(1) Не счастливыми событиями и чаяниями вызвана эта речь, а необходимостью послужить утешением городу, родным Этеонея и нам самим. И если бы плачи по умершим с давних пор не были в обычае у людей[1], то в нынешних обстоятельствах, думаю, следовало бы положить им начало. Разве что–нибудь из этого поистине не достойно оплакивания: юные годы, в кои он нас покинул; доблесть, что, увы, сокрылась от наших взоров; скромность, равную каковой найти нелегко; надежды, которых лишился он сам, его родные, друзья, города и всё, что составляет ныне Азию?[2] (2) Какой Симонид сложит о том погребальный плач?[3] Какой Пиндар какую изобретет мелодию или слово для этого случая?[4] Какой хор[5] исполнит песнь, достойную столь великого несчастья? Разве фессалийка Дисерида так же сильно страдала по умершему Антиоху[6], как ныне страдает мать этого юноши?
(3) Поистине, не будет довольно ни скорбеть о нем молча, ни выкрикивать его имя[7], а посему мы присоединим к плачу некоторую долю похвалы. Разве нас пугает трудность правдиво рассказать о человеке, чей род столь знаменит и в городе, и во всей Азии, что никто, пожалуй, не возьмется это оспаривать? Ведь все выходцы из этого рода — люди выдающиеся, каждый, как говорится, по–своему. И в самом деле, родные Этеонея по матери были не менее достойными людьми, чем сородичи его отца. Что же касается родителей юноши, то отец его был самым известным из мужчин, а мать — самой благоразумной из женщин, ибо своею заботой о детях превосходила всех остальных.
(4) Воспитание и нрав Этеонея достойны его происхождения. Мать его была ему и кормилицей, и чутким стражем, тело же и душа его пребывали в согласии друг с другом. Красотою, статью и совершенством, доставлявшими величайшее удовольствие всякому, кто его видел, Этеоней превосходил остальных своих сверстников. Характером же он был всех скромнее и всех благороднее и отличался такой щедростью и простотой, что трудно было решить: ребенок ли он, юноша или старец. Ибо он обладал наивностью ребенка, красотою юноши и мудростью старца. (5) Восхищение вызывало то, что в своих суждениях он не отличался ни дерзостью, ни решимостью, ни самоуверенностью, а сдержанность его характера сочеталась с необыкновенной живостью ума. Однако сдержанность эта не имела ничего общего с вялостью, ленью или косностью — но как весною погода всегда бывает переменной, так и у него сметливость соседствовала с кротостью, а скромность и обаяние не вредили друг другу. (6) К матери он был привязан так же, как младенцы — к материнской груди, а брата любил, словно сына. Жаждой учения он был охвачен такою, словно не мог жить иначе. Всё, что он слышал, он схватывал на лету. И, едва взглянув на человека, он знал, кто перед ним: надо ли с ним сближаться или же стоит его остерегаться.
(7) Признав справедливость слов Гомера о том, что «нет в многовластии блага»[8] и что избыток учителей чаще ведет к невежеству, из всех них Этеоней выбрал того, кого выбрал[9], — мне не подобает об этом говорить, — и настолько был ему предан, что, исполняя все требования с величайшим старанием и любовью, он никогда не считал себя учеником, достойным своего учителя. (8) Посещая занятия, он испытывал такую великую радость, словно только ради них и жил. А если что–то мешало ему присутствовать, то он огорчался, но никогда никого в том не винил. Слушая ораторские выступления, он бывал настолько увлечен, что не тратил времени даром на пустые похвалы: как всякий, испытывающий сильную жажду, утоляет ее молча, так и Этеоней желал лишь внимать речам ораторов, всем своим обликом, кивками и сияющим взором выражая ту радость, какую вызывали в нем эти выступления. Часто можно было застать его либо за чтением книги, либо за составлением речей[10], либо развлекающим свою мать рассказами или декламациями. И всё это он делал с таким воодушевлением, каковое в высшей степени достойно изображения в живописи.
