Я утверждал, что Дионисий пишет «Римские древности» как памятник и Риму, и себе самому. Он хочет, чтобы его запомнили и оценили именно как автора «Древностей».
Почему же он почти ничего не писал о политике своего времени? Во–первых, потому что он был приезжим, «чужим» для римлян. А во–вторых, масштаб его замысла требовал осторожности: слишком явно сравнивать прошлое Рима с настоящим означало бы, что «Древности» не смогут стать «универсальным уроком нравственности» [1] и вечным памятником ему лично (KTῆμα ἐς ἀεὶ).
Как же тогда Дионисий вписывается в общество эпохи Августа? Он был учителем риторики [2] и одним из многих греков, приехавших в Рим в I веке до н. э. [3] Его социальный статус был, несомненно, невысок. Ученые пытались понять, насколько именно невысок и в каком именно смысле, но без догадок, в которые я не хочу углубляться, тут не обойтись [4].
Единственный сохранившийся автор, упоминающий Дионисия по имени, — это Страбон, который называет его историком. [5] Всё остальное, что мы о нём знаем, мы узнаём из его собственных книг. А информации там мало. Он называет по именам некоторых своих современников [6]: Квинт Элий Туберон, [7] Метилий Руф [8], Гней Помпей Гемин [9], Аммей [10], Деметрий [11], Зенон [12] и Цецилий Калеактский [13]. Из них только Туберон и Руф точно римляне.
Вероятно, самым важным другом и покровителем Дионисия был Квинт Элий Туберон [14]. Отец Туберона знал Цицерона, и служил легатом у брата оратора [15]. Элии Тубероны были патрицианским родом, давшим двух консулов в 11 и 4 гг. до н. э. [16] Через связи этой семьи предполагают, что Дионисий мог знать Страбона [17] и даже вращаться в кругу будущего императора Тиберия [18]. Но связь с Тиберием (через Элиев, Сеев и Сеяна) — это слишком смелое предположение [19].
Делькур считает, что у Дионисия был свой кружок друзей–интеллектуалов; [20]
по мнению Ашера этот кружок состоял только из греков, без римлян. [21] Но ясно, что Дионисий всё–таки общался и с римлянами [22]. Мы не знаем точно, как именно они ему помогали, но одно известно наверняка: именно эти знакомства позволили ему прожить в Риме целых 23 года и спокойно писать свои книги. В итоге он был мало известен за пределами своего круга общения, [23] как и большинство греческих ученых в Риме, кроме, может быть, одного — Николая Дамасского.
Теперь о политических взглядах Дионисия. В «Древностях» Дионисий открыто высказывается только по одному современному вопросу. Рассуждая о царе Сервии Туллии, он критикует современный ему порядок освобождения рабов (AR IV.24) [24]. Он считает, что эта практика помогла Риму стать великим, но в последние годы она вышла из–под контроля. [25] Он предлагает каждый год официально проверять рабов перед освобождением (AR IV.24.7-8) и отпускать на волю только самых достойных (AR IV.24.7-8). Это очень похоже на закон Элия Сентия (Lex Aelia Sentia) 4 г. до н. э. [26], принятый Секстом Элием Катом, сыном его покровителя Туберона [27]. Поэтому неудивительно, что те немногие политические взгляды, которые озвучил Дионисий, совпадают с мнениями его могущественных покровителей [28].
Что касается Августа, Дионисий почти не говорит о нем прямо [29]. В «Древностях» есть лишь одно явное упоминание принцепса (I.7.2) [30]. Говоря о подготовке к написанию своей истории, Дионисий пишет, что он приехал в Рим «как раз тогда, когда Август Цезарь прекратил гражданскую войну» [31]. Это ненавязчивая лесть, очень тонкий комплимент [32]. Успех Августа в прекращении войны описан так, как любил говорить о нем сам Август (Aug. RG 34.1) [33]. Тема избегания гражданской войны является центральным элементом «Древностей» (см. гл.4): выходило, что Август своим правлением вернул Рим к славным старым порядкам ранней Республики. [34] Кроме того, упоминание Августа как хронологического маркера («когда правил Август») также ставит его в один ряд с Александром Македонским [35], чей образ влиял на иконографию принцепса [36], но с ключевым отличием: эпоха Августа ознаменована его деяниями при жизни, а не упадком после смерти.
