Рассказ о децемвирате (X.54 – XI.44) является структурным и смысловым центром «Римских древностей». Его местоположение пересекает границу между первым и вторым десятикнижиями, аналогично местоположению в труде Ливия [1]. Значимость децемвирата выходит за хронологические рамки, так как на него ссылались даже в поздней Римской республике [2]. Дионисий и Ливий опираются на общую традицию восприятия децемвирата как ключевого, формирующего события ранней Республики [3].
Согласно этой традиции, децемвират, создавший Законы XII таблиц, выродился в тиранию и был отменен, что завершило важный этап становления республиканского строя [4]. Эта традиция, связывающая падение децемвиров с изгнанием Тарквиниев через тему тирании и сексуального насилия, восходит к Полибию и Цицерону [5] и продолжается после эпохи Августа [6].
Анализ начинается со «Второго Предисловия» (XI.1) [7]. Затем рассматривается политическая деятельность децемвирата (X.50-60; XI.4-21). Далее следует история Вергинии (XI.28-44), приводящая к падению децемвиров [8]. В повествовании Дионисий использует прием повтора для развития ключевых политических тем [9].Завершается анализ характеристикой Аппия Клавдия.
Непрерывность истории децемвирата намеренно нарушена разрывом между книгами X и XI [10]. Этот структурный разрыв перед последним годом правления децемвиров [11] подчеркивается помещением «Второго Предисловия» в начало книги XI [12]. Данное предисловие маркирует границу между первой и второй половинами всего труда Дионисия [13].
«Второе Предисловие» короче первого (DH AR I.1-8) [14], но демонстрирует возросшую уверенность автора. Если в первом предисловии он состязался с менее значительными историками, то во втором он вступает в спор с Геродотом и Фукидидом [15].
Дионисий утверждает, что задача истории — не просто излагать голые факты и результаты событий (например, что греки победили в Персидских войнах) [16]. Историк должен раскрывать причины, предпосылки, детали и ход событий (как и почему это произошло) [17]. Он приводит пример: краткого изложения Фукидида недостаточно, необходимо еще подробное повествование Геродота.
Дионисий выстраивает цепочку преемственности историков: Геродот (причины и ход Персидских войн) является предпосылкой для Фукидида (ход Пелопоннесской войны), который, в свою очередь, является предпосылкой для Ксенофонта и Феопомпа.
Этой логикой Дионисий оправдывает свой труд: его «Древности», рассказывающие о ранней истории Рима и децемвирате, являются необходимой предпосылкой для истории Полибия, начинающейся с Первой Пунической войны [18].
Помещая трехлетнюю историю децемвирата в один ряд со столетними Персидскими и Пелопоннесской войнами, Дионисий придает своему повествованию вселенский масштаб. Это риторическое сравнение возводит его собственный труд на один уровень с произведениями Геродота и Фукидида, что демонстрирует его крайнюю самоуверенность как историка.

§ 1 Децемвират в Риме

История Ромилия [19] служит примером повторяющейся модели поведения в самом начале повествования о децемвирате («как будто сама судьба предопределила повторение одних и тех же ошибок» — X.50.3-52.1; «и вновь народ оказался обманут теми, кому доверился» — 56.2). [20] Ромилий — консулярий и децемвир. Трибун Сикций потребовал, чтобы он предстал перед народным судом для защиты своего консульства («пусть ответит перед народом за свои деяния во время консульства» — X.48.2). [21] Ромилий ненамеренно обеспечил собственное осуждение, произнеся в свою защиту неуместную и высокомерную речь («не вам, простолюдины, судить патрициев, чьи предки основали этот город» — X.49.5) [22]; сенат не может ему помочь («сенат был бессилен против воли народных трибунов» — X.48.2). В своей следующей речи он, кажется, меняет окраску, поддерживая народ против сената («не сенат, а народ является истинным источником власти» — X.51). Подобное переключение между демагогией и высокомерием повторится в изображении Дионисием Аппия, которое сложнее версии Ливия. Аппий Ливия принимает демагогическую позу, чтобы быть переизбранным децемвиром, тем самым порывая с традициями своего рода. [23] После избрания он «сбрасывает маску» (aliena persona) и раскрывает свою тиранию. [24] Аппий Дионисия, напротив, сохраняет «лучшие мотивы» на ранних этапах децемвирата («вначале он руководствовался исключительно заботой об общественном благе» — X.55.1). К этой теме мы вернемся позже.
В течение последнего года децемвирата, [25] сабиняне и эквы чувствуют, что Рим слаб и уязвим для нападения. Римляне не могут поддерживать concordia (согласие) («в городе царили раздоры и междоусобица» — XI.2.2-3.1), что представляет собой интересное опровержение принципа externus timor maximum concordiae vinculum (внешняя угроза максимально скрепляет согласие). Децемвиры созывают заседание сената для набора армии. Продолжая игру на теме externus timor, они надеются, что угроза, исходящая от сабинян и эквов, заставит сенат уступить в этом вопросе и тем самым укрепит их власть. [26]
Заседание сената проходит бурно (AR XI.4-21; ср. Livy III.39.1-41.6). Речи, довольно короткие по дионисиевым меркам, отражают эту неровную атмосферу; трудно, да и не нужно, различать четкие линии. [27] Там есть перебивания («не дадим ему говорить!» — XI.4.3-4, «замолчи, предатель!» — 6.1), неожиданное молчание («сенат на мгновение замер в нерешительности» — XI.4.5-7), вынужденное молчание («под угрозой насилия оратор умолк» — XI.6.2), жаркие споры («все говорили сразу, никто никого не слушал» — XI.21.1-2) и угроза насилия («ликторы, схватите этого человека!» — XI.6.1). Между ними звучат формальные речи Гая Клавдия, дяди Аппия, проповедующего умеренность («Я не одобряю ни неограниченной власти децемвиров, ни полного её уничтожения… но средний путь я считаю наилучшим» — XI.7-14 и «Пусть лучше мы, старейшие, покажем пример благоразумия молодым» — XI.15.3-5), и Луция Корнелия, сторонника децемвирата («Разве вы не видите, что враги у наших ворот? Только сильная власть может спасти государство в такой час!» — XI.16.1-18.4). Также присутствует прямая речь Аппия Клавдия («Молчите и следуйте установленному порядку!» — XI.4.5, «Дело уже решено, и дальнейшие прения излишни» — XI.21.4-5), децемвира Марка Корнелия («Мы, децемвиры, действуем только во благо государства» — XI.15.1-2) и их оппонентов Горация («Неужели вы позволите тиранам попирать ваши права?» — XI.5.2-4) и Валерия («Народ должен иметь своих защитников против произвола!» — XI.19-20).
