О братской любви

Περί φιλαδελφίας

Автор: 
Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarchs Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962. V. 6. P. 246- 325 (Loeb Classical library).

Введение

В этом трактате Плутарх организовывает свой материал более методически, чем он то обычно делал. В главах 1-7 он доказывает, что братская любовь в согласии с природой; в главах 9-19 обсуждает как нам следует вести себя по отношению к брату: а) когда наши родители ещё живы; б)когда они уже умерли; в) когда ваш брат младше вас; г) когда он старше вас, а так же причины ссор и их улаживание. Завершает он несколькими превосходными рассказами о любви к детям братьев.
То, что Плутарх написал это сочинение после «Как отличить друга от льстеца», «О множестве друзей» и жизнеописания Катона Младшего доказал С. Brokate (De aliquot Plut. libellis, diss. Göttingen, 1913, р. 17-24; 58). Плутарх, как кажется, заимствует некоторое количество более или менее не имеющего отношения к делу материала о дружбе из тех трактатов, а так же кое–что заимствует из трактата Феофраста «О дружбе».
Трактат находится под No 98 в списке Ламприя.

О братской любви

I Спартанцы называют древние изображения Диоскуров δοκανα; они состоят из двух параллельных деревянных брусьев, соединённых двумя другими брусьями, поперёк них положенными [1]; и такой характер приношения — неделимый и общий представляется наиболее соответствующим братской любви этих богов. Точно так же и я посвящаю этот самый трактат «О братской любви» вам Нигрин и Квиет [2] — единый дар для вас двоих, равно заслуживают этого. И поскольку наставлениями, в этом трактате содержащиеся, вы уже пользуетесь в жизни, вы скорей будете казаться сами представляющими в их пользу доказательства, нежели побуждаемыми исполнять их; а удовольствие, что вы получаете от добрых дел будет упрочивать вас в своих суждениях по мере того, как поступки ваши будут получать одобрение мудрых и преданных добродетели зрителей. Аристарх, отец Теодекта [3], говорил обыкновенно, насмехаясь над толпой софистов, что в старину было только семь софистов [4], а в его время не легко найти равное число не софистов. А по собственным моим наблюдениям братская любовь столь же редка в наши дни, сколь редка была в старину ненависть меж братьев; а когда её примеры всё ж являлись, то настолько изумляли, что за их странность демонстрировались всем в трагедиях и в иных публичных представлениях в качестве назидательных примеров. А сегодня люди, сталкиваясь с братьями, что благожелательны друг к другу, удивляются им не меньше, чем тем знаменитым сыновьям Молиона, что по общему мнению, родились сросшимися вместе [5]; а совместное пользование отцовским достоянием, общие друзья и рабы ныне столь же удивительны и необыкновенны как когда б одна душа пользовалась одновременно руками, ногами и глазами пары тел, вместо одного.
II Но, однако же, сама природа нам даёт примеры сколь у ней обычно пользование братским принципом и притом нам близкие; ведь само наше тело создано ею так, что большинство необходимейших его частей двойные, словно братья–близнецы [6] — руки, ноги, глаза, уши, ноздри; и она этим учит нас, что разделила их таким образом для взаимного сохранения и помощи, а не для разногласья и раздора. И когда она придала рукам неравное число пальцев, то снабдила нас самым точным и искусным изо всех инструментов, так что древний философ Анаксагор даже называл руки причиной всякого человеческого знания и мудрости [7]. Однако, истинно, как кажется, противоположное [8]. Ведь не обладание руками делает человека мудрейшим из животных, но его природная разумность и способность к искусствам были причиной того, почему ему эти органы были природой предоставлены. И для всех очевидно, что природа создаёт из одного семени и одного источника двух, трёх или даже больше братьев не для их различия и противостояния друг другу, но чтоб будучи разделены, они могли бы легче взаимодействовать и сотрудничать друг с другом. Ведь и в самом деле, созданья, что имели бы три тела и сотню рук, если б таковые, были бы и в самом деле рождены, были бы соединены вместе всеми членами, не могли бы ничего делать друг от друга независимо и удаляться друг от друга, как то могут братья; ведь они могут либо оставаться дома, либо находиться за его пределами, так же как и отправлять общественные должности и заниматься земледелием и при этом друг другу помогать, если следуют тому принципу благожелательности и согласия, что заложен в них природой. Если же они ему не следуют, то ничем не отличаются, я думаю, от ног, что друг другу делают подножки или же от пальцев, что противоестественным образом переплетаются и меж собою перекручиваются [9]. Ведь когда в одном и том же теле влажность и сухость, холод и тепло составляют единую природу и пребывая в единении и согласии меж собой, то тем самым порождают в нем наилучшее и приятнейшее самочувствие и гармонию, без которых нет ни удовольствия ни проку ни «в деньгах», ни
в царской той богоравняющей мощи [10];
но когда между ними возникает слишком острая борьба, то они постыднейше повреждают душу и даже разрушают; точно так же коль меж братьями согласье, то семья и дом прочны и процветают, а друзья и близкие, словно слаженный и гармоничный хор ничего меж собой несогласного не свершают, не говорят и даже и не думают; но
часто при распрях почёт достаётся в удел негодяю [11],