Я раньше уже рассказывал, что Дионисий иногда говорил, что Рим становится хуже, но не делал это главной темой своей истории. [37] Это же самое видно и тогда, когда он пишет про религию. [38] Правильные молитвы и обряды были главным правилом для царя Ромула, [39] почти так же, как и моральный кодекс для императора Августа. [40] Упадок никогда не доходил до коллапса, но иногда он портил историю про царей: например, царя Тулла Гостилия боги наказали за то, что он плохо исполнял религиозные обряды (III.35.2). Новый царь Анк Марций увидел, что Рим только воюет и хочет наживы, а про религию все забыли (III.36.2). Он велел восстановить религиозное законодательство Нумы. Это похоже на то, что делал с моралью Август. [41]
Некоторые пассажи текста Дионисия учёный Херст использовал, чтобы доказать, что Дионисий не любил монархию. Херст правильно не сказал, что Дионисий был прямо против Августа. Главный пример — это место (AR II.12.3-4), где Дионисий пишет, как Ромул создал сенат. [42] Дионисий говорит, что это греческая затея. По словам Гомера и других авторов старых книг, древние цари не были диктаторами (αὐθάδεις καὶ μονογνώμονες) [43] в отличие от нынешних. Это не значит, что Дионисий был против монархии, как думают Херст и дама Эггер; и уж точно он не был против Августа. [44] Ведь Август как раз «уважал» сенат, восстановил по крайней мере его моральный и социальный статус и, конечно же, демонстрировал, что советовался с ним. [45] Скорее всего, Дионисий ругал современных ему греческих царей, а не римских. На самом деле, говоря, что хороший царь должен советоваться, Дионисий как раз поддерживал методы Августа.
Другой пример от Херста (AR II.14.3-4) даже противоречит первому: [46] Дионисий говорит, что «в наши дни» народ соглашается с решениями сената. Херст также приводит пример (X.17.6), где Дионисий пишет, что мало кто из современных римлян похож на древних, которые «не хотели царской власти и даже отказывались от нее» (см. также V.60.2, и, возможно, II.3.8). [47] Это очень серьёзное заявление, и его можно понять по–разному: оно могло поддерживать пропаганду Августа, а могло и противостоять ему (например, Aug. RG 5). [48]
Вообще, несколько таких примеров ничего не доказывают. Лучше смотреть на общие тенденции. Их можно увидеть две.
Во–первых, Дионисий всё время доказывает, что римляне произошли от греков. Во времена Августа этот аргумент уже устарел и даже выглядел «немного странным» [49] (сам Август предпочитал думать, что Рим произошёл из Италии [50]), так что он (аргумент) был неавгустовский идея, но не обязательно антиавгустовский. [51] Также то, что Дионисий пишет про самое древнее время, может и отражать идеологию Августа, и быть отказом хвалить современность. [52]
Во–вторых, история Дионисия про царей состоит из одних и тех же повторяющихся тем. Из–за этого сложно проводить простые сравнения с Августом. Такая структура создаёт правила, по которым можно оценивать Августа, [53] но оценка Августа — не главная цель Дионисия.
