ΙΙΙ. Вторая Тетралогия

Во второй "Тетралогии" обвинитель возбуждает иск о неумышленном убийстве в связи с тем, что его мальчик-сын погиб во время спортивной тренировки от удара копья, брошенного другим ее участником, юношей несколько постарше. Данное дело, если бы оно действительно имело место в Афинах, слушалось бы в Палладии. Здесь, правда, нюанс заключается в том, что представитель защиты (им является отец обвиняемого юноши ввиду несовершеннолетия последнего), не исключено, мог бы при желании попытаться потребовать переквалифицировать дело в подсудное Дельфинию. Правда, мы точно не знаем, приравнивалось ли убийство на тренировке к убийству на состязании, которое входило в категорию оправданных. В любом случае, отец юноши избрал иную стратегию защиты. Он заявляет, что его сын вообще не виновен в убийстве: гибель мальчика произошла вследствие его собственной неосторожности, а стало быть, он парадоксальным образом является убийцей себя самого.


Α. Обвинительная речь по делу о неумышленном убийстве

Содержание
Два мальчика в гимнасии бросали копья[1], и получилось так, что один искусно метнул свое оружие, а другой подбежал под самый полет копья и был им поражен. Мальчик погиб, и его отец обвиняет метнувшего копье как убийцу; а тот[2] перекладывает вину за смертельный удар на бежавшего. Поэтому одни называют статусом речи возвращенное обвинение, а другие - перенос обвинения.
1. Те дела, относительно которых существует общее согласие, уже решены - и законом, и проголосовавшими[3], которые властны над всем государством. Но если в деле есть чтонибудь спорное, оно передается на рассмотрение вам, о граждане. Итак, я считаю, что даже обвиняемый ни в чем не будет со мной спорить: ведь мой сын в гимнасии был поражен между ребер копьем, которое бросил этот юноша, и тотчас умер. Поэтому мое обвинение - не в умышленном, а в неумышленном убийстве[4]. 2. Но мне-то он, хоть и не злоумышлял, принес не меньшее несчастье, чем если бы злоумышлял! [Самого погибшего уже ничто не волнует, горе убийца причинил живым.][5] И я желаю, чтобы вы ощутили сострадание к родителям, лишившимся ребенка, пожалели о безвременной кончине умершего, запретили убийце появляться в местах, в которых ему быть запрещает закон[6]. Не забывайте, что он осквернил весь город![7]


[1] Неточность. Как выясняется из текста самой речи, обвиняемый в убийстве был юношей, тренировавшимся в метании копья; убит же был мальчик, к метателям копий не имевший никакого отношения, просто находившийся на стадионе.
[2] На самом деле за обвиняемого ввиду его несовершеннолетия речи произносит его отец.
[3] Не ясно, кто имеется в виду. Граждане, проголосовавшие в народном собрании за принятие закона? Судьи, проголосовавшие за приговор после рассмотрения дела? В свете того, что говорится далее, вероятнее первое.
[4] В Афинах дела о неумышленных убийствах рассматривались не Ареопагом, а эфетами в Палладии. В целом в связи с афинскими судами по делам об убийствах написано немало, но отослать нужно прежде всего к работе: Boegehold et al. 1995, 3, 43 ff., 121 ff. В ней собрано, несомненно, наибольшее количество свидетельств, как нарративных, так и археологических.
[5] Фразу, выделенную квадратными скобками, Жерне атетирует, но не думаем, что на то есть безусловные основания.
[6] Неумышленный убийца в случае признания виновным приговаривался к изгнанию. Таким образом, закон запрещал ему появляться где бы то ни было на территории полиса.
[7] Характерное для «Тетралогий» упоминание о скверне. Обратим, однако, внимание и вот еще на что. Первая обвинительная речь удивительно коротка. По замыслу Антифонта, обвинитель настолько уверен в своей правоте и победе (дело кажется ему абсолютно ясным), что даже не считает необходимым полностью использовать положенное ему для речи время. Однако далее Антифонт показывает, что в действительности ситуация гораздо сложнее. Частный случай становится для него поводом рассмотреть важные вопросы о причинности и вине.

