1. Т. Помпоний Аттик происходил от весьма древнего Римского рода, постоянно сохранявшего передаваемое от предков всадническое достоинство. Отцом пользовался любящим, снисходительным, по тому времени богатым и в особенности любителем литературы. Он, как сам любил литературу, выучил сына всем предметам, с которыми детский возраст должен быть знакомь. В мальчике были, кроме расположения к учению, величайшая приятность лица и голоса, так что он не только скоро усваивал, что ему передавалось, но также отлично и излагал. Вследствие этого он и в детстве славился этим между сверстниками и слишком отличался, чтобы благородные его сотоварищи могли это переносить равнодушно; а потому своим старанием он возбуждал всех, в числе их были Л. Торкват, К. Мария сын, М. Цицерон. Их своим сердцем умел он так привязать, что никто для них никогда не был дороже.
2. Отец помер рано. Сам отрок, по случаю родства с П. Сульпицием, который убит, будучи трибуном народным, не был чужд этой опасности. Апиция, Помпония племянница, вышла замуж за М. Сервия, брата Сульпиция. А потому, по убиении Сульпиция, видя, что государство взволновано смутами Цинны, и что нет возможности жить сообразно с достоинством, и как бы при раздоре, господствовавшем в умах сограждан, не оскорбить той или другой партии, так как одни держали сторону Суллы, а другие Цинны, счел время самим удобным предаться своим ученым занятиям и удалился в Афины. Тем не менее он юноше Марию, осужденному как врагу отечества, помог своим состоянием и облегчил деньгами его бегство. А чтобы это переселение не причинило какого ущерба имуществу его, он туда же перевел большую часть своего состояния. Он так жил, что не даром сделался самым дорогим для всех Афинян. Кроме приятности, которая и в отроке была уже очень значительна, он своими денежными средствами не раз оказывала, пособие их общественной бедности. Когда им необходимо было вносить общественный платеж и не могли они этого сделать на спорных условиях, он всегда принимал посредничество, таким образом, что и не брал с них несправедливых процентов, да и не допускал оставаться должными долее того, как было условлено. И то и другое было очень полезно для Афинян; ни поблажкою не допускал он долго привыкать к долгу, ни расти накоплением процентов. Услугу эту увеличил он и щедростью в другом. Всех он дарил хлебом, так что на каждого человека доставалось по семи мер пшеницы. Этот род меры у Афинян называется медимном.
3. Он так себя вел, что с низшими был их товарищем, а с первыми лицами ровнею. Чем он и достиг, что Афиняне ему всенародно дали все почести, какие могли, и старались сделать гражданином; но он не захотел воспользоваться этим благодеянием и некоторые объясняют это так, что он не желал утратить Римское гражданство, принятием чужого. Пока находился в Афинах, не допускал, чтобы ему поставили статую; заочно же он не мог воспрепятствовать. А потому Афиняне поставили несколько статуй ему и Фидие в самых священных местах. При исполнении всех общественных дел они имели его главным вожаком и руководителем. Итак, первое то — дар судьбы, что он родился именно в таком городе, где средоточие власти надо всем земным шаром, что он его имел и отечеством и местопребыванием; а то — доказательство его благоразумия, что он, удалясь в город, превосходивший все другие древностью, ученостью и образованием, умел сделаться и для него дороже всех.
4. Когда сюда прибыл Сулла, удаляясь из Азии, то пока там находился, имел при себе Помпония, плененный ученостью и обходительностью молодого человека. Он по Гречески говорил так хорошо, как будто бы родился в Афинах, и такова же была у него приятность Латинской речи, что в нем обнаруживалось какое-то природное изящество, а не приобретенное. Он произносил стихотворные произведения по Гречески и по Латыне так, что ничего желать не оставалось. Всем этим достиг он того, что Сулда его вовсе от себя не отпускал и желал с собою увести. Когда он старался его убедить, то Помпоний ему отвечал: «пожалуйста не веди меня против тех, с которыми чтобы не вести войну против тебя, я оставил Италию». Сулла, похвалив образ мыслей молодого человека — все дары, полученные в Афинах, отправляясь велел к нему отнести. Он, пробыв весьма много лет, заботе о своем частном достоянии посвящал себя на столько, сколько обязан старательный отец семейства, а все остальное время занимался или литературою, или общественными делами Афинян, и тем не менее оказывал услуги друзьям и в Риме: так он приезжал на выборы, и присутствовал постоянно, как только было сколько-нибудь важное дело. Так он доказал Цицерону удивительную верность во всех его опасностях: ему, когда он бежал из отечества, он подарил двести пятьдесят тысяч сестерций. Когда же в Риме все успокоилось, он опять переселился в Рим, как я полагаю, в консульство Л. Торквата и Л. Котты. В этот день все общество Афинское провожало его так, что слезами показывало, как оно о нем будет жалеть впоследствии.
