2.1 Введение

Поэт Корипп в первой книге своего панегирика In laudem императору Юстину II (565–578) живописует погребальные обряды, устроенные в честь дяди и предшественника Юстина, Юстиниана I.[1] Это сочинение, созданное в течение года после кончины Юстиниана 14 ноября 565 года,[2] было призвано подчеркнуть сыновнюю почтительность нового императора, который предстает скорбящим у тела усопшего, покоящегося в траурном зале. В этом контексте Корипп вставляет подробное описание (экфрасис) погребального покрова, который супруга Юстина, София, даровала для почившего императора в знак собственного благочестия.[3] Пурпурная ткань, расшитая золотом и драгоценными камнями, содержала изображения славных деяний Юстиниана,[4] из которых поэт выбирает для детализации одну сцену:
«Но самого его [т. е. Юстиниана] он [т. е. художник] изобразил как победителя, в центре двора, попирающего жестокую выю вандала–тирана; Ливия же предстает с плодами и лавровым венком…» [5]
Эта сцена, описанная Кориппом, отнюдь не была абстрактным символом императорской доблести. Она явно черпала вдохновение в реальном триумфе, который состоялся в Константинополе весной 534 года, и на который Корипп также намекает в III книге In laudem,[6] когда поверженный король вандалов Гелимер простерся ниц перед императором.[7] Данный эпизод не ограничивался лишь литературными описаниями. В трактате De Aedificiis Прокопий упоминает ныне утраченные мозаики на Халкийских воротах Константинополя. Эти мозаики, судя по всему, иллюстрировали кампании Велисария в Африке и Италии, включая сцену, где:
«…в центре стоят император и императрица Феодора, оба выглядящие ликующими и празднующими победы над королем вандалов и королем готов, которые приближаются в качестве пленников, чтобы быть уведенными в рабство.» [8]
Сцена, запечатленная Прокопием, объединяет триумф Юстиниана над обоими варварскими королями, однако в своей основе она, по–видимому, воспроизводит тот же самый константинопольский триумф 534 года. Вполне вероятно, что мозаика Халки послужила визуальным прообразом для экфрасиса погребального покрова у Кориппа,[9] хотя, несомненно, существовали и другие художественные воплощения этой темы.[10]
Таким образом, очевидно, что все эти репрезентации — будь то литературные или художественные — неизменно опирались на ключевой образ ритуального подчинения короля вандалов римскому императору. Этот образ, активно эксплуатировавшийся пропагандой Юстиниана, стал определяющим для всей его эпохи и, судя по всему, сохранял свою силу даже после его смерти.
Использование идеологии победы в императорской пропаганде само по себе не является чем–то необычным. Хотя римский император уже давно, задолго до VI века, перестал лично командовать войсками, военный триумф оставался ключевой составляющей императорского имиджа.[11] Однако то исключительное значение, которое придавалось именно Африканской кампании, заслуживает особого внимания, особенно если учесть, что эта победа ознаменовала собой лишь начало, а отнюдь не завершение усилий Восточной Римской империи по закреплению в Африке. Более того, та значимость, которой современники наделяли эту кампанию, возможно, исказила и позднейшие попытки историков понять ее подлинное стратегическое значение, отделив его от чисто пропагандистского эффекта.
Настоящая глава ставит своей целью отделить военно–стратегические аспекты Африканской кампании от той пропагандистской ауры, которой она была окружена, и объективно оценить истинные мотивы этого предприятия, которому впоследствии было придано столь большое значение. Вначале будет рассмотрена внутриполитическая ситуация в королевстве вандалов в начале VI века и то, как она могла влиять на внешнеполитические решения Восточной Римской империи в отношении Африки. Далее будет проанализировано, как современники объясняли и оправдывали эту кампанию: сначала через призму исторических свидетельств, а затем — императорского законодательства. Затем глава обратится к вопросу о роли различных константинопольских групп влияния в процессе принятия решения о начале войны. В заключении будут рассмотрены прагматические стратегические соображения, которые могли лежать в основе этого решения.

2.2 Ситуация в королевстве вандалов

Свое повествование об Африканской кампании Прокопий предваряет обширным экскурсом в историю вандалов, уделяя особое внимание их внутренней политике в 520‑х и 530‑х годах.[12] Сам историк, однако, замечает, что эти события послужили лишь поводом, предлогом для осуществления давно задуманного императором вторжения, и, как будет показано в этой главе, у нас нет серьезных оснований сомневаться в справедливости этого утверждения кесарийца.[13] Тем не менее, поскольку Прокопий прямо не связывает внутривандальские неурядицы с решением Рима о вторжении, и поскольку эти события, несомненно, создали благоприятную почву для вторжения, прежде чем перейти к анализу причин вторжения 533 года, необходимо подробнее остановиться на политической обстановке в королевстве вандалов в тот период.
В 530 или 531 году король вандалов Хильдерих, правивший с 523 года, был свергнут своим двоюродным братом и наследником Гелимером и брошен в темницу вместе со своими племянниками Хоамером и Хоагейсом.[14] Действия Гелимера немедленно получили резкое осуждение со стороны римского императора, а также, под давлением Константинополя, и со стороны короля остготов Италии Аталариха.[15] Однако далеко не очевидно, что они были встречены негативно населением самого королевства вандалов. Свидетельства Прокопия и Кориппа, напротив, позволяют предположить, что переворот Гелимера пользовался поддержкой значительной части вандальской знати и армии.[16]
Внутренние процессы в королевстве вандалов, приведшие к этим событиям, не поддаются полной реконструкции из–за отсутствия источников, отражающих точку зрения самих вандалов. Тем не менее, на основе римских источников можно выделить две основные причины недовольства правлением Хильдериха среди вандалов.
Во–первых, Хильдерих, вступивший на престол в довольно преклонном возрасте,[17] не отличался воинственным нравом.[18] Между тем, королевство вандалов сталкивалось с растущей военной угрозой со стороны различных берберских племен как на своих границах, так и внутри них. В конце 520‑х годов одно из триполитанских племен, названное Прокопием леватами (οἱ Λευάθαι),[19] атаковало и захватило вандальский город Лептис–Магну.[20] А незадолго до переворота Гелимера вандалы потерпели серьезное военное поражение в Бизацене от племени (или племен) под предводительством некоего Анталы.[21]
Римские авторы придают этому поражению разное значение. Прокопий не проводит прямой связи между этой военной неудачей и решением Гелимера свергнуть Хильдериха. Он лишь вкладывает в уста Гелимера обвинение в адрес Хильдериха как "невоинственного короля, потерпевшего поражение от берберов".[22] Однако это может быть как прямым указанием на конкретное сражение в Бизацене, так и общей характеристикой всего правления Хильдериха, причем далеко не единственным обвинением, приписываемым Прокопием Гелимеру.[23]
Корипп, напротив, напрямую связывает свержение Хильдериха с поражением вандалов.[24] Он, по–видимому, утверждает, что Хильдерих лично командовал армией в Бизацене[25] и был немедленно низложен своими же воинами после разгрома.[26] Хотя это и не сказано открыто, из текста Кориппа можно заключить, что Гелимер получил королевскую власть именно от армии, а не захватил ее силой.[27] Тем не менее, Корипп сходится с другими источниками в том, что представляет Гелимера узурпатором, постоянно именуя его тираном [tyrannus].[28]
Расхождения между Прокопием и Кориппом, вероятно, объясняются их разными литературными задачами. Прокопий, стремясь оправдать римское вторжение, мало интересуется внутренними взаимоотношениями вандалов и берберов,[29] тогда как Корипп упоминает поражение от Анталы для того, чтобы подчеркнуть свирепость последнего, а не для характеристики вандальской монархии.[30] Образ пожилого и миролюбивого короля, терпящего поражение от орды варваров и затем отвергнутого собственным войском, гораздо ярче служит этой цели, чем рассказ о придворных интригах.
Третью версию событий предлагает Иоанн Малала. Согласно его хронике, вандалы потерпели поражение в Бизацене из–за предательства Гелимера, который перешел на сторону берберов и сражался вместе с ними, после чего во главе берберского войска двинулся на Карфаген и захватил трон.[31] Полностью исключить эту версию нельзя, но если бы такое предательство действительно имело место и было известно в Константинополе, трудно объяснить, почему Прокопий, чье оправдание вторжения строится на незаконности действий Гелимера, умалчивает о нем.[32] Вероятно, Малала или, что более вероятно, его источник дополнил имеющуюся информацию, чтобы еще больше дискредитировать Гелимера в русле имперской пропаганды, оправдывавшей вторжение.[33]
Второй важной причиной недовольства вандалов правлением Хильдериха, по–видимому, стала его политика сближения с Восточной Римской империей. Прокопий называет Хильдериха особым другом Юстиниана[34] и упоминает об обмене денежными дарами между ними.[35] Значение этих платежей не совсем ясно. Они никогда не рассматривались как дань или имперские дотации,[36] и их часто интерпретируют как свидетельство сугубо личных отношений. Однако, учитывая внешнеполитическую практику Восточной Римской империи, вполне возможно, что эти взаимные подношения имели целью установление более формальных отношений между двумя государствами.
Кроме того, правление Хильдериха ознаменовалось беспрецедентной религиозной терпимостью после десятилетий периодических гонений на никейских христиан со стороны преимущественно арианской вандальской знати.[37] Прокопий характеризует Хильдериха как человека, который "… не был суров ни к христианам, ни к кому–либо другому…".[38] Эта оценка согласуется с никейскими христианскими источниками, от которых можно было бы ожидать враждебности к вандальской монархии; однако, они свидетельствуют о возвращении никейских епископов из изгнания,[39] рукоположении новых епископов и повторном открытии никейских храмов.[40] Проведение никейских соборов в Юнке (523 г.) и Карфагене (525 г.) также указывает на значительно возросшую степень религиозной свободы в годы правления Хильдериха.[41]
Подобные жесты религиозной терпимости не могли не получить положительного отклика в поддерживающем халкидонское христианство римском правительстве и, вполне вероятно, были уступками со стороны Хильдериха, направленными на развитие более тесных связей с Империей.
Было бы неудивительно, если бы Хильдерих сознательно культивировал эти отношения, учитывая растущую политическую изоляцию королевства вандалов к VI веку. Особенно напряженными были отношения с Остготской Италией. Хотя они ухудшились еще при его предшественнике Тразамунде,[42] именно Хильдерих окончательно оттолкнул от себя остготов, заключив в тюрьму Амалафриду, вдову Тразамунда и сестру остготского короля Теодориха, и казнив ее остготских воинов по обвинению в заговоре.[43] Амалафрида умерла в заточении, вероятно, около 525 года,[44] по–видимому, своей смертью. Однако письмо преемника Теодориха, Аталариха, к Хильдериху, обвиняющее его в отцеубийстве и извещающее о прибытии трех легатов для расследования обстоятельств смерти Амалафриды, предполагает иное.[45]
Более того, есть свидетельства, что Теодорих планировал карательную экспедицию против вандалов в конце своего правления. В середине 520‑х годов он неожиданно приказал построить флот из тысячи дромонов.[46] Кассиодор, занимавший тогда пост магистра оффиций, утверждал, что флот "сможет и перевозить государственное зерно, и, если будет необходимость, встретиться с вражескими кораблями",[47] однако нет причин сомневаться, что столь крупный и спешно построенный флот предназначался именно для военных целей.[48] Это подтверждается и заявлением Кассиодора, что теперь "грек [т. е. Восточная Римская империя] не будет спорить с нами, и африканец не будет оскорблять".[49] Враждебные действия против Империи были крайне маловероятны, но "оскорбление" его дома смертью сестры делало нападение на ослабленное берберскими набегами королевство вандалов вполне реальной возможностью.[50] Хотя точная дата постройки флота неизвестна, разумно предположить, что она была связана именно со смертью Амалафриды.[51] Таким образом, к середине 520‑х годов вандалы и остготы, возможно, находились на грани открытого конфликта.