(9) Ежедневные и еженощные забавы сверстников были для него чем–то вроде мифов. Единственной женщиной, делившей с ним трапезу, была его мать, единственным мальчиком в ближайшем окружении — его брат, друзьями же — его единомышленники и все те, кто вместе с ним посещал школу. (10) «Сам же всех превышал он»[11]. Всякий сказал бы, что он был воплощение Стыдливости[12], благодаря которой предпочитал больше молчать; говорил же он лишь тогда, когда загорался восторгом. Голос его вы услышали бы не иначе, как по необходимости, когда он говорил, краснея, или краснел, говоря. Так он и жил, не видя, не слыша и не зная никаких пороков. А знал он одну лишь риторику и учение, и, когда настал последний его час, он умер за этим занятием, произнося хвалебную речь и упражняясь в красноречии.
(11) О юноша, наилучший во всём! Еще не достигнув надлежащего возраста, ты оказался почтеннее и старше своих лет. По тебе скорбят хоры твоих сверстников[13], скорбят старики, скорбит город, который возлагал на тебя великие надежды и который ты совсем недавно привел в такое восхищение — в первый и последний раз[14]. Что за ночи и дни выпали на долю твоей матери, каковая прежде слыла «прекраснодетной»[15], а ныне стала тщетно родившей! (12) О эти глаза, закрывшиеся навеки! О голова, прежде прекраснейшая, а ныне обратившаяся в прах! О руки, незримые более! О ноги, носившие такого хозяина, теперь вы неподвижны! О Этеоней, ты вызываешь больше жалости, чем новобрачный, охваченный погребальным огнем, ибо ты достоин победных венков[16], а не надгробного плача! Какое же безвременье постигло тебя в самом расцвете лет, если прежде, чем пришло время спеть тебе свадебный гимн, ты заставил нас петь погребальную песнь! О, великолепнейший образ! О, голос, прославляемый сообща всеми эллинами! Явив нам пролог своей жизни, ты ушел, вызвав тем большую печаль, чем большую радость доставил. Мне лишь остается сказать словами Пиндара, что «и звезды, и реки, и волны моря»[17] возвещают о твоей безвременной кончине.
(13) О, новое горе! Ты, столь прекрасный собою, разделил участь столь же прекрасного храма![18] О, страшное новое несчастье, последовавшее за первым! О, божество трагедии, еще так недавно являвшее перед нами полные залы, выступления, состязания и радость![19] Сколь быстрым и далеким от всего этого оказался конец драмы![20] О боги красноречия и подземного мира, вас постигло общее несчастье![21] (14) Что мне ответить на государственные постановления?[22] Сказать, что Этеоней отправился в лучший мир? О достойнейший из юношей! Какое же сочинение я тебе посылаю, какою же речью ты наслаждаешься ныне!
Но вот, поистине словно в какой–то трагедии, мне кажется, я слышу среди горестных жалоб голос некоего бога из театральной машины[23], превращающего плач в славословие и говорящего так: (15) «Прекратите же плакать, о смертные! Этот юноша, а скорее мужчина, не нуждается в вашей жалости. Не сокрушайтесь о странствии, в которое он ныне отправился, ибо он, как никто другой, прекрасно завершил свой человеческий путь! Ведь ни Коцит, ни Ахеронт не забрали его[24], и могила не поглотит его бесследно. Но в ореоле славы и неувядающей молодости он будет вечно шествовать, как герой, рука об руку с Кизиком[25], окруженный почетом со стороны Аполлона — бога своего отечества[26], подобно Амиклу, Нарциссу, Гиацинту[27], даже если явится среди них тот, кто превосходит других не только красотой, но и доблестью».
(16) Итак, Этеоней достоин иных почестей и иной процессии[28], ибо он слишком величественен для слез и покинул отчий дом не без божественного соизволения. Смерть кладет общий предел всему, но смерть в окружении славы, с мыслию о том, что ты достоин наивысших наград, почитается наилучшей и у богов, и у людей. Однако выпадало сие на долю не всех, а лишь некоторых. (17) Всякая человеческая жизнь коротка и немного стоит, если вести ей счет. И даже если вспомнить Арганфония, Тифона и пережившего три поколения Нестора[29], царя Пилоса, и сложить вместе всё то время, которое они прожили, то оно окажется гораздо меньше целой вечности, что бы об этом ни говорили. Не стоит слишком дорожить своей жизнью и мерить счастье тем, сколь многого ты достиг и насладился ли долгой старостью, чему обыкновенно радуются люди. Но всем нам подобает признать, что более всего повезло тому, кто прожил отпущенный ему срок наилучшим образом и, подобно поэту, завершил пьесу, пока ее еще хотят слушать и смотреть зрители.