5. Он имел дядю с материнской стороны К. Цецилия, всадника Римского, приятеля Л. Лукулла, человека богатого, от природы самого необходительного. Так почтительно обходился он с его странностями, что пользовался до глубокой старости безо всякого оскорбления благосклонностью человека, которого никто выносить не мог. Так действуя, он получил плод своей уважительности. Цецилий, умирая, усыновил его духовным завещанием и сделал его наследником третьей части своего состояния; от этого наследства он получил около ста тысяч сестерций. Сестра Аттика была за мужем за К. Туллием Цицероном, и эту свадьбу устроил М. Цицерон, с которым с школьной скамейки он жил самым дружественным образом и гораздо более по приятельски чем с Квинтом, а почему и не трудно сделать заключение, что в дружбе гораздо более значит сходство нравов, чем родство. Также находился Аттик в тесных дружественных отношениях с К. Гортензием, который в это время занимал первое место по красноречию, так что трудно было разобрать — кто его больше любил — Цицерон или Гортензий, и он достигал того, что всего труднее, что между людьми, у которых шло такое соревнование славы, не было ни малейшего желания унизить друг друга, и он служил связью для таких людей.
6. В общественном деле он так поступал, что всегда и был и считался принадлежащим к лучшей стороне, и впрочем он не вверялся гражданским волнам; он полагал, что те, которые отдаются им, не более могут располагать собою, как и те, которые морскими перебрасываются. Почестей не домогался, между тем как они были ему доступны и но общему расположению и по достоинству, так как ни просить их по обычаю предков, ни занять невозможно было, соблюдая законы, при таких неумеренных соблазнах честолюбия, да исполнять их, согласно с требованиями общего блага, невозможно было без опасности, при испорченности нравов общества.—К продаже имуществ с молотка никогда не подходил. Ни в каком деле не служил порукою и не был поручителем. Никого не обвинял ни от своего имени, ни подписываясь за другого. К разбирательству суда в своем деле никогда не доходил: процесса никакого не имел. Многих консулов и преторов префектуры предложенные он так принял, что ни за кем не последовал в провинцию, почестью был доволен, а прибыток имущественный презирал. Он и с К. Цицероном не хотел идти в Азию, между тем как он у него мог получить место легата. Он полагал, что неприлично ему, когда он не хотел исполнять должность претора, быть в свите претора. В этом деле он соблюдал не только свое достоинство, но и спокойствие, избегая самого подозрения в каких-либо наветах. Через что и случилось, что его внимание было для всех тем дороже, что его приписать можно только расположению, а не опасениям или ожиданиям.
7. Случилась междоусобная война Цезарева, когда он имел около шестидесяти лет от роду. Он воспользовался льготою своего возраста, и никуда из города не двигался. В чем его друзья нуждались, отправляясь к Помпею, он выдавал все из собственного достояния. Самого Помпея родича не оскорбил. Никакого не имел он от него украшения, как прочие, которые через него приобрели почести или богатства; а из них часть последовала в его (Помпея) лагерь с величайшим нежеланием, а часть к крайнему его оскорблению осталась дома. —Б ездействие Аттика до такой степени было приятно Цезарю, что победителем, требуя от частных лиц денег через письма, не только не тревожил Аттика, но даже уступил ему сына сестры и К. Цицерона из лагерей Помпея. Так старинным образом жизни, избежал он новых опасностей.
8. После умерщвления Цезаря последовало то, что по-видимому управление общественными делами было все у Брутов и Кассия и, казалось, все государство обратилось к ним. Аттик так обращался с М. Брутом, что тот, будучи молодым человеком, ни с одним сверстником не был так по приятельски, как с этим стариком, и не только в советах он имел его первым, но даже и в обращении житейском. Придумано некоторыми, чтобы всадники Римские составили особенную (частную) денежную сумму убийцам Цезаря. Полагали — быть в состояния легко это привести в исполнение, если главные лица этого сословия снесут деньги. К этому приглашен К. Флавием, приятелем Брута, Аттик, чтобы он был первым в этом деле. А он, полагая, что надобно оказывать услуги друзьям без политических соображений, и постоянно удалялся от таких замыслов, дал ответ: если Брут желает пользоваться его средствами, то пусть пользуется насколько ему будет под силу, но что он ни с кем по этому делу не будет ни говорит, ни видеться. Таким образом этот план соглашения расстроен несогласием одного Аттика. И немного спустя начал иметь верх Антоний, так что Брут и Кассий — провинций, которые им для виду даны были консулом, по безнадежному положению дел, отправились в ссылку. Аттик, не желавший пожертвовать денег вместе с другими людьми этой партии, когда она была в цветущем положении, Бруту, отброшенному и выходившему из Италии, послал в дар сто тысяч сестерций, и ему же в Епире заочно велел дать триста, и тем не менее и угождал могущественному Антонию и не покинул находившихся в отчаянном положении.