Эта буря отражается в трактовке Дионисием различных тем. Фамилия не дает четкого указания, какую сторону поддержит оратор: в то время как братья Корнелии поддерживают друг друга, дядя Аппия Гай выступает против него. Манера речи индивидов соответствует их опыту; в остальном вопрос возраста также запутан, гораздо больше, чем у Ливия, который делит сенат по старшинству (Livy III.41.1, 41.5). М. Корнелий подчеркивает свой возраст по сравнению с К. Клавдием. [28] Консуляр Л. Корнелий на самом деле не так уж молод («Луций Корнелий, человек уже немолодых лет и занимавший ранее высшие должности» — XI.16.1), но он тоже пытается сделать проблему из возраста Г. Клавдия («Но больше всего я удивляюсь Гаю Клавдию, который в своих преклонных годах и при своем жизненном опыте дерзает давать такие советы» — XI.16.2). Он представляет свой аргумент как аргумент действия, скорости и решительности («промедление смерти подобно!» — XI.16.5, «нужны быстрые и решительные меры» — 18.2), черт, традиционно присущих молодым людям, хотя он и не настаивает на этом различии. Его речь изобилует энергичными, быстрыми риторическими вопросами («И мы будем ждать? И мы будем медлить? И мы предадим государство?» — XI.18.2; ср. Гораций, делающий то же самое в «Неужели вы терпите? Неужели молчите? Неужели не видите?» — XI.5.3). Риторические вопросы Г. Клавдия, напротив, более затянутые и запутанные («Как же мы можем, учитывая все обстоятельства и принимая во внимание прецеденты, поступить иначе, чем предлагают те, кто…» — XI.9.5-6), что подобает его старшинству. Речь Корнелия начинается шумно, выражая удивление (θαυμαστὸν «Удивительно!» — XI.16.2), тогда как речь К. Клавдия открывается более взвешенным придаточным предложением («Поскольку обстоятельства требуют от нас мудрого решения…» — XI.7.1). [29] Вне прямой речи, однако, все менее определенно. В изложении Ливия младшие сенаторы поддерживают децемвиральную фракцию («молодые сенаторы единодушно выступили за сохранение власти децемвиров» — III.41.1). У Дионисия же те, кто говорит после Валерия, поддерживают его («все последующие ораторы присоединились к мнению Валерия» — XI.21.1). Это младшие сенаторы, что удивительно по двум причинам. Во–первых, повествование противоречит само себе: в XI.16.1 Дионисий сказал, что децемвиры перестали вызывать сенаторов по старшинству. Во–вторых, можно было ожидать, что младшие сенаторы поддержат тиранов, [30] особенно учитывая, что Корнелий ранее активно играл на разнице в возрасте между собой, сторонником децемвирата, и Г. Клавдием, дядей Аппия. [31]
Ливий также четко разграничивает оптиматов и популяров, чего не делает Дионисий. [32] Прямая речь Горация у Ливия явно ссылается на оптиматов и популяров («сторонники оптиматов желают одного, популяры — другого» — III.39.6), вытягивая историю из ее собственного контекста в дела I века до н. э. [33] Версия Ливия о децемвирате делает его инструментом, обращенным в будущее: влияние рассказов I века усиливает примерность этого эпизода, который будет повторяться в истории Ливия. [34] У Дионисия самое близкое, что мы встречаем, — это скупые упоминания К. Клавдием оси патриции/плебеи («не патриции и не плебеи, а римляне» — AR XI.7.2; «все сословия должны быть едины» — 9.6; ср. concordia ordinum в «согласие между сословиями» — XI.3.1). [35] Это, по–видимому, риторический прием, призванный описать все римское население, а не что–то политически мотивированное. Однако эта невыразительность также выразительна, предполагая единство, которого, как мы знаем из предыдущих шести книг, на самом деле не существует.
Та же путаница царит в спорах о процедуре, которые доминируют в содержании речей. Попытка Аппия сохранить порядок перед лицом анархии Валерия и Горация (например, «следуйте установленной процедуре!» — XI.4.5, «я не допущу нарушения порядка» — 6.2-3, «молчание!» — 6.6) показывает его стремление управлять властью в тираническом стиле через контроль над процедурой. Основной вопрос заключается в том, когда проводится голосование в конце заседания. В изложении Ливия Валерий и Гораций прерывают во время формального голосования («когда начали собирать голоса, Валерий и Гораций воспротивились» — III.41.1). [36] У Дионисия, однако, нет четкого момента, когда это голосование происходит. Сенат менял свое мнение после каждой речи («после каждой речи мнение сената склонялось то в одну, то в другую сторону» — XI.15.5; «речь Валерия переломила настроения» — 19.1; «большинство склонилось против децемвиров» — 21.1), и поэтому каждая из фракций в какой–то момент лидирует. [37] Наконец, антидецемвиральная речь Валерия, кажется, берет верх, но вместо этого он и Корнелий спорят о том, было ли голосование уже проведено («голосование уже состоялось!» — «нет, еще не состоялось!» — XI.21.1-3). Аппий пытается взять контроль, просто объявляя вопрос уже решенным («вопрос решен, заседание окончено» — XI.21.4-6). Его победа лишь частична, и Валерий с Горацием могут организовать некоторую оппозицию за пределами здания сената. [38]
В этой неразберихе, возможно, кроется причина, по которой сенат ранее не смог защитить Ромилия. Множество противоборствующих голосов в данной дискуссии — одно из главных свидетельств того, как изменился Рим после изгнания царей. Тогда Брут получил консульство после одной речи к заговорщикам и contio («одной речью он убедил и заговорщиков, и народ» — IV.70-85). Во время его консульства в прямой речи ему противостоял только его коллега–консул Коллатин («только Коллатин осмелился возразить Бруту» — V.9.2-3). Последующие книги демонстрируют изменения в способах выступлений людей. Например, на длинном предварительном слушании по делу Кориолана выступает большое количество ораторов, но их речи разделены иногда днями, и нет перебиваний. [39] Насилие также присутствует в более ранних дебатах по закону Волерона, когда Лактория избили сторонники консула Аппия, отца децемвира Аппия («сторонники Аппия избили Лактория палками» — AR IX.48.4). [40] Однако нет дебатов, столь же переполненных голосами и насилием, как эти. [41] Суд над Вергинией не уступит по накалу.

§ 2 Вергиния [42] (DH AR XI 26-44; Livy III 44-49)

История Вергинии служит у Дионисия Галикарнасского иллюстрацией тирании, похоти (libido) и надменности (hubris) децемвиров, приобретающих республиканское звучание. [43] Децемвират прямо характеризуется как тирания термином φιλοτύραννοι («любящие тиранию») (в начале повествования о падении Аппия [44] и в предисловии к последнему году децемвирата (XI.2.2). [45] Гораций сравнил Аппия с Тарквинием Гордым (XI.5.2), как и Вергиний во время этого суда, что напоминает схожее использование образа у Ливия (Livy III.39.1-2). [46] Обвинения в адрес децемвиров используют язык тирании (XI.10.3-4), хотя и осторожно, говоря о «ненавистной власти» (τήν ἐπιφθονον ἐξουσίαν XI.11.3). [47] Римская тирания ассоциируется с Тарквиниями, и царский период был прямо упомянут в конце второго года правления децемвирата (X.59.5). Когда народ увидел ликторов, несущих фасции, их мысли вернулись ко дням царей. [48] Фасции были отменены Валерием Публиколой в его первое консульство (V.19.2-3), вскоре после смерти Брута. [49] Теперь история повторялась, [50] и рассказчик обратил внимание на то, что повторялась (ώστιερ ἔφην Χ.60.1). [51] Книга завершилась попыткой децемвиров продолжить занимать магистратуру (X.60.5). Фасции вновь становятся важны ближе к концу слушания по делу Вергинии.
