1. Агезилай, Лакедемонянин, как от прочих писателей, так в особенности от Ксенофонта Сократического, осыпан похвалами; он пользовался его самою короткою дружбою. Сначала он имел состязание с Леотихидом, сыном брата, о царстве. Есть обычай, завещанный предками Лакедемонцев, чтобы они имели постоянно двух царей более по имени, чем по власти — из двух семейств Прокла и Евристена, которые первые были царями в Спарте, происходя сами родом от Геркулеса. Не дозволялось из одного семейства замещать принадлежавшее другому семейству место, а каждое удерживало за собою свое преемство. Сначала принималось в соображение, кто был старший родом из детей, того который умер царствуя; если же он не оставил по себе мужеского колена, тогда выбираем был кто был ближе но родству. Умер царь Агист, брат Агезилая, оставив сына Леотихида, которого он не признал при рождении, но умирая назвал своим. Тот затеял спор о почести царской с Агезилаем, своим дядею и не получил того, о чем просил. При содействии Лизандра, человека, как мы выше обнаружили, беспокойного, но в то время пользовавшегося большим могуществом, предпочтен Агезилай.
2. Он, как только достиг власти, убедил Лакедемонян — войско выслать в Азию и объявить войну царю, убеждая, что лучше весть борьбу в Азии чем в Европе, так как прошел слух, что Артаксеркс готовит флот и пешее войско для отправления в Грецию. Получив власть на это, Агезилай действовал с такою быстротою, что прежде достиг в Азию с войсками, чем царские сатрапы знали о его выступлении. Вследствие чего и случилось, что он нашел всех неприготовленными, и не принявшими никаких мер предосторожности. Когда это узнал Тиссаферн, имевший в то время высшую власть между префектами царскими, он просил перемирия у Лакедемонца под предлогом, что он постарается сделать соглашение между Лакедемонянами и царем, а на самом деле для собрания войск и получил перемирие на три месяца. И тот и другой клялись, что сохранят перемирие без коварства. Агезилай остался в высшей степени верным этому условию, а напротив Тиссаферн только и думал о приготовлениях к войне. Хотя это и знал Лаконец, но соблюдал клятву и говорил, что он многого достигнет уже тем, что Тиссаферн своим клятвопреступлением и людей от себя оттолкнет, и богов раздражит; а он (Агезилай) сохранив святость клятвы, придаст уверенность войску, так как оно не может сомневаться, что благоволение богов в его пользу да и людей приобретет дружбу, так как они обыкновенно привыкли быть расположены в пользу тех, которых видят соблюдающими верность слова.
3. Когда прошел день перемирия, варвар, не сомневаясь — так как у него самого было в Карии много поместьев, и та сторона в то время считалась самою богатою, что туда то преимущественно будет нападение неприятеля, все свои войска сосредоточил туда: но Агезилай обратился во Фригию и опустошил ее прежде, чем Тиссаферн мог куда-либо двинуться. Обогатив воинов большою добычею, он отвел войско в Ефес на зимовку и устроив там мастерские для оружия, с величайшим старанием стал готовиться к войне. А для того чтобы воины с большим усердием вооружались и заботились бы о лучшем убранстве, он предложил награды для раздачи тем, которые обнаружат в этом деле особенное старание. Так же он поступил относительно различных видов (военных) упражнений и осыпал большими дарами тех, которые в этом отношении превзошли других. Такими действиями он достиг того, что имел войско и самое украшенное и опытное. Когда ему показалось удобным время — вывести войско с зимних квартир, то он сообразил, что если громко объявит, куда намерен направить путь, то неприятель не поверит и займет другие страны вооруженными отрядами и нисколько не усомнится неприятель, что он (Агезилай) поступит совсем иначе от того как объявил. Таким образом, когда он сказал, что отправится в Сарды, Тиссаферн полагал, что надобно защищать опять туже Карию. И когда в этом случае его предположение обмануло и он видел себя побежденным таким разумным планом, он поздно отправился на защиту своих. Когда он туда прибыл, уже Агезилай, овладев многими местами, приобрел огромную добычу. А Лаконец, видя, что неприятель превосходит его конницею, не давал ему ни разу возможности захватить себя в открытом поле и в таких местах затевал сражение, где знал что более имеют силы пешие войска. А потому сколько ни было встреч, он поражал гораздо сильнейшие войска противников и так в Азии действовал, что, по мнению всех, считался победителем.