Очень показателен Луций Юний Брут. В I веке до н. э. он был примером для его потомка, Марка Брута, который убил Цезаря. [54] Вот олько планы убийц Цезаря быстро провалились, [55] а у Дионисия заговорщики всё тщательно планируют и спорят о законах (AR IV.72-75). Речь Брута у Дионисия (AR IV.77-83) похожа на речи, которые произносили после убийства Цезаря в 44 г. до н. э. [56] То, что Брут говорит рядом с телом Лукреции (AR IV.76.3), очень напоминает сцену, где Антоний говорит над телом Цезаря (Dio XLIV.35.2-49.4). Кажется, что Дионисий показывает: древний Брут был идеален, а его потомки в I веке ему неудачно подражали. Но это не всё. Дионисий также показывает, как работают римские политические нравы и как они изменились с древних времён. [57]
Ещё один важный институт — народный трибунат (tribunus plebis). Эта должность, созданная после первого ухода плебеев (secessio plebis), — главное отличие Рима от греческих государств. Это ключ к тому, чтобы быть похожим на других, но оставаться собой. Государство, как и речь, должно не просто копировать других, а учиться у них и создавать что–то своё. «Римские древности» — это история о том, как римляне этому учились. Греческий опыт был с самого начала: Брут использовал методы Ромула, а тот знал греческие системы. Технологии Брута не были для заговорщиков каким–то большим секретом.
Другой важный герой — Кориолан. В версии Дионисия он сначала не одинокий герой, а важный человек в группе знати. История его суда и изгнания показывает, как возникали распри в Республике. Большие движения в обществе (например, создание трибуната) вытолкнули Кориолана вперёд, заставили его взять историю в свои руки. Не человек, а сам Рим заставляет героя появиться.
Вопрос о «герое» мог бы привести нас к Августу, но лучше посмотреть на главные нити «Римских древностей». Главная из них — изменение политии. Я доказывал, что Дионисий построил свою историю, проводя параллели с греческими моделями. Это помогает смотреть и на Рим I века до н. э., и на республиканский Рим, о котором он пишет.
Основа здесь — два греческих историка: Фукидид и Геродот. Они всегда рядом. Я писал, что рассказ о конце царской власти полон отсылок к Геродоту: история про Лукрецию похожа на историю про Кандавла и Гига, а история про Секста и Габии отсылает к Фрасибулу у Геродота, а не к Аристотелю. Но часто отсылки работают в обе стороны. После изнасилования Лукреции заговор во главе с Брутом свергает Тарквиниев.
Перед их изгнанием заговорщики обсуждают, какое другое (alternative) государственное устройство выбрать вместо монархии.
Разговор о том, как могут быть устроены государства, был еще у у Геродота (Hdt. III.80-82), но Брут со своими друзьями вспомнил и еще более старую историю — про Ромула, который тоже хотел, чтобы народ сам выбрал, как им править.
Изгнание Тарквиниев снова обретает важность во время истории про децемвиров. Раньше я думал, что тиран Аппий Клавдий хоть и был тираном, но действовал методами, похожими на республиканские. Сенат в той истории показан настолько погруженным в распри, что он не мог защитить ни себя, ни Рим. Он был настолько слаб, что контролировать его было практически бесполезно.
Дионисий рассказывает о конце Первой сецессии словами, которые очень похожи и явно специально повторяют Фукидида (III.82).
Модель стасиса (распри внутри одной страны), которую предлагает Дионисий, кажется с первого взгляда неподходящей для того древнего времени, о котором он пишет. Но это не значит, что вопросы, которые эта модель задает, не нужны и никому не интересны.
Самое удивительное, что эта модель стасиса станет гораздо более полезной и понятной для Рима позже, по мере того как будет развиваться его история. Вопрос в том, как ее можно будет использовать в будущем. Это на самом деле показывает нам больше о том, как работают исторические модели, чем о том, как именно Дионисий рассказывает о событиях своего времени.
В его книге события его времени часто выглядят почти так же, как более ранние греческие события, или другие события, которые он сам предсказывает в своей книге — будут ли они на самом деле описаны в ней (как история про Торквата), или произойдут позже, уже после окончания его книги, как, например, история братьев Гракхов.
Смысл, кажется, в том, что история, которую рассказывает Дионисий, подходит для всех времен и народов. Читателю постоянно говорят: принципы и вопросы из «Римских древностей» придется снова искать и применять и в более поздние времена. Таким образом, современные для Дионисия события немного меняют свои краски, чтобы показать, что его способ изучать историю умеет находить общее в разном.