Ливий [52] подчеркивает связь с царским периодом, обращая внимание на параллель между Лукрецией и Вергинией (Livy III.44.1). [53] Каждая из них олицетворяет пример pudicitia (целомудрия/женской чести), [54] выявляя вырождение тиранов (τύραννοι), [55] которые стремятся их погубить; [56] красота женщин, важная для Дионисия, [57] центральна и у Ливия. [58] Как и в случае с Секстом Тарквинием, libido укажет на падение Аппия в тиранию и станет спусковым крючком для его окончательного краха.
Напряженность между плебеями и патрициями присутствовала в эпизоде убийства плебейского солдата Сикция (AR XI.25-27, Livy III.43), [59] и одно фундаментальное различие между двумя женщинами как у Дионисия, так и у Ливия заключается в том, что Лукреция — патрицианка, а Вергиния — плебейка. [60]
Эпизод знаменует возросшую роль плебеев: если раньше их прямая речь ограничивалась краткими комментариями, то в суде над Вергинией плебеи М. Клавдий (XI.29.1-4), Нумиторий (XI.30.6-7) и Ицилий (XI.31.4-5) используют прямую речь, как и Вергиний в речи к войскам (XI.40.5-41.6) [61]. Нарратив Дионисия усложняется: рассказчик отмечает обилие материала (XI.1.6; 24.3-25.1) и трудности в его организации, пытаясь сбалансировать темы армии, народа и сената (XI.28.1) [62], что отражает хаос и потерю контроля децемвиров над событиями [63].
История Вергинии, хотя и проводит параллели со свержением Тарквиния Гордого, имеет существенные отличия в деталях. После того как Вергиний закалывает дочь («он схватил нож и вонзил его в гордо своей дочери» XI.37.6), действие сразу переносится на форум, в отличие от истории с Лукрецией, где Брут следует за погребальными носилками («он последовал за носилками на форум» IV.76.3). Здесь же баталии начинаются до внесения тела Вергинии («бои начались до того, как тело было принесено на форум») (XI.39.2). Валерий произносит краткую речь (contio) над телом («обратившись к народу с краткой речью» XI.39.2), [64] но более подробная параллель проводится с речью Вергиния к солдатам в Альгиде, где он сам проводит эту связь («как когда–то Брут поклялся над телом Лукреции» XI.40.3-41.6, XI.41.2-3).
Правление децемвиров, в отличие от контроля Тарквиниев, характеризуется постоянной дестабилизацией, запутанными событиями и сменой мест действия. [65] Ключевую роль в крахе Аппия играет его погружение в безумие. Если в сенате он был одним из многих голосов, то на суде его попытки контролировать события («Аппий пытался восстановить порядок жестами» XI.31.1-2, 32.3-4) [66] терпят неудачу из–за охватившего его безумия (XI.28.3, 33.1, 35.4). [67] Повествователь экспрессивно описывает его неудачи, выделяя несообразность его последней речи («его слова были бессвязны и полны гнева» XI.36.1-5) и подробно объясняя ее («его разум был помрачен страстью» XI.35.4-5). [68]
Кульминацией безумия Аппия становится присвоение фасций — символа власти, с которым децемвиры впервые явились народу («неся фасции с вставленными топорами, как у царей» X.59.5-60.2) и который он упоминает в своей последней прямой речи («где мои ликторы с фасциями?» XI.37.3). [69] Его безрассудство продолжается и после смерти Вергинии: повествователь упрекает его за неумение завоевать симпатии толпы («он не смог снискать симпатии народа» XI.38.3-4), [70] что приводит к столкновениям с бандой Валерия и Горация на форуме (XI.38.5; 39.1) и отстранению от власти.
Аппий охарактеризован как οὐ φρενήρης («лишенный разума» XI.35.4). [71] Эта фраза отсылает к Геродоту и к моменту в «Древностях», где Брут притворяется безумным («вы считали меня безумным» IV.77.1). [72] Реминисценция о Бруте напоминает о сокрытии Брутом своего ума и перекликается с ливиевским акцентом на aliena persona («чужой личине») Аппия. У Дионисия сокрытие Аппия началось с откровения — появления децемвиров с фасциями («впервые появились с царскими инсигниями» X.59.5), за которым последовали заговор и прогрессирующее безумие.
За пределами «Древностей» мощный контрапункт представляет история Геродота о Камбизе, также описываемом как οὐ φρενήρης («сумасшедший») в походе против рыбоедов (Hdt. III.25.2). [73] Безумие Камбиза проявляется в пренебрежении nomoi («обычаями»), [74] и дестабилизация настолько велика, что nomos не может служить стабилизирующей силой. [75] Для безумия Аппия nomoi в смысле писаных законов (Двенадцать таблиц) также на первом месте. Он одержим процедурой, но его неспособность добиться доминирования через (и над) nomos может показаться демонстрацией геродотовского и пиндаровского принципа, что nomos сам царь («nomos — царь всего») (Hdt. III.38.4, Pind. F 169 Maehler), [76] однако здесь нечто большее.
Аппий — не просто манипулятор nomos; он скован необходимостью реагировать на требования народа («его первым побуждением было просто отдать Вергинию» XI.31.2). Его попытки сохранить законность, успокоить народ и удовлетворить свое либидо создают персонажа, разрываемого в разных направлениях, что гармонирует со всем рассказом о децемвирате.

§ 3 Заключение

Дионисий выделяет фигуру децемвира Ромилия как упрощенный объект для сравнения (comparandum). Его трансформация от тирании к демагогии и затем к узурпации власти напрямую заимствует черты образа Аппия Клавдия, представленного у Тита Ливия. Однако, в отличие от Ливия, Дионисий не углубляется в психологию Ромилия, используя его как упрощенную, «эрзац–версию» для контраста. Это сравнение позволяет Дионисию создать более сложный и драматичный образ своего Аппия Клавдия, разрывающегося между демагогией и тиранией.
Эта сложность главного героя проецируется на всё повествование, особенно на сцены дебатов в сенате. Сенат изображен как многоголосый и неуправляемый орган, который, с одной стороны, не может быть контролируем тираном, но, с другой, сам неспособен его контролировать или свергнуть, что подчеркивает глубину конституционного кризиса.
Анализ показывает, что история децемвирата не является уникальной в структуре «Древностей»; подобные события уже происходили ранее в повествовании AR. Ключевым отличием является масштаб насилия на форуме, что резко контрастирует с триумфальным заявлением Дионисия в VII.66 о способности Рима успешно избегать стасиса (гражданской смуты). Из–за большой лакуны в тексте после XI.44 невозможно сделать вывод, приписывал ли Дионисий Риму какую–либо славу в преодолении этого кризиса. [77]
Несмотря на кризис, тема римского конституционного превосходства, центральная для всего труда Дионисия, вновь заявляет о себе. Она связана с ранее второстепенной темой посольства, отправленного для изучения греческих законов (X.55.5). При возобновлении текста после лакуны (XI.44.6) Дионисий отмечает, что именно в этот момент римские законы превзошли греческие. [78]
Однако это заявление о превосходстве звучит двойственно. С одной стороны, оно предвещает прямое греко–римское столкновение и превосходство Рима над греками в Южной Италии. С другой стороны, оно знаменует конец эпохи бескровного разрешения внутренних конфликтов. В отличие от Ливия и Саллюстия, разрабатывавших концепцию упадка (decline), Дионисий сопровождает её постоянной мыслью о том, что Рим всегда способен породить людей, способных предотвратить катастрофу. Эта оптимистическая нота, как утверждается, переносится и в заключительные, плохо сохранившиеся книги «Древностей».