В конечном итоге, антиостготская политика Хильдериха дорого обошлась его королевству. Враждебность остготов привела к тому, что они разрешили римским войскам высадиться на Сицилии по пути в Африку и поощряли своих купцов снабжать римскую армию, что в итоге способствовало падению власти вандалов.[52] Итак, хотя попытка Хильдериха сблизиться с Восточной Римской империей была, возможно, разумным политическим шагом, она, по–видимому, вызывала недовольство среди многих вандалов. Прокопий приписывает Гелимеру обвинение, с которым тот обратился к вандальской знати, чтобы заручиться поддержкой переворота: Хильдерих якобы намеревался передать королевство римскому императору Юстину I.[53] Прокопий считает это (обвинение в измене) клеветой, но вполне возможно, что многие вандалы именно так и воспринимали политику своего короля (как предательство).

2.3 Юстиниан как поборник законности в вандальской Африке

Труд Прокопия "Война с вандалами" является, безусловно, самым подробным источником о перевороте Гелимера. Однако необходимо помнить, что его повествование призвано оправдать вторжение Юстиниана. Прокопия мало интересуют сами вандалы как таковые.[54] Он упоминает их историю и политику лишь постольку, поскольку это служит его проримской литературной задаче, и поэтоиу нельзя полагаться на абсолютную фактическую точность предоставляемой им информации.[55]
Прежде чем перейти к рассказу о перевороте, Прокопий замечает, что у вандалов королевская власть наследовалась не от отца к сыну, а переходила к старейшему из потомков первого короля Гейзериха, и что, согласно этому обычаю, Гелимер должен был стать преемником Хильдериха.[56] Это замечание позволяет историку, во–первых, представить Гелимера тираном,[57] свергнувшим законного правителя, власть которого он и так со временем должен был унаследовать, и, что важнее, представить Юстиниана защитником законности в вандальской Африке, действующим в соответствии с ее собственными законами.[58] Хотя Прокопий, вероятно, верно описывает политическую нестабильность в королевстве, не следует думать, что он точно передает все тонкости вандальской политики.
Прокопий воспроизводит перечень претензий, выдвинутых Гелимером против Хильдериха, но сам склонен рассматривать их как злонамеренный вымысел, призванный лишний раз засвидетельствовать порочность узурпатора [59]. Вследствие этого из поля зрения исследователей, вероятно, выпало центральное утверждение Гелимера: его кузен будто бы намеревался отстранить его от престолонаследия, на которое тот имел законные права, принадлежа к иной ветви потомков Гейзериха [60]. Если допустить, что это соответствовало действительности, то подобное обстоятельство полностью проясняет, почему Гелимер не стал дожидаться естественной смерти пожилого родственника, хотя и сам числился наследником, — промедление грозило полной утратой его династических позиций [61]. Именно такой подтекст, по–видимому, содержится в словах, которые Прокопий вкладывает в уста Гелимера, когда тот обвиняет Хильдериха в намерении совершить «переворот против дома Гейзериха» [62].
Сам Хильдерих, по–видимому, придавал большое значение своему происхождению. Будучи сыном Гунериха и Евдокии, дочери западно–римского императора Валентиниана III (425–455), он мог претендовать на родство с двумя династиями — Хасдингов и Феодосиев.[63] Некоторые эпиграммы из Anthologia Latina указывают на то, что он подчеркивал эту связь. Одна из них прославляет некоего Вандалирика, в котором можно узнать Хильдериха, и упоминает могущество его предков — Феодосия, Гонория и Валентиниана.[64] Возможно, Хильдерих пытался ограничить право наследования престола только теми, кто мог претендовать на происхождение от обоих родов.[65] Это касалось бы его племянников Хоамера и Хоагейса (также заключенных Гелимером), но исключало бы Гелимера, чья родословная восходила только к Хасдингам.[66]
Свержение и заточение Хильдериха, безусловно, ускорило дипломатическую реакцию Константинополя. Прокопий передает ее через обмен письмами между Юстинианом и Гелимером, которые, как он утверждает, приводит дословно.[67] Однако достоверность этих писем вызывает сомнения. Полностью отрицать их историческую ценность нельзя — Прокопий, работая над "Войнами" в Константинополе, действительно мог иметь доступ к официальной переписке. Однако в классической историографической традиции такие письма часто выполняют роль, аналогичную парным речам полководцев перед битвой: они могут содержать зерно правды, но в целом являются риторическими конструкциями.[68] Кроме того, в "Войнах" Юстиниан никогда не говорит прямо,[69] и письма становятся способом приписать определенные взгляды или намерения самому императору. В этом контексте вероятно, что подлинным содержанием писем является не столько изложение внешней политики, сколько имперская пропаганда, призванная оправдать вторжение.
Согласно Прокопию, Юстиниан сначала написал Гелимеру, указывая на незаконность его действий и требуя освободить Хильдериха и дождаться своей очереди на трон.[70] Не получив ответа, он написал вновь, прося позволить Хильдериху и его племянникам искать убежища в Империи и угрожая войной.[71] Гелимер ответил, что действовал по воле вандальского народа и в соответствии с вандальскими законами.[72] Он подчеркнул, что римское вмешательство во внутренние дела вандалов нежелательно и будет расценено как объявление войны.[73]
Иногда высказывалось предположение, что Юстиниан имел личное обязательство вмешаться, учитывая его дружбу с Хильдерихом,[74] и неясно, была бы реакция Юстиниана на ситуацию иной, не будь Хильдерих другом и, потенциально, союзником.[75] Юстиниан, возможно, считал политику Хильдериха благоприятно проримской, и личную связь нельзя полностью сбрасывать со счетов. Тем не менее, маловероятно, что это было первостепенным соображением, особенно в свете утверждения Прокопия о том, что Юстиниан «… и раньше гневался на Гелимера, [и] теперь еще более стремился наказать его», что предполагает скрытый мотив.[76]
Тезис о том, что союзнический статус Хильдериха давал Юстиниану юридическое основание для интервенции, опираясь на договоренности V века между Гейзерихом и Римскими империями, представляется крайне уязвимым [77]. Определенную видимость правдоподобия этому доводу придает то обстоятельство, что Прокопий в своем повествовании стремится представить Юстиниана не завоевателем, а скорее защитником династических установлений Гейзериха [78], а также тот факт, что римские императоры традиционно сохраняли за собой прерогативу вмешательства в дела народов, обладавших статусом федератов. Тем не менее, тщательное изучение эволюции взаимоотношений между Римом и Вандальским королевством на протяжении V века неопровержимо свидетельствует: к 530‑м годам Восточная Римская империя уже не располагала никакими реальными законными рычагами для осуществления политической власти в Африке.
Известно о трех договорах между вандалами и Римской империей — в 435, 442 и 476 годах.[79] Сведения о них отрывочны, но ясно, что, хотя вандалы, возможно, первоначально считались у западных римлян федератами[80] и, следовательно, подлежали римскому вмешательству, уже к 476 году королевство вандалов стало самостоятельным государством, способным взаимодействовать с Восточной Римской империей на равных.[81] Это видно из равноправного характера договора 476 года между Гейзерихом и императором Зеноном (474–491), который обязывал обе стороны воздерживаться от враждебных действий.[82]
Таким образом, если только не доказать, что "дружба" Хильдериха и Юстиниана означала подчинение вандальского монарха римскому клиентскому статусу (на что нет никаких указаний), Восточная Римская империя не имела права, не говоря уже об обязательстве вмешиваться во внутренние дела вандалов. И действительно, в приписываемом. Прокопием Гелимеру письме тот справедливо указывает, что именно Юстиниан, вторгаясь в Африку, нарушит договор Гейзериха и Зенона, который соблюдался последующими императорами Анастасием (491–518) и Юстином I (518–527).[83]
Однако Прокопий писал свою историю Африканской кампании около 551 года, когда стало очевидно, что её успех далеко не бесспорен, — следовательно, ему требовалось убедительное оправдание римского вторжения [84]. Вполне возможно, что к тому времени имперская пропаганда уже переосмыслила события, и эта позднейшая версия нашла отражение в его труде.

2.4 Имперская пропаганда и образ вторжения

Необходимо разграничивать то, как вторжение в Африку преподносилось римскому населению, и его подлинные мотивы. Оправдание кампании, появившееся менее чем через год после её начала, существенно отличается от юридической версии, представленной Прокопием. В административных указах (CJ 1.27.1 и 1.27.2), обнародованных 13 апреля 534 года, сразу после формального успеха завоевания, интервенция обосновывается как ответ на жестокость вандалов по отношению к подданным–никейцам [85]. О религиозной принадлежности самих захватчиков там прямо не говорится. Однако именование вандалов «врагами души и тела» [86] в сочетании с их идентификацией как ариан в других источниках [87] позволило исследователям трактовать CJ 1.27.1 как свидетельство религиозной подоплёки похода — освобождения никейцев от арианской ереси, навязанной вандальскими правителями [88].
Два указа — CJ 1.27.1 и 1.27.2 — были изданы для включения новозавоеванных африканских провинций в имперскую административную систему [89]. Однако CJ 1.27.1 предваряется пространным обоснованием римского вторжения 533 года. Он начинается с тезиса о том, что завоевание Африки совершено по воле Бога [90], который через Юстиниана дарует её народу освобождение от рабства [91]. Далее перечисляются «притеснения» никейцев вандалами: насильственные обращения, превращение церквей в конюшни, пытки и изгнания почтенных людей [92].
В законодательстве не уточняется, когда именно происходили гонения, однако оно служит основой для тезиса о религиозной подоплёке вторжения 533 года [93]. Но доверять этому источнику буквально не стоит: при Хильдерихе положение никейцев в Африке заметно улучшилось [94]. Поскольку терпимость Хильдериха к никейцам могла стать причиной его свержения, существуют две версии: либо Гелимер немедленно развернул репрессии, вернувшись к политике предшествующего столетия [95], либо такая реакция считалась неизбежной уже к моменту вторжения [96]. Однако, как показано выше, свержение Хильдериха было вызвано внутриполитическими, а не религиозными причинами [97], и жестокие гонения, подразумеваемые в CJ 1.27.1, не находят подтверждения в других современных источниках.
Более того, изображение гонений в законодательстве выглядит анахронизмом. Часто отмечалось сходство между CJ 1.27.1 и "Историей" Виктора Витенского.[98] Однако параллели с самыми разными текстами, как греческими, так и латинскими, позволяют предположить, что CJ 1.27.1 опирается не столько на Виктора Витенского, сколько на широко распространенный топос.
Особенно показательна история о чуде, произошедшем во время гонений:
Мы видели почтенных мужей, которые, с вырезанными под корень языками, чудесным образом говорили о своем наказании. [99]
Это утверждение практически дословно повторяет более раннее сообщение Виктора Витенского:
«Он [граф, действовавший по приказу короля вандалов Гунериха] должен был вырезать им языки под корень и отрубить правые руки. Когда это было сделано, по предстательству Святого Духа, они говорили и продолжают говорить, как говорили прежде». [100]
Рассказы об этом чуде повторяются у поздних латинских (Марцеллин Комит, Виктор Туннунский, Григорий I) [101] и греческих авторов (Прокопий, Евагрий) [102] . Все, кроме автора CJ 1.27.1 и папы Григория, относят событие к правлению Гунериха. Датировки расходятся: 484 год (Виктор Витенский, Марцеллин) или 479 год (Виктор Туннунский). Иронично, что сам CJ 1.27.1 иногда тоже приводят как свидетельство зверств Гунериха [103].
Виктор Витенский не был очевидцем событий, но поздние авторы добавляли детали для актуальности. Автор CJ 1.27.1 и Марцеллин Комит утверждают, что видели таких людей лично [104]. Прокопий отмечает, что они ещё жили в Константинополе, но двое онемели после общения с проститутками [105]. Евагрий, вопреки Прокопию, настаивает, что кесариец с ними беседовал, [106] и связывает историю с CJ 1.27.1, ошибочно приписывая закон Юстину I [107]. Это говорит о том, что современники сознавали, что ссылки на религиозные преследования в законодательстве были анахронизмом.
Наиболее далека от версии Виктора Витенского версия папы Григория I (конец VI в.) о казни епископов при Юстиниане.[108] Петерсен объясняет это ошибкой в датировке: Григорий, вероятно, воспроизвел, перенеся в эпоху Юстиниана [109] средиземноморскую городскую легенду начала VI века, [110] Следовательно, историческая достоверность CJ 1.27.1 (о наказании епископов) крайне сомнительна.
