(1) Аристид приветствует совет и народ Котиэя.
Похоже, что люди со всей Эллады стеклись, дабы разделить с вами скорбь в столь великом несчастье и почтить память столь славного мужа, первого среди эллинов[1]. А посему и я, отправляя это послание и причисляя себя к тем, кто переживает случившееся как личное горе, не считаю свое участие излишним. (2) Ведь всё, что человечество признаёт прекрасным и славным, что доставляет радость юношам и вызывает одобрение стариков, было присуще этому мужу. Он воспитал и обучил меня[2], и когда я в скором времени получил всё, что уготовила мне судьба, Александр стал для меня и наставником, и учителем, и отцом, и товарищем. Но главным было то, что мы признавали друг друга равными: я почитал его как учителя, он же делил со мной мою славу. (3) Пока я был способен писать ему, мы вели с ним вдохновенные разговоры о риторике. Но когда общение наше стало более невозможно и руки самого дорогого мне человека не коснулись последнего моего письма, мне не оставалось ничего другого, как отправить сие послание вам — не в дом Александра, а в общий дом его сограждан[3]. Мне казалось, что так я окажу своему учителю двойную честь: во–первых, должным образом почтив его память, а во–вторых, соединившись через него дружескими узами с вами. Я думал и вам доставить двойное удовольствие, открыто выразив свое доверие и почтив память мужа, коего вы столь высоко цените. И не только вы, полагаю, но и все те, кого можно причислить к эллинам!
(4) Мысленно мне удается воссоздать все его достоинства, но в речи я с трудом могу их перечесть, ибо они возникают в моей памяти все разом, так что невозможно рассказать о каждом в отдельности. Мне кажется, что не стоит и пытаться это сделать, ведь если я буду говорить безо всякой меры, то окажусь не лучше тех, кто вовсе молчит.
(5) Прежде всего, благодаря Александру изменилась сама природа похвальной речи[4], так как, в отличие от тех, кто ищет покровительства у народа или родного города, он прославился не благодаря своему роду. И хотя род ваш — разумеется, древнейший из родов[5], а город ваш, как говорят, — старейший из городов фригийского племени, Александр сам прославил свой город и весь народ Фригии, так что все вы немало гордитесь перед эллинами тем, что являетесь его согражданами.
(6) Говорят, что у него были лучшие учителя, однако он явно превзошел их всех, словно детей. С юных лет связанный с самыми выдающимися людьми, он учился у древнейших из них[6], для современников же был либо учителем, либо товарищем по ремеслу. О тех, кого взрастил Александр, скажут другие, но для его учеников, имевших и других наставников, не было никого важнее него. (7) Кто–то, стремясь к великому, пренебрегает малым; Александр же достиг совершенства в своем искусстве, начав с самых его азов, — ведь и в Великие мистерии нельзя быть посвященным прежде Малых[7]. Иные ораторы изучали основы и первоначала[8], тратя на это всю свою жизнь, но то, ради чего стоило их изучать, либо не узнавали вовсе, либо так и не постигали как следует. Этот же муж с первых шагов шел словно по некоему пути, никогда не пренебрегая тем, что хотя бы в малой степени заслуживало изучения. Он поистине стал для эллинов кем–то вроде хранителя сокровищ: каждый, кто желал учиться у Александра, черпал из него знания, как из источника.
(8) Но главное его достоинство, заслуживающее особого упоминания, о чем я и ему сказал как–то раз во время нашей беседы, заключается в том, что, постигнув все науки до единой, и притом намного глубже тех, кто изучает каждую в отдельности, он не взял себе самого пышного титула[9], но сохранил прежний;[10] и никогда никому он не отказывал в общении, но всегда помогал открыто и по мере сил способствовал возвышению каждого. (9) Другие приобретают величие благодаря искусству своей профессии, он же возвеличил само искусство красноречия, и возвеличил настолько, что благодаря ему оно приняло свой нынешний вид. Ибо иным бывает достаточно превзойти своих товарищей по ремеслу в какой–то одной области, он же превзошел остальных во всех областях ораторского искусства. Так, из обучавшихся красноречию одни казались сильны в построении суждений, но были беспомощны в написании речей; другие добивались умения хорошо говорить, но не отличались большой ученостью; третьи постигали многие премудрости, но, ослепленные ими, не видели чего–то более важного и пропускали самое главное. И только Александр смог овладеть всем сразу.