(18) Счастливый и вызывающий всеобщую зависть — и у молодых, и у стариков — отправляется Этеоней в свой последний путь, насладившись в жизни всем, ради чего только стоило родиться; не испытывая страданий, не ведая хлопот, познавши славу, будучи воспитан в любви к красноречию и учению и окружен заслуженной похвалой. Отправляется он из дома своей возлюбленной матери в лоно древней матери–земли. Но если кому–то кажется, что он вкусил слишком мало славы, то ныне нам надлежит восполнить это упущение, почтив Этеонея как героя, ибо умерших можно хвалить сколько угодно[30]. (19) Надобно представлять, будто мы слышим эти слова от богов, и верить, что, думая так, мы приближаемся к истине и угождаем Этеонею. Прекрасно воспевать его и в застольных песнях, как Гармодия[31], говоря: «Нет, ты не умер!» Ибо как никто другой, он продолжает жить в памяти людей ученых — как его сограждан, так и чужеземцев.
О Этеоней, проживший жизнь так, словно исполнивший священный обряд, и умерший смертью более прекрасной, чем дано большинству людей! О украшение друзей, рода и города! О затмевающий всех доблестью, каковая только может быть у человека в твои годы! Вот мой дар тебе, об остальном же позаботятся твои сограждане.

---

Речь на смерть Этеонея была произнесена Элием Аристидом на похоронах своего ученика в 161 году н. э., вскоре после землетрясения, вызвавшего большие разрушения в малоазийском городе Кизике (по поводу датировки см.: Behr 1968: 92—94). Композиция и содержание речи полностью соответствуют основным канонам этого жанра.
***
[1] …если бы плачи по умершим с давних пор не были в обычае у людей… — Плач, или трен (о θρένος), — траурная песнь, исполнявшаяся обычно на погребальных церемониях, в том числе на коллективных похоронах воинов, погибших в сражениях. В «Панегирике» Исократа по этому поводу говорится, что если о гибели варваров принято слагать хвалебные песни, то о гибели эллинов — плачи, и что первые поются на торжествах и праздниках, а о вторых вспоминают в беде и горе (см.: 158). Жанр трена известен нам отчасти по хоровой лирике — в основном по произведениям Симонида и Пиндара. Кроме того, трены традиционно входили в состав песен трагедийного хора (ср.: Еврипид. Елена. 167 сл.; Троянки. 308—340; Умоляющие 780, 857, 960 сл.).
[2] …всё, что составляет ныне Азию? — Имеется в виду римская провинция Азия.
[3] Какой Симонид сложит о том погребальный плач? — Из тренов Симонида Кеосского наиболее известна песнь, написанная им на смерть Скопадов, которые, по преданию, погибли под развалинами своего дома. Частью этого трена, возможно, является дошедший до нас от эллинистической эпохи стихотворный фрагмент, условно называемый «Жалобой Данаи» (см.: Дератани, Тимофеева: 1965: 104—105).
[4] Какой Пиндар какую изобретет мелодию или слово для этого случая? — Известно, что Пиндар, помимо прочего, писал надгробные речи и трены, которые, однако, не сохранились до нашего времени.
[5] Какой хор… — Некоторые издатели видят в слове «хор» (χορός) ошибку позднейшего переписчика, тогда как на самом деле здесь должно стоять имя лирического поэта Стесихора (Στησίχορος), в пользу чего якобы свидетельствует соседствующие с ним имена двух других древнегреческих лириков — Симонида и Пиндара. Однако данная гипотеза сомнительна, так как Стесихор, насколько известно, не сочинял тренов (во всяком случае, античная традиция ничего об этом не сообщает).
[6] …фессалийка Дисерида… страдала по умершему Антиоху… — Речь идет о рано умершем сыне фессалийского царя Эхекратида и его супруги Дисериды, на смерть которого Симонид Кеосский написал элегию (см.: Фр. 34 Bergk).