Основываясь на аргументе Оноре о личном авторстве императора CJ 1.27.1-2,[111] высказывалось мнение, что ценность CJ 1.27.1 заключается в отражении подлинных убеждений Юстиниана как движущей силы политики.[112] Однако пропагандистский характер законодательства заставляет сомневаться в этом.
Понимание текста как законодательства, а не исторического нарратива, дает ключ к CJ 1.27.1. Будучи одним из последних дополнений в Codex repetitae praelectionis, его интерпретацию искажает позднее включение; его лучше оценивать путем сравнения с провинциальными административными реформами в Новеллах, издававшихся с 535 года.
Не включенные в кодификацию «Новеллы» важны для изучения пропаганды Юстиниана: их предисловия через псевдоисторические нарративы объединяют христианские и римские традиции власти, обосновывая идеологию обновления.[113] Например, Novel. 24 приписывает величие Рима эффективности магистратов[114] и, характеризуя жителей Писидии как нечестных и кровожадных, указывает, что новая должность претора призвана управлять областями у горы "Волчья голова" [115]
CJ 1.27.1 следует рассматривать в этом же контексте. Подобно Новелле 24, он представляет квазиисторический анекдот о зверствах вандалов как прецедент для римского вмешательства и последующей административной реорганизации. С этой точки зрения, ссылка на историческое событие (гонения Гунериха), а не на современное, создавала более сильное обоснование, поскольку давала более давний прецедент.[116] Таким образом, по сравнению с другим реформаторским законодательством Юстиниана, CJ 1.27.1 предлагает не более чем пропагандистское объяснение вторжения 533 года и не может служить доказательством того, что Юстиниан искренне руководствовался заботой о никейцах.
CJ 1.27.1, как и Novel. 24, использует квазиисторический анекдот (гонения Гунериха) как прецедент для интервенции, создавая более давнее обоснование реорганизации Африки; этот закон служит преимущественно пропагандой вторжения 533 года, а не свидетельством искренней заботы Юстиниана о никейских христианах.
Более того, будучи самым ранним источником (созданным в первые месяцы кампании), CJ 1.27.1 вводит мотив имперской заботы о никейцах как причину вторжения, поэтому все последующие свидетельства с этим мотивом, вероятно, испытали влияние данной пропаганды, и роль религии не следует преувеличивать.

2.5 Влиятельные группы и их интересы

Как отмечалось в предыдущем разделе, хотя степень, в которой личные убеждения Юстиниана могли диктовать имперскую политику, оценить невозможно, роль этих убеждений не следует сбрасывать со счетов. Однако из рассказа Прокопия о событиях, приведших к началу Африканской кампании, совершенно ясно, что императора окружали советники, имевшие свои собственные взгляды на такое предприятие. И хотя Юстиниан, несомненно, ожидал приписать себе заслугу за любое решение, которое приводило бы к положительному результату, нет никаких оснований полагать, что он был совершенно невосприимчив к влиянию других. Следовательно, влияние тех, кто окружал императора, и то, каким образом их интересы могли сформировать план кампании, которая в конечном итоге была начата, безусловно, заслуживает самого пристального рассмотрения.
Отнюдь не будет преувеличением сказать, что поддержка Африканской кампании в Константинополе совсем не была единодушной. Прокопий приписывает советникам Юстиниана целый ряд серьезных опасений относительно кампании против вандалов. Эти опасения, по–видимому, коренились главным образом в горьких последствиях провалов предыдущих римских кампаний против вандалов — а именно в катастрофической потере людей и средств [117]. Прокопий называет по имени только одного из советников Юстиниана, префекта претория Востока Иоанна Каппадокийца, но они, несомненно, включали как влиятельных администраторов, так и опытных военных советников. Он особо отмечает, что "начальник казначейства" [ὁ τοῦ ταμιείου ἡγούμενος], предположительно comes sacrarum largitionum [118], и все те, кто отвечал за сбор налогов, приходили в отчаяние при одной мысли о том, как собрать средства, необходимые для затяжной военной кампании [119]. В то же время полководцы откровенно страшились перспективы возглавить поход против столь грозного врага, особенно когда они только недавно вернулись с тяжелой войны на Востоке против Сасанидской Персии [120].
Согласно Прокопию, Иоанн Каппадокиец оказался единственным человеком, готовым открыто высказать свои опасения императору. Ему историк приписывает подробный и красноречивый отчет о многочисленных рисках кампании — трудности достижения Карфагена из Константинополя либо по суше, либо по морю; неизбежную временную задержку в получении точной информации о событиях в Африке; сложность удержания региона в безопасности, пока Италия и Сицилия остаются в руках остготов, даже в случае успешного исхода вторжения; и, наконец, в случае провала кампании, реальная угроза ответных действий вандалов против Восточной Римской империи, не говоря уже о невосполнимой потере людей и ресурсов [121]. Речь Иоанна к императору завершается выводом о пользе доброго совета до нажатия кнопки, ибо сожалеть о неудаче бесполезно, а передумать до наступления беды неопасно [122].
Учитывая, что вторжение в Африку все же состоялось, о чем Прокопий, разумеется, прекрасно знал, когда писал свои Войны, его описание предшествовавших ему дебатов иногда рассматривается исследователями как искусственный литературный прием, призванный служить определенным целям. Представляя Юстиниана действующим вопреки единодушным рекомендациям своих советников, Прокопий смог приписать весь успех (а также и последующие неудачи) кампании лично императору, а заодно и косвенно дискредитировать ненавистного ему Иоанна Каппадокийца [123]. Однако следует подчеркнуть, что опасения, которые, по утверждению Прокопия, высказывали как администраторы, так и полководцы Юстиниана, хотя, возможно, и основывались на несколько устаревших знаниях о военных возможностях вандалов в VI веке, были вполне справедливыми и обоснованными [124]. Не приходится сомневаться, что в Константинополе действительно высказывались серьезные опасения, и что эти опасения в конечном итоге повлияли на цели кампании, которая была начата. К этому вопросу мы еще вернемся более подробно в разделе 2.6.
Помимо противников, были и влиятельные группы, как в самом Константинополе, так и за его пределами, которые были крайне заинтересованы в поощрении римского вторжения в Африку. Согласно Прокопию, Юстиниан, первоначально обескураженный мрачными предсказаниями Иоанна Каппадокийца, уже готов был отказаться от вторжения [125]. Однако императора удалось переубедить, и решающую роль здесь сыграло давление со стороны Халкидонской церкви. Прокопий сообщает, что императора посетил анонимный епископ с Востока. Этот человек утверждал, что сам Бог явился ему во сне и повелел упрекнуть императора за малодушный отказ от священной кампании [126]. Епископ описал цель Юстиниана в Африке как "… защиту христиан в Ливии от тиранов…" и завершил свою речь торжественным утверждением, что Бог сказал ему: "Я сам помогу ему [Юстиниану] в ведении войны и сделаю его господином Ливии" [127].
Аналогичным образом, живой церковный интерес к вторжению можно усмотреть и в Житии святого Саввы, написанном палестинским монахом Кириллом Скифопольским. В этом тексте Кирилл описывает, как Савва, получив аудиенцию у императора в Константинополе, напрямую заявил Юстиниану, что если тот последует его совету, то Бог непременно дарует ему Африку, дабы он мог изгнать оттуда арианскую ересь [128]. Такие свидетельства, безусловно, согласуются с аргументом, что римское вторжение в Африку задумывалось современниками как настоящий крестовый поход против арианства. И, конечно, вполне правдоподобно, что церковь как институт была глубоко заинтересована в установлении того, что она считала ортодоксией, на африканской земле.
Таким образом, рассматривая так называемую "религиозную" мотивацию Африканской кампании, необходимо проводить четкое различие между личными убеждениями самого Юстиниана — как его личным богословием, так и его искренней верой в свою роль защитника истинной веры — и институциональными интересами церкви как мощной политической и экономической силы. "Религиозная" мотивация римского вторжения в Африку могла проистекать в равной степени как из целенаправленного церковного давления с целью расширения влияния церкви, так и из личного благочестия императора.
Интерес Халкидонской церкви к римскому вторжению в Африку традиционно рассматривался как берущийся от благочестивой заботы о своих собратьях–христианах, живущих под гнетом ариан, и о тех заблудших душах, которые еще не признали истинную веру. Несомненно, богословские соображения принимались во внимание, однако церковь как могущественный институт могла иметь и другие, куда более мирские мотивы для поощрения римского вмешательства в Африку.
1 августа 535 года Юстиниан обнародовал Новеллу 37, озаглавленную "Об африканской церкви" [De Africana ecclesia]. Этот закон в первую очередь касается права Африканской церкви истребовать имущество, изъятое у нее в период правления вандалов. Законодательство это, несомненно, было издано как прямое дополнение к Новелле 36, обнародованной 1 января того же года и касавшейся прав отдельных романо–африканцев требовать реституции имущества, утраченного в вандальский период.
Новелла 37 была адресована Соломону, недавно назначенному префекту претория Африки [129]. Однако, в отличие от обычного законодательства об административной реформе, есть веские указания на то, что она, возможно, предназначалась для гораздо более широкого распространения, чем просто среди римской провинциальной администрации. Новелла 37 является одной из относительно небольшой группы юстиниановских новелл, которые были обнародованы исключительно на латыни, а не на греческом или в двуязычном варианте. Использование латыни для этих избранных новелл обычно объясняется искренним желанием римского императорского правительства обеспечить максимальное понимание законодательства в тех провинциях, которые оставались преимущественно латиноязычными [130]. И, безусловно, маловероятно, что Новелла 37 была бы составлена исключительно на латыни, если бы она предназначалась только для распространения среди римских административных учреждений в Африке, которые, вероятно, были преимущественно грекоязычными [131]. Хотя она была, разумеется, доступна для тех романо–африканцев, которые имели юридические интересы, новелла также была адресована имперской бюрократии, как в Африке, так и в Константинополе, юридическому сообществу и, что особенно важно, самой церкви.
Принято считать, что после завоевания Африки римское императорское правительство стремилось переопределить свои отношения с африканским населением, и законодательство, такое как Новелла 37, было одним из ключевых средств, с помощью которых можно было переопределить [132]. Хотя Новелла 37 и озаглавлена "Об Африканской церкви" [De Africana ecclesia], ее содержание на самом деле гораздо шире, касаясь как Никейской церкви как института, так и религиозных и социальных дел в Африке в целом. Среди прочих положений она включала ряд, на первый взгляд, суровых репрессивных мер против тех, кто не придерживался никейского христианства — им было запрещено совершать церковные обряды, рукополагать епископов и клириков и занимать государственные должности (последний запрет применялся даже к тем, кто был перекрещен в никейское христианство) [133]. После долгого периода правления вандалов в Африке, в течение которого никейское христианство, по меньшей мере, официально не одобрялось, Новелла 37, на первый взгляд, представляет собой не что иное, как полное и безоговорочное восстановление никейского христианства в положении неоспоримой власти в римских провинциях Африки.
На этом основании обнародование Новеллы 37 часто воспринималось как логическая кульминация краткосрочных целей Юстиниана в Африке и, таким образом, как надежное средство для реконструкции намерений императора в регионе еще до начала кампании в 533 году. В частности, этот закон использовался для подкрепления давнего мнения о том, что римское вторжение в Африку было мотивировано в первую очередь религиозными соображениями. Текст рассматривался как полностью согласующийся с CJ 1.27.1 и как недвусмысленно указывающий на то, что намерения Юстиниана в Африке были исключительно религиозно мотивированы [134]. Действительно, иногда высказывалось даже предположение, что запреты, включенные в Новеллу 37, близко напоминают те суровые меры, которые применялись против никейских христиан во время правления Гунериха, и что они предназначались как своего рода ответная мера по принципу "услуга за услугу" на более ранние гонения вандалов [135].
Однако самые последние исследования позволяют предположить, что Новелла 37, по сути, представляет собой значительное развитие, если не сказать радикальное изменение, первоначальных намерений Юстиниана в Африке. Жесткая, непримиримая религиозная политика, представленная в этом законодательстве, и, казалось бы, толерантный, даже мягкий способ проведения самой кампании выглядят несколько противоречивыми [136]. Таким образом, Новелла 37, возможно, на самом деле ознаменовала собой решительный отход от первоначальной, более толерантной политики Юстиниана в Африке и предназначалась как примирительный жест по отношению к Никейской церкви, которая с самого начала обращалась к императору по животрепещущему вопросу о реституции [137].