(10) Однако, обладая великим даром красноречия, он не стал писать исторических трудов и тому подобного, а избрал своим поприщем служение древним эллинам[11]. А как добр он был к ученикам, наполняя их знаниями и помогая им достигать положения в обществе и желаемых должностей! Ведь этот муж один воспитал и дал миру так много своих последователей, что стал для эллинов как бы основателем колонии[12]. Его роль можно сравнить с ролью метрополий[13], так как по всей земле он расселил своих многочисленных учеников — как для пользы их самих, так и для блага окружающих. (11) Он — единственный, кто своим примером изобличил во лжи Гесиода, сказавшего, что певец завидует певцу[14]. Ибо для товарищей по ремеслу Александр был как отец, и все сообща полагались на него больше, чем каждый в отдельности — на себя самого. Он один не уличал в невежестве простых людей[15] и прежде всех вызывал восхищение людей знающих; он один побеждал остальных разнообразием и точностью доводов. (12) Ораторы почитали знакомство с ним за честь; люди, ныне известные и уважаемые, приобрели благодаря ему высокое положение в обществе. Все относились к Александру с должным почтением. Когда же он не был занят общественными делами, он состоял на службе у могущественных людей и даже во дворце самого императора[16]. (13) Пребывание в кругу императорской семьи стало для него как бы завершением пути. Будучи известен всему греческому миру и имея огромный опыт, он прибыл ко двору и удостоился чести выступить перед правителем[17]. После, перейдя в услужение от одного наследника к другому[18], Александр сделался подобен одному из императорских сокровищ.
(14) Когда же Александр получил власть и достиг столь высокого положения, став не просто учителем, но наставником этих юношей[19], он проявлял во всём такую умеренность и скромность, что это трудно описать, и продолжал вести тот же образ жизни, что и прежде. (15) Говорят, что ни разу никому он не причинил вреда — ни ученикам своим, ни слугам, что их сопровождали, но всегда действовал всем во благо. Ибо многие из этих слуг благодаря Александру получили свободу и другие почетные награды. И произошло это, я полагаю, в значительной мере потому, что их подопечные выказывали большие успехи, и слуги, которые приводили к Александру детей и ожидали их возле школы, пользовались у хозяев хорошей славой. Кроме того, Александр и сам открыто просил о таковых благодеяниях для слуг — не в пример тому, о чем обычно просят люди. Подобное же происходило и во время его службы у императора. Никому никогда не причинил он горя, но всю свою жизнь творил одно лишь добро — и родным, и друзьям, и отечеству, и остальным городам. (16) Оказав бессчетное количество благодеяний бессчетному количеству людей, он ни у кого ни разу не потребовал за это платы, и уж тем более не запятнал себя взиманием денег за свое искусство[20]. Вообще он считал, что молодым людям идет лишь на пользу, если они тратят свои сбережения на приобретение знаний, — тем из них, конечно, у кого есть, что тратить. Тем же, у кого денег не было, он не докучал, но, напротив, как мы знаем, помогал им, не жалея собственных средств.
(17) Будучи столь же полезен вам своим искусством и преподаванием, он не меньше других занимался общественными и государственными делами[21]. Вам, вероятно, хорошо известно, ибо я узнал это от некоторых из вас, что он заново отстроил почти весь ваш город. Таким образом, ораторское искусство было не единственным его поприщем[22]. (18) Но гораздо важнее городских построек были присущие Александру благоразумие и справедливость, каковые он считал необходимым блюсти и на словах, и на деле, а также его щедрость, которую он заботливо проявлял по отношению к вам, не считая бедность пороком. Более того, он помогал городу бескорыстно, и знак его великодушия — лучшие постройки вашего города. (19) Но даже если бы он ни разу не оказал вам денежной помощи, я полагаю, его следовало бы считать вашим благодетелем уже за всё то, что он говорил и делал ради вас. И, наоборот, если бы единственной помощью, которую вы от него получили, стали потраченные им средства, вам все равно подобало бы включить его в число самых почитаемых граждан города. (20) Если же, наконец, он не принес бы никакой пользы городу ни своими тратами, ни чем–либо еще, то уже одни его заслуги перед эллинами возбудили бы к вам всеобщее уважение. Ибо слава его стала славой и вашего города.
В самом деле, это великая честь и для города, и для народа — дать миру мужа, единственного в своем роде и первого во всём. И вы как никто в полной мере насладились плодами его счастливой судьбы. (21) Никакой другой муж не носит имени своего отечества, но если другие получили свои имена от имен отцов или по роду занятий[23], то его имя звучит так же, как и название вашего города. Об этом свидетельствуют книги, которые он исправлял:[24] рядом с именем «Александр» там значится название города. Поэтому, сколько бы его ни вспоминали, вас всегда будет окружать слава, а ваш город теперь — будто метрополия древней Эллады. (22) За это вы заслуженно украшаете гробницу Александра и почитаете его как родоначальника и основателя колонии[25], делая для него всё то же, что и для созидателей вашего города.
Когда я узнал об этих почестях умершему, они послужили мне хотя и слабым, но всё же утешением в горе, и я решился отправить вам это письмо, восхитившись вашим отношением к Александру. (23) Ведь если амфипольцы сочли Брасида достойным жертвоприношений, какие полагаются герою и основателю города, за то, что он освободил их от афинян[26], то для вас было бы позором не почтить как родоначальника — и притом, я говорю, всей Эллады — того, кто расположил к вам эллинов и кто никогда и никому не сделал ничего дурного, но, напротив, прожил свою жизнь, помогая всем, и прежде всего вам, и словом, и делом. (24) И если Гомер принес славу жителям Смирны[27], Архилох — паросцам[28], Гесиод — беотийцам[29], Симонид — кеосцам[30], Стесихор — гимерийцам[31], Пиндар — фиванцам[32], Сапфо и Алкей — митиленцам[33], а другие поэты — другим городам (я уже не говорю про Афины), то и вам следует гордиться мужем, который упорядочил и объяснил сочинения всех этих поэтов. (25) И если бы кто–нибудь из богов воскресил их, пока Александр был жив, полагаю, они посоветовали бы его товарищам по ремеслу сообща учиться у него тому, что следует думать и говорить об ихсочинениях.
