1. ФИЗИКА ПОДЛУННАЯ И НАДЛУННАЯ

Трактаты, составляющие корпус естественнонаучных трудов Аристотеля ( Физика, О возникновении и уничтожении, О небе, Метеорологика, О частях животных, История животных, Передвижение животных, О движении животных и О возникновении животных) обладают значительным философским достоинством. К работам, подытоживающим физические изыскания, принадлежит также трактат О душе и ряд небольших психофизиологических сочинений, известных под общим названием Parva Naturalia. Все эти сочинения - научные в том смысле, что они основаны на эмпирических изысканиях и порождены стремлением объяснить и систематизировать множество наблюдаемых явлений. Всеобъемлющая воля к объяснению, которой отмечены физические изыскания Аристотеля, определяет программу, четко изложенную в I главе Метеорологики (в пассаже, который, даже если он, возможно, написан не самим Аристотелем, раскрывает его замыслы): "Мы уже говорили прежде о первопричинах природы, о всякого рода естественном движении [это - предмет Физики], затем о звездах, упорядоченных в соответствии с обращением небес [предмет трактата О небе], о количестве, свойствах и взаимных превращениях телесных элементов, о всеобщем возникновении и разрушении [в трактате О возникновении и уничтожении]. Нам осталось еще рассмотреть ту часть этой науки, которую все до сих пор называли метеорологией. [...] Описав все это, посмотрим затем, не можем ли мы обычным нашим способом представить также исследование о животных и растениях как в целом, так и по отдельности <о каждом предмете>; и тогда мы, пожалуй, вполне завершим то изложение, которое задумали вначале" (I, 1, 338 а 20-27, 339 а 7-9). Здесь очерчен предмет Метеорологики и одновременно заявлены зоологические труды и, может быть, оставшийся ненаписанным трактат о растениях.
В приведенном отрывке ясно указаны различные области физического исследования. Первый предмет имеет отношение к природе (physis/φύσις), или множеству реальностей, заключающих в себе самих начало своих изменений. Physis принадлежит к подлунному миру. Последний простирается от Земли до области, расположенной непосредственно под Луной, и состоит из четырех элементов: земли (тела холодного и сухого), огня (теплого и сухого), воздуха (теплого и влажного) и воды (холодного и влажного). Каждый элемент определяется через обладание двумя из четырех основных качеств, или способностей, - быть влажным, сухим, холодным или теплым, но возможны только четыре комбинации названных свойств. Кроме того, каждый элемент обладает естественным движением и естественным местом. Огонь движется вверх и находит свое место в верхнем пределе мироздания; земля естественно занимает нижнее положение и стремится к центру вселенной; место воздуха и воды - посредине. Элементы превращаются друг в друга в определенном порядке (земля - в воду, вода - в воздух, воздух - в огонь), ведь если бы элементы не воздействовали друг на друга, то каждый оставался бы на своем месте и из подлунного мира исчезло бы движение. Далее, каждое тело, в силу того что оно состоит из элементов, обладает естественным прямолинейным движением, направленным либо вверх, к периферии вселенной, либо вниз, к центру, занимаемому Землей. Физика подлунного мира состоит в исследовании взаимных действий и претерпеваний действия, вызывающих качественные изменения, переход в иное и образование новых тел, причем эти виды движения всегда определяются и направляются реализацией формы. Трактат О возникновении и уничтожении, так же как и "химия", изложенная в IV книге Метеорологики, описывает подобные взаимодействия элементов. Тем самым Аристотель объясняет регулярные или нерегулярные явления - Млечный Путь, кометы, огненные видения и все происходящее в атмосфере, как, например, ветры, молнии и бури, а равно и вызываемые схожими причинами землетрясения. Чтобы дать общее объяснение наблюдаемым в мире многообразным явлениям, Аристотель прибегает к понятию влажных и сухих "истечений".
Таким образом, сохраняется тесная связь между physis досократиков и physis подлунного мира: природа - это всегда то, из чего все происходит и во что все возвращается; это арена беспрестанных превращений элементов. Physis для Аристотеля не исчерпывает собой всего Бытия, но подробный и систематический анализ природы в его трудах отличается большой новизной.