Β. Защитительная речь по делу о неумышленном убийстве

Содержание
Отец метнувшего копье говорит, что погибший сам стал виновником собственного убийства: он в то время, когда копье летело, выбежал на путь его полета, так что справедливо[1] было бы его самого считать собственным убийцей. Итак, статус речи - перенесение обвинения, а не просьба о снисхождении, как некоторые полагали.
1. Конечно, теперь мне ясно, что сами несчастья и нужды заставляют и людей миролюбивых ввязываться[2] в судебные процессы, и людей спокойных - быть дерзкими, да и вообще говорить и поступать против своей природы. Ибо я, менее всего являясь и желая быть таким - разве что меня кто-нибудь сильно оклевещет, - самим этим несчастьем принужден теперь, вопреки своему нраву, защищаться по поводу дел, о которых мне трудно говорить с полным знанием. А еще тяжелее мое положение от того, что требуется объяснить эти дела вам. 2. Но я, вынуждаемый суровой необходимостью, и сам, прибегнув к вашему состраданию, о судьи, молю вас: если вам покажется, что я говорю более подробно, чем обычно принято, ввиду сказанного мной ранее не выслушивайте мою защитительную речь неблагосклонно[3] и не судите, руководствуясь мнением, а не истиной. Ведь мнение о содеянном - на стороне тех, кто умеет говорить, а истина - на стороне тех, кто поступает справедливо и благочестиво.
3. Воспитывая сына так, чтобы государство получило наибольшую пользу, я полагал, что нам обоим от этого будет какое-то благо; но то, что случилось со мной, сильно противоречит таким представлениям. Ведь отрок не по наглости или своеволию, а упражняясь в гимнасии со сверстниками в метании копья, бросил его, но никого не убил тем, чтó он совершил, - во всяком случае, если говорить по истине. Он против своей воли оказался под обвинением, хотя это тот, другой[4], виноват в собственной смерти. 4. Ведь если бы копье, вылетев за те пределы, в которых ему следовало двигаться, поразило мальчика, - вот тогда бы[5] нам[6] не приходилось говорить, что мы не убийцы. А тут мальчик сам выбежал на путь полета копья и подставил тело. Одному помешали[7] попасть в цель, а другой, подойдя под копье, был им пронзен и тем навлек на нас вину, которая нас не касается. 5. Мальчик бросился под удар, и несправедливо обвиняют юношу - ведь он не попал ни в кого из тех, кто находился далеко от цели. И этот мальчик, если бы стоял на месте, как вам ясно, не был бы убит. Но он по своей воле вышел на путь полета копья, и тем яснее обличается, что умер он по собственной ошибке: не был бы он убит, если бы стоял спокойно, а не бегал туда-сюда. 6. Поскольку обе стороны соглашаются, что убийство было неумышленным, еще яснее, что убийца может быть определен по факту ошибки: кто из двух ее совершил? Ведь те, кто собирается что-либо сделать, но при этом ошибается, тем самым вершат неумышленные дела. А вот те, кто добровольно что-либо делает или претерпевает, - те становятся причиной страданий[8]. 7. Итак, юноша ни против кого ничем не погрешил. Ведь он занимался не чем-то запрещенным, а напротив, предписанным. И копье он метал не тогда, когда упражнялись в гимнастике, а тогда, когда пришел черед такому метанию. И относительно цели он не ошибся - ибо метал, когда все отошли, а попал в мальчика. Нет, он сделал все правильно, как и намеревался, и не совершил никакого неумышленного проступка, даже пострадал от того, что ему помешали попасть в цель. 8. Мальчик же сознательно выбежал вперед и ошибся: если бы он бегал не в этом месте, не был бы убит. С ним случилось то, чего он не хотел; он неумышленно погрешил против самого себя и подвергся соответственному несчастью. Он сам себя и наказал за ошибку[9]; не было тут ни нашей радости, ни нашего желания, напротив - мы сочувствуем и сострадаем. Ошибка обратилась на него самого, и все это дело имеет отношение не к нам, а к ошибшемуся. То, что кто свершил проступок - сам же и пострадал, освобождает нас от вины: по справедливости свершивший проступок сразу же за него наказан. 9. Но нас освобождает и закон, хотя, уповая именно на закон, запрещающий убивать - несправедливо ли, справедливо ли[10], - этот человек преследует меня как убийцу. Ведь, поскольку имела место ошибка самого погибшего, это оправдывает моего сына от обвинения в том, что он совершил неумышленное убийство. А поскольку в умышленном убийстве не обвиняет и сам истец, это означает освобождение от обоих обвинений - и в неумышленном, и в умышленном убийстве.
9. Нас освобождает и истина свершившегося, и закон, согласно которому нас обвиняют, да и по нашему образу жизни мы несправедливо считаемся достойными таких зол. Ибо мой сын претерпит неподобающее, взяв на себя не относящуюся к нему вину; точно так же и я, подобно ему невиновный, окажусь среди еще бóльших, чем он, несчастий. Ведь и из-за его гибели[11] остаток жизни будет для меня невыносимым, и из-за собственной бездетности я еще живым буду погребен.
10. Итак, сострадая несчастью, без вины обрушившемуся на этого ребенка[12], и нежданной беде для меня, старого и жалкого, не выносите нам, бедным, осуждающего приговора, а благочестиво оправдайте. Ибо и умерший, подвергнувшись несчастьям, не остался безнаказанным, и мы несправедливо страдаем из-за их[13] ошибок. 12. Поэтому будьте верны благочестию по отношению к свершившемуся, а также и справедливости: благочестиво и справедливо оправдайте нас и не подвергайте обоих несчастнейших - отца и сына - неподобающим бедам!