[1] Ливий, III.33-49; Форсайт (Forsythe) 1999: 80.
[2] См. особенно Мартин (Martin) 2004. Фон Унгерн–Штернберг (von Ungern–Sternberg) 2005: 84-85, на с. 85: «В поразительной степени… прошлое и настоящее кажутся неразрывно переплетенными в описаниях второго децемвирата».
[3] Мартин (Martin) 2004: 139-143; фон Унгерн–Штернберг предполагает (2005: 85-89), что Ливий и Дионисий опирались по сути на один и тот же источник или источники. Один пример: и у Ливия, и у Дионисия ораторы в сенатских дебатах предлагают назначить интеррекса (Ливий III.40.7; ДГ РД XI.20.5).
[4] Корнелл (Cornell) 1995: 272 с обсуждением Законов XII таблиц на с. 272-275. Историчность этого эпизода обычно подвергается сомнению, с различными взглядами на лежащие в основе модели. Фон Унгерн–Штернберг (2005, passim) предпочитает видеть за историей римские исторические традиции; Форсайт предполагает (2005: 222-226, на с. 223), что «[р]имская история о децемвирах, ставших тиранами и свергнутых, явно смоделирована по известному рассказу о тридцати тиранах Афин (Ксенофонт, Греческая история, II.3.11 и далее)». Я не собираюсь здесь вступать в эту дискуссию.
[5] Полибий, VI.1.1; Цицерон, О государстве, II.61-63; Корнелл (Cornell) 1995: 272; Цетцель (Zetzel) 1995: 222. См., например, Пома (Poma) 1984: 79-104 об архаической истории Полибия и ее связи с «О государстве» Цицерона.
[6] Например, тон «Бревиария» Евтропия заметно меняется после децемвирата (Корнелл (Cornell) 1976: 261). О Евтропии см., например, Капозца (Capozza) 1973, с рецензией Корнелла (Cornell) 1976.
[7] Делькур (Delcourt) 2005: 178-179 & 273n.144 придает конституционным реформам децемвирата значение, сходное с реформами Нумы, Сервия Туллия и первых консулов. Она отмечает (2005: 221-222) значительную роль, которую играет история децемвирата, обращая внимание на его законодательную деятельность (nomothesia).
[8] События в армии также важны, но будут служить лишь фоном для моего обсуждения. Брикель (Briquel) 2004 (особенно 150-156) утверждает, что падение децемвирата, в соответствии с индоевропейскими теориями Дюмезиля (см. ниже), традиционно структурировано вокруг трех преступлений, что является расширением двух, выделенных Ливием (III.43.1): это яснее проявляется в рассказе Дионисия. Грубо говоря, теория Дюмезиля заключается в том, что воины в индоевропейских сказаниях имели три греха (péchés - péchés (фр.) = грехи), в отличие от царей, у которых был только один грех (см. Брикель 2004: 151 с примечанием). Брикель утверждает, что рассказ Дионисия о децемвирате, также состоящий из трех частей, примерно вписывается в эту модель, и поэтому может интерпретироваться в терминах индоевропейской традиции. Тезис фон Унгерн–Штернберга, с другой стороны, более пристально фокусируется на влиянии более поздних, постгракханских событий, на формирование истории децемвирата. Ни одна модель не исключает другую (как отмечает фон Унгерн–Штернберг (2005: 93)), а вместо этого показывает богатство традиции, на которую могли опираться римские историки августовской эпохи. В этой главе я смещаю фокус с традиционных или внешних современных элементов на то, как повествование функционирует внутри «Римских древностей».
[9] Габба (Gabba) 1991: 160 очерчивает взгляды римских историков, сформировавших описания, на которые опирался Дионисий, говоря, что они разделяли взгляд, «признающий повторяющуюся природу истории». Шульце (Schulze) 2007: анализирует «дублет» (doublet), созданный повторениями Дионисия в истории Цинцинната (ср. ее более раннюю позицию в Schulze 1980: 202).
[10] Дионисий начинает свое повествование, говоря, что на восемьдесят третьей Олимпиаде римляне упразднили децемвират, который управлял три года. (AR XI.1): `Ἐπὶ δὲ τῆς ὀγδοηκοστῆς καὶ τρίτης ὁλυμπιάδος, ἣν ἐνίκα <στάδιον> Κρίσων Ἱμεραῖος, ἄρχοντος Ἀθήνησι Φιλίσκου καταλύουσι Ῥωμαῖοι τὴν τῶν δέκα ἀρχὴν ἔτη τρία τῶν κοινῶν ἐπιμεληθείσαν.`«На восемьдесят третьей Олимпиаде, в которой в беге [победил] Критон Гимерский, при архонте Афин Филиске римляне упразднили власть десяти, управлявшую общими делами три года.» Хотя существуют источники, которые отводят правлению децемвиров три года (например, Цицерон, О государстве, II.62), чаще встречается указание на два года (Диодор Сицилийский, XII.23-25; Ливий, III.33-54; Тацит, Анналы, I.1.1). Шульце (1995: 192-214) признает этот третий год децемвирата, но не обсуждает его. Габба (1964: 187) обсуждает проблему в хронологии Дионисия и ссылается на утраченную работу Дионисия на эту тему. Существует прецедент для выбранной Дионисием хронологии, но мы можем по крайней мере считать возможным, что Дионисий подчинил строгую хронологическую точность приятному расположению своей истории. Ср. с другой возможностью: существует параллель между незаконным удержанием власти децемвирами после первого года и вторым триумвиратом (Пеллинг (Pelling) CAH² X: 26 с прим.; фон Унгерн–Штернберг 2005: 85-87). По общему вопросу, Мартин (1993: 196 и далее) утверждает, что Дионисий играет со своей хронологией, так что не должно вызывать удивления, что некоторые эпизоды удобно укладываются в рамки олимпиадной/консульской систем датировки. Дионисий следует устоявшейся практике, пытаясь согласовать греческую и римскую системы датировки (например, как Диодор Сицилийский): главная проблема заключается в том, что греческий и римский годы начинаются в разные моменты календаря. Поэтому некоторая путаница была вероятной; но Дионисий последовательно синхронизирует год Олимпиады с римским годом. Он соотносит год Олимпиады с годом вступления консулов в должность. Финни (Feeney) 2007 и Кларк (Clarke) 2008: 47-89 об общей истории систем датировки.
[11] Рукопись A сохраняет дополнительный параграф, X.61.1, который повторяет материал из начала книги XI. X.61.1 не засвидетельствован в других рукописях, кроме A, которая содержит только первые десять книг «Римских древностей». Разрыв может объяснять включение этого параграфа. Редакторы расходятся во мнениях: Кисслинг (Kiessling) удаляет; Якоби (Jacoby), за которым последовал Кэри (Cary), восстанавливает.
[12] Тацит в «Анналах» намеренно откладывает традиционный обзор имперских ресурсов до IV.4, используя этот структурный прием для подчеркивания нарративного перелома, связанного с появлением Сеяна. Эта интерпретация, впервые предложенная Рианнон Эш, подробно развита в комментарии Мартина и Вудмана (Martin & Woodman 1989: 14), где анализируется связь между композиционным смещением и введением ключевого антигероя в тацитовском повествовании. Ср. Фукидид, V.26.