Второй предмет исследования - мир надлунный, образуемый множеством небесных тел (небо неподвижных звезд и сферы различных планет). Его пространство в общем совпадает с областью астрономии. Здесь господствует круговое движение. Специфический элемент этого мира - то, что Аристотель называл "эфиром", элемент божественный, не возникший, неуничтожимый и неизменный (долгое время именовавшийся "квинтэссенцией", так как это пятый элемент, отличный от четырех остальных). Исследованию надлунного мира посвящены две первые книги трактата О небе. Божественное же составляет предмет первой философии, которая исследует также первоначала и бытие как таковое: "если где-то существует божественное, то ему присуща именно такая {обособленная и неподвижная} природа... и достойнейшее знание [первая философия] должно иметь своим предметом достойнейший род <сущего>" (Метафизика Ε, 1, 1026 а 19-22). Наконец, психология, или исследование природы души, представляет собой часть физики.
Во всех этих областях знания Аристотель применяет один и тот же метод объяснения. Он принимает за целевой принцип объяснения действительность (акт), т. е. "деятельную функцию", или "форму в действительном состоянии", некоторого актуально существующего объекта; затем переходит от общего к частному (как рекомендуется в Физике I, 1, 184 а 23); и, наконец, определяет действительность, или форму, в зависимости от материальных условий, объясняющих многообразие способов, какими такая-то форма реализуется в такой-то материи. Эти принципы распространяются, в частности, на изучение природы (или physis), цель которого - исследовать систему причин, объясняющих, почему некая реальность есть то, что она есть, и представляет такую-то форму, реализованную в такой-то материи. Современный читатель поэтому не найдет в Аристотелевой "физике" дисциплину, обозначаемую этим термином в наши дни (науку об общих свойствах материи и законах природного мира). Физика в аристотелевском смысле - гораздо более широкое исследование природных субстанций. Так, кардинальный вопрос, открывающий II книгу Физики, - вопрос, что определяет субстанцию как природную. Вот ответ Аристотеля: природные субстанции ("животные и части их, растения и простые тела, как то: земля, огонь, воздух, вода": Физика II, 1, 192 b 8-10) заключают в себе природу, которая есть начало и причина их движения или покоя (понимаемого как отрицание движения), "будь то в отношении места, увеличения и уменьшения или качественного изменения" (192 b 13-16). Напротив, предметы, созданные искусством, "не имеют в себе никакого естественного стремления к изменению или имеют его лишь постольку, поскольку они оказываются состоящими из камня, земли или смешения этих тел, - так как природа есть некое начало и причина движения и покоя для того, что обладает ею первично, само по себе, а не по <случайному> совпадению" (192 b 18-23)[1].· Примечательно, что у Аристотеля, в отличие от его предшественников, в частности Демокрита, одно и то же начало объясняет и движение, и покой.
Итак, наличие внутреннего начала движения является особенностью природного сущего. Вернемся к определению движения. Движение, по Аристотелю, - это неоконченный процесс, завершающийся некоторой действительностью: "Ведь всякое движение незаконченно - похудание, учение, ходьба, строительство; это, разумеется, движения и именно незаконченные. Ибо неверно, что человек в одно и то же время идет и уже сходил, строит дом и уже построил его, возникает и уже возник или двигается и уже подвинулся, - все это разное, и также разное "движет" и "подвинул"" (Метафизика Θ, 6,1048 b 28-33).