Новелла 37 также предоставила Никейской церкви право истребовать имущество, конфискованное у нее в период правления вандалов — право, которое, как особо отмечается в самом законодательстве, было настоятельно запрошено Репаратом, епископом Карфагена, от имени всех епископов провинции Проконсульская Африка [138]. На первый взгляд, в этом нет ничего особенно примечательного. Римское императорское правительство фактически предоставило Никейской церкви те же права на реституцию, что и любому другому землевладельцу, и заодно подтвердило свое собственное неотъемлемое право облагать налогом церковное имущество в регионе [139]. Однако новелла идет гораздо дальше простого уравнивания в правах. Она предоставляет Никейской церкви ее бывшие земли в вечное и неотчуждаемое пользование, а также право "истребовать" владения, принадлежавшие арианам, язычникам или другим еретикам, причем за пределами той исковой давности, которая была установлена для реституции светского имущества [140]. Кроме того, законодательство прямо предписывает переоборудовать синагоги в церкви, фактически также передавая Никейской церкви все имущество, ранее находившееся в общей собственности еврейской общины [141]. Следовательно, Никейская церковь могла получить — и, несомненно, получила — существенную материальную выгоду от римского вторжения в Африку.
Римское императорское правительство, возможно, придерживалось мнения, что всемерная поддержка Никейской церкви в Африке поможет скорейшей интеграции новых провинций в имперскую административную систему (хотя, как показала история, в конечном итоге так не вышло), и поэтому было готово пойти на некоторые уступки. Однако письма из Collectio Avellana — переписки между Юстинианом и папой Агапитом (535–536) [142] – недвусмысленно подтверждают, что вопрос о реституции церковного имущества был не просто заботой епископов Проконсульской Африки, но делом гораздо более широкого значения, по которому сам папа обращался с ходатайством к императору [143]. В свете этого возникает сильный соблазн предположить, что церковь в Риме также пыталась оказать значительное влияние на ход римского вмешательства в Африке и что обнародование Новеллы 37 именно на латыни, языке дипломатического общения, предназначалось для того, чтобы ясно и недвусмысленно сообщить о масштабе уступок, сделанных римским императорским правительством в результате мощного церковного давления.
Церковь, однако, была далеко не единственной стороной, которая стремилась извлечь выгоду (материальную или иную) из римского вторжения в Африку. Хроника, приписываемая Захарии Митиленскому, содержит весьма примечательное наблюдение:
"В Константинополе находились некие магнаты из Африки, которые из–за ссоры с правителем страны покинули свою родину и нашли убежище у царя [Юстиниана]" [144].
В V и VI веках в Константинополе, по–видимому, действительно существовало значительное романо–африканское население, состоявшее в основном из беженцев, бежавших от притеснений вандалов [145]. Масштабы этой миграции и ее точные причины определить довольно трудно. Однако недавняя попытка количественно оценить романо–африканскую миграцию между 439 и 533 годами позволяет предположить, что было два отчетливых пика эмиграции — первый между 439 и 450 годами, и второй между 481 и 490 годами [146].
Эти пики можно объяснить относительно легко. Как ясно из подробного рассказа Виктора Витенского, после захвата вандалами Карфагена в 439 году король вандалов Гейзерих отправил карфагенское духовенство в изгнание [147]. Сенаторы и honorati Карфагена также были изгнаны сначала из самого города, а затем и из королевства [148]. Эти изгнания из Карфагена, по–видимому, представляли собой преднамеренную и хорошо спланированную попытку разрушить существующие структуры римской власти [149]. Однако последующие изгнания романо–африканских землевладельцев, по–видимому, не ограничивались одним лишь центром правительства, Карфагеном. Новелла западно–римского императора Валентиниана III, обнародованная в 451 году, упоминает о том, что романо–африканские землевладельцы лишались своих земель в бывших римских провинциях Мавретания Ситифенская, Мавретания Цезарейская и Бизацена [150]. Хотя это могло представлять собой попытку нарушить местные структуры власти на периферии, это можно также интерпретировать как целенаправленную попытку расширить территорию sortes Vandalorum. Второй пик эмиграции (481–490) почти точно совпадает с жестокими гонениями на никейских христиан, которые произошли во время правления преемника Гейзериха, Гунериха [151]. Хотя нет четких документальных доказательств массового изгнания никейских христиан из королевства вандалов в этот период, весьма вероятно, что многие благочестивые романо–африканцы, особенно из числа оставшегося никейского духовенства, предпочли бежать из Африки, спасаясь от преследований.
Как отмечалось выше, Новелла 36, обнародованная 1 января 535 года, предоставила бывшим романо–африканским землевладельцам законное право истребовать имущество, захваченное в период правления вандалов [152]. Возможность такой реституции вполне могла послужить мощным стимулом для представителей романо–африканской элиты в Константинополе активно поощрять римское вторжение в Африку. И, безусловно, весьма вероятно, что среди них были те, чьи семьи бежали или были изгнаны из Африки десятилетиями ранее, и которые теперь видели реальный шанс извлечь выгоду из изменения политических обстоятельств в регионе, если римская власть будет восстановлена. Но представители таких семей, вероятно, действовали скорее оппортунистически, и их активность, возможно, стояла за тем положением в Новелле 36, которое ограничивало иски о реституции лишь имуществом, которым владел отец или дед истца [153]. Хотя те, кто был вынужден покинуть свои дома в результате религиозных или политических преследований, безусловно, имели законные основания агитировать за римское вмешательство, все же трудно объяснить, почему эта агитация не происходила активно до 530‑х годов — то есть спустя по меньшей мере тридцать лет после того, как большинство из них были вынуждены отправиться в изгнание, и в период, когда монархия вандалов стала гораздо более благосклонно расположена к своему неарианскому населению (см. раздел 2.2).
. Кажется гораздо более вероятным, что те "магнаты", на которых ссылается Псевдо–Захария [154], бежали из Африки относительно недавно, спасаясь от острой политической смуты, поразившей королевство вандалов в 530‑х годах, а вовсе не потому, что они принципиально возражали против власти вандалов как таковой. Краткое, но многозначительное замечание в Войнах Прокопия предполагает, что многие сторонники свергнутого короля Хильдериха бежали в Константинополь сразу после его свержения и активно пытались оказать влияние на императора, чтобы тот вмешался [155]. Именно эти недавние сторонники, которые, возможно, понесли наибольшие и самые свежие потери (как в плане власти, так и имущества) в Африке, имели больше всего выгод от агитации за римское вмешательство в 530‑х годах и, следовательно, были наиболее влиятельными.
Решение Юстиниана вторгнуться в Африку также могло поощряться влиятельными торговыми кругами, хотя этот аргумент чрезвычайно трудно обосновать, поскольку сохранившиеся письменные источники предоставляют лишь ограниченную и отрывочную информацию о коммерческой деятельности того времени [156]. Весьма знаменательно, однако, что когда римляне вошли в город Карфаген, они обнаружили там заключенных в тюрьму восточных купцов. Согласно Прокопию, они были заключены под стражу королем Гелимером именно потому, что он подозревал их в подстрекательстве Юстиниана к войне [157]. К сожалению, Прокопий не дает никаких указаний на то, почему именно купцы могли желать римского вмешательства в Африку. Но сам факт, что он упоминает их как имеющих интерес к Африканской кампании, весьма примечателен, поскольку купцы в значительной степени отсутствуют в исторических сочинениях Восточной Римской империи, обычно сосредоточенных на деяниях императоров и полководцев.
Конкретные причины недовольства купцов властью вандалов в Африке или лично правлением Гелимера определить трудно, но они вполне могли быть сугубо экономическими. Королевство вандалов, как и бывшие римские провинции Африки, было процветающим и коммерчески активным регионом. Под властью вандалов Африка оставалась крупным производителем как зерна, так и оливкового масла [158], и, хотя торговлю этими объемными товарами трудно проследить в деталях, керамические свидетельства недвусмысленно указывают на то, что королевство вандалов оставалось интегрированным в общесредиземноморские торговые сети [159]. Как столовая керамика вандальского периода, так и амфоры для перевозки продуктов можно найти по всему западному Средиземноморью [160]. Кроме того, заметное увеличение присутствия палестинской и эгейской керамики в Карфагене в конце V и начале VI веков позволяет предположить, что королевство вандалов даже стремилось развивать более прочные торговые связи с восточным Средиземноморьем [161].
Однако существует вероятность, что, хотя торговля продолжала приносить прибыль государству вандалов в целом, она становилась все менее прибыльной для самих судовладельцев и купцов. В IV и начале V веков значительная часть зерна из Африки отправлялась в Рим для нужд анноны — государственного продовольственного снабжения. Перевозка зерна осуществлялась специально назначенными государством судовладельцами (navicularii), которые пользовались целым рядом привилегий и субсидий, включая освобождение от пошлин [162]. Хотя navicularii были обязаны перевозить зерно только в Рим, кажется вполне вероятным, что они также активно торговали большим количеством других товаров, которые перевозились "попутно" с грузами анноны [163].
Грузы анноны из Африки прекратились в 439 году, когда Гейзерих захватил Карфаген, но сам регион продолжал производить излишки и торговать. В отсутствие гарантированного спроса на зерно со стороны Рима вандалы, возможно, были вынуждены исследовать альтернативные рынки как в восточном, так и в западном Средиземноморье, что объективно позволило расширить их торговые сети [164]. Но без субсидируемых государством перевозок и налоговых льгот затраты как для судовладельцев, так и для конечных покупателей торгуемых товаров были бы существенно выше.
Между тем, navicularii, ответственные за перевозку грузов анноны из Александрии в Константинополь, продолжали получать щедрые субсидии от Восточной Римской империи [165]. Следовательно, купцы, имевшие выгодные контракты с Восточной Римской империей, пользовались значительным коммерческим преимуществом перед теми, кто был вынужден торговать исключительно в западном Средиземноморье на свой страх и риск.
Поэтому возможно, хотя это и не может быть окончательно доказано, что недовольство коммерческих кругов правлением вандалов в Африке было вызвано высокими пошлинами, взимаемыми с карфагенских купцов, и что существовали влиятельные торговцы, искренне надеявшиеся на то, что возвращение римской власти в регион приведет к возобновлению государственных субсидий для торговли.
Разумеется, ни один из отдельных факторов, изложенных выше — будь то мощное церковное давление, настойчивые интриги изгнанников–магнатов или корыстные интересы купцов — не был единственной и исключительной причиной решения римского императорского правительства вторгнуться в Африку в 533 году. Тем не менее, независимо от того, как современные источники представляют мотивы кампании, становится совершенно ясно, что само решение было результатом сложнейшего взаимодействия множества факторов, каждый из которых мог быть столь же влиятельным, как и воля самого императора. Война редко возникает из одного источника.

2.6 Стратегические расчеты

Все, что мы знаем о войне в Африке, написано задним числом. Одни тексты созданы по горячим следам триумфа при Трикамаре, другие — спустя десятилетия, когда берберы уже успели изрядно потрепать римскую администрацию в 530–540‑х годах. В такой ситуации вопрос напрашивается сам собой: а реально ли вообще разглядеть сквозь эту оптику, что именно замышлял Константинополь в тот самый момент, когда вторжение было лишь на бумаге?
Долгое время историки смотрели на Юстиниана сквозь линзу renovatio imperii — великой идеи восстановления Римской империи в ее былой классической красе. Согласно этой версии, император мыслил категориями реванша: вернуть утраченное законным путем, будь то сердцевина империи — Италия, или ее ключевые части — Африка с Испанией [166]. И надо признать: законодательство Юстиниана, особенно его Новеллы, будто бы играет на руку этой концепции. Они снова и снова преподносят возврат западных провинций как главный триумф и конечную цель василевса.
Возьмем хотя бы Новеллу 30, датированную 536 годом. Формально она посвящена сугубо внутреннему вопросу — реорганизации гражданского управления в Каппадокии. Ни слова о Западе. Но даже здесь император не удерживается от пафосного заявления:
"Бог также дал нам [Юстиниану] … надежду, что Он дарует нам власть над теми еще остающимися местами, которыми древние римляне владели вплоть до границ каждого океана и впоследствии утратили по своему нерадению" [167].