[7] …не будет довольно… выкрикивать его имя… — Намек на особенность исполнения тренов — частое и громкое повторение имени умершего.
[8] …«нет в многовластии блага»… — Слова Одиссея из «Илиады» Гомера (II.204. Пер. Н. И. Гнедича).
[9] …из всех них Этеоней выбрал того, кого выбрал… — Аристид подразумевает здесь самого себя.
[10] …за составлением речей… — Обучение в риторических школах предполагало выполнение упражнений, которые заключались в составлении и произнесении учениками речей на заданную тему по определенному образцу (см. примеч. 8 к «Надгробной речи Александру»). В частности, об этом говорится у Платона в «Пире» (см.: 214b—с). О системе риторического образования в античности см.: Clark 1957; Morgan 1998; Too 2001.
[11] «Сам же всех превышал он». — Характеристика троянского героя Сарпедона из «Илиады» Гомера (XII.104. Пер. Н. И. Гнедича).
[12] …он был воплощение Стыдливости… — Здесь и далее — аллюзия на пассаж из «Облаков» Аристофана, где оглашаются добродетели юноши, живущего в согласии с Правдой (см.: 991 сл.).
[13] По тебе скорбят хоры твоих сверстников… — Речь идет о хоровом исполнении тренов (см. примеч. 1).
[14] …который ты совсем недавно привел в такое восхищение — в первый и последний раз. — Имеется в виду недавний дебют юноши в качестве оратора.
[15] …прежде слыла «прекраснодетной»… — Эпитет, относимый обычно к Ниобе, дочери мифического царя Тантала, которая, имея многочисленное и прекрасное потомство, возгордилась перед богиней Лето, произведшей на свет только двоих детей — Аполлона и Артемиду. Когда разгневанная богиня поведала детям о нанесенной обиде, те стрелами из луков поразили всё потомство Ниобы: по Гомеру, шестерых сыновей и шестерых дочерей (см.: Илиада. XXIV.602—604), по Гесиоду — десятерых сыновей и десятерых дочерей (см.: Фр. 183; ср.: Аполлодор. Мифологическая библиотека. III.5.6). Овидий же упоминает о семи сыновьях и семи дочерях (см.: Метаморфозы. VI. 192). Согласно мифу, после смерти детей Ниоба от горя превратилась в камень (см.: Аполлодор. Мифологическая библиотека. III.5.6)
[16] …ибо ты достоин победных венков… — Наградой в различных (в том числе и риторических) состязаниях греков служили венки из лавровых листьев, ветвей оливы или сосны.
[17] …«и звезды, и реки, и волны моря»… — Цитата из стихотворения Пиндара (Френы. 136. Пер. Μ.Λ. Гаспарова).
[18] …разделил участь столь же прекрасного храма\ — Имеется в виду храм Адриана в Кизике, разрушенный землетрясением в 161 г. н. э., вскоре после окончания его строительства.
[19] …полные залы, выступления, состязания и радость\ — Судя по всему, дебют Этеонея проходил в здании городского совета — обычном месте состязаний ораторов.
[20] Сколь быстрым и далеким от всего этого оказался конец драмы\ — Метафора из сферы театра, отсылающая к распространенному в греческой трагедии, в частности у Еврипида, приему под названием deus ex machina [лат. — «бог из машины»). Суть его состояла в том, что в конце драмы благодаря специальному техническому приспособлению на сцене неожиданно появлялось некое божество, разрешавшее все конфликты. Это позволяло автору привести трагедию к быстрой развязке (об этом см.: Pickard–Cambridge 1946: 127 сл.).
[21] О боги красноречия и подземного мира, вас постигло общее несчастье\ — Этой фразой автор хочет сказать, что ни в земном, ни в подземном мире Этеонею нет места: в земном — потому, что он умер, в подземном — из–за преждевременной смерти (о воззрениях древних на преждевременную смерть, в частности, см.: Cumont 1959: 129—147; Lattimore 1962: 184 сл.).