[1] «Справедливо» – вставка, присутствующая в издании Бласса–Тальхейма и представляющаяся оправданной.
[2] Слово, вставляемое как в издании Бласса–Тальхейма, так и в издании Жерне.
[3] «Неблагосклонно» – необходимое дополнение, принимаемое как Блассом–Тальхеймом, так и Жерне.
[4] То есть убитый мальчик.
[5] Жерне резонно добавляет здесь частицу ἄν, поскольку грамматически перед нами, несомненно, casus irrealis.
[6] Отец обвиняемого нередко употребляет в своих речах местоимения множественного числа первого лица. Он как бы отождествляет себя с сыном, обрисовывает ситуацию так, будто сам он тоже обвиняется в убийстве, хотя это, естественно, не соответствует действительности. Мы расцениваем подобную манеру выражаться как риторический прием.
[7] «Одному помешали» – вставка в текст, принимаемая как Блассом–Тальхеймом, так и Жерне.
[8] Параграф весьма сложен для понимания, и предлагались различные его интерпретации. Многое зависит от того, принимаем ли мы в последней фразе чтение ἀκούσιον (Бласс–Тальхейм) или ἑκούσιου (Жерне): ведь это антонимы. Мы в переводе следуем варианту Жерне, который, как представляется, дает более удовлетворительный смысл.
[9] Говорящий, таким образом, прибегает к парадоксальному ходу мысли: мальчик виновен в неумышленном убийстве себя самого, а с другой стороны – смерть стала для него карой, так что дело должно быть просто закрыто, поскольку преступление наказано. В современном праве описанная ситуация однозначно подпадала бы под категорию несчастного случая, когда не виноват никто. Но древнегреческое право этой юридической категории еще не знало (Антифонт только подходит к ней), нужно было обязательно обозначить виновника, что и порождало соответствующие коллизии, подобные той, которая разбирается в этой «Тетралогии». Данная проблематика, судя по всему, волновала афинян V в. до н.э. Ср. чрезвычайно похожий казус у Плутарха (Pericl. 36): «…когда какой-то пентатл нечаянно брошенным дротом убил Эпитима из Фарсала, Перикл… потратил целый день, рассуждая с Протагором о том, кого, по существу, следует считать виновником этого несчастья, – дрот, или бросавшего, или распорядителей состязания». В литературе дискутируется вопрос, не повлиял ли этот последний случай на выбор Антифонтом сюжета для комментируемого сочинения.
[10] Место, которое традиционно привлекает внимание исследователей (см. в связи с ним: Gagarin 1978). Такого закона (а он упоминается и еще кое-где в «Тетралогиях») в Афинах не было. Напротив, в аттическом праве еще со времен Драконта выделялась категория «справедливых» (т.е. неподсудных) убийств. На это обстоятельство указывают те, кто не признает авторства Антифонта за «Тетралогиями» и считает, что они были составлены каким-то автором неафинского происхождения. Однако необходимые разъяснения сделал М. Гагарин: Антифонт писал «Тетралогии», имея в виду не Афины с характерным именно для них правом и судопроизводством, а некий вымышленный, условный социум («Софистополь») (Gagarin 2002, 57).
[11] Передержка: за неумышленное убийство в принципе не могли приговорить к казни, а только к изгнанию.
[12] Конечно же, в целях эмоционального давления на судей говорящий называет юношу, своего сына, «ребенком» (νήπιος).
[13] Имеются в виду и погибший мальчик, и его отец – обвинитель в процессе.