Раньше историки слепо доверяли юстиниановскому законодательству: как документу официальному, но штамп «официально» не делает текст ни объективнее, ни надежнее любого другого источника. Сегодня уже мало кто сомневается, что и своды законов [168], и особенно Новеллы были не столько зеркалом имперской политики, сколько инструментом пропаганды, умело сконструированным образом [169].
Да, тема renovatio imperii звучала громко и часто — но из этого совсем не следует, что за ней стояло реальное содержание. Императорская машина просто нашла красивую обертку: исторический предлог, идеологическое прикрытие для решений (в том числе и для вторжения в Африку), которые в известных кругах могли встречать без восторга [170].
Историки давно условились считать, что Константинополь с самого начала метил широко. Вся историография римского вторжения в Африку держится на негласной аксиоме: имперское правительство, замышляя кампанию, уже видело себя хозяином чуть ли не всей римской Африки — если не всех провинций до последнего клочка, то уж точно пространств, далеко выходящих за узкую прибрежную полосу [171]. Аксиома на первый взгляд разумная. И правда: даже если списать пафосное renovatio imperii на пропаганду, придуманную постфактум, и не верить торжественным реляциям о завоевании «третьей части мира» [172], остается факт, который трудно обойти. В сухом, сугубо прагматичном законе об устройстве военной администрации Африки черным по белому написано: римским командирам предписывается расширять контроль до пределов классической империи [173].
Но есть вопрос: а проверял ли кто–нибудь эту аксиому всерьез? Не принимали ли историки за изначальный замысел то, что сложилось уже по факту победы? В этом разделе мы попробуем зайти с другой стороны. Допустим, что к апрелю 534 года, когда Африка уже лежала у ног, планы действительно могли разрастись. Но что, если в 532 г., когда операция только обдумывалась, император и его советники смотрели на вещи гораздо скромнее?
Согласно альтернативной точке зрения, завоевание Африки было не самоцелью, а лишь первым шагом в большой игре против остготов. Сторонники этого подхода считают, что Юстиниан всегда метил в Италию, но вторгнуться туда напрямую было бы самоубийством без контроля над подступами к ней. Пока в руках вандалов оставались Зевгитана, Сардиния и Сицилия, любые попытки высадиться на Апеннинах повисали бы в воздухе — снабжать армию через пролив, кишащий вражескими кораблями, попросту невозможно [174]. Африканская кампания в этой логике превращается из идеологического крестового похода в трезвый военный расчет: сначала запереть Сицилийский пролив, обеспечив тылы, и только потом браться за Рим. Иными словами, пафосные декларации юстиниановских Новелл о восстановлении империи могли прикрывать вполне приземленную стратегическую необходимость.
В этом аргументе, безусловно, есть своя внутренняя логика. Однако он основан на недоказуемом мнении, что завоевание Италии было целью Юстиниана с самого начала, а не просто счастливой возможностью, предоставленной неожиданным и стремительным успехом Африканской кампании. Хотя из юстиниановского законодательства совершенно ясно, что жители Восточной Римской империи прекрасно знали о славном римском прошлом, в котором Римская империя контролировала существенно большие территории, нет решительно никаких оснований думать, что это историческое знание автоматически преобладало над более практическими и насущными соображениями при разработке текущей имперской политики. Таким образом, на этом зыбком основании никак нельзя утверждать, что завоевание Италии всегда было безусловным приоритетом Юстиниана [175]. Это, конечно, не опровержает полностью возможность того, что у Юстиниана были серьезные стратегические, а не идеологические причины для планирования будущей кампании против Италии, и что Африканская кампания была предпринята в том числе и для того, чтобы облегчить последующее вторжение на Апеннины. Однако, когда пышная пропаганда renovatio imperii отбрасывается в сторону, остается мало что, указывающее на то, что римское императорское правительство когда–либо ставило завоевание Италии безусловно выше других внешнеполитических задач [176]. Тем не менее, предположение, что римское вторжение в Африку было мотивировано долгосрочными стратегическими соображениями, не следует полностью отвергать — оно заслуживает более тщательного анализа.
Римский десант взял Карфаген и прибрежные города Зевгитаны с такой скоростью, будто за ними стоял сам бог войны [177]. Но задним числом легко думать, что иначе и быть не могло. На самом деле ставки были высоки, а исход — совсем не очевиден. Учитывая, сколько влиятельных голосов в Константинополе призывало Юстиниана одуматься, просто абсурдно полагать, будто кампанию начинали легкомысленно, рассчитывая управиться за пару месяцев.
Прокопий, как мы помним, рисует эффектную картину: император в одиночку продавливает решение, наперекор всем советникам. Риторический ход понятен — историк уже знает, чем дело кончилось, и заранее венчает Юстиниана лаврами пророка, чья интуиция оказалась выше коллективной мудрости [178]. Но сама по себе эта литературная конструкция не отменяет того факта, что возражения звучали вполне реальные. Иоанн Каппадокийский и военные специалисты, если верить Прокопию, аргументировали трезво и жестко: ресурсы империи небезграничны, а воевать на два фронта — значит рисковать всем. Их страх был не трусостью, а расчетом. И этот расчет стоило бы принять всерьез.
С такими рисками на два фронта было не поиграть. Имперские стратеги не могли всерьез замахиваться на Запад, пока на Востоке дышали в затылок персы. Значит, прежде чем двинуть легионы на Карфаген, надо было любым способом обезопасить спину. И такой способ нашелся. В сентябре 532 года Константинополь и Ктесифон заключили так называемый «Вечный»[179]. Правда, мир вышел не столько триумфальным, сколько разменным: Восток уступили, чтобы развязать себе руки для большой игры на Западе [180]. Связь этих событий современники видели прекрасно. Сам Прокопий, хоть и облекал мысль в витиеватые обороты, не оставлял сомнений: мир с персами открыл дверь в Африку. И формулировка у него была прямая и жесткая:
Учитывая эти вполне реальные опасения, представляется маловероятным, что римское императорское правительство рассматривало возможность агрессивной завоевательной кампании на Западе, если только оно не было твердо уверено, что имеющиеся военные ресурсы не потребуются в ближайшее время для обороны империи на Востоке. Таким образом, иногда утверждалось, что условия так называемого "Вечного мира" с Сасанидской Персией, заключенного в сентябре 532 года, фактически пожертвовали безоговорочной военной победой над персами ради того, чтобы Восточная Римская империя могла наконец–то навсегда направить высвободившиеся военные ресурсы на Запад. Связь между "Вечным миром" и Африканской кампанией, безусловно, недвусмысленно подразумевается самим Прокопием в его утверждении:
"И когда император Юстиниан счел, что положение как во внутренних делах, так и в отношениях с Персией выправилось, он переключился на Ливию" [181].
Заключение «Вечного мира» существенно облегчило подготовку к войне на Западе, ускорив её сроки [182], однако этот договор был лишь продуктом пропаганды и never рассматривался в Константинополе как действительно нерушимый [183], поэтому империя могла рассчитывать только на краткосрочное затишье и вынуждена была планировать Африканскую кампанию в жестких временных рамках, с учетом скорого возобновления войны с Персией.
Фактически, Африканская кампания началась в обстановке глубокой военно–политической неопределенности, и её первоначальные цели, вероятно, были гораздо скромнее принятых в историографии, поскольку даже в их осуществимость многие советники Юстиниана отказывались верить [184].
Фактически, Африканская кампания была предпринята в период значительной военно–политической неопределенности, и, как следствие, ее первоначальные военные цели могли быть значительно менее амбициозными, чем обычно предполагается в историографии. Римское императорское правительство просто не могло быть уверено, что у него есть достаточно времени или ресурсов для проведения крупномасштабной затяжной кампании по завоеванию огромных территорий. Действительно, серьезные возражения, высказанные советниками Юстиниана, позволяют предположить, что многие из них всерьез сомневались, что даже гораздо более скромная по целям кампания была осуществима в принципе.
Вопреки громогласным заявлениям о полной победе, реальный эффективный контроль Рима в Африке никогда не простирался дальше узкой прибрежной полосы [185]. Этот факт обычно трактуется как очевидный провал стратегии империи и ее неспособность оценить угрозу со стороны независимых берберских племен [186]. Однако существует иное объяснение: возможно, это свидетельствует не о провале, а о неверном понимании самих целей вторжения. Весьма вероятно, что изначально римские амбиции были гораздо скромнее и на первых порах ограничивались овладением лишь ключевыми прибрежными позициями в Зевгитане и на стратегически важных островах.
Прокопий расплывчато заявляет, что Велисарий отправил армию, дабы вернуть римлянам все земли, которыми правили вандалы [187], однако из его же рассказа нельзя заключить, что римляне немедленно приступили к укреплению контроля над обширными внутренними территориями, перечисленными в законодательстве от 13 апреля 534 года [188]; более того, неспособность Юстиниана обеспечить контроль над внутренними районами стала одним из главных пунктов критики в "Тайной истории" [189], что также объяснялось неясностью степени эффективного контроля самих вандалов из–за активности независимых берберских образований внутри бывшего лимеса.
Прокопий детально описывает реальные военные приоритеты Рима сразу после падения Карфагена: во–первых, захват мавретанской Цезареи (совр. Шершель, Алжир), а также островов Сардиния и Корсика; во–вторых, размещение постоянных гарнизонов в Септеме (совр. Сеута) и на Балеарских островах (Ибица, Мальорка, Менорка) [190]. Однако эти цели не соответствуют задаче тотального завоевания Северной Африки. За исключением Цезареи, находившейся далеко от Карфагена [191], данные прибрежные пункты имели минимальное значение для установления контроля над материковой частью бывшего королевства вандалов и не представляли военной угрозы для римлян после разгрома династии Хасдингов при Трикамаре.
Стратегическое значение Сардинии и Септема подтверждается законодательством об африканской администрации. Сардиния стала отдельной провинцией [192] и самостоятельным военным дукатом [193]. Для Септема предписывалось размещение под командованием трибуна не только регулярной пехоты, но и специального флота из быстроходных дромонов [194]. Примечательно, что трибун должен был не только охранять переправу между Испанией и Африкой, но и следить за событиями в Испании, Галлии и Франкском королевстве, регулярно докладывая дуксу [195]. Выделение отдельного флота [196] и исключительное внимание к Септему в законах однозначно свидетельствуют о его чрезвычайной стратегической важности [197].
Реальная степень контроля вандалов над Сардинией и Септемом перед римским вторжением остается неясной. Хотя Сардиния предположительно вошла в состав королевства между 456 и 466 годами [198], Прокопий сообщает о восстании наместника Годаса, который отказался платить дань Карфагену [199]. Это указывает, что при исправной выплате дани остров пользовался значительной автономией [200]. Полуавтономный статус Сардинии подтверждается и тем, что она служила местом изгнания для беженцев от вандальских религиозных преследований [201]. Данные о Корсике и Балеарских островах крайне фрагментарны, но вероятно, что из–за удаленности от Карфагена они также обладали существенной автономией.
Политическое положение Септема в 533 году еще более неоднозначно и вызывает споры. Утверждение Прокопия в De Aedificiis, что "… этот [Септем] был построен римлянами в древние времена, но, будучи заброшен вандалами, был разрушен временем" [202], приводилось как в качестве доказательства оккупации этого места вандалами [203], так и в качестве доказательства того, что оно не контролировалось вандалов [204]. В действительности, это заявление Прокопия, вероятно, мало что значит. На протяжении всей VI книги De Aedificiis Прокопий систематически утверждает, что города были либо разрушены, либо заброшены именно вандалами и поэтому должны были быть отстроены заново с основания благочестивым Юстинианом [205]. Аналогично, беглая ссылка Прокопия на захват Септема вандалами в Войнах не дает никакой конкретной информации о реальном политическом положении города в 533 году. Учитывая его значительную удаленность от основного театра военных действий в Зевгитане, возможно даже, что сам Прокопий просто не располагал точной информацией на этот счет.