[13] «Середины» часто содержат решающие моменты. Пеллинг (2004: 318 и далее) обратил внимание на драматическую функцию перехода Цезарем Рубикона в середине «Цезаря» Плутарха (Плутарх, Цезарь, 34) и бегства Куриона к Цезарю в середине истории Кассия Диона (Дион Кассий, XL.66.5). Ср. Майрс (Myres) 1953: 62, 81-88, который утверждает, что одним из структурных принципов истории Геродота является фронтонность (pedimental): то есть произведение имеет свою кульминацию в центре. Де Йонг (De Jong) 2002: 250 отвергает это на том основании, что размещение такого «центра» в работе Геродота субъективно. О значимости середины в поэзии см. Кириакидис (Kyriakidis) и др. 2004, Харди (Hardie) 2004a, 2004b.
[14] Эта краткость может создавать впечатление упрощения: Порчиани (Porciani) 1997: 95 утверждает, что реконструкция Дионисием своей аудитории в XI.1 «упрощена» (semplificato), сведена к двум категориям — философам и политикам, тогда как в первом предисловии он упоминал три типа: философов, политиков и широкую публику (ср. Порчиани 1997: 91).
[15] Сравните второе предисловие Ливия в VI.1-3 (Краус (Kraus) 1994: 83-88; Окли (Oakley) 1997: 381-386). Разрыв между пятой и шестой книгами Ливия гораздо четче (и, признаем, художественно более удовлетворителен), чем между X и XI у Дионисия. Конец V книги Ливия звучит приглушенно, как и конец X книги у Дионисия (X.60), беспорядочное восстановление Рима (Ливий, V.55) дополняет конец свободы при децемвирах. Начало VI книги Ливия, как и AR XI.1, более оптимистично. Вовлеченность Дионисия в полемику со своими предшественниками более традиционна, чем у Ливия, который соревнуется с самим собой и своей первой пентадой (Краус 1994: 83).
[16] Ср. Габба (Gabba) 1991: 80-81 и Порчиани (Porciani) 1997: 91-93.
[17] Проблема начал восходит к ранней историографии: Хозе (Hose) 2008 предоставляет солидный анализ того, как начала и причины взаимосвязаны у Геродота, который в своей истории показывает осведомленность о проблемах выбора из различных доступных ему отправных точек для повествования; см. также Боуи (Bowie) 1993.
[18] Полибий также стоит на заднем плане, когда Дионисий обсуждает удовольствие и пользу истории: (AR XI.1.4): `χωρίς δὲ τῆς ἡδονῆς περιγίγνεται τὸ περί τοὺς ἀναγκαίους καιροὺς μεγάλα τὰς πόλεις ἐκ τῆς τοιαύτης ἐμπειρίας ὑφελεῖν…` «Помимо удовольствия, [из истории] проистекает то, что в необходимые моменты города извлекают великую пользу из такого опыта…» (ср. Вердин (Verdin) 1974: 297; Порчиани (Porciani) 1997: 95).
[19] О gens Romilia см. Корнелл (Cornell) 1995: 178. Т. Ромилий (T. Romilius) — единственный представитель рода (gens), достигший консульских фаст (Fasti).
[20] Версию Дионисия ранних стадий децемвирата кратко сравнивает с версией Ливия Пабст (Pabst) (1969: 131-134).
[21] У Ливия Ромилия преследует Гай Кальвий Цицерон (III.31.5), человек с«удивительным» именем (Огилви (Ogilvie) 1965: 448). О Сикции см. также Огилви 1965: 475-476 & Мюнцер (Münzer), RE IIA ст. «Siccius (3)».
[22] Описание речи Ромилия: (AR X.49.5): `ἀπολογηθέντος δὲ τοῦ Ῥωμιλίου καὶ διελθόντος λόγον οὔτε θεραπευτικὸν οὔτε ἀρμόττοντα τοῖς καιροῖς, ἀλλ’ ὑψηλόν, καὶ ἐπὶ τῷ ἀνυπευθύνῳ τῆς ἀρχῆς μέγα φρονοῦντα διπλασίως [ἐτι] ἐπερρώσθησαν εἰς τὴν κατ’ αὐτοῦ ὀργὴν οἱ πολῖται.`«Когда же Ромилий произнес речь в свою защиту, изложив доводы, которые были ни льстивы, ни уместны в данных обстоятельствах, но надменны, и он кичился неподсудностью своей должности, граждане удвоили свой гнев против него.»
[23] Бернард (2000: 58-60); ср. (183-184) о gens Claudia. Фон Унгерн–Штернберг (2005: 83): Аппий Клавдий «на протяжении всего [повествования Ливия] описывается как popularis поздней Республики».
[24] Фельдхерр (1998: 206): Версия Ливия «исследует расхождение между видимостью и реальностью, созданное незаконной узурпацией власти децемвирами». Ливий (III.36.1) о характере Аппия после его переизбрания: ille finis Appio alienae personae ferendae fuit («Для Аппия это был предел ношения чужой маски»). Театральная образность повторяется в III.44.9 (умело разобрана Фельдхерром, 1998: 204-206): Notam ludici fabulam petitor, quippe apud ipsum auctorem argumenti, peragit («Проситель разыгрывает перед судьёй хорошо известную пьесу, да ещё и перед самим автором сюжета»).
[25] Ср. Ливий III.38.8-13. Огилви (1965: 467) обращает внимание на два эпизода I века до н. э., которые можно сравнить: во–первых, опустошение Рима в 49 г. до н. э. в схожих обстоятельствах (ср. Цицерон, К Аттику 9.6a; 10.4.8-9), когда Цезарь не желал созывать сенат перед войной против Помпея; во–вторых, манипуляции сенатом со стороны Карбона и Цинны в войне против Суллы (ср. Ливий, Периохи 83 и 84). См. далее Цицерон, Брут 308, где описывается опустевший Рим в этот момент 80‑х гг., и Веллей Патеркул (II.23) о бегстве нобилей в 86 г. (Огилви 1965: 467).
[26] В этом суть речи Л. Корнелия (XI.16.2-18.4).
[27] Но ср. Бурк (1934: 32-33), который утверждает, что изложение Дионисия структурно упорядочено, с двумя симметричными парами речей (Валерия и Горация с одной стороны, Корнелия и Валерия с другой), обрамляющих центральную речь Г. Клавдия. Бурк отмечает одно различие: «Ливий не стремится к реалистичному воспроизведению исторического заседания». Форсайт (1999: 81) выражает своё раздражение: «Дионисий вновь демонстрирует свою риторическую необузданность, посвящая 18 глав подробному описанию этой сенатской дискуссии».
[28] М. Корнелий (XI.15.1); Л. Корнелий (XI.16.1).
[29] Дионисий Галикарнасский, Римские древности XI.7.1: «Ἐπειδή με πρῶτον γνώμηνο ἀποφαίνεσθαι ἀξιοϊ Ἀπιπιος, ὁ βουλή, τιμῶν διά το συγγενές, ὥστερ αὐτῷ προσήκει, καὶ δεῖ με ἄ φρονὼ περί τοῦ πολέμου τοῦ πρὸς Αἰκανούς καὶ Σαβίνους εἰπεῖν» («Поскольку Аппий, о сенат, удостаивает меня первым высказать мнение, оказывая честь из–за родства, как ему и подобает, и мне следует сказать, что я думаю о войне против эквов и сабинян…»).
[30] Шайки тиранов обычно состоят из молодых людей.