Γ. Вторая обвинительная речь

1. Как мне кажется, этот человек на деле, а не на словах показывает, что сама нужда заставляет всех и говорить, и действовать вопреки природе[1]. Ибо в прежнее время он, во всяком случае, менее всего был бесстыдным и дерзким, а теперь он самим своим несчастьем принужден говорить так, что мне и в голову бы не пришло, что он может такое сказать. 2. И я ведь проявил полную глупость, не предположив, что он будет возражать; иначе я не лишил бы себя наполовину обвинения, сказав одну речь вместо двух[2]. Тогда он не дошел бы до такой наглости, чтобы превзойти меня вдвое: сказать одну защитительную речь в ответ на мою, а перед тем сказать еще обвинительную речь, надеясь, что я не отвечу[3].
3. Настолько превосходя нас в количестве сказанного, а в том, что он сделал, - еще сильнее, неподобающим образом он просит вас вполне одобрить его защитительную речь. Я же, не совершив ничего дурного, но претерпев ужасные беды - а теперь они еще ужаснее, - на деле, а не на словах прибегаю к вашей милости и прошу вас, о мужи, наказывающие нечестивые дела и награждающие благочестивые, не поддаться вопреки явной действительности подлому сплетению слов и не принять истину содеянного за ложь. 4. Ибо последняя сочинена скорее убедительно, чем истинно, а первая прозвучит более искренне и беспомощно. Поэтому я, веря в справедливость, презираю эту защитительную речь; но, не доверяя жестокому божеству, страшусь: вдруг не только буду лишен общения с сыном[4], но и увижу, что он признан вами убийцей. 5. Ведь этот человек[5] дошел до такой дерзости и бесстыдства, что объявляет того, кто бросил копье и убил, не ранившим и не убившим, а того, кто не прикоснулся к копью, да и не намеревался его метать, - виновным перед всей землей и всеми людьми, говорит, что он сам вонзил себе копье между ребрами[6]. Кажется мне, что я, если бы выдвигал обвинение в умышленном убийстве, мог бы получить больше веры, чем он, утверждающий, что юноша и копья не метал, и не убивал. 6. Ведь мальчика в тот момент позвал педотриб[7], чтобы он подносил копьеметателям копья, и он из-за распущенности того, кто метал, наткнулся на его враждебное оружие; ни в чем он не совершил никакой ошибки, а мучительно погиб. А тот совершил погрешность в момент убийства: никто ему не мешал попасть в цель, а он поразил такую цель, которая для меня стала предметом горького несчастья. Умышленно он не убивал, но уж скорее можно сказать, что он убил умышленно, чем утверждать, что он вообще не бросил копье и не убил.