Однако нет серьезных оснований полагать, что вандалы удерживали Септем непосредственно перед его захватом римлянами, особенно учитывая, что эффективный контроль вандалов над бывшей римской провинцией Мавретания Тингитанская (север современного Марокко) далеко не очевиден [206]. Отсюда возник ряд альтернативных теорий относительно политического положения города. Одна состоит в том, что к 533 году Септем был фактически независимым civitas (городом–государством), управляемым местной романизированной элитой [207]. Согласие такого местного правительства на мирное установление римской власти, безусловно, объяснило бы, почему Прокопий не дает никаких предположений о том, что город оказывал какое–либо сопротивление римской оккупации [208]. Альтернативно, иногда утверждалось, что Септем был занят вестготами в 533 году. Все такие аргументы основаны на гораздо более поздней Истории готов Исидора Севильского. В связи с более поздней попыткой вестготов захватить Септем у Восточной Римской империи Исидор вскользь отмечает, что ранее римляне изгнали вестготов из этого города [209].
После захвата Карфагена римские экспедиционные силы также попытались захватить Лилибей на Сицилии (современная Марсала) [210], который был важной крепостью вандалов, подаренной остготским королем Теодорихом своей сестре Амалафриде по случаю ее брака с королем вандалов Тразамундом [211]. Но римляне были отбиты от Сицилии остготами, которые решительно утверждали, что Сицилия является исконным владением остготов и что римляне не имеют на нее никаких прав [212]. На этом основании, возможно, последующее римское завоевание Сицилии (в 535 году) следует рассматривать как одну из первоначальных, хотя и не объявленных, целей "Африканской" кампании, а не как часть более поздней, отдельной кампании против материковой Италии, с которой Прокопий ее обычно связывает.
Таким образом, далеко не ясно, что "Африканская" кампания даже задумывалась, в первую очередь, как прямая атака на суверенитет вандалов, который и без того уже стремительно распадался сам по себе. Возможно, она изначально мыслилась скорее как кампания по обеспечению безопасности определенных ключевых позиций в западном Средиземноморье, независимо от их существующего политического статуса. Как отмечалось ранее, многие из этих позиций были бы абсолютно необходимы для последующей крупномасштабной кампании против материковой Италии. Но это не могло быть основной и единственной мотивацией для Африканской кампании. Захваченные позиции фактически предоставили Восточной Римской империи неоспоримый контроль над важнейшими судоходными путями через западное Средиземноморье, включая полный контроль над ключевыми проходами через Сицилийский пролив и Гибралтарский пролив. Это само по себе было ценнейшим стратегическим достижением, независимо от дальнейших планов.
Амбиции в отношении Африканской кампании, которые изначально были у римского императорского правительства, тогда, возможно, никогда не простирались дальше захвата этих ключевых позиций в западном Средиземноморье и не подразумевали полномасштабного и дорогостоящего завоевания всех бывших римских провинций Африки вплоть до пустыни. Такой ограниченный подход позволил бы достичь сразу нескольких важнейших целей. Во–первых, с минимальными затратами ресурсов Восточная Римская империя смогла бы создать сеть передовых баз в западном Средиземноморье, которые потенциально могли бы облегчить (еще не запланированную в деталях) военную деятельность не только против Остготской Италии, но и против Вестготской Испании, обеспечив надежную переправу в Европу в Септеме [213]. И эти передовые базы были не только ключевыми военными позициями, но и идеальными наблюдательными пунктами, с которых Восточная Римская империя могла бы собирать ценнейшие разведданные о политических и военных событиях на всем Западе. Кроме того, эта менее амбициозная, но более прагматичная кампания, по–видимому, хорошо объяснила бы тот живой интерес, который проявили торговые группы к вторжению в Африку. Независимо от любых политических изменений в других средиземноморских королевствах, ключевые порты остались бы под надежным контролем Восточной Римской империи, гарантируя безопасность торговли и стабильность пошлин. Полномасштабное же завоевание пустынных и полупустынных внутренних провинций, вероятно, не входило в первоначальные планы, став блестящей, но опасной "импровизацией", продиктованной неожиданно легкой и быстрой победой над вандалами.

---

[1] Iust. I.226–93.
[2] О дате составления In laudem см. стр.59.
[3] Iust. I.276–93.
[4] Iust. I.278–8.
[5] Iust. I.285–7: [ipsum autem in media victorem pinxerat aula/ effera Vandalici calcantem colla tyranni,/ plaudentem Libyam fruges laurumque ferentem…]
[6] Iust. III.124–5.
[7] Bella IV.9.1–14; Иоанн Лид, De Mag. II.2 и III.55; Пс. Дионисий, 89 (пер. В. Витаковски, Pseudo–Dionysius of Tel–Mahre: Chronicle: Part III (Ливерпуль, 1996), 82); Марий Аваншский, s.a. 534.2. Это событие также описано Евагрием в Historia Ecclesiastica (IV.17). Однако сам Евагрий признает, что заимствует свой рассказ у Прокопия, и, хотя он не воспроизводит слова Прокопия дословно, его пересказ не дает новой информации.
[8] Aed. I.10.17: [κατὰ δὲ τὸ μέσον ἑστᾶσιν ὅ τε βασιλεὺς καὶ ἡ βασιλὶς Θεοδώρα, ἐοικότες ἄμφω γεγηθόσι τε καὶ νικητήρια ἑορτάζουσιν ἐπί τε τῷ Βανδίλων καὶ Γότθων βασιλεῖ, δορυαλώτοις τε καὶ ἀγωγίμοις παρ' αὐτοὺς ἥκουσι.]
[9] Кэмерон, Flavius Cresconius Corippus, 140–1.
[10] Сам Корипп (Iust. III.121–3) отмечает, что Юстиниан приказал изображать сцены своих побед на золотых сосудах.
[11] Об использовании Юстинианом идеологии победы см. А. Д. Ли, 'The empire at war,' в М. Маас, ред., The Cambridge Companion to the Age of Justinian (Кембридж, 2005), 113–4.
[12] Bella III.3–9.
[13] Напр. Bella III.9.24.
[14] Хотя Прокопий (Bella III.9.6–9) довольно подробно описывает произошедшие события, он не датирует явно переворот Гелимера. Однако дату 530/1 можно вывести из утверждения Прокопия о том, что Хильдерик правил семь лет до своего свержения (Bella III.9.9), и из утверждения Виктора Туннунского о том, что Хильдерик взошел на трон в 523 г. (s.a. 523). Это согласуется с явной датировкой переворота Гелимера Малалой (XVIII.57) и Виктором Туннунским (115).
[15] Bella III.9.10–3, 15–9. Ответ остготов засвидетельствован только Малалой (XVIII.57).
[16] Bella III.9.8; Ioh. III.262-4.
[17] Bella III.9.6, 10, 12; Ioh. III.263.
[18] Bella III.9.1; Ioh. III.198.
[19] Об идентификации леватов см. стр.233–5.
[20] Aed. VI.4.6. Прокопий явно не датирует нападение, однако он утверждает, что оно произошло во время правления Юстиниана над Восточной Римской империей (которое началось в 527 г.). И. Модэран, 'Les premiers raids des tribus sahariennes en Afrique et la Johannide de Corippe,' в Histoire et Archéologie de l'Afrique du Nord: Actes du IVe colloque international (Strasbourg, 1988) (Париж, 1991), 485, справедливо полагает, что это позволяет датировать нападение любым временем между 527 и 533 гг. Однако Малала (XVIII.57) отмечает, что во время правления Хильдерика берберы захватили Триполис, Лептому, Сабату и Визакин (Βυζάκιν). Из его рассказа следует, что Визакин — это город, как и другие места, которые он называет, но это почти наверняка ссылка на провинцию Бизацена. Модэран, несомненно, прав, утверждая, что Малала объединил нападения берберов в Триполитании и Бизацене. Однако мало оснований сомневаться, что Малала прав, помещая оба нападения во время правления Хильдерика.
[21] Bella III.9.3; Ioh. III.184–261. На это поражение, по–видимому, также намекает Малала (XVIII.57). В отличие от Прокопия и Кориппа, Малала не называет предводителя берберских сил. Об Анталасе и его базе власти см. раздел 6.3.
[22] Bella III.9.8: [… ἀπόλεμόν τε καὶ ἡσσημένον πρὸς Μαυρουσίων…]
[23] Ср. стр.84–5.
[24] Ioh. III.262–4.
[25] Ioh. III.219–24.
[26] Ioh. III.262–4.
[27] Там же.
[28] Ioh. I.380–1; III.264.
[29] Ср. стр.84.
[30] О роли Анталаса в повествовании Кориппа см. стр.245–7.
[31] Малала, XVIII.57.
[32] См. стр.85–7.
[33] Модэран, 'Les premiers raids des tribus sahariennes en Afrique,' 486.
[34] Прокопий (Bella III.9.5) описывает Хильдерика как φίλος ἐς τὰ μάλιστα Ἰουστινιανῷ καὶ ξένος, что переведено Дьюингом как "весьма особенный друг и гость–друг Юстиниана". Следуя этому традиционному переводу ξένος (гость–друг), Дж. Мурхед, Theodoric in Italy (Оксфорд, 1992), 216–7, утверждает, что Хильдерик провел время в Константинополе. Однако это не подтверждается источниками, и ξένος, возможно, относится к политическим, а не личным отношениям.
[35] Bella III.9.5. Это утверждение, возможно, подтверждается обвинением Прокопия в Anecdota (XIX.6) в том, что Юстиниан, вступив на престол, растранжирил содержимое имперской казны, раздавая щедрые дары варварам.
[36] См. Я. Илук, 'The export of gold from the Roman Empire to the barbarian countries from the 4th to the 6th centuries,' Münstersche Beiträge zur Antiken handelsgeschichte 4 (1985), 91-2, где составлен список таких платежей.
[37] О вандалах как арианах см. Bella 3.8.4, 21.20, 4.9.14; Виктор Витенский, passim; Григорий Турский, Hist. II.2-3. Ср. стр.89–90.
[38] Bella III.9.1: [… οὔτε Χριστιανοῖς οὔτε τῳ ἄλλῳ χαλεπὸς ἐγεγόνει…]. Прокопий использует Χριστιανοὶ только для обозначения халкидонских христиан.
[39] Однако можно сомневаться, как епископы могли вернуться после, возможно, сорока лет изгнания. Ср. Виктор Витенский, I.51.
[40] Vita Fulgentii 25–6; Виктор Туннунский, 106.
[41] Куртуа, Les Vandales, 304–10. Источники см. в Й. Л. Майер, L'Épiscopat de l'Afrique romaine, vandale et byzantine (Рим, 1973), 74–7.
[42] См. Мурхед, Theodoric in Italy, 192, который осторожно предполагает, что историк IX века из Равенны (Liber pontificalis ecclesiae ravennatis 39) может ссылаться на нападение вандалов на остготскую Сицилию около 512/3 г.
[43] Bella III.9.4, 14.5–6. См. Бьюри, History, II, 129; и Диль, L'Afrique byzantine, 15.
[44] Виктор Туннунский, 106, по–видимому, объединяет ее заключение и смерть. Однако Мурхед, Theodoric in Italy, 248, несомненно, прав, утверждая, что остготы отомстили бы за ее смерть, если бы Теодорих и Амалафрида не умерли вскоре друг за другом (Теодорих умер в 526 г.). Таким образом, он относит смерть Амалафриды к 526 г. Ср. Куртуа, Les Vandales, 401, который относит ее к 525 г.
[45] Кассиодор, Variae IX.1.
[46] Кассиодор, Variae V.16.2.
[47] Кассиодор, Variae V.16.2: [qui et frumenta publica possint convehere et adversis navibus, si necesse fuerit, obviare].
[48] Тысяча дромонов была большим флотом по меркам того времени. Для сравнения, флот, доставивший римские экспедиционные силы в Африку, состоял из пятисот девяноста двух кораблей, из которых только девяносто два были дромонами (Bella III.11.13–4).
[49] Кассиодор, Variae V.17.3: [non habet quod nobis Graecus imputet aut Afer insultet.]
[50] См. стр.78–80.
[51] Мурхед, Theodoric in Italy, 246-8.
[52] Bella III.14.5-6. Прокопий, надо признать, предполагает, что остготы также стремились заручиться поддержкой Восточной Римской империи и поэтому были сговорчивы с просьбами Юстиниана.
[53] Bella III.9.8.
[54] Напр. Bella IV.6.5–9.