Первый род движения - действие; оно может быть переходным либо имманентным. Переходное действие именуется также poiēsis/ποίησις; оно направлено к внешней по отношению к нему цели. Пример движения этого типа - обучать, лечить: одно осуществляется ради знания, другое - ради здоровья. Движение, определяющее poiēsis, есть, таким образом, движение в некотором смысле незавершенное, поскольку создаваемый предмет в этом случае - всегда внешний но отношению к производящему его движению. Напротив, имманентное действие соответствует praxis/πρᾶξις (или energeia/ἐνέργει,α), всегда оконченной, завершенной, поскольку цель ее - в ней самой (например, цель видения - в самом видении, цель мышления - в самом мышлении). Вследствие присущего ей свойства окоиченности, или завершенности, praxis есть акт в самом полном смысле слова: "...Если в движении заключена цель, то оно и есть действие (praxis). Так, например, человек видит - и тем самым увидел, размышляет - и тем самым размыслил, думает - и тем самым подумал (но нельзя сказать, что он учится-и тем самым научился или лечится - и тем самым вылечился); и он живет хорошо - и тем самым уже жил хорошо, он счастлив - и тем самым уже был счастлив. [...] Поэтому одни {процессы} надо называть движениями, другие - осуществлениями {energeias; актами}. Ведь всякое движение незаконченно,.." (Θ, 6,1048 b 23-28)[2]. Для обозначения оконченного и завершенного акта (представляемого praxis), который противополагается движению как неоконченному процессу, Аристотель использует также термин "энтелехия".
Аристотелевское определение понятия энтелехии фактически еще сложнее. Как мы видели, в трактате О душе Аристотель отмечает, что у понятия "действительность", или "энтелехия", могут быть два различных значения. Можно говорить о "действительности" в том смысле, в каком знание, например, есть действительность, когда им обладают. Но о действительности можно говорить и в более сильном смысле, а именно: когда не только обладают знанием, но и в полной мере применяют его. "Энтелехия... имеет двоякий смысл: или такой, как знание, или такой, как деятельность созерцания {to theōrein}"[3] (II, 1, 412 а 22-24; см. также II, 5, 417 b 9-17)· В последнем случае речь идет о первой энтелехии (когда обладают знанием и применяют его), а в первом случае - о второй энтелехии (когда только лишь обладают знанием).
Самый полный текст Аристотеля, где содержится определение движения, - 1-я глава III книги Физики. Определению предшествует несколько подготовительных замечаний: о различии между сущим в действительности и сущим в возможности, об отношении между движущим и подвижным; о том, что не бывает движения помимо вещей; о том, что все меняющееся меняется всегда или в отношении субстанции (и тогда оно именуется рождением и смертью или возникновением; и уничтожением), или в отношении качества (тогда это - становление иным), или в отношении количества (возрастание; и убывание), или в отношении места (пространственное движение, или перемещение). Наконец, отмечается одно общее свойство: во всякой реальности, какова бы она ни была, есть либо форма, либо лишенность формы. После этих предварительных замечаний следует знаменитое аристотелевское определение движения: "...Видов движения и изменения имеется столько же, сколько и <родов> сущего. А так как в каждом роде мы различали <существующее> в действительности и в возможности, то движение есть действительность существующего в возможности, поскольку <последнее> таково" (Физика III, 1, 201 а 9-12).
Среди родов сущего только те, которые соответствуют категориям количества, качества и места, допускают противоположности и позволяют говорить о движении. В самом деле, начало всякого движения - лишенность некоторого качества, а конец - обладание этим качеством, причем в ходе всего процесса субъект становления не изменяется: например, человек переходит из состояния человека не-бледного в состояние человека бледного или из состояния не-музыканта в состояние музыканта (Физика I, 7, 190 а 2). Ввиду такого ограничения Аристотель допускает только три рода движения: становление иным (в отношении качества), изменение по величине (т. е. количественное) и перемещение. Так как роды сущего не могут быть сведены к какому-то одному, то и различные роды движения несводимы к единому роду (III, 1, 200 b 32-201 а 9). Но у всех родов движения есть некоторые общие свойства, такие, как непрерывность, существование во времени и пространстве.