7. Неважно, умышленно ли или умышленно они убили[8] моего мальчика, - они вообще отрицают, что убили его, и говорят, что не подпадают под действие закона, который запрещает убивать справедливо или несправедливо[9]. Но кто в большей степени виновен в убийстве? Может быть, к нему причастны зрители или педагоги? Их никто ни в чем не обвиняет. Мне небезызвестно, да и слишком ясно, что именно этот человек[10] - виновник смерти. Я же утверждаю, что закон правильно приговаривает убийц к наказанию. И справедливо, чтобы против воли убивший против воли и претерпел зло[11], а несправедливо будет, если погибший - неважно, был ли нанесенный вред неумышленным или умышленным, - останется неотомщенным[12]. 8. Несправедливо он[13] ищет убежища в невольности проступка[14]. Ибо если беда случается безо всякого участия бога, то это - проступок, и совершившему его следует по справедливости претерпеть несчастье; а если на совершившем нечестивое лежит божественное проклятие, то несправедливо препятствовать действиям божества.
9. Они сказали также, что не подобает их - людей честного образа жизни - удостаивать зла. А мы разве подобающим образом страдаем? Мы ведем ничуть не менее честную жизнь, чем они, и все-таки наказаны смертью. А когда он говорит, что невиновен, и считает, что несчастья должны обращаться на совершивших проступок, а не на невиновных, - он на самом деле говорит в нашу пользу. Ибо мальчик мой не совершил по отношению ни к кому никакого проступка, а погиб от руки этого юноши; несправедливо будет, если он останется неотомщенным. А я, тем более невиновный[15], претерплю ужасные вещи, если не получу от вас того, что мне полагается по закону. 10. Покажу, что убийца не освобождается, как они утверждают, от своей ошибки, хотя бы убийство и было неумышленным, но обе эти черты имеют отношение к ним обоим. Даже если мальчик - из-за того, что он вышел под полет копья, а не стоял неподвижно, - по справедливости является убийцей себя самого, все равно юноша не чист от вины: он был бы таковым, если бы не метал копье, а стоял неподвижно, мальчик же умер бы. Убийство произошло по вине обоих[16]; но мальчик, совершив оплошность по отношению к себе самому, сам же и наказан этой оплошностью, и даже слишком сурово: ведь он мертв. А разве справедливо, чтобы соучастник и сообщник оказался в числе не имеющих отношения к преступлению и ушел безнаказанным?
11. Из самой защитительной речи ответчиков видно, что юноша - соучастник убийства, поэтому несправедливо и не благочестиво будет, если вы его оправдаете. Ибо если мы, погибшие из-за их проступка, будем признаны убийцами и претерпим что-либо от вас[17], это будет не благочестиво, а нечестиво; и если погубившим нас не воспрепятствуют входить в места, куда им не подобает, не благочестиво поступят те, кто оправдает нечестивых. Вы сталкиваетесь со всей и всяческой скверной[18], и вам нужно проявлять большую осторожность. Осудив его[19] и запретив входить туда, куда не разрешает закон, вы будете чисты от упреков, а оправдав - окажетесь виновными. 12. Итак, ради нашего благочестия и законов подвергните его наказанию и не становитесь сами соучастниками его оскверненности. И нам, родителям, которых он живыми закопал в землю, своим решением хоть полегче сделайте несчастье.