Мне всегда были смешны те, кто, щеголяя своими познаниями в премудрости Платона, рассуждают лишь о нем одном. Ибо Александр, по моему убеждению, гораздо милее Платону, чем все остальные, — настолько он превзошел прочих своим знанием поэтов, писателей и всего того многоцветья, каковое, говорят, приносят с собой различные времена года[34]. (26) И хотя ни от вас, ни от потомков, конечно, не укроется, как прекрасно всё то, что он написал и оставил нам, и насколько его труды превосходят сочинения всех его соплеменников, тем не менее они — лишь слабое отражение его образованности и ума, — настолько сильное впечатление производили его выступления! По этому поводу мне приходят на ум слова Платона о том, что написанное в книгах кажется пустяком в сравнении с беседами мудрых людей[35]. Вот почему не следует думать, будто можно узнать всю мудрость Александра по его сочинениям, хотя и один трактат о Гомере красноречиво свидетельствует об учености этого мужа[36]. (27) Его сочинение об Эзопе[37] кажется мне весьма изящным и мудреным, и всё же оно — лишь забава утонченного ума, настолько мала вся Эзопова мудрость в сравнении с той, что содержится в сочинениях Александра! Вот почему во второй раз ваша земля дала лучший урожай, чем в первый[38].
(28) Удивительно и то, что только ему божество ниспослало всего в меру: самое красивое, самое крепкое, самое здоровое и самое грациозное тело. Насколько я могу судить, еще никто не имел в пору глубокой старости такого цветущего и прекрасного вида, как он. Душа у него была кроткая и добрая, образование — превосходное, слава — заслуженная, почет и от простых граждан, и от правителей — соразмерный положению каждого из них. Благосостояние его постоянно умножалось, труды чередовались с отдыхом, конец жизни был весьма далек — всё это было похоже на исполнение того, о чем обыкновенно просят в молитвах, и заслуги Александра явно свидетельствовали о том, что ему сопутствует удача.
До сей поры казалось невозможным, чтобы один человек обладал всеми этими благами, но Александр — единственный, у кого были они все или, по крайней мере, большая их часть. (29) Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к одному событию в его жизни — к дружбе с императорами, и сравнить ее с дружбой Аристотеля с Филиппом и Александром[39]. Если последняя вызывала у эллинов недовольство и казалась им союзом Аристотеля с противниками и врагами всего их народа, то Александр благодаря дружбе с правителями приобрел не только влияние, но и почет. Ибо Александр был связан узами дружбы не с притеснителями и супостатами эллинов, а с их благодетелями, и это не грозило его соплеменникам всеобщим бедствием. Последним же он не только ни в чем не противоречил, но, напротив, всегда по возможности помогал, открыто оказывая покровительство всем нуждавшимся. (30) А дружба Платона с Дионисием[40] — с тем самым Дионисием, которого позднее увидали в Коринфе?[41] Впрочем, я умолчу о том, что хотел сказать, а именно, что дружбу эту можно назвать благородной, но отнюдь не счастливой. Александру же всегда удавалось и то, и другое: постоянно стремиться к лучшему и достигать этого. И нелегко решить, какой народ оказал ему больше почестей — римляне или эллины, настолько высоко ценили его общие их правители.
(31) Кто из живущих не слышал о нем теперь или прежде? Кто населяет такие окраины земли? Кто настолько равнодушен к прекрасному? Кто не рыдает над полученной вестью? Даже если смерть его пришла в свой черед, всех эллинов постигла нежданная утрата! (32) Ныне и поэзия, и проза обречены на гибель, ибо они лишились наставника и покровителя. Риторика же овдовела, навсегда утратив былой размах в глазах большинства людей. То, что Аристофан говорит об Эсхиле — будто, когда тот умер, всё погрузилось во мрак[42], — подобает теперь сказать об этом муже и его недюжинном мастерстве.