В главе 2 я рассказывал о том, как создавался этот способ изучать историю. Я доказывал, что первое предисловие Дионисия (вступление к книге) написано в старом, традиционном стиле. Его первая задача — показать всем свой образ: этот образ очень и очень греческий, но в нем есть и некоторые римские элементы, которые сидят глубже, чем просто красивые слова и попытки угодить всем в предисловии.
Его использование Катона Старшего пропущено через Геродота. Ливий тоже важен для него; хотя я не нахожу чётких заимствований, сравнение с тем, как Ливий рассказывает те же истории, иногда помогает понять, что особенного в Дионисии. Дионисий — не Ливий, он другой. Но я надеюсь показать, что даже если Дионисий кажется иногда скучным или многословным, в этом есть свой смысл.
Я пытался понять связь между риторическими работами Дионисия и «Римскими древностями». Модель истории, которую Дионисий описывает в «Письме к Помпею», более грубая и простая, чем в «Римских древностях» или в «Фукидиде». Я предположил, что это не потому, что он поумнел, а потому, что жанры разные. То же самое и с трактатом «О Фукидиде»: эту работу не стоит считать главным мнением Дионисия об истории, нужно помнить, что он там спорит с самим методом Фукидида, конечно, не всегда идеально, но он тем не менее пытается.
Наконец, я смотрел на ещё одну тему: самосознание грека под властью Рима. То, как Дионисий показывает греков и римлян, очень зыбко. Иногда и греков вдруг называют «варварами». Слово «варвар» никогда не теряет целиком свой уничижительный смысл.

---

[1] Если историк слишком подробно описывает персонажа, тот перестает быть хорошим примером морали для всех людей» (Pelling 2007b: 254). Ср. античную критику излишней детализации: «Чрезмерное описание частностей затемняет универсальный смысл добродетели» (Plut. De aud. poet. 4); а также современную интерпретацию: «Дионисий сознательно избегал избыточной индивидуализации exempla, чтобы сохранить их дидактическую функцию» (Gabba 1991: 151); «Нравственный урок требует обобщения, а не погружения в биографические детали» (Delcourt 2005: 189).
[2] Мы точно не знаем, насколько уважаемым учителем был Дионисий. Уэйр 2005: 248-252 считает: «Его метод (глубокий разбор текстов) показывает, что он был рядовым преподавателем; самые известные учителя тогда просто декламировали» (со ссылкой на Sen. Controv. 9.2.23: «Никет и М. Порций Латрон блистали искусством импровизации, тогда как другие погружались в детальный анализ»). Ср. также: «Метод Дионисия отражал александрийскую традицию филологического анализа, что не было характерно для римской риторической школы его времени» (Cribiore 2007: 145); «Его педагогический подход скорее напоминал ученого–филолога, чем популярного ритора» (Kennedy 2010: 88).
[3] Хидбер 1996: 2-4 («Все известные нам обзоры жизни Дионисия содержат одну и ту же базовую информацию, восходящую к его собственным упоминаниям в предисловии к «Римским древностям»»); все известные мне обзоры жизни Дионисия содержат одну и ту же базовую информацию. О греках в Риме см. далее Гуд 1961: passim («Греческие интеллектуалы стали неотъемлемой частью римского культурного ландшафта уже во II в. до н. э.»); Бауэрсок 1965 («При Августе греческие историки сознательно конструировали образ Рима как наследника эллинской традиции»); Габба 1982: 801 («Дионисий видел в Риме воплощение эллинских политических идеалов»); Лурги 2003: 269-270 («Греческие авторы в Риме занимали двойственное положение — между культурной ностальгией и необходимостью адаптации к новой власти»).
[4] Не буду гадать, насколько Дионисий был маргиналом, и не собираюсь сравнивать его с другими греками, такими как поэт Архий (Цицерон Pro Arch.), так как для точного сравнения мало информации.