9. Последовала война, веденная у Мутины. В ней если Аттика назову только благоразумным, менее должной воздам ему похвалу; скорее он был божественным, если божественностью нужно назвать постоянную естественную доброту, которая ни от каких причин не зависит и не уменьшается. Антоний, осужденный как враг отечества, удалился из Италии; не было ни какой надежды ему понравиться. Не только враги, бывшие тогда в большом числе и силе, но и те, которые передавались его противникам и оскорблением его надеялись заслужить какую-нибудь для себя выгоду, преследовали людей, близких Антонию и желали жену его Фульвию — лишить всего имущества, а детей даже искоренить. Аттик, пользовавшийся чрезвычайною короткостью Цицерона и находившийся в величайшей дружбе с Брутом, не только не сделал им ни малейшей поблажки к оскорблению Антония, но напротив — его приближенных, когда они бежали из города, сколько мог покрыл и помог теми предметами, в которых они имели нужду. А. П. Волумнию он оказал такую услугу, что большей он и от отца получить не мог. Самой же Фульвие, терзаемой процессами и беспокоимой величайшими опасениями, с таким старанием предложил свои услуги, что ни одного поручительства не представляла она без Аттика, и он был её заступником во всех делах. Даже когда она еще в счастливое время купила имение на срок, и после несчастья не в состоянии была сделать платеж, то он вмешался, поверил деньги бес процентов и безо всяких условий, считая великим для себя приобретением — доказать свою память и признательность и обнаружить, что он имеет обыкновение быть приятелем людей, а не их счастья. Когда он так поступал, то конечно никто не мог думать, чтобы он действовал под влиянием обстоятельств времени. Никому и в голову не приходило, что Антоний может снова получить верховную власть. Впрочем постоянно некоторые знатные лица, близкие Аттику, упрекали его в том, что он по-видимому обнаруживает мало ненависти к дурным гражданам. А он принимал более в соображение относительно того, что ему следует делать — свое собственное суждение, чем то — похвалят ли его другие.
10. Счастье вдруг переменилось. Как только Антоний вернулся в Италию, не было никого, кто бы не считал Аттика в большой опасности вследствие тесной дружбы с Цицероном и Брутом. А потому, ко времени прибытия императоров, он сошел с форума, опасаясь преследования и скрывался у П. Волумния, которому, как мы сказали, не задолго перед тем оказал помощь (в те времена такое было разнообразие счастья, что одни или другие находились то наверху его, то в опасности) имея при себе К. Геллия Кана, ровесника, представлявшего с ним весьма большое сходство. И это также да послужит примером доброты Аттика, что он с тем, кого узнал мальчиком играя, до того согласно жил, что до самого преклонного возраста дружба их росла. Антоний же, хотя такую ненависть питал к Цицерону, что не только ему, но даже всем его друзьям был врагом, и хотел их погубить, однако, по убеждению многих, помнил заслугу Аттика и ему, узнав, где он находился, написал своею рукою, чтобы он не боялся и тотчас к нему пришел; что он его, а для него и Геллия Кана, исключил из числа осужденных. Таким образом Аттик, в самую опасную минуту, был защитою не только себе, но и тому, кем наиболее дорожил. И он (Аттик) ни от кого не просил помощи для своей только безопасности, но вместе хотел показать, что он не хочет отделить свою судьбу от судьбы друга, какая бы она ни была. Если особенною похвалою превозносят того кормчего, который умел уберечь судно от ненастной погоды и моря, покрытого подводными скалами, то почему же не счесть единственным (примерным) благоразумием того, кто из стольких и столь важных гражданских бурь достиг безопасности?
11. Как только он ускользнул из таких зол (опасностей), то он не делал ничего другого, как старался помогать, чем только мог, наибольшему числу граждан. Между тем как большинство отыскивало осужденных вследствие наград, обещанных императорами, никто из них, по прибытии в Епир, не терпел ни в чем недостатка, и не лишен был возможности оставаться там постоянно. Он (Аттик) даже после сражения Филиппенского и гибели К. Кассия и М. Брута, бывшего претора, Л. Юлия Моциллы и сына его Авла Торквата и других, пораженных таким же несчастьем, положил охранять, и приказал им все из Епира доставить в Самофракию. Трудно все изложить в подробности, да и нет надобности. Хотел я показать одно только то, что щедрость Аттика были не временная, ни с расчетом. Об этом можно судить по обстоятельствам времени и событий, что он не продавал себя могущественным лицам, но всегда помогал находившимся в горе. Он Сервилию, мать Брута, не меньше уважал после его смерти, как и когда дела его были в цветущем положении. Так применяя щедрость, он не навлек себе никакой неприязни, потому что он никогда никого не оскорблял, да и если получил какую-либо обиду, предпочитал ее забывать, чем мстить. В бессмертной же памяти сохранял он полученные благодеяния; а которые он сам оказывал, помнил только до тех пор, пока был признателен получивший. И он поступал так, что доказал на деле справедливость изречения: «судьбу каждого человека уславливает его нравственность». Впрочем он, прежде чем с счастьем, справился сам с собою и опасался, как бы в каком деле не отвечать заслуженно.