Аристотель указывает, что существует также изменение в отношении субстанции. Оно состоит в возникновении и уничтожении, рождении и смерти. Это утверждение ставит определенную проблему: коль скоро субстанция не приемлет противоположностей, возникновение, или переход из не-сущего в сущее, не может быть движением в строгом смысле слова. Комментаторы пытались оправдать парадоксальный статус "изменения в отношении субстанции" следующим образом. Поскольку всякому возникновению предшествуют движения, благодаря которым субстанция становится способной принять форму, именно эти движения, а не подлинное изменение, происходящее с субстанцией, Аристотель называет изменением или движением "в отношении субстанции"; такие движения нельзя смешивать с самим актом возникновения - состоянием, являющимся в некотором смысле целью этих подготовительных движений. Но, даже если бы возникновение представляло собой подлинное движение, оно должно было бы получить совершенно особый статус, поскольку это было бы движение не к противному, а к противоречащему - от не-сущего к сущему
Движение есть форма материи (завершенная или требующая завершенности), поскольку материя есть возможность и субъект движения. В этом смысле движение не есть ни лишенность, ни возможность, ни чистая действительность, но действительность определенного порядка, неполная, или незавершенная, действительность (Физика III, ι, 201 b 2-4 и 2, 201 а 25-32). Однако в некоторых текстах Аристотель определяет движение, пользуясь соотносительными понятиями "возможность" и "действительность". Вот, например, известный отрывок из Метафизики Θ: "А имя "действительность" {energeia}, связываемое с "осуществленностью" {entelekheia}, перешло и на другое в основном от движений: ведь за действительность прежде всего принимают движение" (3, 1047 а 30-32)[4]. Тем не менее Аристотель и дальше продолжает различать действительность и движение.
Как объяснить это колебание между определением движения как действительности и как неполной действительности? С аристотелевской концепцией движения сопряжена следующая трудность. Действительность некоторой возможной реальности означает реальное, реализованное наличие формы этой возможной реальности. Но движение совершается и продолжает совершаться в некоторой реальности лишь постольку, поскольку действительность (деятельность), или реализация формы, остается частично незавершенной. Следовательно; движение - процесс незаконченный. Далее, развертывание движения не оставлено на волю случая, но имплицитно направляется формой, наличествующей в действительности; эта форма есть последний предел движения. Поэтому движение можно было бы охарактеризовать как непрерывную действительность (деятельность), не находящуюся в действительном состоянии в момент, когда она осуществляется, но определяв емую через реальную действительность, которой она завершается. Форма, или конечная действительность, определяет непрерывную смену, непрерывное развертывание форм, последовательно принимаемых сочетанием формы и материи. Энтелехия движения, таким образом, - это энтелехия действительности (деятельности), которая ему соответствует и которая, однако, не находится (полностью) в действительном состоянии.
Тот факт, что Аристотель оставил оба определения движения (как действительности и как незавершенной действительности), наводит на мысль, что для движения необходимо, чтобы были движитель в действительном состоянии и движущееся в действительном состоянии (или в состоянии осуществленности) и чтобы определенного рода действительность (деятельность), какой является движение, была единой и общей для движителя и движущегося. Понятие единой и общей движителю и движущемуся действительности (деятельности) к тому же позволяет Аристотелю мыслить действие одной субстанции на другую. Конечно, обучение (действие движителя) не то же, что учение (действие движимого), но для того чтобы совершилась актуализация и движимое получило форму, должна быть одна действительность (деятельность), общая для движителя и движущегося: "Вообще говоря, ни обучение с учением, ни действие с претерпеванием не тождественны в собственном смысле слова, а {тождественно в них} только то, к чему они относятся, - движение..." (Физика III, 3, 202 b 19-22).
В IV книге Физики содержатся примечательные разъяснения относительно места, пустоты и времени. Приведем их в самом общем виде. Первым обсуждается вопрос о существовании и сущности места (topos/τόπος). Исходная аксиома Аристотеля - место не может быть чем-то особым; оно не есть ни форма, ни материя, ни какое-то протяжение (diastema/διάστημα), но "граница (peras/πέρας) объемлющего тела", - под объемлемым подразумевается тело, способное двигаться путем перемещения (IV, 4, 212 а 5-7). Затем, место неподвижно, подобно реке, "так как в целом она неподвижна" (212 а 18-19). Отсюда следует определение места: "первая неподвижная граница объемлющего <тела>". Продолжая свой анализ понятия места, Аристотель утверждает, что пустота не может быть местом, в котором нет никакого тела, и что пространственное движение не требует пустоты, но может быть объяснено через последовательное взаимное замещение движимых частей. Изложение множества тонких аргументов подытоживается в конце 9-й главы заключением, что "не существует пустоты ни в отдельности (ни вообще, ни в редком), ни в возможности, - разве только пожелает кто-нибудь во что бы то ни стало называть пустотой причину движения. В этом смысле материя тяжелого и легкого, поскольку она такова, будет пустотой, ибо плотное и редкое в силу этой противоположности способны вызывать перемещение" (9, 217 b 20-25).