[22] Что мне ответить на государственные постановления? — Вероятно, речь идет о постановлениях городских властей в связи с состоявшимся накануне успешным дебютом Этеонея, которые, по всей видимости, официально закрепляли за ним право публичных выступлений. Последнее считалось большим достижением для того, кто собирался посвятить себя ораторской деятельности. Это было связано с тем, что социальный статус оратора в римскую эпоху был очень высок; он не только гарантировал общественное признание и безбедную жизнь, но и давал другие значимые преимущества. Например, ораторы освобождались от государственной службы и прочих общественных обязанностей (см. примеч. 21 к «Надгробной речи Александру»).
[23] …голос некоего бога из театральной машины… — См. примем. 20.
[24] …ни Коцит, ни Ахеронт не забрали его… — Реки Коцит и Ахеронт служат здесь олицетворением загробного мира. По представлениям греков, через Ахеронт перевозил души умерших в подземное царство Харон. По другой версии, он перевозил их через Стикс, притоком которого был Коцит (иногда также называемый притоком Ахеронта). Аристид повторяет здесь мысль, уже высказанную им ранее (см. примем. 21).
[25] …будет вечно шествовать… рука об руку с Кизиком… — Кизик, герой–эпоним и легендарный основатель родного города Этеонея, был весьма почитаем местными жителями (см. также примем. 25 к «Надгробной речи Александру»).
[26] …со стороны Аполлона — бога своего отечества… — Аполлон также считался основателем города Кизика (ср. примем. 25).
[27] …подобно Амиклу, Нарциссу, Гиацинту… — По преданию, юноши Гиацинт и Нарцисс обладали необыкновенной красотой, пленившей Аполлона. Амикл же, будучи отцом Гиацинта, считался героем–эпонимом и легендарным основателем города Амиклы, где находилось святилище Аполлона, чей культ был тесно связан с древним культом Гиацинта, в честь которого в Амиклах праздновались Гиакинфии. Афиней в «Пире мудрецов» оставил подробное описание данного праздника, во время которого спартанцы приносили жертвы умершим и устраивали спортивные состязания в честь Аполлона (см.: IV. 17). Как доказывает Г. Лихт, все эти действия имели определенный эротический подтекст (см.: Лихт 1995: 80).
[28] …иных почестей и иной процессии… — То есть не траурных.
[29] …если вспомнить Арганфония, Тифона и пережившего три поколения Нестора… — Аристид называет здесь имена легендарных греческих долгожителей. Правитель Тартесса Арганфоний, согласно Геродоту, «царствовал <…> 80 лет, а всего жил 120» (История. 1.163); по другим источникам, дожил до 150 лет (см.: Страбон. География. III.2.14). Тифон, сын мифического царя Лаомедонта, полюбился богине Эос; желая продлить юноше жизнь, она попросила Зевса даровать Тифону бессмертие, но забыла при этом попросить для него неувядающую молодость и тем самым обрекла его на вечную старость (см.: Гомеровы гимны. IV.218—218). Нестор, один из самых знаменитых долгожителей в греческой мифологии, участвовал в Троянской войне, будучи уже глубоким старцем (см.: Гомер. Илиада. 1.247—252; Одиссея. III.244—246).
[30] …ибо умерших можно хвалить сколько угодно. — Речь идет о распространенном в древности мнении, что похвала умершим не возбуждает зависти у живых. Об этом говорится, в частности, у Фукидида (см.: История. II.45), Демосфена (см.: О венке. 315) и Платона (см.: Гиппий Больший. 282а).
[31] Прекрасно воспевать его… в застольных песнях, как Гармодия… — В 514 г. до н. э. афинянин Гармодий вместе со своим другом Аристогитоном пытался умертвить тирана Гиппия, но смог осуществить свой план лишь в отношении его брата Гиппарха. В ходе исполнения задуманного Гармодий был убит на месте, Арисгогитон же схвачен и подвергнут пыткам, а затем казнен. Позднее, после свержения тирании в Афинах, Гармодий и Арисгогитон почитались как герои. В их честь была установлена парная статуя на Акрополе, а также сочинен сколий (застольная песнь), дошедший до нас в цитации Афинея (см.: Пир мудрецов. XV.50.695.10—13).