12. Так действуя достиг он того, что М. Випсаний Агриппа, тесною дружбою связанный с юным Цезарем, и имея возможность по благоволению Цезаря и его могуществу домогаться какого бы ни пожелал положения, избрал его (Аттика) родство преимущественно перед прочим, и дочь всадника Римского предпочел самому блестящему супружеству. Устроил этот брак (нечего скрывать) М. Антоний, триумвир общественного дела. Между тем как он его расположением мог бы увеличить свои владения, до такой степени чужд был жадности в деньгах, что расположением этим он пользовался только для того, чтобы от приятелей своих отклонять угрожавшие им неприятности или опасности. И это ознаменовалось наиболее во время самого гонения. Когда Л. Софея, всадника Римского, Аттикова сверстника, который, из любви к изучению философии, жил в течении многих лет в Афинах и имел в Италии весьма дорогие владения, триумвиры продали имущества по обычному в то время ходу дел — трудами и деятельностью Аттика случилось, что одним и тем же известием Л. Софей был уведомлен, что и он потерял отеческое наследие и получил его. Также когда Л. Юлия Калида, который после смерти Лукреция и Катулла имеет, по моему мнению, основательное притязание быть лучшим поэтом нашего времени и притом же человеком добрым и хорошо знакомым с лучшими искусствами, после гонения всадников, за свои значительные владения в Африке заочно внесен в список осужденных П. Волумнием, начальником кузнецов Антония, то он (Аттик) его избавил. Что в настоящем для него труднее или славнее было — трудно судить, так как известно было, что Аттик заботится не менее об отсутствующих, как и на лицо находящихся друзьях.
13. И этот человек был столь же хорошим хозяином дома, как и гражданином. Хотя он был богат деньгами, но никто менее его не имел страсти к покупкам и постройкам. И однако он жил из первых, и пользовался всеми самыми лучшими предметами. Дом он имел на Квиринальском холме Тамфилиев, оставленный ему дядею по наследству. Вся приятность его заключалась не в здании, а в роще; самое же строение старинной архитектуры представляло более вкуса, чем стоило издержек. В нем не менял он ничего, разве что ветхость его вынуждала. Пользовался он приближенными наилучшими, если смотреть по степени их полезности; чуть посредственными, если судить по наружности. Тут находились ученейшие молодые люди, лучшие чтецы и очень много писцов, так что ни одного слуги не было, который не мог бы хорошо исполнять и той и другой обязанности (т. е. быть и чтецом и писцом); равным образом имел он и других, весьма искусных, артистов, нужных в домашней жизни. Впрочем, из них не было никого, кто бы не родился и не получил воспитания дома; а это признак не только сдержанности, но и умения. Не желать безрассудно того, чтобы ты увидал и у большей части, необходимо считать за признак человека воздержного, и для того чтобы приобретать собственным старанием, а не деньгами необходимо большую деятельность. Любил он изящество, а не роскошь, блеск, а не издержки, все его старание клонилось к приличию, а не к излишеству. Домашних вещей имел умеренно, немного, так что ни в том, ни к другом отношении не обращали он на себя внимания. Не премину и того, что даже некоторым может показаться пустым: хотя он был из всадников Римских в особенности тароватым, и хотя он весьма свободно приглашал людей всех сословий; однако нам известно, что он не более как три тысячи ассов, ровно каждый месяц, имел обыкновение расходовать по дневным запискам. И это мы говорим не по слуху, но зная основательно; по нашей короткости мы не раз принимали участие в его домашних делах.