[1] Аллюзия на начало предшествующей защитительной речи.
[2] Обвинитель имеет в виду, что первую речь из двух положенных он фактически не сказал (мы видели, как она коротка).
[3] Имеется в виду, что первая защитительная речь была по сути дела обвинительной речью против погибшего мальчика, уличающей его в том, что он сам виновен в собственной гибели.
[4] В результате гибели последнего.
[5] Отец обвиняемого, говоривший защитительную речь.
[6] Ничего подобного в защитительной речи, конечно, не утверждалось, аргументация в ней была гораздо тоньше. Здесь понятная со стороны обвинителя гиперболизация (как и в следующей фразе).
[7] Педотрибы – в древнегреческих полисах преподаватели гимнастики, обучавшие детей и юношей в гимнасиях.
[8] Обвинитель прибегает к риторическому обобщению, «записывая в убийцы» заодно уж и отца обвиняемого. Подобные аргументы, входящие в разительное противоречие с любой логикой, тем не менее гарантированно оказывали эмоциональное воздействие на часть судей.
[9] Этот неафинский (и, похоже, вообще фиктивный) закон выше упоминался и в защитительной речи.
[10] Юноша все-таки, вероятно, присутствовал на суде (хотя за весь процесс не сказал ни слова), так что обвинитель мог в этот момент речи «широким жестом» указать на него.
[11] Риторический софизм.
[12] При переводе этого параграфа местами опираемся на чтения Жерне, местами на чтения Бласса– Тальхейма.
[13] Отец обвиняемого, представитель противной стороны.
[14] Обвинитель не понимает или делает вид, что не понимает суть аргументации защищающейся стороны.
[15] Местами (и это уже не первый раз) обвинитель, похоже, сознательно повторяет (пародирует?) выражения из предшествовавшей защитительной речи.
[16] Данная обвинительная речь, вообще говоря, производит впечатление довольно противоречивой. Так, в этом месте обвинитель, ранее категорически настаивавший на невиновности своего сына, вроде бы готов признать «вину обоих» и даже называет (чуть ниже) предполагаемого убийцу «соучастником и сообщником» убитого. Это, несомненно, сознательный ход со стороны Антифонта, который создает вот такой образ – образ человека несколько беспечного (он «профукал» свою первую обвинительную речь), не поднаторевшего в тяжбах, находящегося не в ладах с логикой… Не забудем о том, что Антифонт – первый крупный мастер этопеи.
[17] Опять риторическое обобщение (обвинитель отождествляет себя со своим погибшим сыном).
[18] Популярный в «Тетралогиях» Антифонта мотив скверны. Считалось, что оскверненным делает даже неумышленное убийство.
[19] Обвиняемого юношу.