[31] Повествование Ливия о децемвирате строится на системе чётких противопоставлений, в отличие от подхода Дионисия. Ливий акцентирует роль плебеев — их первоначальную поддержку децемвирата и реакцию на злоупотребления патрициев (Ливий III.38.13). Политическая риторика подаётся через дихотомию оптиматы/популяры (Гораций), подчёркивается конфликт поколений в сенате. Ключевой становится тема приватизации власти: децемвиры показаны как «частные лица, занимающие государственные должности (Ливий III.38.1; Фельдхерр 1998: 206), тогда как у Дионисия этот аспект (про частных лиц) лишь «мимоходом упомянуто Горацием (XI.5.3).
[32] Огилви (1965: 464); фон Унгерн–Штернберг (2005: 81-84).
[33] Форсайт (1999: 82), хотя его главный интерес — историчность конкретных событий. Ливий III.39.9: «Популяры? что же они сделали через посредство народа? Oптиматы? которые вот уже год почти не созывали сенат, теперь же созывают его, чтобы запретить говорить о государственных делах?» (Populares? Quid enim cos per populum egisse? Optimates? Qui anno iam prope senatum non habuerint, tunc ita habeant ut de re publica loqui prohibeant?). Ср. в этой истории Ливий III.35.4, 9; также IV.9.5, 8, 11; V.24.9. См. далее Цицерон, За Сестия 96, где используется это различие. Элльгуарш (1972: 500-505) об оптиматах; (518-525) о популярах.
[34] Например, в речи Семпрония (IX.34.1), речи Цинцинната (IV.15.3-4), Канулея (IV.3.17), с интересной заметкой у Чаплина (2000: 159n.58).
[35] О неспособности Дионисия последовательно различать значения populus и plebs, см. с. 123n.28 выше.
[36] Ливий III.41.1: «К этому мнению склонялись младшие отцы. И более дерзкие снова поднялись, Валерий и Гораций, крича, чтобы им позволили говорить о государстве…» (In hane sententiam ut discedereur iuniores patrum euineebant. Ferocioresque iterum coorti Valerius Horatiusque uociferari ut de re publica liceret dicere…).
[37] AR XI.19.1: «Когда большинство мнений было высказано, и те, кто одобрял войну, казалось, намного превосходили числом других, тогда они позвали Луция Валерия среди последних…» (Ός δ’ αἱ πλεῖους γνῶμαι διηγορεύθησαν, καὶ παρά πολὺ κρατεῖν ἐδόκουν οἱ τὸν πόλεμον ἐπικυροῦντες τῶν ἐτέρων, τότε Λεύκιον Οὐαλέριον ἐν τοῖς ἐσχάτους ἐκάλουν…). И AR XI.21.1: «После того как Валерий изложил это мнение, угодное большинству, как легко было догадаться по их возгласам, и те, кто вставал после него, и те, кто вставал после них — а это была молодёжь, оставшаяся часть сената — считали это наилучшим, кроме немногих…» (Ταύτην ἀποδειξαμένου τὴν γνώμην Οὐαλερίου κεχαρισμένην τοῖς πλεῖσαν, ὡς ἐκ τῆς φωνῆς αὐτῶν εἰκάσαι ῥάδιον ἦν, καὶ τῶν μετ’ ἐκεῖνον ἀνισταμένων καὶ τῶν μετ’ ἐκεῖνον ἀνισταμένων–ἦν δ’ αὐτῶν τὸ νέον τῆς βουλῆς μέρος τὸ λειπόμενον–ταῦτα ἦγουμένων κράτιστα εἶναι πλὴν ὀλίγων…).
[38] AR XI.22.1: «После этого члены олигархической клики надменно и дерзко расхаживали, словно они одержали верх над другими…» (Μετά τοῦθ’ οἱ μὲν τῆς ὁλιγαρχικῆς ἐταιρίας σοβαροὶ καὶ θρασεῖς περιήεσαν ὡς δὴ κρείττους τῶν ἐτέρων γεγονότες…)
[39] Кориолан говорит (VII.22-24, 25.4); затем Минуций (VII.28-32, 38.3-4), чья речь сопоставляется с речью Сициния (VII.33.3-34.5, 36.3-4); затем Деций (VII.40-46), чья речь сопоставляется с речью Аппия Клавдия (VII.48-53); Ман. Валерий (VII.54-56); Кориолан снова (VII.57).
[40] Запутанная традиция об Аппиях Клавдиях в этот период разбирается Уайзманом (Wiseman 1979: 77-78). Для наших целей достаточно отметить, что и Дионисий, и Ливий различают Аппия Клавдия, консула 471 г., и Аппия Клавдия, децемвира; это отличается от свидетельства Фаст (см. Degrassi 1947: 26-27).
[41] Валерий ссылается на «смуту» (συγκεχύκατε), которую породил в государстве Аппий (AR XI.4.7).
[42] У Бриквеля (Briquel 2004) содержится лучший, на мой взгляд, анализ версии Дионисия истории Вергинии. Историчность истории Вергинии обсуждалась по–разному, например, Огилви (Ogilvie 1965: 476-479 с библиографией); Бриквель (Briquel 2004: 142, с библиографией в прим. 13 и 15) сомневается; Эпплтон (Appleton 1924: 669-670) и Корнелл (Cornell 1995: 11 & 275) предпочитают не исключать её возможной историчности. См. также Окли (Oakley 2005: 249-250). Правдоподобность имени Вергиния повсеместно дискредитирована. Ковальски (Kowalski 2002: 145) отмечает, что Ливий упоминает имя Вергинии только один раз (Liv. III.46.2), в остальных случаях называя её virgo (девушка) или puella (девочка). Отсюда Ковальски делает вывод, что в самых ранних версиях рассказа девушка была безымянной; ср. Форсайт (Forsythe 1999: 57 & 77) о связанном вопросе осторожного отношения Ливия к историческим традициям в этой истории. Мой аргумент о том, что это скорее подчеркивает невинную пассивность девушки, не исключает её предположения. Ср. Cic. De Rep. II.63.
[43] Бриквель 2004: 139-140; Уайзман (Wiseman 1979: 77-81) анализирует традицию о тираническом Аппии Клавдии.
[44] AR X.54.7: [Аппий] ἐξέπεσε τελευτών εἰς φιλαρχίαν ἀπαραχώρητον ὑπὸ μεγέθους ἐξουσίας διαφθαρείς καὶ ὀλίγου ἐδέησεν ἐπὶ τυραννίδα ἐλάσαι («…в конце концов впал в неутолимую любовь к власти (φιλαρχίαν), развращенный величием своей власти, и чуть было не скатился к тирании (τυραννίδα)»).
[45] Это слово (φιλοτύραννοι), по–видимому, является неприжившимся неологизмом Дионисия: в базе TLG всего 16 упоминаний, три из которых принадлежат Дионисию (AR IV.83.3; XI.2.2; Pomp. 5.2) и два — Плутарху, хорошо знавшему работы Дионисия (Plut. Dion 36.3; Pericles 4.3). Остальные — византийские грамматики и историки. Исключение — фрагмент Дамона V века (Test. F 4 Diels & Kranz), но он, по–видимому, не содержит подлинных слов Дамона.
[46] Livy III.39.1: Horatius… decem Tarquinios appellantem admonentenque Valeris et Horatiis ducibus pulsos reges («Гораций… называя [децемвиров] десятью Тарквиниями и напоминая, что цари были изгнаны под предводительством Валериев и Горациев»).