14. Никто на его пиршестве не слыхал другого развлечения, как чтеца; и мы считаем его самым приятнейшим, И никогда не было у него ужина без какого-либо чтения, так что гости не менее наслаждались пищею вещественною, как и духовною. Он звал тех, нравы которых не противоречили его. Между тем как такое сделалось приумножение денег, он в своем обыкновенном образе жизни не делал никакой перемены, оставался верен прежнему, так что и имея двадцать миллионов, полученных от отца, он жил не скупо и дойдя до ста миллионов, он жил не роскошнее того, как принял себе за правило; и при том и другом состоянии держал себя все одинаково. Не имел он садов, ни подгородной, ни приморской роскошной виллы, да и в Италии, кроме Арретинского и Номентанского сельских поместьев, и все его денежные доходы заключались во владениях Епирских и городских. Из чего можно узнать, что он употребление денег имел обыкновение соразмерять не с количеством, а с рассудком.
15. Лжи он не говорил, и не мог терпеть; а потому его обходительность не чужда была строгости, и важность не лишена была снисхождения, так что трудно было понять — друзья его более ли уважают или любят. Что у него просили, он обещал свято; не добродушного, но пустого человека считал он свойством — обещать то, чего не имел возможности исполнить. В исполнении же того, на что он раз согласился, он был так старателен, что казалось заботился о своем собственном, а не о порученном, деле. Никогда не наскучивал он порученными ему делами; он полагал, что в этом случае замешана его собственная честь, а для него ничего не было её дороже. Вследствие чего вышло, что заведывал всеми делами Цицеронов, Катона, К. Гортензия, Авла Торквата и многих других всадников Римских; из чего можно заключать, что не по лености, а по рассуждению он избегал участия в общественных делах.
16. Человечности же не могу привести лучшего доказательства, как то, что юношею он был в высшей степени приятен старику Сулле, а стариком юноше М. Бруту. С родственниками своими К. Гортензием и М. Цицероном-он жил так, что трудно судить, к какому возрасту он мог лучше применяться. Хота его в особенности любил Цицерон, так что и брат его Квинт не был ему дороже или ближе к сердцу. Доказательством этого, кроме книг, в которых о нем упоминает и которые изданы в свет, служат одиннадцать томов писем, посланных Аттику от времен консуластва и до самых последних. Так изложено там все относительно стремлений первых лиц государства, пороков вождей, перемен в общественном строе, что нет ничего чтобы в них не раскрывалось, и легко можно сделать заключение, что благоразумие до некоторой степени служит предвидением. Цицерон не только предсказал то, что случилось при его жизни, но даже и то, что теперь на деле бывает, спел как прорицатель.
17. О нежности чувств Аттика что мне многое припоминать? Когда я слыхал, как он по справедливости гордился на похоронах матери своей, которую девяноста лет хоронил шестидесяти семи лет от роду, что ему не приходилось никогда мириться с матерью, что ни разу не ссорился он с сестрою, которая была у него почти одних лет с ним. И это служит признаком, что или между ними никогда не возникало повода к жалобе, или он был так снисходителен к своим, что считал неприличным сердиться на тех, кого обязан был любить. И так он поступал не по природе только, законам которой мы все одинаково подвластны, но и по науке. Наставления лучших философов были до того им усвоены, что ими пользовался для применения к жизни, а не для тщеславия только.
18. В высшей степени был он подражателем нравов предков и любителем древности. Он до того основательно знал ее, что всю изложил в одном сочинении, в котором составил списки должностных лиц. Не было ни одного закона, ни мира, ни войны, ни знаменитого какого-либо деяния народа Римского, которое не было бы означено, каждое в свое время, и что было всего труднее, он так изложил происхождения родов, что из них легко можно узнать родословные знаменитых мужей. Сделал он это и отдельно в других книгах; так, по просьбе М. Брута, Юниев род от первого начала до нынешнего времени в порядке изложил, отметив кто от кого происходя, какие почести в какое время занимал; равным образом для Марцелла Клавдия, для Сципиона Корнелия и Фабия Максима — Фабиев и Эмилиев. Ничего не может быть приятнее этих книг для тех, которые имеют какое-либо желание ознакомиться с знаменитыми мужами. Коснулся он и поэзии, как полагаем, чтобы не быть чуждым и её прелести. В стихах он тех, которые почестью и блеском своих деяний превзошли прочих Римлян, описал так, что под изображением каждого —д ействия его и должности изложил не более, как в четырех или пяти стихах. Трудно поверить, чтобы так кратко можно было высказать столь (важные) дела. Существует еще одна книга (Аттика), сочиненная на Греческом языке, о консульстве Цицерона.
19. Изложенное до сих пор издано нами при жизни Аттика, а теперь, так как судьба захотела, чтобы мы его пережили, изложим остальное и на сколько будем в состоянии примерами, взятыми из дела, докажем читателям, как мы выше выразились, что для каждого человека его нравы наиболее уславливают счастье. Довольствуясь званием всадника, в котором он родился, еще он достиг родства с сыном божественного императора, прежде снискал он его расположение не иным чем, как прекрасною жизнью и ею, при более смиренном положении, он сравнялся с другими первыми лицами государства. Такое счастье преследовало Цезаря, что в ни чем ему не отказала судьба, что кому-либо прежде дала и он достиг того, чего прежде не мог достигнуть ни один гражданин Римский. У Аттика родилась внучка от Агриппы, которому он отдал в замужество дочь свою девушку. Ее Цезарь, когда ей был едва год от роду, обручил Клавдию Нерону, родившемуся от Друзиллы, своему пасынку. Этот союз скрепил их дружбу, а короткость сделал еще более близкою.