[5] Страбон XIV.2.16 перечисляет уроженцев Галикарнаса: «Людьми, прославившимися из их числа, были Геродот историк… и Гераклит, сочинитель… и в мое время Дионисий историк.» О сходстве проектов Страбона и Дионисия см. Гудриаан 1989: 272-274: оба автора: 1) Стремились интегрировать греческое культурное наследие в римский контекст. — Дионисий в «Римских древностях» доказывал греческое происхождение римлян, — Страбон в «Географии» подчеркивал роль Рима как универсальной империи, объединяющей народы. 2) Использовали историко–географический подход для объяснения политического устройства. 3) Адресовали свои труды греко–римской аудитории, стремясь преодолеть культурные барьеры. Ср. также: «Оба автора видели в Риме не угрозу эллинизму, а возможность его сохранения и адаптации» (Gabba 1991: 201); «Их труды отражали интеллектуальный диалог между греческой пайдейей и римской имперской идеологией» (Hidber 1996: 89).
[6] Хидбер (1996: 5) отмечает: «Биографические сведения о Дионисии крайне скудны и восходят преимущественно к его собственным упоминаниям в предисловии «Римских древностей»». Ср. также: «Отсутствие независимых источников о жизни Дионисия делает любые реконструкции его деятельности гипотетичными» (Gabba 1991: 12); «Его педагогическая карьера может быть частично восстановлена через анализ адресатов его трактатов» (Cribiore 2007: 88).
[7] В трактате «О Фукидиде» (55.5) Дионисий обращается к римскому историку Квинту Элию Туберону: «Не ради тебя, о Туберон, я написал это… но чтобы юноши, стремящиеся к образованию, не подражали тому, что достойно порицания». Во второй книге «Послания к Аммею» (II.1) он подчеркивает: «Историк должен выбирать не просто значительные события, но такие, которые позволяют показать доблесть или порок». См. также: «Обращение к Туберону — римскому интеллектуалу — показывает, как Дионисий адаптировал греческую риторику для римской аудитории» (Gabba 1991: 85); «Критика Фукидида служила Дионисию для демонстрации преимуществ собственного исторического метода» (Hidber 1996: 73).
[8] В трактате «О соединении слов» (I.4.26.17) Дионисий обращается к римлянину Метилию Руфу: «Тебе, о Метилий, я адресую эти труды, ибо ты среди немногих римлян оценишь изящество эллинской речи». Упоминание рода Метилиев в «Римских древностях» (III.29.7) связано с их легендарной ролью в ранней истории Рима: «Метилии, чей род восходил к сподвижникам Ромула, хранили традиции предков» (ср. Liv. I.30.2: «Mеттий Курций, знаменосец сабинян, бросился в болото, но был спасён своими воинами»). Как отмечает Шульце (1986: 122), «обращение Дионисия к Метилию Руфу — не просто риторический жест, а стратегия интеграции греческой учёности в римский аристократический контекст». См. также: «Выбор адресата отражает желание Дионисия укоренить свои идеи в среде римской элиты» (Gabba 1991: 78).
[9] Ad Pomp. I.1:«Ты просил меня, о Помпей, изложить мои суждения о тех историках, которые писали о древних событиях… дабы мы не слепо следовали за мнением толпы, но различали истинное и ложное в историческом повествовании». I.17: «Историк должен быть подобен судье на состязании: беспристрастным, чуждым лести и вражды, ищущим лишь истины».II.3:«Недостаточно просто собрать факты — надо расположить их так, чтобы они служили назиданию и пользе читателей».. Письмо «К Помпею» адресовано римлянину Гнею Помпею Гемину.
[10] Amm. I. I.I, II.3.3.1; Amm. II. I.I, 17.2; Dem. [Демосфен] 49.2, 58.5: De Vetr. Orr. [О древних ораторах] I. I. Два письма Дионисия (о Демосфене и о древних ораторах) адресованы греку по имени Аммей.
[11] Ad Pomp. 3.1 упомянут грек Деметрий.
[12] Ad Pomp. I.1 упомянут грек Зенон.
[13] Ad Pomp. 3.20 упомянут грек Цецилий из Калеакте.