[55] Кэмерон, 'Byzantine Africa,' 32.
[56] Bella III.7.29, 9.6.
[57] Bella III.9.7. Ср. изображение Юстиниана Прокопием в Anecdota (VII.19–21).
[58] Bella 3.9.19.
[59] Напр. Bella III.9.19.
[60] Bella III.9.8.
[61] Меррилс и Майлз, The Vandals, 76. И Прокопий (Bella III.9.6, 12), и Корипп (Ioh. III.262) предполагают, что Хильдерик был пожилым человеком, когда принял королевскую власть вандалов в 523 г.
[62] Bella III.9.21: [Ἰλδέριχον γὰρ νεώτερα πράσσοντα ἐς οἶκον τὸν Γιζερίχου καθεῖλε τὸ τῶν Βανδίλων ἔθνος·]
[63] О происхождении Хильдерика см. PLRE II, 564-5 (Hildericus).
[64] AL 206 (Шеклтон Бейли) [= 215 Ризе].
[65] Меррилс и Майлз, The Vandals, 76.
[66] О Хоамере и Хоагейсе см. PLRE IIIA, 600–1 (Hoamer) и 452 (Euagees). Прокопий (Bella III.9.9) отмечает, что Хоамер и Хоагейс были первоначально заключены в тюрьму вместе с Хильдериком, и что впоследствии Гелимер ослепил Хоамера после осуждения его переворота Юстинианом (Bella III.9.14).
[67] Bella III.9.10–23. Малала (XVIII.57) свидетельствует, что Гелимер отправил посла в Константинополь с дарами, но не предполагает, что он черпает информацию из подлинных документов.
[68] Кэмерон, Procopius, 148.
[69] Кэмерон, Procopius, 149.
[70] Bella III.9.10–13.
[71] Bella III.9.17–9.
[72] Bella III.9.21.
[73] Bella III.9.22–3.
[74] Bella III.9.5.
[75] Штайн, Histoire, II, 311.
[76] Bella III.9.24: [… ἔχων καὶ πρότερον δι' ὀργῆς Γελίμερα, ἔτι μᾶλλον ἐς τὴν τιμωρίαν ἐπῆρτο.]
[77] Бьюри, History, II, 311; и, в последнее время, Пулиатти, Ricerche sulla legislazione «regionale» di Giustiniano, 72. Официальные договоры были заключены с Западной Римской империей во время правления Валентиниана III в 435 и 442 гг., и, после падения Западной Римской империи, с Восточной Римской империей во время правления Зенона в 476 г.
[78] Bella III.9.19.
[79] О договоре 435 г. см. Проспер, s.a. 435, 437. О договоре 442 г. см. Проспер, s.a. 442; Виктор Витенский, I.13; Bella III.4.13–4. Прокопий, по–видимому, объединяет соглашения 435 и 442 гг. Однако обычно считается, что эти положения относятся к договору 442 г. См. А. Шварц, 'The settlement of the Vandals in north Africa,' в А. Меррилс, ред., Vandals, Romans and Berbers: New Perspectives on Late Antique North Africa (Олдершот, 2004), 52. О договоре 476 г. см. Bella III.7.26.
[80] Согласно Просперу (s.a. 435): "Был заключен мир с вандалами, которым была дана часть Африки для проживания" [Pax facta cum Vandalis data eis ad habitandum Africae portione]. В своей записи за 437 г. Проспер (s.a. 437) предоставляет дополнительную информацию о разделе земель, предполагая, что Гейзерих оказывал влияние на бывшие римские провинции Мавретания Ситифенская, Нумидия и часть Проконсульской. См. Шварц, 'The settlement of the Vandals in north Africa,' 53. Однако далеко не ясно, отказывался ли когда–либо западноримский император Валентиниан III от контроля над этими провинциями. Обычно предполагалось, что Западная Римская империя рассматривала бы "договор" 435 г. не более чем как формальное переселение федератов из одного региона в другой, и, таким образом, это соглашение не следует рассматривать как устанавливающее какое–либо государство вандалов или даже как указывающее на изменение характера отношений между Западной Римской империей и вандалами. См. Куртуа, Les Vandales et l'Afrique, 169–70; и, в последнее время, Меррилс и Майлз, The Vandals, 60–1.
[81] Возможно, это уже имело место в 442 г. См. Проспер, s.a. 442; и Виктор Витенский, I.13. Ссылка Проспера на "определенные области" [certis spatiis], в отличие от предоставления римских земель вандалам в 435 г., предполагает разграничение земель между двумя различными политическими образованиями. Условия, отмеченные Прокопием, согласуются с этим и позволяют предположить, что вандалы больше не считались федератами и, таким образом, должны были платить дань империи, а не получать имперское жалованье за свои услуги. См. Меррилс и Майлз, The Vandals, 63. Ср. Bella III.4.13–4; с сн. 394.
[82] Прокопий отмечает (Bella 3.7.26), что между Гейзерихом и восточноримским императором Зеноном (474-491) был заключен "вечный мир" [σπονδαί ἁπέραντοι], требующий, чтобы каждая сторона воздерживалась от враждебных действий против другой.
[83] Bella III.9.22–3.
[84] О дате составления Bella см. стр.41–3.
[85] CJ 1.27.1.8.
[86] CJ 1.27.1 предисл.: [animarum … simul hostes et corporum].
[87] Виктор Витенский, passim; Bella III.8.4 и IV.21.
[88] Диль, L'Afrique byzantine, 15; Э. Л. Вудворд, Christianity and Nationalism in the Later Roman Empire (Лондон, 1916), 89; Джонс, LRE, 270.
[89] Административное значение законодательства подробно обсуждается в разделах 3.2 и 3.3.
[90] CJ 1.27.1.1.
[91] CJ 1.27.1.5.
[92] CJ 1.27.2.2–4.
[93] Диль, L'Afrique byzantine, 7–8.
[94] См. стр.81.
[95] В частности, Вудворд, Christianity and Nationalism in the Later Roman Empire, 89–91.
[96] Диль, L'Afrique byzantine, 10, представляет римское вторжение в Африку в 533 г. как превентивный удар, основанный на законных опасениях романо–африканской элиты.
[97] См. стр.78–85.
[98] Мурхед, Justinian, 69 сн. 3, заходит настолько далеко, что предполагает, что автор законодательства, которого он считает самим Юстинианом, был знаком с работой Виктора Витенского.
[99] CJ 1.27.1.4: [vidimus venerabiles viros, qui abscissis radicitus linguis poenas suas mirabiliter loquebantur].
[100] Виктор Витенский, III.30: [linguas eis et manus dextras radicitus abscidisset. Quod cum factum fuisset, spiritu sancto praestante, ita locuti sunt et loquuntur, quomodo antea loquebantur.]
[101] Марцеллин Комит, s.a. 484.2; Виктор Туннунский, 78; Григорий, Dialogues III.32.
[102] Bella III.8.4; Евагрий, HE IV.14. Ср. Феофан, AM 6026 (изд. Де Боор, стр.186–7).
[103] Меррилс и Майлз, The Vandals, 240, цитируют законодательство как свидетельство того, что романо–африканцев принуждали к обращению в арианство.
[104] CJ 1.27.1.4; Марцеллин Комит, Chron. s.a. 484.
[105] Bella III.8.4.
[106] Евагрий, HE IV.14; с П. Аллен, Evagrius Scholasticus: The Church Historian (Лейден, 1981), 185, которая подчеркивает, что Евагрий развивает рассказ Прокопия, не указывая, что развивает. Против Дж. Конант, Staying Roman: Conquest and Identity in Africa and the Mediterranean, 439–700 (Кембридж, 2012), 78, которая предполагает, что Евагрий объединяет рассказ Прокопия с рассказом Энея Газского.
[107] Евагрий, HE IV.14; с М. Уитби, The Ecclesiastical History of Evagrius Scholasticus (Ливерпуль, 2000), 214 сн. 38.
[108] Григорий, Dialogues III.32.
[109] Дж. М. Петерсен, The Dialogues of Gregory the Great in their Late Antique Cultural Background (Торонто, 1984), 19–20.
[110] Действительно, К. Куртуа, Victor de Vita et son oeuvre: étude critique (Алжир, 1954), 84, высказывает сомнения по поводу истории, как она появляется в Historia Виктора Витенского, учитывая, что мученики, потерявшие язык, но оставшиеся способными говорить, были распространенным мотивом в агиографии.
[111] Т. Оноре, 'Some constitutions composed by Justinian,' JRS 65 (1975), 117–9. Оноре основывает свой аргумент на сравнении законодательства с письмами Юстиниана к папе, которые, как он утверждает на стилистических основаниях, были написаны одной рукой. Это, безусловно, правдоподобно. Его идентификация этой руки как руки самого императора на том основании, что "она испорчена вульгаризмами" (107), менее определенна.
[112] В. Кэги, 'Arianism and the Byzantine army in Africa 533–546,' Traditio 21 (1965), 24–5 сн. 4; Мурхед, Justinian, 69.
[113] М. Маас, 'Roman history and Christian ideology in Justinianic reform legislation,' DOP 40 (1986), 17–31.
[114] J. Nov. 24 предисл.
[115] J. Nov. 24.1: [… et latrocinantibus illis et homicidis praediis, quae in aliqua summitate montis Lupi caput appellata commorantur – Lycocranitarum [Lupicapitorum] habitaculum nominatur – administrationem hanc praeesse = καὶ τοῖς τε λῃστρικοῖς ἐκείνοις καὶ ἀνδροφόνοις χωρίοις, ἅπερ ἐπί τινος ἀκρωρείας Λύκου κεφαλῆς καλουμένης ἵδρυται Λυκοκραωιτῶν τε οἰκητήριον ὀνομάζεται, τὴν ἀρχὴν ταύτην ἐφεστάναι…] Novella 24 была обнародована двуязычно.
[116] Ср. стр.94.
[117] Две неудачные кампании против Африки вандалов были предприняты во время правления восточноримского императора Льва I в 462 и 468 гг.
[118] Это лицо не идентифицировано за годы 530–535. См. PLRE IIIB, 1483.
[119] Bella III.10.3.
[120] Bella III.10.4–5.
[121] Bella III.10.14–6.
[122] Bella III.10.17: [πρὸ τῶν πραγμάτων τὸ τῆς εὐβουλίας ὄφελός ἐστι. τοῖς μὲν γὰρ ἐπταικόσι τὸ μεταμελεῖσθαι ἀνόνητον, πρὸ δὲ τῶν δεινῶν τὸ μεταμανθάνειν ἀκίνδυνον. οὐκοῦν ξυνοίσει πάντων μάλιστα τὸ τοῖς καιροῖς ἐν δέοντι χρῆσθαι].
[123] Мурхед, Justinian, 66.
[124] Так, Бьюри, History, II, 127.
[125] Bella III.10.18.
[126] Bella III.10.18–21.
[127] Bella III.10.19: [… Χριστιανοὺς τοὺς ἐν Λιβύῃ ῥύεσθαι ἐκ τυράννων…]; и III.10.20: ["καίτοι αὐτὸς," ἔφη, "οἱ πολεμοῦντι ξυλλήψομαι Λιβύης τε κύριον θήσομαι."]
[128] Кирилл Скифопольский, Vita sancti Sabae 72; с Б. Флюзен, Miracle et histoire dans l'oeuvre de Cyrille de Scythopolis (Париж, 1983), 206-7, который утверждает, что Кирилл представляет слова Саввы как пророчество, и его исполнение составляет одно из чудес святого.
[129] PLRE IIIB, 1167–76. О дате назначения Соломона см. стр.136–7.
[130] См. Б. Хеммердингер, 'Les lettres latines à Constantinople jusqu'à Justinien,' Byzantinische Forschungen 1 (1966), 194.
[131] Как утверждали Меррилс и Майлз, The Vandals, 239, неоднократные напоминания в юстиниановском законодательстве о том, чтобы римские администраторы не грабили африканских налогоплательщиков (напр. CJ 1.27.1.5), позволяют предположить, что, по крайней мере, на высших уровнях новой администрации нужно было время, чтобы завоевать добрую волю местного населения, и она, вероятно, не состояла из романо–африканцев. Об использовании греческого языка в имперской администрации в 530‑х годах см. Оноре, Tribonian, 124–38.