20. Хотя и прежде этого сговора, не только когда отъезжал из города, ни разу не отправлял писем к кому-либо из своих без того, чтобы не посылать Аттику сведения о том, что он делает, в особенности что он читает, в каких местах и сколь долго он пробудет, но даже когда и находился в городе, и по случаю бесчисленных своих занятий, не так часто как бы хотел, Аттиком пользовался, то вряд ли проходил один день, в который бы он к нему не писал, то спрашивая его что-нибудь относительно древности, то предлагая ему какой-либо вопрос относительно поэзии, а иногда шутя выманивал у него многословные письма. Вследствие чего и случилось, что когда храм Юпитера Феретрия в Капитолие, устроенный Ромулом, упал, будучи раскрыт от ветхости и небрежения, по внушению Аттика, Цезарь позаботился его возобновить. Да и не менее того М. Антоний заочно чтил его письмами до того, что он старательно озабочивался из отдаленнейших земель не оставлять Аттика уведомлять о том, что делал. Каково это — легче может судить тот, кто в состоянии обсудить сколь много мудрости нужно — сохранить знакомство и благоволение людей, между которыми было не только соревнование относительно важнейших предметов, но и желание унизить друг друга, какое необходимо существовало между Цезарем и Антонием, когда и тот и другой желал быть первым не только в городе Риме, но и на всем земном шаре.
21. Таким образом достиг он семидесяти семи лет от роду, и в самой преклонной старости возрастал не менее достоинством, как и благосклонностью и богатством (много наследств приобрел он не иным чем, как добротою) и он пользовался таким благоприятным здоровьем, что, в продолжении тридцати лет, не имел нужды в лекарствах. Приключилась ему болезнь, на которую сначала и сами медики смотрели с пренебрежением. Полагали, что это запор, на который предлагаются лекарства легкие и быстрые. Когда он в этой болезни провел три месяца безо всяких страданий, кроме тех, какие были необходимым последствием лечения, вдруг такая сила болезни обнаружилась в одной части внутренностей, что наконец в ляшках стал выступать гной чрез поры. И еще прежде чем это случилось с ним, видя с каждым днем увеличение болей и усиление лихорадки, приказал позвать к себе зятя Агриппу, и с ним Л. Корнелия Бальба и Секста Педукея. Видя, что они подходят, облокотясь на локоть, сказал им: какую заботливость и старание к сбережению моего здоровья приложил я, вы сами свидетели, и во многих словах припоминать этого нет надобности. Так как я надеюсь, что тут я все исполнил, и не осталось мне ничего сделать, чтобы имело отношение к моему излечению. Не хотел я, чтобы вам это было неизвестно. Теперь я не хочу более давать пищу болезни, потому что сколько я ни принимал пищи в эти дни, то я только продолжал жизнь и увеличивал боли без надежды на спасение. А потому я прошу вас во первых одобрить мое намерение, а за тем — бесполезными убеждениями не стараться мне препятствовать.
22; Сказав эту речь с такою твердостью голоса и (выражением) лица, как будто бы он не жизнь оставлял, а переселялся из дому в дом, между тем как Агриппа, целуя его и проливая слезы, умолял и заклинал не ускорять того, к чему клонится самая природа, потому что может быть он и теперь переживет это время и сохранит себя себе и своим — мольбам его он положил конец молчаливым упорством. Таким образом когда он, в продолжении двух дней, воздержался от пищи, вдруг оставила его лихорадка и болезнь сделалась легче. Впрочем он тем не менее исполнил свое намерение, а потому на пятый день после того, как принял это решение, накануне Календ Апрельских, в консульство Кн. Домиция и В. Созия, умер. Вынесен он на постельке, как сам приказал, безо всякой пышности, только провожали его все добрые люди при огромном стечении народа. Похоронен он по Аппиевой дороге, у пятого камня, в памятнике К. Цецилия, его дяди.

Примечания

Глава 4-я. Аттиком прозван потому, что жил долго в Афинах и был хорошо знаком с Греческою литературою. Встречаются и другие личности с прозванием Аттика; так Тацит упоминает четырех Аттиков. О нашем Аттике известно, что он оставил по себе одну дочь, и мужского потомства не имел.