(33) О наивысшее воплощение красоты, о почтеннейший из эллинов, чья жизнь достойна восхищения! О желанный для тех, кто был тебе близок, а у остальных вызывавший желание приблизиться к тебе! Ты счастлив даже в своей смерти: мы знаем, что ты не был ни измучен болезнями, ни сломлен страданиями, но провел этот день в привычных для тебя занятиях. Словно призванный к себе божеством, ты вложил свою душу в книгу и окончил жизнь, как подобает человеку с твоим именем[43]. Как и те, кто во всём проявляет основательность, ты прошел свой жизненный путь до конца, отдав своему делу все силы. (34) И если правдивы слова Пиндара, Платона[44] и других сочинителей из мастерской Александра[45] и в Аиде действительно ведутся какие–то беседы, то теперь сего ритора наверняка окружают хоры поэтов под предводительством Гомера, простирающих к нему правую руку, хоры логографов[46], историков и других великих, и каждый из них зовет Александра и предлагает ему место подле себя. Они украшают его голову лентой и венком[47] — разумеется, не после суда над ним и состязания в мастерстве с другими риторами[48], но при всеобщем шумном одобрении. И я думаю, что еще долго в Аиде не появится человек, способный оспорить эту честь у Александра, и он вечно будет восседать на своем троне лучшего глашатая и предводителя эллинов.
(35) Да не осудит меня никто за то, что я пишу подобные вещи, ибо поводом для моего послания послужило желание и слушать, и говорить об Александре. Во всяком случае, никто не сможет упрекнуть меня в том, что я не оплакиваю этого мужа, коль скоро он умер не в расцвете лет. Ибо человека нужно ценить не за молодость, а за основательность характера. Более того, утрата тем тяжелее, чем реже выпадает счастье увидеть человека на склоне лет столь деятельным и вдобавок сохраняющим здоровье, память, разум и бодрость духа. (36) Поэтому следовало больше заботиться о том, чтобы он однажды нас не покинул, пока Александр был еще жив, и взирать на него, как на нечто нам дорогое, пока это было возможно, а не сетовать о его летах теперь, когда он умер. Впрочем, я не боюсь, что вы станете осуждать за эти слова того, кто слушает, действует и говорит во имя Александра.
(37) Однако я вновь обращусь в своей речи к вам, хотя оставшаяся часть ее будет краткой. Ибо вы во всём, как я уже говорил, оказываете Александру заслуженные почести, и о семье его не забываете, поступая в высшей степени справедливо и благоразумно. К жене его вы относитесь как к святыне, словно бы она, с позволения сказать, ниспослана вам добрым божеством; к родственникам его — как к прекрасному о нем напоминанию; к старшим его детям выказываете всяческое уважение, младшего же воспитываете с величайшим тщанием, ибо опека над ним — ваше общее дело. (38) Поэтому случившееся несчастье для чада не так страшно. Но поскольку отцу его, воспитавшему большинство эллинов и даже детей своих воспитанников, не суждено было воспитать собственного сына, то сын их общего учителя сам ныне нуждается в обучении. Поддержите же дитя в этом несчастье и во всех связанных с ним тяготах, как бы взяв на себя роль его отца! Иными словами, считайте дом Александра своим домом!
(39) Побудить вас к этому было моим долгом. Как я уже сказал в начале своего письма, или как вам угодно будет называть сие сочинение, — Александр был мне близок по многим причинам. Дружба с ним оказалась для меня настолько плодотворной, что, считая его своим другом, я сам был ему другом не меньше <…>[49]. Помимо всего прочего, он доказал это еще и тем, что сделал для меня, когда я лежал больной в Риме[50]. Он приложил все усилия для моего спасения и после благосклонных богов более всех способствовал моему счастливому возвращению домой. (40) Стоит ли говорить о том, что было позже! Но меня огорчала его настойчивость, ибо бесчисленное количество раз — и во время наших встреч, и в письмах — он просил меня наряду с прочим преподнести вам в дар и мои собственные речи[51], обещая, что они займут среди всех сочинений первое место. Я же, всё надеясь пересмотреть написанное, его не послушался. И Александр так и не составил перечня моих сочинений[52] и не узнал о большинстве из них. Что же касается одобрения, с каким он обычно относился к моим речам, то я не берусь судить, было ли оно вызвано завистью или, скорее, тем, что Александр преувеличивал их значение.
Всё это я сказал ныне для того, чтобы вспомнить об Александре и осознать его смерть как большое несчастье и чтобы, помимо прочего, доказать, что, беседуя с вами, я не вмешиваюсь не в свое дело. (41) Хотел бы я, кроме того, обладать и более крепким здоровьем[53], чтобы быть вам хоть чем–то полезным, ибо, кто был дорог ему, дорог и мне.

---

Речь была написана на смерть грамматика Александра из Котиэя, учителя Элия Аристида, приблизительно в 150 г. н. э. (по поводу датировки см.: Behr 1968: 76). Не имея возможности лично присутствовать на похоронах из–за болезни, Аристид отправил эту речь из Смирны в виде письма городскому совету Котиэя, снабдив ее вступлением, характерным для такого рода посланий. Однако, несмотря на эту и некоторые другие особенности композиции, речь вполне соответствует основным канонам жанра эпитафия.