[47] AR XI.10.4: Τὸ δὲ πενέστατον τοῦ δημοτικοῦ μέρος… διὰ ταῦτα πάνθ᾽ ὑμᾶς μισεῖ καὶ τυραννίδα καλεῖ τὴν ἀρχήν («…беднейшая часть плебса… за все это ненавидит вас и называет вашу власть тиранией (τυραννίδα)»). Ср. AR XI.13.1, где Клавдий дважды упоминает тиранический образ жизни. Об использовании τυραννίς и родственных с ним слов у Дионисия см. Делькур (Delcourt 2005: 233-236), с таблицей существительных и прилагательных, связанных с тиранией в Римских древностях.
[48] Ср. Liv. III.36. DH AR X.59.5: Ἐφόβουν θ᾽ οἱ προσπηγνύμενοι ταῖς δέσμαις τῶν ῥάβδων πελέκεις, οὓς ἔφερον οἱ προηγούμενοι τῶν ἀνδρῶν ἑκάστου δώδεκα ὄντες ἀναστέλλοντες ἐκ τῶν στενωπῶν πληγαῖς τὸν ὄχλον, ὅ καὶ ἐπὶ τῶν βασιλέων ἐγένετο πρότερον («И топоры, прикрепленные к связкам прутьев, которые несли сопровождавшие каждого из мужей (децемвиров) двенадцать ликторов, отгонявшие ударами толпу с узких улиц, внушали страх, как это бывало прежде при царях»).
[49] Наследие Публиколы таится под дебатами в сенате (AR XI.4-21).
[50] Бриквель (2004: 139-141) обсуждает традицию в терминах параллелизма («parallelisme») между децемвиратом и правлением Тарквиния Гордого.
[51] AR X.60.1: Τοῦτο δὴ θεασαμένους ἅπασιν, ὃ τῆς βασιλικῆς ἐξουσίας σημείον ἐνομίζετο εἶναι, πολὺ παρειστήκει δέος, ὥστιπερ ἔφην, ἀπολωλεκέναι νομίζουσι τὴν ἐλευθερίαν καὶ δέκα βασιλεῖς ἐλομένους ἀντ᾽ ἑνός («Увидев это, что считалось знаком царской власти, всех охватил великий страх, как я уже сказал (ὥστιπερ ἔφην), и они решили, что свобода погибла и они избрали десять царей вместо одного»).
[52] Существуют также версии Diod. Sic. (Bibl. 12.24), Val. Max. (VI.1.2) и Cic. De Rep. II.63. См. Бриквель 2004: 143-145 с библиографией о Диодоре и 2004: 145 о Цицероне. Он замечает, что версия Диодора обычно считается древнейшей. Бриквель 2004: 146: «Les deux historiens nous offrent des versions analogues et procèdent vraisemblablement d'une source commune» («Оба историка предлагают схожие версии и, вероятно, восходят к общему источнику»). Feldherr 1997: 203-212 приводит детальный анализ важности драматизма для рассказа Ливия; Freund 2008 (с дополнительной библиографией, 308nn.3&4) и Kowalski 2002: 142-175 вписывают историю Вергинии в более широкие рамки трактовки Ливием exempla pudicitiae. См. также Fögen 2002: 61-124, с возражениями von Ungern–Sternberg 2005: 90-91.
[53] См. далее, напр., Bernard 2000: 215-216; Kowalski 2002: 142. Livy III.44.1: Sequitur aliud in urbe nefas ab libidine ortum, haud minus foedo eventu quam quod per stuprum caedemque Lucretiae urbe regnoque Tarquinios expulerat, ut non finis solum idem decemviris qui regibus sed causa etiam eadem imperii amittendi esset («За этим в городе последовало новое злодеяние, порожденное похотью, с исходом не менее гнусным, чем то, что через насилие и убийство Лукреции изгнало Тарквиниев из города и царства, так что не только конец децемвиров был тот же, что и царей, но и причина утраты власти была та же самая»).
[54] Freund 2008: passim, но особенно 310-318, дает полное изложение pudicitia у Ливия. См. также Moore 1989: 121-124.
[55] Kowalski 2002: 152-153. Недостаточная разработка темы свободы (libertas) у Дионисия по сравнению с Ливием поразительна. Речь Г. Клавдия описана как любящая свободу (φιλελεύθερος) (AR XI.15.5), и Гораций упоминает свободу в XI.5.3, но в остальном тема не выдвигается так заметно в центр, как в рассказе Ливия (особенно Liv. III.38.1-2). Syme 1939: 5 утверждает, что все римские историки этого периода и позднее были озабочены потерей libertas; он называет Саллюстия, Поллиона и Тацита. Меняющаяся природа libertas — фундаментальная тема первой пентады Ливия. О libertas в целом см. особенно Hellegouarc'h 1972: 542-565; Fears 1981; Wirszubski 1950.
[56] Напр., Bernard 2000: 242, 256-257, который перечисляет forma (красота), castitas (целомудрие), pudor (стыдливость) и libido (похоть) как общие характеристики историй двух женщин, с дальнейшим обсуждением типологии женщин у Ливия.
[57] AR IV.64.4; XI.28.1-2; Freund 2008: 322-323.
[58] Verginia: Livy III.48.7 (forma excellentis); Lucretia: Livy I.57.10 (forma). Связь красоты с несчастливой судьбой также показана в случаях Софонибы (Livy XXX.12.17) и Хиомары (Livy XXXVIII.24.2); Kowalski 2002: 146-147.
[59] Briquel 2004: 147 обсуждает эффект «удвоения» («dédoublement»), создаваемый историями Сикция (Siccius) и Вергинии, одно — «публичное» преступление, совершенное в армии, другое — «частное» преступление, совершенное в Риме. Ср. Livy III.43.1, который вводит истории так: Ad clades ab hostibus acceptas duo nefanda facinora decenviri belli domique adiciunt («К бедствиям, понесенным от врагов, децемвиры добавили два нечестивых злодеяния — на войне и дома»).
[60] Так Bernard 2000: 333 описывает двух женщин как образцовыХ фигур своего сословия. Традиция не ясна: версия Диодора (Diod. Sic. 12.24.2) описывает Вергинию как εὐγενής (eugenes; см. также, возможно, Cic. De Rep. II.63), что в данном случае может означать либо «патрицианка», либо быть греческим эквивалентом ingenuus (свободнорожденная) (Briquel 2004: 143-144 с прим.20). Мнения ученых разделились: Бриквель цитирует Tauber 1921: 64-65, Beloch 1926: 244, Gundel 1958: RE s. v. 'Verginius' &A coll. 1531-1532, Ogilvie 1965: 447, понимающих это как «патрицианка»; Pais 1915: 205, Bayet 1943: 134, Poma 1984: 123n.58 & Cornell 1995: 452-453 с прим.11, понимающих как ingenuus. См. далее Kowalski 2002: 145 и 171-172. Von Ungern–Sternberg утверждает (2005: 83 с обсуждением εὐγενής в прим.41), что в древнейших версиях истории Вергиния была патрицианского происхождения, и лишь в более поздних версиях она стала плебейкой, ссылаясь на Cic. De Fin. II.66 и Zonar. 7.18.