Исследованию времени посвящены главы 10-14. Перечислив трудности, возникающие при попытке дать определение времени, Аристотель раскрывает отношение между движением и временем. Конечно, время не может быть тождественно движению, но восприятие времени невозможно без восприятия изменения. Аристотель напоминает: "когда не происходит никаких изменений в нашем мышлении или когда мы не замечаем изменений, нам не будет казаться, что протекло время, так же как тем баснословным людям, которые спят в Сардинии рядом с героями, когда они пробудятся: они ведь соединят прежнее "теперь" с последующим и сделают его единым, устранив по причине бесчувствия промежуточное <время>" (II, 218 b 21-26). С другой стороны, необходимое условие непрерывности движения - пространство; оно позволяет также установить отношение "предыдущее - последующее", посредством которого осуществляется ориентация во времени. Определение времени дано в конце 11-й главы: "Время... есть число движения в отношении к предыдущему и последующему и, принадлежа непрерывному, само непрерывно..." (220 а 25-26); В самом деле, время существует относительно движения лишь постольку, поскольку движение заключает в себе число, позволяющее различать большее или меньшее движение (219 b 5). Единица времени в этом предшествовании и следовании - момент; в одном смысле он один и тот же, в другом смысле всегда различен. Момент обеспечивает непрерывность времени, но вместе с тем и возможность деления времени: как и у точки, у него двоякая функция. Поэтому "взятое сразу <в определенный момент>, время повсюду одно и то же, а как предшествующее и последующее - не одно и то же, так же как изменение, происходящее теперь, едино, а прошедшее и будущее - разные" (12, 220 b 6-9).
Наконец, скажем несколько слов о целесообразности и случае. Текст, в котором Аристотель наиболее четко выражает то, что можно было бы назвать телеологической концепцией природы, находится во вводной главе трактата О частях животных. "...Так как мы усматриваем несколько причин естественного становления, например, причину "ради чего" и причину "откуда начало движения", следует и относительно этих причин выяснить, какая из них по природе первая и какая вторая. По-видимому, первая та, которую мы именуем причиной "ради чего", ибо она есть разумное основание, а разумное основание есть начало одинаково и в произведениях искусства, и в произведениях природы. Ибо, размышляя или наблюдая, врач определяет, что такое здоровье, а строитель - что такое дом; тем самым они устанавливают основания и причины того, что они делают, и им понятно, почему следует действовать именно так. Но в произведениях природы "ради чего" и прекрасное проявляются в большей мере, чем в произведениях искусства" (I, 1, 639 b 12-21). И далее: "Итак, ясно, что есть два рода причин {"ради чего" и "по необходимости"} и говорить должно, конечно же, о них обеих... Ясно и то, что не говорящие о них, так сказать, ничего не говорят о природе; ибо природа - в большей степени начало, нежели материя. Таким образом, надо показывать, что дыхание, например, существует для такой-то цели, а происходит оно по необходимости через посредство того-то" (I, 1, 642 а 14-33)[5].