[132] Так, Прингл, Defence, 11, предполагает, что Novella 37 была средством, с помощью которого римское императорское правительство стремилось представить себя освободителем романо–африканскому населению.
[133] J. Nov. 37.5–8.
[134] У. Х. К. Френд, 'The Christian period in Mediterranean Africa,' в Ф. Д. Фейдж, ред., The Cambridge History of Africa (Кембридж, 1978), II, 485.
[135] См. Виктор Витенский, III–III passim.
[136] Согласно Прокопию, Велисарий подчеркивал римской армии необходимость относиться к романо–африканскому населению с уважением, поскольку их поддержка была необходима для успеха римской кампании (Bella III.16.1–8. Ср. III.17.6).
[137] Меррилс и Майлз, The Vandals, 241. Просьба африканских епископов о решении относительно статуса церковной собственности в Африке отмечена в самой Novella 37 (J. Nov. 37.1) и также засвидетельствована группой писем в Collectio Avellana (85–8).
[138] J. Nov. 37.1.
[139] J. Nov. 35.
[140] J. Nov. 37.3.
[141] J. Nov. 37.8. Степень, в которой это положение применялось, неясна. Археологические данные подтверждают, что синагога в Хаммам–Лифе (ок. 20 км к юго–востоку от совр. Туниса, Тунис) продолжала использоваться в VI веке. См. К. Б. Стерн, Inscribing Devotion and Death: Archaeological Evidence for Jewish Populations of North Africa (Лейден, 2008), 95.
[142] Об Агапите см. PLRE IIIA, 23 (Agapetus I).
[143] Coll. Avell. 86–8.
[144] Пс. Захария, IX.17 (пер. Ф. Дж. Гамильтон и Э. В. Брукс, The Syriac Chronicle known as that of Zachariah of Mitylene (Лондон, 1899), 262).
[145] Б. Кроук, 'Justinian's Constantinople,' в М. Маас, ред., The Cambridge Companion to the Age of Justinian (Кембридж, 2005), 75.
[146] Конант, Staying Roman, 67–90. Однако необходимо отметить, что выборка Конант романо–африканских эмигрантов состоит всего из 54 человек, идентифицированных по литературным и эпиграфическим свидетельствам за период около ста лет. Это относительно небольшая выборка, и статистика, полученная из нее, может дать в лучшем случае не более чем приблизительное указание на масштабы эмиграции в этот период.
[147] Виктор Витенский, I.15–6.
[148] Виктор Витенский, I.15; Vita Fulgentii 1.
[149] Конант, Staying Roman, 67.
[150] Val. Nov. 34.2–3.
[151] Виктор Витенский, III–III passim.
[152] J. Nov. 36.1.
[153] J. Nov. 36.1.
[154] См. сн. 459.
[155] Bella IV.5.8: … после того как Хильдерик был отстранен от должности и находился в заключении … он [Аполлинарий, один из сторонников Хильдерика] пришел к императору Юстиниану вместе с другими ливийцами, которые действовали в интересах Хильдерика… [… ἐπεὶ παρελέλυτο τῆς ἀρχῆς Ἰλδέριχος καὶ ἐν φυλακῇ … [Apollinarius] εἴχετο, ἐς Ἰουστινιανὸν βασιλέα ξὺν Λίβυσι τοῖς ἄλλοις, οἳ τὰ Ἰδερίχου ἔπρασσον, ἱκατεύσων ἧλθε.]
[156] О наличии коммерческих групп давления высказывались и Диль, L'Afrique byzantine, 6; и Эванс, The Age of Justinian, 126.
[157] Bella III.20.6.
[158] Куртуа, Les Vandales, 205–14; Д. Мэттингли, 'Oil for export? A comparison of Libyan, Spanish and Tunisian oil production in the Roman Empire,' JRA 1 (1988), 33–56; он же, 'The olive boom. Oil surpluses, wealth and power in Roman Tripolitania,' LibStud 19 (1988), 21–41.
[159] Р. Ходжес и Д. Уайтхаус, Mohammed, Charlemagne and the Origins of Europe (Итака, 1983), 26–30.
[160] П. Рейнольдс, Hispania and the Roman Mediterranean, AD 100-700 (Лондон, 2010), 91–100.
[161] Там же, 105–7.
[162] О законах, касающихся navicularii, см. М. МакКормик, 'Bateaux de vie, bateaux de mort: maladie, commerce, transports annonaires et le passage économique du Bas–Empire au Moyen Age,' в Morfologie Sociali e Culturali in Europa fra Tarda Antichità e Alto Medioevo (Сполето, 1998), 80–92.
[163] Меррилс и Майлз, The Vandals, 145–7.
[164] Рейнольдс, Hispania and the Roman Mediterranean, 93.
[165] А. Р. Льюис, Naval Power and Trade in the Mediterranean: AD 500–1000 (Нью–Йорк, 1970), 90.
[166] Эта точка зрения особенно доминирует в старой науке, как о правлении Юстиниана в целом, так и о юстиниановской Африке, которая склонна интерпретировать все аспекты режима Юстиниана как ориентированные на Запад. См. Бьюри, History, II, 124; Диль, L'Afrique byzantine, 4; К. Сомань, 'Points de vue sur la reconquête de l'Afrique au VIe siècle,' CT 7 (1959), 286; и, в последнее время, С. Рэйвен, Rome in Africa, 3‑е изд. (Лондон, 1995), 210.
[167] J. Nov. 30.11.2: [… dedit nobis deus … et spes habere bonas quia etiam reliquorum nobis detentionem annuet deus, quam prisci Romani usque ad utriusque oceani fines tenentes sequentibus neglegentiis amiserunt;/ … δέδωκεν ἡμῖν ὁ Θεὸς … καὶ ἐλπίδας ἔχειν ἀγαθὰς ὅτι καὶ τῶν λοιπῶν ἡμῖν τὴν ἐπικράτειαν νεύσειεν ὁ Θεὸς ὧνπερ οἱ πάλαι Ῥωμαῖοι μέχρι τῶν ἑκάτερον ὠκεανὸν ὁρίων κρατήσαντες ταῖς ἐφεξῆς ἀπέβαλον ῥᾳθυμίαις·] Novella 30 была обнародована двуязычно.
[168] В отличие от кодифицированного законодательства Codex repetitae praelectionis, Digesta и Institutiones, Новеллы не подвергались повторному редактированию для удаления излишнего материала и, таким образом, сохраняют больше информации, сопутствующей законодательству, чем другие юридические тексты.
[169] Маас, 'Roman history and Christian ideology,' 26.
[170] Маас, 'Roman history and Christian ideology,' 26, предполагает, что тема renovatio imperii была принята в Новеллах после восстания Ника, чтобы создать более позитивный имперский образ в пропагандистских целях.
[171] О степени власти Восточной Римской империи в Африке после завоевания см. стр.127–8, 133–4.
[172] D. Const. Tanta/ΔΕΔΩΚΕΝ 23; со сн. 86. Точно так же D. Const. Tanta/ΔΕΔΩΚΕΝ предисл.
[173] CJ 1.27.2.4; с стр.135.
[174] Сомань, 'Points de vue sur la reconquête de l'Afrique,' 286; Рэйвен, Rome in Africa, 210.
[175] Против Сомань, 'Points de vue sur la reconquête de l'Afrique,' 286.
[176] Курумали, 'Procopius and the Gothic War,' 135–51, подчеркивает, как мало интереса проявляют современные писатели к итальянской кампании.
[177] См. стр.31–3.
[178] См. стр.97.
[179] Конкретная дата заключения 'Вечного мира' остается предметом некоторых споров, главным образом из–за разнообразия систем летосчисления, используемых источниками. По этому вопросу см. Штайн, Histoire II, 295 сн. 1; и Грейтрекс, Rome and Persia at War, 214–5 с сн. 5. Однако дата в сентябре 532 г. была широко принята.
[180] Эта точка зрения доминирует в старой науке о правлении Юстиниана. См. Дж. У. Баркер, Justinian and the Later Roman Empire (Мэдисон, 1986), 118; Джонс, LRE, 273; Штайн, Histoire, II, 295.
[181] Bella III.10.1: [βασιλεὺς δὲ Ἰουστινιανὸς, ἐπεί οἱ τά τε οἴκοι καὶ τὰ ἐς τοὺς Πέρσας ὡς ἄριστα εἶχε, τὰ ἐν Λιβύῃ πράγματα ἐν βουλῇ ἐποιεῖτο.]
[182] Действительно, Мурхед, Justinian, 24 со сн. 16, отмечает, что Прокопий — единственный современник, предполагающий связь между этими двумя событиями.
[183] М. Э. Уильямс, 'Roman–Sasanian relations (532 to 545 CE)' (магистерская дисс. Оксфордского университета, 2010), гл.1.
[184] См. стр.96–7.
[185] См. стр.127–8, 133–5, 213–6.
[186] Модэран, Les Maures, 573–84
[187] Bella IV.5.1: [… καὶ στράτευμα ἔστελλεν ἐφ' ᾧ ἀνασώσοιντο 'Ρωμαίοις ἅπαντα, ὧν Βανδίλοι ἦρχον.]
[188] CJ 1.27.1.12, 2.1–4.
[189] Anec. XVIII.9.
[190] Bella IV.5.3–7. См. Карту III.
[191] Сам Прокопий (Bella IV.5.5) отмечает, что расстояние от Карфагена до Цезареи составляло тридцать дней пути для путешественника без груза.
[192] CJ 1.27.1.12.
[193] CJ 1.27.2.3.
[194] CJ 1.27.2.2.
[195] Там же. Не совсем ясно, какому дуксу трибун должен был докладывать. Но, учитывая положение Септема в пределах провинций Мавретании и учитывая, что должность трибуна изложена после пункта, учреждающего герцогское командование в Мавретании (CJ 1.27.2.1), можно предположить, что трибун должен был докладывать дуксу Мавретании (см. стр.132–3).
[196] Восточная Римская империя не имела значительных военно–морских ресурсов в этот период. Дж. Хэлдон, Warfare, State and Society in the Byzantine World, 565–1204 (Лондон, 1999), 68.
[197] Против Дж. Вуд, 'Defending Byzantine Spain: frontiers and diplomacy,' EME 18.3 (2010), 313, которая предполагает, что назначение командиром трибуна указывает на то, что позиция была неважной.
[198] С. Козентино, 'Byzantine Sardinia between West and East: Features of a regional culture,' Millennium 1 (2004), 336.
[199] Bella 3.10.27.
[200] Г. Ллуллири и М. Бонария Урбан, Le monete della Sardegna vandalica: storia e numismatica (Сассари, 1996), 24–5; за ними следуют Меррилс и Майлз, The Vandals, 136.
[201] Виктор Витенский, II.23; Vita Fulgentii 25.
[202] Aed. VI.7.14: [… ὅπερ ἐδείμαντο μὲν ἐν τοῖς ἄνω χρόνοις 'Ρωμαῖοι, Βανδίλων δὲ οὐκ ἐπιμελουμένων καθεῖλεν ὁ χρόνος.]
[203] М. Вальехо Хирвес, Bizancio y la España tardoantigua (Ss. V-VII): un capitulo de historia mediterranea (Алькала–де–Энарес, 1993), 52–3.
[204] М. Куликовски, Late Roman Spain and its Cities (Балтимор, 2004), 407 сн. 87.
[205] См. стр.55.
[206] Вальехо Хирвес, Bizancio y la España tardoantigua, 52.
[207] Куликовски, Late Roman Spain and its Cities, 273.
[208] Там же.
[209] Исидор, Historia Gothorum (2‑я редакция) 42. Дата более позднего нападения вестготов на Септем остается предметом значительных споров. Можно сказать не больше, чем то, что нападение должно было произойти между 541 и 548 гг. Ср. Р. Коллинз, Early Medieval Spain: Unity in Diversity, 400–1000, 2‑е изд. (Бейзингсток, 1995), 37; Куликовски, Late Roman Spain and its Cities, 407 сн. 88.
[210] Bella IV.5.11.
[211] Bella III.8.13–4.
[212] Bella IV.5.11.
[213] Против Вуд, 'Defending Byzantine Spain,' 294, которая подразумевает, что Африканская кампания была предпринята с намерением облегчить заранее задуманное вторжение в Испанию.