[61] Freund 2008: 324: «In beiden Geschichten [i. e. of Lucretia and Verginia] betont Livius die politischen Folgen des tragischen Frauenschicksals stärker als die Parallelüberlieferung» («В обеих историях [т. е. Лукреции и Вергинии] Ливий сильнее, чем параллельная традиция, подчеркивает политические последствия трагической женской судьбы»). См. также Moore 1993: 39-41.
[62] DH AR XI.28.1: («И войско, стоявшее лагерем в Альгиде у эквов, и весь народ в городе из–за этих причин ожесточились против них»).
[63] Моя позиция может рассматриваться как вариация темы Бриквеля (2004: 150-156), который, следуя дюмезилевскому трехчастному индоевропейскому подходу (см. прим. 8 на с. 162 выше), утверждает, что децемвиры совершили три главных преступления, но делит их немного иначе: 1) незаконный приход к власти; 2) убийство Сикция; 3) посягательство на Вергинию. Однако мой аргумент заключается в том, что такая классификация подрывает несбалансированное и неопределенное ощущение от всего эпизода.
[64] AR XI.39.2: οἱ δὲ περὶ τὸν Οὐαλέριον ἔτερον τόπον τῆς ἀγορᾶς καταλαβόμενοι καὶ τὸ πτῶμα τῆς παρθένου θέντες, ὅθεν ὑπὸ πάντων ὀφθήσεσθαι ἐμελλεν, ἐτέραν συνήγον ἐκκλησίαν καὶ πολλὴν ἐποιοῦντο τοῦ τ’ Ἀππίου καὶ τῶν ἄλλων ὀλιγαρχῶν κατηγορίαν. «А Валерий со своими сторонниками заняв другую часть форума и положив труп девы там, откуда он мог быть виден всеми, созвали другое собрание и произнесли много обвинений против Аппия и других олигархов».
[65] Ek 1942: 121n.2
[66] AR XI.33.1: Ὡς δ’ ἀπῆλθεν ἐκ τῆς ἀγορᾶς ἀδημονῶν καὶ μαινόμενος ὑπὸ τοῦ πάθους… «Когда он ушел с форума, удрученный и неистовый от страсти…»
[67] AR XI.35.4: ὁ δὲ Ἄππιος, οἷα δὴ φύσιν τε οὐ φρενήρης ἀνὴρ καὶ ὑπὸ μεγέθους ἐξουσίας διεφθαρμένος, οἰδῶν τε τὴν ψυχὴν καὶ ζέων τὰ σπλάγχνα διὰ τὸν ἔρωτα τῆς παιδός…«Аппий же, от природы одержимы порочными страстями и развращенный непомерным властолюбием, с душой, охваченной пламенем гнева, и сердцем, сжигаемым огнем преступной страсти к юной деве…»
[68] AR XI.35.5: διὰ δὴ ταῦτα πάντα οἰστρῶν λόγον τε ὑπέμεινεν εἰπεῖν ἀναίσχυντον, ἐξ οὗ καταφανὴς ἐγένετο τοῖς ὑπονοοῦσιν, ὅτι τὸ συκοφάντημα κατὰ τῆς κόρης αὐτὸς ἔγραψε καὶ ἔργον ἐτόλμησε τυραννικὸν πρᾶξαι καὶ ὕβριον. «По всем этим причинам, будучи уязвлен [страстью], он решился произнести бесстыдную речь, из которой стало ясно для тех, кто подозревал, что он сам сочинил клевету на девушку и осмелился совершить тиранический поступок, жестокий и беззаконный».
[69] AR XI.37.5: οἱ γὰρ Ἀππίου σε προπέμψουσι δώδεκα πελέκεις. «Ибо двенадцать секир Аппия будут тебя сопровождать». (Речь идет о фасциях с секирами — символе власти и принуждения).
[70] AR XI.38.3: ὁ δ’ ὑπ’ ὀργῆς ὡς εἶχε πέμπει τῶν ῥαβδούχων τινὰς κελεύσας ἀπάγειν εἰς τὸ δεσμωτήριον τοὺς κεκραγότας καὶ τὸ πτῶμα μεταφέρειν ἐκ τῆς ἀγορᾶς· ἀφρονέστατον πράγμα ποιῶν καὶ τοῖς τότε καιροῖς ἥκιστα ἁρμόττον. «Он же в гневе посылает ликторов, приказав увести кричащих в тюрьму и убрать труп с форума; поступая так, он совершал крайне безрассудное дело, совершенно не подходящее тогдашним обстоятельствам»
[71] Например, см. стр.199-205 ниже
[72] Ek 1942: 134 (Там, вероятно, проводится параллель между Брутом AR IV.77.1 и Аппием AR XI.35.4).
[73] Ek 1942: 134-135; Asheri et al. 2007: 424; ср. Hdt. III.35.4; V.42.1; IX.55.2; Arr. Anab. III.22.2. (Ссылки на работы Эк, Ашери с соавторами и параллельные места у Геродота и Арриана, где используется фраза οὐ φρενήρης/не в здравом уме).
[74] Например: Hdt. III.16.4, 38.1, 38.4; интерпретация Барагванат (Baragwanath 2008: 115-119) чрезвычайно стимулирует. О nomos у Геродота см., например, Asheri et al. 2007: 437-438 на Hdt. III.38.1; Rood 2006: 298-300; Thomas 2006: 69-71. (Ссылки на конкретные места у Геродота и работы современных исследователей о значении nomos).
[75] Baragwanath 2008: 117: «Поведение Камбиса нельзя ни предсказать, ни ретроспективно осмыслить, исходя из предписаний персидского обычая; более того, его действия не являются просто предсказуемым или неизбежным нарушением таких nomoi, но требуют более глубокого анализа».
[76] Baragwanath 2008: 116; Asheri et al. 2007: 436-437. (Ссылки на работы, где обсуждается принцип «nomos — царь всего» у Геродота (Hdt. III.38.4: νόμος πάντων βασιλεύς) и Пиндара (Pind. Fr. 169 Maehler: νόμος ὁ πάντων βασιλεὺς θνατῶν τε καὶ ἀθανάτων).
[77] И никакой моральный успех не был зафиксирован ранее (его можно было бы ожидать в X.54.7 или XI.1.6), но из умолчания нельзя сделать никакого вывода. (Отсутствие прямых упоминаний о моральном превосходстве Рима в данном эпизоде, особенно учитывая лакуну в тексте Дионисия после XI.44, делает любые оценки предположительными и недоказуемыми).
[78] AR XI.44.5: Ἀλλ’ ἐπὶ σοὶ τῶν Ῥωμαϊκῶν νόμων, οὓς ἐν ταῖς δώδεκα δέλτοις ἀναγεγραμμένους εὕρομεν, οὔτε μηδένα ποιήσασθαι λόγον ἥρμοττεν, οὕτω σεμνῶν ὄντων καὶ τοσαύτην ἐχόντων διαφορὰν παρὰ τὰς Ἑλληνικὰς νομοθεσίας, οὔτε περαιτέρω τοῦ δέοντος προβαίνειν ἐκμηκύναντας τὴν περὶ αὐτῶν ἱστορίαν. «Однако было бы неправильно полностью обойти молчанием римские законы, зафиксированные в Двенадцати таблицах, ибо они обладают непререкаемым авторитетом и фундаментально отличаются от греческих законодательств; равным образом недопустимо и чрезмерное углубление в их анализ, способное нарушить соразмерность повествования…»