Δ. Вторая защитительная речь

1. Похоже, что этот человек, всецело погруженный в свое обвинение, не вник в мою защитительную речь[1]. Но вам следует это сделать[2], зная, что мы, тяжущиеся, судим о деле каждый по своему расположению и, естественно, каждый из нас считает, что он говорит справедливо, вам же подобает благочестиво смотреть на содеянное. 2. Ибо, услышав сказанное, нужно смотреть, что в нем истинно. Я же, если сказал что-либо ложное, готов признаться, что дискредитировал этим и свои правдивые слова. Но если я говорил вещи истинные и притом тонкие и точные, не я словами своими, а убийца делами своими по справедливости заслужил вражду.
3. Но прежде всего хочу, чтобы вы усвоили: не тот убил, про кого говорят, что он это сделал, а тот, кто в этом изобличен. А этот человек[3], соглашаясь, что дело произошло так, как и мы утверждаем, в вопросе об убийце с нами расходится. А это невозможно установить каким-либо иным образом, кроме как из рассмотрения самого свершившегося.
4. Обвинитель жалуется, что на его мальчика клевещут, объявляя его убийцей, хоть он и не метал копье, и не собирался это делать; но он спорит не с тем, что мной было сказано. Ведь я говорю, что мальчик сам ничего не метал и не попадал в себя, однако вышел под удар копья и тем сам себя погубил, а не был убит юношей: ведь не погиб же он, стоя на месте. Что же касается причины, по которой он побежал: если он сделал это, позванный педотрибом, то педотриб и есть его убийца[4], а если он пошел под удар по собственному побуждению, то сам он себя и погубил. 5. Прежде чем перейти к другому доводу, я хочу установить дело еще яснее - на ком из двух лежит вина. Юноша промахнулся мимо цели в ничуть не большей степени, чем кто-либо из состязавшихся вместе с ним, и ничего из того, в чем его обвиняют, он не сделал по собственной ошибке. Мальчик же поступил не так, как другие зрители, а выбежал под полет копья; из этого совершенно ясно, что он по собственной ошибке подвергся гораздо большей опасности, чем те, кто стоял на месте. Ведь один ни против кого[5] не погрешил бы, если бы никто не выскочил ему под копье; а другой не был бы убит, если бы стоял со зрителями. 6. Я докажу, что юноша причастен к убийству ничуть не в большей степени, чем те, кто вместе с ним метал копья. Ведь если мальчик погиб из-за того, что этот юноша метал копье, то получается, что все, кто занимался вместе с ним тем же самым, - его сообщники и соучастники. Ибо они не попали в мальчика не потому, что не метали копья, а потому, что никому из них он не попался под копье. И юноша грешен нисколько не более, чем они. Подобно им, и он не попал бы в мальчика, если бы тот спокойно стоял со зрителями. 7. Но тут не только погрешность со стороны мальчика, но и его невнимательность. Ибо юноша, видя, что никто не бежит[6], как мог остеречься от того, чтобы в кого-нибудь попасть? А мальчик, видя мечущих копья, вполне мог бы остеречься от того, чтобы в него попали: ведь он мог просто стоять на месте. 8. А закон, который они упоминают[7], достоин восхваления. Ведь он прямо и справедливо тех, кто совершил убийство, не желая того, нежеланному же наказанию и подвергает. Поэтому было бы несправедливо, чтобы юноша, ни в чем не виновный, был наказан за виновного: достаточно с него, что на нем лежат его собственные провинности. А мальчик, погибший по своей же вине, одновременно и совершил проступок, и сам себя наказал. А коль скоро убийца наказан, убийство не осталось неотомщенным. 9. Так вот, раз уж убийца понес наказание, - вы, если не отпустите нас, а осудите, будете мучиться совестью[8]. Ибо тот, на кого обрушился его собственный проступок, не взывает ни к кому ни о какой мести; а кто чист от вины, - тот, если его погубят, станет для осудивших в большей степени предметом угрызений совести. Если же сказанным демонстрируется, кто убийца, то не мы, говорящие, будем в этом для него виной, а сам ход дел. 10. А поскольку улики прямо изобличают, что виновен мальчик, закон, оправдывая от вины нас, осуждает убийцу. Итак, и не навлекайте на нас неподобающие беды, и не выносите решения, противного божеству, помогая этим людям в их несчастьях. Но поступайте так, как будет благочестиво и справедливо. Помните, что случившееся произошло по вине того, кто вышел под полет копья, и оправдайте нас: ведь мы не виновны в убийстве.


[1] В общем-то справедливое замечание. Тонкостей аргументации этой стороны представитель противной действительно не уловил.
[2] В этом месте издание Бласса–Тальхейма предполагает лакуну, но возможно, что ее тут и нет.
[3] Обвинитель.
[4] Важный момент, который как-то вскользь звучит в речах обеих сторон. Пожалуй, по нормам современного права именно педотриба-то и признали бы виновным, коль скоро он дал мальчику распоряжение, приведшее в конечном счете к его гибели.
[5] Здесь опираемся на чтение Жерне.
[6] Говорящий хочет показать, что в самый момент броска мальчик еще не выбежал в опасную зону (это случилось чуть позже, когда копье уже летело), так что юноша, метавший снаряд, не мог принять какие-либо меры предосторожности.
[7] Имеется в виду, по обыкновению, обвинитель, хоть он и один. Полагаем, в норме на процессах каждый тяжущийся был окружен своей «группой поддержки», что и побуждало употреблять в речах формы множественного числа.
[8] Так обычно понимается лексема (ἐνθύμιον), стоящая здесь. Впрочем, на самом деле в античной Греции понятия «совести», аналогичного нашему, не существовало (см. к этому: Суриков 2012б, 106 сл.), и Антифонт здесь, по сути дела, говорит не о каком-то внутреннем регуляторе поведения (каковым является совесть), а о факторе чисто внешнем, пресловутом духе-мстителе.