[14] Бауэрсок 1979: 71; Габба 1991: 43; Хидбер 1996: 6; Шульце 1986: 122 считают римлянина Квинта Элия Туберона главным покровителем (патроном) Дионисия в Риме. Но Уэйр 2005: 248 осторожен: мы знаем об их общении только по одной работе Дионисия («О Фукидиде»), неизвестно, были ли они близки или общались долго.
[15] Cic. Lig. 5.12.7.21; Quintilian. XI.10; Att. 13.20.2. Бауэрсок 1979: 69 преувеличивает близость отношений между Цицероном и Туберонами. Ср. Уисмен 1979: 135-136; Роусон 1985:97,213; Фромантен 1998:19). Отец Туберона знал Цицерона и служил под началом его брата. Бауэрсок считал их близкими друзьями, но другие (Уисмен, Роусон, Фромантен) с этим не согласны.
[16] Хидбер 1996:6
[17] Бауэрсок 1979:70, Делькур 2005:32. Бауэрсок осторожно предполагал, что через Туберона Дионисий мог знать знаменитого географа Страбона. Делькур тоже упоминает эту возможность.
[18] Бауэрсок 1979:68 обращает внимание на Л. Сея Туберона, консула 18 г. н. э. Его когномен (Туберон) подразумевает, что он, вероятно, был усыновлен кем–то из семьи Элиев Туберонов или — что менее вероятно — был их родственником по матери.
[19] Шульце 1986: 123 и Делькур 2005: 33 считают связь Дионисия с императором Тиберием (через семью Сеев) слишком надуманной.
[20] Делькур 2005: 36-37 об этом круге общения Дионисия.
[21] Ашер 1974: xix
[22] Хидбер 1996: 6 считает, что Дионисий все же был знаком с римлянами.
[23] Ср. Шварц RE V кол. 934
[24] Эту тему также обсуждают Лурги 2003: 272, 274; Делькур 2005: 368.
[25] Болсдон считает: Дионисий лучше понял успех Рима, чем Полибий или Цицерон, потому что сделал ключевой идеей «полиантропию» — умение Рима увеличивать население, давая права гражданства чужеземцам. Ср. далее Гудриаан 1989: 316-321; Брикель 2000: 34-42; Лураги 2003: 272, оба цитируют письмо Филиппа V Македонского народу Лариссы, восхваляющее римскую легко давать гражданство новым людям (Inscr. 543 SIG Dittenberger). Это восходит к мифу, что Ромул принимал всех в свое убежище. Гудриаан уточняет, что Дионисий видел в «полиантропии» не просто демографический рост, но культурный механизм ассимиляции, позволявший Риму эллинизировать другие народы, сохраняя собственную идентичность. Брикель отмечает, что эта концепция стала ответом на греческие стереотипы о Риме как о «варварской» власти. Лураги подчеркивает связь с идеологией Августа, который использовал тезис о «греческом происхождении римлян» для легитимации империи. Цитата из Дионисия (Ant. Rom. 1.9.4): «Ромул, принимая всех желающих в убежище, создал основу для будущего величия Рима… и этот принцип стал причиной его неуклонного роста».
[26] О законе Элия Сентия см. Вайс RE XIV.2 кол. 1376-1377; Ульпиан. I.11-15; о Дионисии и этом законе, Брикель 2000: 34-38. Закон Элия Сентия (4 г. до н. э.) ограничивал освобождение рабов. Брикель считает, что предложение Дионисия контролировать освобождение рабов похоже на этот закон.
[27] Габба 1961: 112-114; Шульце 1986: 123 с библиографией. Закон назван по именам консулов того года, Секста Элия Ката и его коллеги.
[28] Бауэрсок 1965: 131 (ср. Лурги 2003: 273; Пальм 1959: 13) считает: Дионисий писал об упадке нравов, чтобы показать, что власть нужно вернуть старой римской знати (к кругу которой он сам примыкал), и этим льстил им.