Объяснения через целевые, или конечные, причины касаются того, ради чего такое-то явление существует; они имеют отношение к благу. Но конечные причины - первые, так как они тождественны сути бытия вещей. Поиски целевых причин - неизменная составляющая аристотелевского объяснения. К таким причинам Аристотель обращается, например, пытаясь объяснить расположение зубов (О возникновении животных II, 6, 745 а 27-b 3) и рук (О частях животных II, 10, 687 а 8-18). Естественная телеология Аристотеля яснее всего изложена в Физике (II, 8, 199 а 20-34). Он подчеркивает, в частности, что "природа ничего не делает понапрасну", что действие целевых причин всегда ограничено необходимостью. Во многих местах Аристотель говорит о природе как о разумном мастере. "Ведь природа, как хороший хозяин, имеет обыкновение не выбрасывать ничего такого, из чего можно сделать что-нибудь пригодное" (О возникновении животных II, 6, 744 b 16)[6]. Но из подобных формулировок неверно было бы заключать о какой-либо преднамеренности природы. Аристотель наблюдает природу и отмечает, что органы животных и особенности их поведения, как правило, выполняют некоторую функцию. Естествоиспытатель должен стремиться открыть эту функцию - знание ее важно для понимания природы.
Аристотель отрицает, что случайность может хоть в какой-то степени служить причинным объяснением. Привходящее (акцидентальное) определяется как исключение по отношению к тому, что бывает чаще всего. Знания о привходящем не существует, так как возможно только знание о том, что бывает чаще всего, или по необходимости (Метафизика Е, 2, 1027 а 20-21). Однако мир Аристотеля не следует представлять себе как такой физический мир, где наряду с причинными связями реальную роль играет индетерминизм. Привходящие явления здесь скорее зависят от частных свойств рассматриваемого предмета, и эти частные свойства сами могут выполнять причинную роль.
Аристотелево мироздание - геоцентрическое. Оно ограниченно, как шар в пространстве. Но мироздание это не обнаруживает никакого временного предела: у него нет ни начала, ни конца. Геоцентризм связан с тем, что круговое движение небес может существовать, только если Земля, в центре вселенной, остается неподвижной. За пределами Земли и ее атмосферы есть Луна, Солнце, планеты и неподвижные звезды, образующие надлунный мир.
Представление Аристотеля о надлунном мире и его астрономии во многом унаследовано от геометров-астрономов V-IV вв. Предложенная ими математическая концепция мира (геометрическая структура, состоящая из сфер и единообразно движущихся концентрических кругов, причем каждая сфера обладает собственным движением) очень далека от представления досократических фисиологов о мире как области беспрерывного становления, рождения и гибели. Зато, изучая physis подлунного мира, Аристотель, как мы видели, основывался на воззрениях предшествующих фисиологов.
Небесные тела в Аристотелевом небе обладают круговым движением - самым совершенным видом движения. Только единообразное движение светила по большой окружности удовлетворяет условию вечности, так как у него нет ни конечного, ни начального состояния; кроме того, оно - единственное движение, которое в каждый момент определяется безусловной необходимостью: "Ведь необходимо возникает и будет существовать как это движение, так и сдвижения,> вызываемые им: если то, что движется по кругу, всегда что-то движет, то и движение таких <вещей> также необходимо должно быть движением по кругу. Например, оттого, что высшее движение происходит по кругу, определенным образом <по кругу> движется и Солнце, а в зависимости от него по кругу возникают и возвращаются времена года, а поскольку они так возникают, от них, в свою очередь,<зависят> и другие вещи" (О возникновении и уничтожении II, 11, 338 a 18-b 5).
Круговое движение обусловлено природой небесной субстанции. Небесные тела, обозначенные у Аристотеля и как тела божественные, состоят из особой материи - пятого элемента, квинтэссенции или эфира, которому, в отличие от четырех остальных элементов, присуще регулярное круговое движение: "помимо здешних и находящихся вокруг нас тел существует также некое иное, обособленное тело, имеющее настолько более ценную природу, <чем они,> насколько дальше оно отстоит от здешнего мира" (О небе I, 2, 269 b 14-16). Ссылаясь на предание, дошедшее из далекой старины, Аристотель говорит, что "эти светила суть боги" и что "божественное объем-лет всю природу". Однако он отрицает всякую "народную" теологию, так же как и прибавившиеся к этому преданию мифы, утверждающие, будто "боги человекоподобны и похожи на некоторые другие живые существа" (Метафизика Λ, 8, 1074 b 1-10).