4. Когда он уже замышлял в душе отправиться к Персам и напасть на самого царя, пришел к нему из дому по приказанию эфоров гонец, о том, что Афиняне и Беотийцы объявили войну Лакедемонянам, а потому чтобы он не сомневался явиться. В этом случае нужно заметить его нежность чувств столько же, сколько и воинскую доблесть. Когда он начальствовал над победоносным войском и имел великую уверенность овладеть царством Персидским, с такою скромностью изъявил покорность перед распоряжением отсутствующих властей, как будто бы он был частным человеком на сходке в Спарте. О если бы наши полководцы захотели следовать его примеру! Но возвратимся к нему: богатейшему царству Агезилай предпочел добрую славу, и гораздо славнее для себя считал повиноваться отечественным установлениям, чем войною победить Азию. С таким образом мыслей переправил он войска через Геллеспонт и такую употребил быстроту, что какой путь Ксеркс, совершил почти в течение года, он перешел его в тридцать дней. Когда он находился уже не так далеко от Пелопоннеса, пытались ему противопоставить сопротивление Афиняне, Беотийцы и прочие их союзники у Коронеи; он их всех победил в важном сражении. Этой победы величайшая похвала заключалась в том, что когда очень многие бегущие бросились в храм Минервы и спрашивали у него как он хочет, чтобы с ними было поступлено, то хотя он получил несколько ран в том сражении и по-видимому был раздражен на всех, поднявших против него оружие, однако святость места почел выше своей досады и не дозволил сделать никакого насилия. И не только — в Греции он поступал так, что считал храмы богов священными, но даже у варваров с величайшим уважением сберег все статуи и жертвенники. А потому он обыкновенно высказывал свое удивление, что не считаются в числе святотатцев те, которые делают вред тем, которые прибегают к их (богов) заступничеству или что не подвергаются более тяжкому наказанию те, которые посягают на уважение к религии чем те, которые грабят храмы.
5. После этого сражения вся война сосредоточилась около Коринфа и последствии этого названа Коринфскою. Здесь когда в одном сражении, где начальствовал Агезилай, пало десять тысяч неприятелей и этим событием по-видимому ослаблены силы противников, он на столько был далек от надменности славою, что пожалел о судьбе Греции и о том что по вине противников так много пало пораженных им. Этим многолюдством, будь здравый смысл у Греков, можно было бы наказать Персов. Когда он противников загнал внутрь стен и многие советовали приступить к Коринфу, он отказался как от действия несогласного с своею доблестью, сказав, что его назначение — возвращать к обязанностям согрешивших, а не брать силою знаменитейшие города Греции. «Если бы — говорил он — захотели истреблять тех, которые вместе с нами стояли против варваров, то мы поразили бы сами себя, между тем как те, оставались бы в покое. Так действуя, они без хлопот, когда бы захотели, нас подавили».
6. Между тем случилось у Левктр то бедствие с Лакедемонцами. Он туда не отправился не смотря на то, что весьма многие его понуждали идти, но он не захотел, как бы предвидя исход дела. Он же, когда Епаминонд напал на Спарту и город был без стен, обнаружил в себе такого вождя, что в то время для всех было ясно — не будь его, Спарты не существовало бы вовсе. В такой крайности быстрота его соображения была во спасение всем. Когда некоторые молодые люди, придя в ужас от приближения неприятелей, хотели перейти к Фиванцам и заняли возвышенное место за городом, Агезилай, видя, что будет в высшей степени пагубно, если заметить, что кто-нибудь старается перебежать к неприятелю, прибыл туда со своими и как будто бы они поступили так с добрым намерением, похвалил их рассуждение, что они заняли это место и что он сам заметил, что именно это надобно было сделать. Таким образом мнимой похвалой он приобрел снова (расположение) молодых людей и прибавив к ним из числа сопровождавших его, оставил место безопасным. Они, увеличенные числом тех, которые были чужды их намерениям, не дерзнули тронуться и тем охотнее, что полагали скрыть в тайне то, что замышляли.
7. Без сомнения после Левктрского сражения Лакедемоняне уже никогда не оправились и не возвратили прежней власти, а между тем Агезилай не переставал, чем только мог, оказывать помощь отечеству. Так как Лакедемоняне в особенности нуждались в деньгах, то он был защитою всем отпавшим от царя; получив от них в дар большие деньги, он облегчил участь отечества. И в нем в особенности то заслуживало удивления, что между тем как ему приносимы были огромные дары царями и династами, и городами, он домой никогда ничего не приносил, и ни в чем не изменял ни образу жизни, ни одежде Лаконцев. Он довольствовался тем же домом, которым пользовался Евристен, родоначальник его предков. Входивший туда не мог видеть ни одного признака сладострастия и роскоши, а напротив очень много признаков терпения и умеренности. Он так был устроен, что ни в чем не отличался от дому человека недостаточного и частного.