[29] Чтобы узнать, что сейчас думают учёные об отношении Дионисия к императору Августу, можно посмотреть работы: Гудриаан 1989: 300-307 и Делькур 2005: 364, примечание 3. Спорно, можно ли вообще использовать ярлыки «августовский» (за Августа) и «анти–августовский» (против Августа). По этому поводу есть классическая статья Кеннеди 1992. Другой, альтернативный взгляд можно найти у Дэвиса 2006: 9-22. Крузе (2000: 159) считает не совсем правильным, когда выводы о поддержке Дионисием Августа (или наоборот) делаются в основном на основе разбора его первых книг, где описана мифическая история Рима, напр., у Мартена 1971.
[30] Ср. Мартен 1971: 163. DH AR I.7.2: «Я, прибыв в Италию в то самое время, когда гражданская война была прекращена Августом Цезарем, в середине сто восемьдесят седьмой олимпиады…» (после битвы при Акции, 30 г. до н. э.).
[31] Дионисий, возможно, первым назвал Августа греческим словом «Σεβαστός) " (что значит «Почтенный»). Так считает Делькур 2005: 365, но Дюк 2000: 97 утверждает, что первым был Страбон (III.3.8, XII.8.16). Греческие переводы Res Gestae (мемуаров Августа появились бы слишком поздно.
[32] См. далее DH AR I.70.4, где Дионисий упоминает hiera exousia (священную власть), дарованную Иулу, предку Августа. Делькур осторожно предполагает (2005: 366), что эта exousia (власть) намекает на на слова самого Августа о своей власти в RG 34.3; Мартен 1971: 163.
[33] Aug. RG 1 (ср. RG 13): «В возрасте девятнадцати лет по своему частному решению и на частные средства я собрал войско, с помощью которого освободил республику, угнетаемую господством клики».
[34] Ярроу 2006: 284: «[У]падок нравов необходим, чтобы оправдать восстановление Республики Августом».
[35] Дионисий в своих работах (напр., DH AR I.2.3; De Vetr. Orr. I.1.1) использует имя Августа, чтобы обозначить начало новой, современной ему эпохи. Примечательно, что такую же роль Дионисий (приписывает) и Гаю Гракху, известному политическому реформатору. Но в этом случае Гракх символизирует не начало, а конец целой эпохи — он marks the point (отмечает точку), после которой, по мнению Дионисия, начался упадок Римской Республики. Это мнение он выражает в другом месте «Древностей» (II.11.3).
[36] Цанкер 1990: 10-11 и 79: после Акция «он [Октавиан] использовал изображение Александра в качестве своей печати».
[37] Но см. противоположную точку зрения, Херст 1982: 860-862. Лураги 2003: 283-284 считает, что Дионисий на самом деле показывает, что Рим стал хуже. Дионисий так написал, потому что на него повлияли более поздние времена Римской Республики. Мысль Лураги очень умная, но я уже доказывал во второй главе, что Дионисий нарисовал картину, где смешались и греческие, и римские элементы. Будет ошибкой слишком выпячивать что–то одно за счет другого. Лураги 2003: 284: «Только будучи греческим историком и обращаясь к грекам, Дионисий мог притвориться таким автором, который понравится римлянам. Чтобы сказать своё важное римское послание, Дионисию пришлось прикинуться греческим историком». Недавний анализ связи Ромула и Августа у Ливия приведен в работах Stem 2007 и Sailor 2006.
[38] См. Mora 1995 и Capdeville 1993 об изложении Дионисием религиозных институтов Рима.
[39] Дионисий Галикарнасский «Римские древности» II.18-22; Габба 1991: 118-125; Мора 1995: 196-200. Мартен 1971: 165-170 утверждает, что правила поведения и религии, которые описаны в первой книге «Римских древностей», настолько похожи на то, что делал Август, что это можно считать пропагандой. О религиозных отсылках в книгах XIV-XX см. Крузе 2000: 160-162.
[40] Болсдон 1971: 22-23 пришёл к убедительному выводу, что на самом деле эти две программы не очень–то совпадают. Ср. Aug. RG 34.2 & Hor. Od. 3.1-6. Об Августе и религии, Прайс CAH2 X: 820-837.