***
[1] …почтить память столь славного мужа, первого среди эллинов. — Александр из Котиэя, древнегреческий грамматик, сыграл большую роль в культурной жизни своего времени. В частности, он некоторое время являлся наставником будущих римских императоров Марка Аврелия и Луция Вера (см.: Behr 1968: 10 сл.). Так, Марк Аврелий благодарит Александра за привитое ему умение терпеливо выслушивать и вежливо отвечать собеседнику независимо от степени его образованности (см.: К самому себе. 1.10). Если не принимать в расчет это краткое упоминание, эпитафий Элия Аристида — единственный источник наших сведений об Александре из Котиэя.
[2] Он воспитал и обучил меня… — Под руководством Александра Аристид изучал грамматику и литературу, которые составляли начальную ступень традиционного античного образования (о нем см.: Marrou 1956; Morgan 1998; Too 2001). Благодаря своему учителю Аристид приобрел широкую эрудицию и глубокие познания в классической греческой литературе, особенно в философии Платона и поэзии Пиндара.
[3] …в общий дом его сограждан. — Имеется в виду городской совет Котиэя.
[4] …изменилась сама природа похвальной речи… — Похвальная речь, или энкомий, — один из главных жанров эпидейктического красноречия, образцы которого дошли до нас в речах Горгия, Исократа, Демосфена и других древнегреческих ораторов. Теоретики ораторского искусства начиная с Аристотеля (см.: Риторика. 1.9.1366а—1368а) уделяли жанру энкомия большое внимание, поэтому ко II в. н. э. основные его каноны были уже хорошо разработаны. Надгробные речи составляли особую разновидность эпидейктического красноречия и строились по схожим канонам. Об этом свидетельствуют отдельные сохранившиеся от поздней античности риторические трактаты — в частности, трактат «Об эпидейктическом красноречии» («Περί έπιδεικτικών») Менандра Лаодикейского и «Подготовительные упражнения» («Προγυμνάσματα») Теона Александрийского, отрывки из которых включены в настоящее издание (см. с. 154—162 наст. изд.). Под «природой» похвальной речи Аристид подразумевает набор обязательных топосов, из которых составлялся энкомий: это похвала предкам, родному городу, воспитанию, образованию, нраву и деяниям человека. Упоминая о достижениях Александра в области риторики, он стремится подчеркнуть, что громкая слава учителя была заслуженной, а не явилась следствием знатного происхождения, богатства и высокого положения в обществе.
[5] …род ваш — разумеется, древнейший из родов… — Намек на слова Геродота о том, что фригийцы являются одним из древнейших народов мира (см.: История. II.2).
[6] …он учился у древнейших из них… — Речь идет о классических греческих писателях.
[7] …и в Великие мистерии нельзя быть посвященным прежде Малых. — Имеются в виду Элевсинские мистерии — древнегреческий праздник, связанный с культом Деметры и Персефоны и состоявший из нескольких этапов. Малые мистерии, которые праздновались в месяце Анфестерионе (февраль–март) в Афинах, обычно предшествовали Великим мистериям, справлявшимся в Элевсине в месяце Боэдромионе (сентябрь–октябрь). Плутарх говорит о трехступенчатом цикле посвящения в Мистерии, к третьей, созерцательной ступени которого посвященные допускались через год после Великих мистерий (см.: Сравнительные жизнеописания. Деметрий. 26). О порядке посвящения в Мистерии упоминает также Платон (см.: Горгий. 497с).
[8] Иные ораторы изучали основы и первоначала… — Под «основами и первоначалами» здесь подразумеваются предписания и правила аттикизма — главенствующего направления в греческой риторике II в. н. э., которое было ориентировано на подражание языку и стилю аттических писателей классической эпохи, таких как Фукидид, Лисий, Исократ, Демосфен, Платон и др. В риторических школах эти навыки достигались благодаря специальным упражнениям (μελέται), заключавшимся в сочинении декламаций на заданные темы, как правило, исторические. Ученики должны были тщательно воспроизводить стилистические фигуры и приемы аттических писателей, используя при этом лишь те слова и выражения, которые были употребительны в классическую эпоху. Благодаря этому широкое распространение во II в. н. э. получают многочисленные словари (лексиконы) и сборники, которые составлялись в помощь ораторам и пользовались большой популярностью. Достаточно упомянуть некоторые из них: это «Словарь десяти ораторов» («Λεξικόν των δέκα ρητόρων») ритора и грамматика II в. н. э. Гарпократиона, которому также принадлежал не дошедший до нас «Сборник красочных выражений» («Ανθηρών συναγωγή»); утраченный ныне труд «Софистические приготовления» («Προγυμνάσματα») Фриниха, видного аттикиста и современника Марка Аврелия, а также сохранившийся до нашего времени сборник «Ономастикой» (« Ονομαστικόν»), составленный Юлием Полидевком, одним из учителей императора Коммода.