8. И такой великой человек, на сколько имел природу благоприятною относительно дарования ему качеств духа, так неблагосклонною относительно сложения тела. Росту он был невысокого, телом мал и хром на одну ногу. Это обстоятельство причиняло ему некоторое безобразие и не знавшие его, смотря только на лицо, презирали; а те, которые знали его добродетели, не могли достаточно надивиться. Что с ним случилось на деле, когда восьмидесяти лет он отправился в Египет на помощь Таху и на морском берегу со своими возлег безо всякой крышки, а постель была такова, что земля была покрыта соломою и на ней ничего другого брошено не было кроме кожи, и там же возлегли с ним все его сопутники в одежде смиренной и поношенной, так что их украшение не только ни в ком не показывало царя, но даже заставляло подозревать людей очень недостаточных. Когда о его прибытии пришел слух к царским (слугам), поспешно принесены туда дары всякого рода. Когда они спрашивали Агезилая, то с трудом поверили, что он один из тех, которые тут возлежали. Когда они, по словам царя отдали, что принесли, он не принял ничего кроме телятины и в этом же роде съестных припасов, в которых тогда имелась нужда; а мази, венки и второй стол разделил рабам; прочее же велел назад отнести. За такой поступок варвары еще больше его презирали, полагая, что он, по незнанию хороших вещей, предпочел выбрать именно то. Когда он возвращался из Египта, получив в дар от царя Нектанеба двести двадцать талантов с тем, чтобы дать их в дар своему народу, и прибыв в порт, называемый Менелаевым, лежащий между Киреною и Египтом, впал в болезнь и умер. Здесь его друзья, чтобы легче могли довести до Спарты, не имея меду, обмазали воском и таким образом принесли назад домой.

Примечания

Глава 1. Между Агезилаем и Леотихидом происходил спор, за решением обратились к Дельфийскому оракулу, давшему ответ крайне темный; но Агезилай предпочтен Леотихиду преимущественно старанием Лизандра. Плутарх рассказывает подробно, что Тимея, жена Агиса, царя Лакедемонского, во время пребывания в Спарте Алкивиада, связалась с ним и родила Леотихида. Что он был не Агисов сын — о том не было сомнения ни для отца, ми для посторонних, потому что Агис, испуганный землетрясением, десять месяцев не входил к жене. Да и мать при посторонних называла сына Леотихидом, а дома в кругу прислуги — Алкивиадом из любви к его отцу. Алкивиад сам говорил, что он постарался иметь сына от жены Агиса не из одной похоти, а для того, чтобы Афинянин царствовал на Лакедемонском престоле. — Впрочем и Плутарх пишет, что Агис, во время жизни постоянно чуждаясь Леотихида и не признавая его своим, умирая уступил просьбам друзей и признал его сыном. Притом по законам Ликурга дитя, родившееся с согласия мужа от другого красивого молодого человека, считалось законным (Плутарх в Ликурге 15).
Глава 4. Афиняне и Беотийцы объявили войну Лакедемонцам. Диодор в кн. 14-й, и Ксенофонт в 4-й (Греч. истории) говорят, будто царь Персидский склонил деньгами старейшин городов Греческих объявить войну Лакедемону. Не последнюю роль играл тут Конон Афинянин.
Агезилай до Александра Великого мечтал о покорении Персидского царства, и только обстоятельства удержали его от исполнения этого замысла.
Ксенофонт также говорит, что Агезилай, менее чем в месяц, совершил путь до Геллеспонта. И это действительно заслуживает удивления: потому что ему старались противопоставить сопротивление Фракийцы (см. Плутарха в биографии Агезилая). Тоже пытались сделать и Фессалийцы, которых предводителем был Полихарм Фарсалийский: из них он некоторых обратил в бегсто, других умертвил, иных взял в плен, и при этом бегстве Фессалийцев и истреблении, пал и сам Полихарм, почему Агезилай и поставил трофей между Прантом и Нартецием, как говорит Ксенофонт в Агезилае (он этому замечательному человеку, с которым был коротко знаком, посвятил особенное сочинение) и Истории Греч. 4.
Афиняне, Беотийцы и их союзники. Их исчисляет Ксенофонт в Агезилае и Ист. Гр. 4, а именно тут были Аргивцы, Коринфяне, Энианы, Евбейцы, Локры и те и другие. Там же можно найти подробное описание сражения и его последствий. Диодор Сиц. тут, как и во всем, наблюдает величайшую краткость. Полиен, в книге 3, приводит хитрости, которые употребил Агезилай против Фивян, пытавшихся было противопоставить ему сопротивление.
В храм Минервы — как в священное убежище. Минерва эта носила прозвание Итонийской. Итон — город в Фессалии. Непот говорит, что Агезилай пришел на помощь царю Египетскому Тахосу, а дары получил от Нектанеба. Между тем Тахос и Нектанеб были врагами и спорили о владычестве над Египтом. Сначала Агезилай помогал Тахосу, а потом рассердясь на него, перешел на сторону Нектанеба, которому помог утвердиться на престоле Египетского царства.