Л. Торкват — иначе Л. Манлий Торкват, из роду Манлиев. — Он был консулом с Л. Аврелием Коттою, за два года до консульства Цицерона, от построения Рима 687 г.
Глава 2. П. Сульпиций, трибун народный. Повод к его убийству был следующий: он был того мнения, что ведение войны Итальянской должно быть поручено К. Марию уже старику, а противная партия выставила на этот предмет предводителем А. Корн. Суллу. Сульпиций произвел восстание черни, прогнал Суллу с форума и из города, при чем был убит сыном консула К. Помпея, зятя Суллы. Сулла. собрав войско, вступил в Рим, где осудил на смерть Мария Сульпиция; последний и казнен, будучи выдан рабом. Сульпиций издал много законов в угоду черни, губительных для общественного порядка.
Смуты, возбужденные Цинною — о них подробно говорит Веллией П. 20. Кн. Октавий консул силою оружия выгнал из города своего товарища, Л. Корнелия Цинну, в 666 г. от построения Рима. В следующем году Цинна дал сражение под стенами Рима, и победив Октавия, вошел в город и вслед за ним Марий действовавший с ним за одно. Тут они совершили много жестокостей над лицами враждебной им аристократической партии, во главе которой стоял Сулла. Последний, восторжествовав, отплатил им тем же с лихвою.
Аттик помог денежными средствами молодому Марию — а именно К. Марию Младшему, сыну К. Мария, бывшего 7 раз консулом; он был на стороне Дамазиппа, врага Суллы.
О том, что Аттик помогал Афинянам хлебом — с большою похвалою говорит Цицерон в письме 6 к Аттику в книге 6-й. По другим сведениям медимн Аттический заключал в себе шесть полных мер и 13⅓ Фунтов. А мера (модий) Римская заключала в себе 20 фун.
Глава 3-я. Афиняне поставили Аттику и Фидие статуи в самых священных местах. Это место приводило и приводит ученых исследователей в большое недоумение. Кто был этот Фидиас? Догадываются, что приятель Аттика, но Цицерон, имевший один круг знакомства с Аттиком, нигде не упоминает о Фидие и вообще ни у кого из писателей древности, нет о нем никаких сведений. Другие исследователи читают вместо Phidiee – Piliae и толкуют, что это жена Аттика, а некоторые читают filiae, т. е. дочери Аттика. Но мы знаем, что Афиняне даже и в то время не ставили статуй женщинам, да и к тому же Аттик женился в Риме, а дочери у него и вовсе еще не было в то время, к которому относится этот рассказ. — Еще читают ut Phidiae т. е. также как Фидиасу.
Глава 4-я. Прибыл Сулла, удаляясь из Азии. Сулла, изгнав Митридата из провинций Азии, Вифинии и Каппадокии, с победоносным войском вернулся в город Рим, приглашаемый туда многими, в 670 г. от построения города Рима.
Глава 5-я. Цецилия характер никто выносить не мог. Тут маленькое противоречие: так как Непот говорит, что Лукулл был его приятелем. Цецилий сделал Аттика наследником из третьей части, в подлиннике: ex dodrante: т. е. собственно трех четвертей или, по выражению юрисконсультов Римского права, в каждых 9 унциях из 12.
Ста тысяч сестерций. По мнению комментаторов centies sestertium, которое здесь стоит, составляет триста тысяч золотых (aureorum scutatorum) или 230 тысяч Филиппейских монет (Philippeorum).
Сестра Аттика — она прозывалась Помпония; от неё имел К. Цицерон сына Квинта, но жил с нею несогласно, как видно из писем Цицерона.
К. Гортензий — тот самый, которого Цицерон, книга 4, письмо 4 к Аттику, называет домашним человеком (familiaris). О Гортензие Квинтилиан (jnst, Ov). 11. 3) говорит: «долго считался он первым из ораторов, а потом соперником Цицерона; при жизни же его был вторым».
Глава 6-я. Аттик не подходил к продаже имуществ с молотка, т. е. как благородный человек считал он подлостью — пользоваться несчастием людей, терявших состояние за свои убеждения (в то время преобладало политическое преследование), или по случаю пришедших в затруднительное положение.
Аттик не захотел быть в свите претора. К. Туллий Цицерон был претором в 393 году в консульство М. Валерия Мессалы и М. Пизона; по жребию ему досталась провинция Азия.
Глава 8-я. К. Флакка, приятеля Брута. О нем также упоминает Плутарх в Бруте и Цицерон в письмах.
Провинции даны были консулом, по другому чтению консулами — М. Антонием и Долабеллою.
Глава 9-я. Война, веденная у Мутины — между Антонием, Брутом и Октавием. Флор 4. 4.и другие историки.