[9] …он не взял себе самого пышного титула… — Имеется в виду звание софиста; в Римской империи в I—III в. н. э. его удостаивались ораторы, добившиеся успеха на профессиональном поприще и игравшие заметную роль в социально–политической жизни государства. Это во многом напоминало ситуацию, сложившуюся в Греции в V—IV вв. до н. э. благодаря впервые появившимся там софистам — «учителям мудрости», которые не только создали новую систему научного знания и образования, но оказывали большое влияние на общественную жизнь. Многие из них, как Протагор, Антифонт, Горгий и др., были блестящими ораторами и пользовались большим почетом. Софисты римской эпохи занимали не менее высокое положение в обществе, принадлежа, как правило, к богатому и знатному сословию, и широко демонстрировали свое красноречие, читая лекции по риторике, участвуя в ораторских состязаниях, выступая с декламациями и проч. (см.: Bowersock 1969; Anderson 1993; Glaeson 1995; Whitmarsh 2005).
[10] …но сохранил прежний… — Александр считал себя в первую очередь грамматиком, т. е. учителем грамматики, изучение которой являлось нижней ступенью в системе античного образования.
[11] …избрал своим поприщем служение древним эллинам. — Под «древними эллинами» подразумеваются классические древнегреческие писатели (ср. примеч. 6). Александр читал лекции по греческой литературе и писал комментарии к произведениям Гомера, Пиндара и других поэтов, а также к сочинениям Платона.
[12] …стал для эллинов как бы основателем колонии. — Значение просветительской деятельности Александра Аристид уподобляет той роли, которую в VIII—VI вв. до н. э. играла колонизация новых земель в деле распространения греческого языка и культуры далеко за пределы Греции.
[13] Его роль можно сравнить с ролью метрополий… — Метрополиями назывались исконные города по отношению к вновь основанным колониям (см. также примеч. 12).
[14] Он — единственный, кто своим примером изобличил изобличил во лжи Гесиода, сказавшего, что певец завидует певцу. — Аллюзия на место из «Трудов и дней» Гесиода: «Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник; | Нищему нищий, певцу же певец соревнует усердно» (25—26. Пер. В. В. Вересаева).
[15] Он один не уличал в невежестве простых людей… — Об этой же черте Александра свидетельствует Марк Аврелий (см.: К самому себе. 1.10). См. также примеч. 1.
[16] …во дворце самого императора. — Имеется в виду император Антонин Пий, при дворе которого Александр был наставником наследников — Марка Аврелия и Луция Вера. См. также примеч. 1.
[17] …он прибыл ко двору и удостоился чести выступить перед правителем. — По всей вероятности, это произошло в 139 г. н. э.
[18] …перейдя в услужение от одного наследника к другому… — Эти слова находят подтверждение в письме Марка Аврелия к Марку Корнелию Фронтону, в котором будущий император сетует на недостаточное знание греческого языка и выражает желание обучиться также греческому письму (см.: Marcus Cornelius Fronto 1919: 18).
[19] …став не просто учителем, но наставником этих юношей… — Должность наставника предполагала более тесную духовную связь последнего со своим воспитанником.
[20] …не запятнал себя взиманием денег за свое искусство. — Для большинства софистов профессиональная деятельность служила источником дохода, поэтому плата, которую они брали за обучение, являлась довольно высокой. Величина вознаграждения не была одинакова для всех и зависела от социального статуса софиста, степени его популярности, размеров города, в котором он преподавал, и т. п. (об этом см.: Bowersock 1969). Кроме того, некоторые софисты, как, например, Скопелиан из Клазомен, снижали плату за обучение ученикам из малосостоятельных семейств или, подобно Лоллиану из Эфеса, преподавали вовсе бесплатно (см.: Флавий Филострат. Жизнеописания софистов. 1.21, 23). К числу таких бескорыстных учителей, судя по всему, относился и Александр из Котиэя.
[21] …он не меньше других занимался общественными и государственными делами. — На основании декретов Адриана и Антонина Пия философы, риторы, грамматики и врачи освобождались от обязательных общественных обязанностей (см.: Дигесты Юстиниана. 27. 679). Число лиц, подлежавших освобождению от государственной службы, регулировалось в зависимости от размеров города и численности проживавшего в нем населения: так, в маленьких городах это могло быть не более 5 врачей, 3 риторов и 3 грамматиков, в средних — не более 7 врачей, 4 риторов и 4 грамматиков, в больших — не более 9 врачей, 5 риторов и 5 грамматиков (подробнее об этом см.: Bowersock 1969:30—42). Говоря о том, что наряду с преподаванием Александр проявил себя еще и на государственном поприще, Аристид стремится подчеркнуть высокие моральные качества своего учителя, а также его заслуги перед согражданами. Последнее приобретает тем большую значимость, что сам Аристид всегда настойчиво уклонялся от каких бы то ни было должностей, на которые не раз избирался согражданами (см.: Элий Аристид. Священные речи. IV.71—108).
[22] …ораторское искусство было не единственным его поприщем. — Высокий социальный статус софистов, большие финансовые возможности, тесные взаимоотношения с властями, а иногда и личная дружба с императорами обязывали их к ведению широкой благотворительной деятельности в тех городах, где они жили и преподавали. Сам Элий Аристид оказал немалую помощь Смирне и ее жителям после землетрясения в 177 г. (об этой датировке см. С. 220), побудив императора Марка Аврелия выделить из казны средства на восстановление города (см.: Флавий Филострат. Жизнеописания софистов. II.9.582).