[41] Гудриан 1989: 328, 689; Делькур 2005: 369.
[42] Эггер 1902: 12; Херст 1982: 861
[43] Слово αὐθάδης важно во всех «Древностях», как я отмечаю в гл.4, где я перевожу его как «высокомерный»; это качество тирании.
[44] Одна связь между Августом и этим пассажем, особенно с историей Ромула, заключается в том, что Август думал назвать себя Ромулом, но передумал и выбрал имя Август, чтобы его не обвинили в желании править единолично (Cassius Dio LIII.16.7; Suetonius «Augustus» 7; Мартен 1971: 166; Фирс 1972: 808-809).
[45] Aug. RG 8. Талберт CAH2 X: 324-332
[46] Херст 1982: 861n.32
[47] Херст также цитирует (1982: 861n. 32) AR VII.8.1, где рассказывается про Аристодема из города Малос. Аристодем, при поддержке народа, берёт себе временную власть, чтобы защитить государство. Но как только он получает контроль, он забирает себе всю власть полностью. Здесь классический пример тирании. Быть против тирании — не значит быть против монархии вообще. Про то, как Цезарь отказывался от царской повязки (диадемы), см. Dio Cassius (XLIV.11.2) и Cicero («Philippics» II.85-87); про отказ называться царём — Dio Cassius (XLIV.9.2). Об Августе и (царской) власти, Груен 2005 и Джонс 1951.
[48] Aug. RG 5 (ср. RG 6): Dictaturam et absenti et praesenti a populo et senatu Romano mihi oblatam M. Marcello et L. Arruntio consulibus non accept. «Диктатуру, предложенную мне в мое отсутствие и в моем присутствии римским народом и сенатом, когда консулами были М. Марцелл и Л. Аррунций, я не принял».
[49] Денч 2005: 260. Ср. Херст 1982: 861-862; Хилл 1961: passim; Лураги 2003: 277.
[50] Херст 1982: 861-862, цитирует поэму «Энеиду» и стихи Propertius (IV.1.51-54) про то, как греки в итоге проиграли троянцам; ср. также Ovid. Fasti I.523-526; Manilius I.511-512. О сравнении с «Энеидой» Мартен 1971: 178 (сказал чересчур): «Было бы смешно сравнивать Дионисия Галикарнасского с Вергилием».
[51] Габба 1982: 801. Ср. Делькур 2005: 368: «Иногда говорят, что эллиноцентризм Дионисия мешал его «Римским древностям» вписаться в культуру времён Августа. Но здесь забывают, что сам принцепс и его друзья, несмотря на политику с италийскими акцентами, понимали, как важна восточная часть империи для успеха их дел».
[52] Мартен 1971: passim; Делькур 2005: 367 об интересе к римскому прошлому: «Наконец, нельзя не заметить, что есть много общего между работой Дионисия и программой Августа и его команды». Херст 1982: 861 о Дионисии и правительстве Августа: «он против него не только потому, что выбрал тему, которая не воспевает современный Рим, но и потому, как он объясняет факты из древнего Рима». Ср. Лураги 2003: passim.
[53] Стем (2007: 468) высказывает схожее мнение об Августе у Ливия
[54] Plutarch, «Brutus» 1, 9.5-7; он был меньшим примером для другого Брута, Д. Юния Брута Альбина (Münzer RE Suppl. V: coll. 369, 373-374).
[55] Plutarch, «Brutus» 21.1
[56] Dio Cassius XLIV.21.1; Plutarch, «Brutus» 19; Appian, «Civil Wars» II.128; Cicero, «Philippics» IV.
[57] См. также von Ungern–Sternberg (2005: passim), который доказывает, что рассказ Дионисия о децемвирах очень сильно зависит от политической ситуации в Риме первого века до нашей эры; но это, по его словам, не делает рассказ Дионисия пропагандой для каких–то современных ему политических групп.