Волумний. — Это Волумний Евтрапел, префект кузнецов, к которому существуют письма Цицерона (32 и 33 в кн. 7 к Друзьям). Упоминается еще о нем в 26 письме, книги 9-й.
Глава 10-я. К. Геллия Кана. О нем не раз упоминает Цицерон, напр. в кн. XIII. пис. 31, кн. XIV. пис. 41. Дочь его Кану хотели кажется отдать за К. Цицерона сына, но Аттик не находил это хорошим (кн. XV, пис. 21).
Глава 11-я. В Самофракию. Остров недалеко от берегов Фракии на Егейском море: он считался священным и там находили безопасное убежище все преступники вообще, кроме проливших кровь человеческую.
Глава 12-я. Агриппа, друг Цезаря. — Агриппу называет Аппиан Φίλτατογ ϰαισαρι (любимейший Кесаря), а Плутарх в Антоние говорит, что Агриппе честь была после Кесаря первая. От него и Мецената Август не имел тайн; подробнее у Диона Кассия кн. 52, гл. 1. кн. 53. гл. 1. Дочь Аттика называлась Аттика, а Цицерон, конечно, по короткости родства, называет ее Аттикула. Отец души в ней не чаял, как видно из писем. Цицерона, кн. VII. пис. 2, кн. V. пис. 19.
Философия. Многие комментаторы говорят, что Аттик был Епикуреец, но весь образ его жизни, так подробно описанный Непотом, и кончина его, показывают, что он быль скорее стоик.
Глава 15-я. Дом имел на холме Квиринальском — в подлиннике читают и colle на холме и valle — в долине. Виктор в шестой части города рядом с храмом Квирина помещает дом Аттика (aedes Attici). По словам Цицерона недалеко от дома Аттика находился и храм Спасения (Salutis aedes).
Лучшие анагносты и чтецы. — Трех упоминает Цицерон: Фарнака, Антея и Сальвия (писем XIII кн. 44). У Плиния Старшего находим тоже обыкновение — чтения за столом. Оно было так сильно, что вошло и в Христианские обычаи: особенно у монахов.
О ведении дневников, как вещи не только обыкновенной, но и необходимой в семейном быту Римском подробно говорит Асконий Педиан.
Глава 44-я. Поместья Аттика находились в Епире, подле реки Тиамиса, служившей границею между Феспротиею и Циминою; где у него была отлично устроенная вилла (дача).
Глава 18-я. Аттик написал по Гречески книгу о консульстве Цицерона. Цицерон упоминает о ней в письме 1-м книги 2 и говорит, что она груба и неубрана, но именно тем и нравится, как те женщины, которые потому самому хорошо пахнут, что ничем не пахнут.
Глава 19. Внучка от Агриппы. — Светоний в Тиберие, гл. 7. Агриппина, дочь М. Агриппы, внучка Помпония Аттика, к которому существуют письма Цицерона, была женою Тиберия, от которого и родила сына Друза... См. еще в жизнеописании Октавия, гл. 63.
Глава 20-я. Храм Юпитера Феретрийского. Юпитер имел это прозвание от слова ferre, нести, потому что, как толкуют одни, он Приносил помощь, а другие — мир.
Из отдаленных краев земли писал Август к Аттику — а именно из Египта.
Глава 21-я. Тенезм или теназм, собственно по нашему натуга, так называли в тесном смысле запор, а в обширном всякое расстройство пищеварительных и испускающих каналов.
Мне надобно поддерживать болезнь. Древние философы, Диоген Циник и другие, преимущественно стоики, смотрели равнодушно на жизнь и считали себя вправе, если она не соответствует убеждениям, терять ее добровольно. Примеры исчислять здесь долго. Расскажем только, что Атеней говорит о Демокрите: «Демокрит — житель Абдер, под конец жизни впал как бы в помешательство и, тяготясь жизнью, решился умереть голодом. Так как подходил праздник Цереры, то женщины и просили Демокрита — не умирать в это время и не мешать тем празднику. Он велел принести полный сосуд с медом и питался им одним, в течении многих дней; а когда мед вышел, то он не спрашивал больше пищи и умер добровольно от голоду. — Плутарх рассказывает, что также умер Исократ.
Глава 22-я. На пятый день — по другим сведениям — на седьмой.
В консульство Кн. Домиция и И. Созия, в 721 году от построения Рима и 30 г. до Р. Хр.
У пятого камня. Запрещалось в Риме и хоронить и сожигать тела в городе; а это делалось обыкновенно по дорогам: Салариевой, Латипской и преимущественно Аппиевой; последняя служила для самих знатных лиц.
В памятнике Цецилия, — того самого, после которого три четверти наследства получил и в доме которого жил, того же разделил и последнее убежище.