[23] …но если другие получили свои имена от имен отцов или породу занятий… — У греков к личному имени человека обычно добавлялось имя отца, название профессии или место рождения. Ср., в частности: «Платон, сын Аристона», «Платон–философ» и т. д.
[24] …книги, которые он исправлял… — Речь идет о комментариях к древним текстам, которые составлял Александр (см. примеч. 11).
[25] …вы заслуженно украшаете гробницу Александра и почитаете его как родоначальника и основателя колонии… — У греков с древних времен был распространен культ героев, которые считались основателями городов и родоначальниками племен. Кадм, к примеру, почитался как основатель Фив, Пеласг — как родоначальник и герой–эпоним пеласгов, древнейшего населения Греции, Эллин — как родоначальник всех греческих племен (эллинов). По представлениям древних, герои и после смерти продолжали оказывать людям содействие — способствовали процветанию городов, защищали их от врагов и т. д. Поэтому греки высоко чтили героев и в благодарность за эту помощь приносили им жертвы наравне с богами, украшали их гробницы, обращались с молитвами о заступничестве (см.: Famell 1921; Nilsson 1957; Kerenyi 1959). Подобные почести посмертно оказывались и некоторым людям, чья деятельность в прошлом способствовала благополучию и благоденствию жителей отдельных городов или же всех греков — например, справедливым правителям и законодателям, основателям новых полисов, меценатам, павшим в сражениях военачальникам, выдающимся философам, поэтам и др.
[26] …если амфипольцы сочли Брасида достойным жертвоприношений, какие полагаются герою и основателю города, за то, что он освободил их от афинян… — Брасид, один из выдающихся спартанских военачальников времен Пелопоннесской войны, погиб в битве при Амфиполе (422 г. до н. э.) (см.: Фукидид. История. V. 11.1). Победа Спарты над Афинами в этом сражении положила конец первому этапу Пелопоннесской войны, закончившемуся позднее подписанием Никиева мира (421 г. до н. э.).
[27] …Гомер принес славу жителям Смирны… — Город Смирна считался в античности одним из наиболее вероятных мест рождения Гомера (см.: Павсаний. Описание Эллады. УП.5.6; Элий Аристид. Смирнская речь. 15).
[28] ..Архилох — паросцам… — Архилох, один из архаических лирических поэтов Греции и родоначальник ямбической поэзии, родился на острове Парос.
[29] …Гесиод — беотийцам… — Древнегреческий эпический поэт Гесиод большую часть жизни провел в Беотии.
[30] …Симонид — кеосцам… — Симонид, древнегреческий лирический поэт, был выходцем с острова Кеос.
[31] …Стесихор — гимерийцам… — Стесихор, древнегреческий лирический поэт, крупнейший представитель хоровой лирики, являлся уроженцем города Гимеры.
[32] …Пиндар — фиванцам… — Пиндар, один из самых значительных поэтов Древней Греции, родился в местечке Кеноскефалы, неподалеку от Фив.
[33] …Сапфо и Алкей — митиленцам… — Древнегреческие поэты, представители мелической (музыкально–песенной) лирики Сапфо и Алкей были уроженцами города Митилены.
[34] …он превзошел прочих своим знанием поэтов, писателей и всего того многоцветья, каковое, говорят, приносят с собой различные времена года. — Употребительная в греческой литературе метафора из области земледелия (ср.: Ксенофонт. Анабасис. 1.4.10; Плутарх. Застольные беседы. III.2; Анакреонтика. Кузнечику. 6—7); под обильно плодоносящими временами года (αί ώραι φύουσιν) здесь подразумеваются представители различных жанров древнегреческой литературы.
[35] ..мне приходят на ум слова Платона о том, что написанное в книгах кажется пустяком в сравнении с беседами мудрых людей. — Отсылка к соответствующему рассуждению в «Федре» Платона (см.: 274b сл.).
[36] …трактат о Гомере красноречиво свидетельствует об учености этого мужа. — Имеется в виду трактат Александра «Толкования» («Έξηγετικά»), не сохранившийся до нашего времени.
[37] Его сочинение об Эзопе… — Неизвестное нам сочинение Александра.
[38] …во второй раз ваша зелия дала лучший урожай, чем в первый. — Аллюзия на древнегреческую поговорку «вторая попытка бывает удачней» (δευτέρων άμεινόνων), ср. с русской пословицей: «первый блин комом». Некоторые ученые усматривали в этих словах Аристида намек на то, что Эзоп был уроженцем города Котиэя (см.: Суда: под словам «Эзоп»).
[39] …сравнить ее с дружбой Аристотеля с Филиппом и Александром. — Древнегреческий философ и ученый–энциклопедист Аристотель был сподвижником Филиппа II и учителем его сына, Александра Македонского. После смерти последнего афиняне обвинили Аристотеля в промакедонских взглядах; чтобы избежать преследований, философ покинул город и остаток жизни провел в одиночестве в своем халкидском имении.