Так как божественному присуща деятельность разума, небесные тела, обладающие божественной природой, - живые и разумные существа. "Дело в том, что до сих пор мы думали о звездах всего лишь как о телах и единицах, имеющих порядок, но совершенно неодушевленных, а надо представлять их себе как <существа,> причастные жизни и деятельности [...] Поэтому и деятельность <блуждающих> звезд надо считать точно такой же, как деятельность животных и растений" (О небе II, 12, 292 а 19-22, b 1-2). Природа - это как бы жизненное начало мира: "бог и природа ничего не делают всуе" (О небе I, 4, 271 а 33). Аристотель не разделяет мысль, ясно выраженную у Платона в Тимее и в Законах: мир постижим, только если им правит душа, определяемая как жизнь; именно движения, свойственные душе (желание, усмотрение, забота, принятие решения), составляют начало управления миром (Законы X, 893 с, 896 а, 896 е-897 а). Без колебаний отвергая идею о том, что существует мировая душа, Аристотель вместо самодвижущейся души, описанной в Тимее, постулирует неподвижный движитель, обладающий разумной природой. Таким образом, он тесно связывает теологию и астрономию и создает своего рода астральную теологию.
Поскольку бог, по общему мнению, "принадлежит к причинам и есть некое начало" (Метафизика А, 2, 983 а 8-9), сфера небесных тел приводится в движение действием Перводвигателя. Подробнее мы будем говорить об этом в разделе, посвященном теологии и первой философии. Но природа Перводвигателя - это и вопрос физики, так как он есть, прежде всего, начало движения. И именно в VIII книге Физики Аристотель обосновывает существование неподвижного источника движения, в его терминологии - "недвижимого движителя". Этот неподвижный первый движитель, источник всех движений, находится за пределами вселенной ( О движении животных, 4, 699 b 35). Он является началом изменения - в качестве целевой причины. "...Движет она {целевая причина}, как предмет любви, тогда как все остальное движет, <само> находясь в движении. Затем, если что-нибудь движется, в отношении его возможно и изменение [...] Атак как есть нечто сущее в действительности, что движет, само пребывая неподвижным, то в отношении этого сущего перемена никоим образом невозможна. Ибо первое из изменений - это движение в пространстве, а в области такого движения первое - круговое. Между тем круговое движение вызывается <первым> движущим. Следовательно, <первое> движущее есть необходимо сущее; и поскольку оно необходимо сущее, тем самым <оно существуем хорошо, и в этом смысле оно начало. [...] И вот, от такого начала зависят небеса и <вся> природа. И жизнь <у него> такая, как наша - самая лучшая, <которая у нас> на малый срок" (Метафизика Λ, 7, 1072 b 3-14)[7]. Итак, звезды - это самодвижущиеся тела, но начало их движения не находится в них самих. Перводвигатель движет первое небо, но сам он недвижим и нематериален.
Вследствие существования небесных тел, имеющих божественную природу, физика соприкасается с теологией. Звездам присуща индивидуальная вечность; все циклические, или повторяющиеся, явления подлунного мира - ее подобия: у животных и растений существует вечность вида, а не индивидуума. Но подлунный мир не эманация и не копия божественного мира, он обладает собственной реальностью, и у него свои умопостигаемые начала. Наконец, поскольку первый движитель - это и божественный ум, теология, психология и первая философия тесно связаны с небесной физикой.


[1] Принят за основу перевод В. II. Карпова («ФН»).
[2] Принят за основу перевод Д. В. Кубицкого («ΦΙΙ»).
[3] Во французском переводе — l’exercice de la science («применение знания»). См. прим. 2 на с. 376.
[4] Принят за основу перевод А. В. Кубицкого («ФН»). Относительно термина действительность см. прим. на с. 378. В данном отрывке текста у слова energeia вначале на первый план выступает значение «реальность», а затем — «деятельность». Этот «перелив» значения более очевиден при переводе energeia словом «акт».
[5] Взят за основу перевод В. П. Карпова (Аристотель. О частях животных. М.,1937).
[6] Пер. В. П. Карпова (Аристотель. О возникновении животных. М.-Л., 1940).
[7] Перевод А. В. Кубицкого 1934 г. (с изменениями).