[40] …дружба Платона с Дионисием… — Дионисий II Младший, сиракузский тиран, сын Дионисия I Старшего, впервые пригласил Платона в Сиракузы по настоянию своего дяди Диона — близкого друга Платона и приверженца его философских и политических взглядов. Дион надеялся таким образом воспитать из юного монарха просвещенного правителя. Во второй раз Дионисий вызвал к себе Платона уже по собственному желанию, вступив в борьбу со своим дядей и его сторонниками. Надеясь воплотить в государственном устройстве Сицилии свою мечту об идеальном государстве, Платон с радостью принял приглашение Дионисия, но затем, оказавшись в немилости у тирана, едва сумел избежать гибели (см.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Дион. 4-22).
[41] …с тем самым Дионисием, которого позднее увидали в Коринфе? — Имеется в виду широко распространенная греческая поговорка «Дионисий в Коринфе» (Διονύσιος έν Κορίνθω), означающая переменчивость человеческой судьбы: в 344 г. до н. э. власть сиракузского тирана была низложена, а сам Дионисий удалился в изгнание в Коринф (об этом см.: Демосфен. Против Лептина об ателии. 162).
[42] То, что Аристофан говорит об Эсхиле — будто, когда тот умер, всё погрузилось во мрак… — Аллюзия на место из комедии Аристофана «Лягушки» (см.: Фр. 643 Kassel).
[43] …ты вложил свою душу в книгу и окончил жизнь, как подобает человеку с твоим именем. — Данная фраза может быть понята двояко. С одной стороны, имя «Александр» (Αλέξανδρος) означает по–гречески «защитник, помощник»; если принять эту трактовку, то слова Аристида, очевидно, указывают на заслуги Александра перед согражданами (см.: Behr 1981: 395). С другой стороны, речь здесь может идти о прозвище Александра — «грамматик» (ср. примеч. 10), тогда всю фразу следует понимать как намек на его профессиональную деятельность, которая действительно была связана с книгами (см.: Aristides 1898: 225, сноска 13).
[44] …если правдивы слова Пиндара, Платона… — Имеются в виду строки из тренов Пиндара о радостном и беззаботном пребывании героев на Островах блаженных (см.: Отрывки. IX. 129—131), и «Апология» Платона, где Сократ говорит, что смерть для него есть благо, поскольку там, куда попадают души людей после смерти, он найдет справедливых судей в лице знаменитых героев Греции, общество которых будет для него гораздо более приятным, нежели общество людей, окружавших его при жизни (см.: Платон. Апология Сократа. 40е—41с).
[45] …и других сочинителей из мастерской Александра… — Под «мастерской» Александра подразумеваются здесь те древнегреческие поэты и писатели, к произведениям которых он составлял комментарии (см. примеч. 11). Аналогия с мастерской — вероятно, вазописца или скульптора — свидетельствует и о большой общественной значимости профессиональной деятельности Александра.
[46] Логографы — ранние греческие писатели (до Геродота и Фукидида), которые стремились воссоздать в прозе легендарную историю тех или иных областей Греции на основании мифов, преданий и легенд — традиционного материала эпической и лирической поэзии.
[47] Они украшают его голову лентой и венком… — По представлениям греков, выдающимся людям, которые при жизни стяжали славу и уважение сограждан, оказывались почести и в Аиде. Этот мотив широко распространен в древнегреческой литературе. Ср., в частности, с «Энеидой» Вергилия: «Кто средь живых о себе по заслугам память оставил, — | Всем здесь венчают чело белоснежной повязкой священной» (VI. 664—665. Пер. С А. Ошерова).
[48] …не после суда над ним и состязания в мастерстве с другими риторами… — Намек на сцену из «Лягушек» Аристофана, в которой поэты, находясь в царстве мертвых, соревнуются друг с другом в своем искусстве за право занимать почетное место возле трона Аида (см.: 761 сл.).
[49] …я сам был ему другом не меньше… — В этом месте текст оригинала испорчен, поэтому смысл предложения удается восстановить лишь приблизительно.
[50] …когда я лежал больной в Риме. — Имеется в виду период с весны до осени 144 г. н. э.
[51] …он просил меня наряду с прочим преподнести вам в дар и мои собственные речи… — Речь идет о передаче сочинений Аристида в библиотеку Котиэя.
[52] …так и не составил перечня моих сочинений… — Вероятно, Александр составлял каталог рукописей, хранящихся в библиотеке города Котиэя.
[53] Хотел бы я, кроме того, обладать и более крепким здоровьем… — Элий Аристид отличался слабым здоровьем и в поисках исцеления много времени проводил в пергамском святилище бога Асклепия, что вызывало большие перерывы в его ораторской деятельности. Подробно свои болезни и различные способы их лечения Аристид описал в автобиографическом сочинении «Священные речи» («Ιεροί λόγοι»), дающем представление как об уровне развития медицины в античности, так и о ее тесной связи с религией (об этом подробнее см.: Аристид 2006; Behr 1968; Aristides 1986; Aristide 1986).