рабу–клеветнику или же льстецу, который проникает в дом извне или же какой–нибудь иной зловредной личности. Ведь как при недугах телу отвратительна его обычная диета и в нём возникает страстное желание к необычной для него и вредной пище, так и клевета и подозрения, возникающие против родичей, порождают зло и дурные связи и знакомства, проникая извне, заполняют освободившееся место [12].
III Это правда, что аркадский прорицатель [13], как о том свидетельствует Геродот, будучи лишён собственной ноги, сделал деревянную; но тот, кто поссорившись с братом, берёт себе в друзья незнакомца с агоры или из палестры, выглядит добровольно отрезающим член своего собственного тела и пытающимся присоединить к нему совершенно чужеродный. Ведь воистину, та самая наша неизбывная потребность, что желает и ищет дружбы и товарищества, учит нас уважать, лелеять и поддерживать родных, ибо мы от природы неспособны жить отшельнической жизнью, чужды дружбы и общения. Потому–то верно говорит Менандр, что
Того, кому бы нам довериться,
Не на пирах же, не в увеселениях
Искать? Нашёл ты друга хоть подобие –
Считается, что благо небывалое [14].
Ведь в большой мере дружба — это только тень, подражание и образ той первой дружбы, что природа вложила в детей по отношению к родителям и в братьев к братьям; и как тот, кто не уважает и не чтит такую дружбу может дать залог благоволения человеку незнакомому и чуждому? Или что за человек тот, кто обращается к своим приятелям «брат» в письмах и приветствиях и пренебрегает обществом того самого брата именем которого так всуе пользуется? Ведь достойно безумца как одновременно украшать изображение брата и одновременно самого его подвергать побоям и увечьям, так и уважать и чтить имя «брат» в других и одновременно ненавидеть и гнушаться собственного брата, ибо это ведь поступок того, кто явно нездоров и кому никогда не приходило в голову, что Природа изо всех вещей самая священная.
IV Стоит вспомнить, например, как я в Риме был третейским судьёй меж братьями, из которых один имел репутацию философа. Но он, как оказалось, ложно выдавал себя не только за философа, но даже и за брата. Я ведь указал ему, что теперь самое время для него доказать что он философ, выказав уменье управлять собой, ибо он обращался столь неподобающим образом со столь близким родичем как брат и проявив столь необходимые теперь знания и образованность, что он обладал. «Твой совет», — отвечал мне мой философ, — «может быть хорош для несведущего новичка, но я, со своей стороны, не придаю столь великой важности тому, в чём ты так категоричен, именно происхождению от одних родителей». «Что до тебя», — я на это отвечал, — «очевидно, что для тебя неважно, даже лишено всякого значения, из каких ты вообще происходишь чресл». Но конечно все другие философы, даже если так не думают, то по крайней мере неустанно повторяют, что Природа и Закон, на который опирается природа, назначают родителям, после богов первое и высочайшее из мест [15] и что нет ничего, столь угодного богам, чем доброжелательность и рвение в отношении тех, кто нас породил и воспитал, кто «столь много нам одалживал, пока мы были юны» [16]. А с другой стороны, ни в чём так не проявляется натура нечестивая, как в пренебрежении родителями или в нанесении им обид. Таким образом, в то время как в отношении всех других нам запрещено причинять им зло, то в отношении матери с отцом если мы только лишь не всегда доставляем им удовольствие, словом или делом, даже если в том и нет никакого преступления, люди почитают это нечестивым и противным Закону. Ну а чем же, что за делами, что за одолжениями и к кому расположением, может молодой человек доставить больше удовольствия родителям, чем неизменной доброжелательностью и дружеским расположением к брату?
V И это легче уяснить от противного. Ведь, когда мы замечаем, что родителей огорчают сыновья, что жестоко обращаются с рабами, уважаемыми матерью с отцом и пренебрегают саженцами или пашней, доставляющими удовольствие родителям и нерадивы в уходе за собакой или лошадью, огорчая этим старших, ощущающих к ним ревнивую привязанность; далее когда мы замечаем, что родители раздосадованы тем, что дети их пренебрегают и освистывают те зрелища, представления, тех атлетов, что у них самих вызывают восхищение, повторяю когда мы всё это замечаем, то разумно ли предполагать, что родители будут безразличны к ссорам сыновей, их ненависти и вражде друг к другу, безразличны к тому, что их интересы и дела враждебны и что они, наконец, друг друга губят? Нет, никто не может заявить, что родители к такому безразличны. Следовательно, когда, с другой стороны, братья любят друг друга, чувствуя привязанность и поскольку Природа разделила их телесно, то соединяются в чувствах и поступках, разделяя как труды, так и отдых с играми, их братская любовь сладостна и «питает старость» [17] их родителей. И поскольку ни один отец так не любит ни ораторское искусство, ни почести, ни богатство, как своих детей, постольку, видя собственных детей достигшими ораторской славы, приобретшими богатство иль снискавшими высокую должность он испытывает не больше удовольствия, чем любуясь тем, как они друг друга любят. Что до матерей, то об Аполлониде из Кизика [18], матери царя Эвмена [19] и других трёх сыновей — Аттала [20], Филетера [21], Афенея [22] говорят, что она всегда поздравляла себя и благодарила богов не за власть или богатство, но за то, что она видит этих трёх сыновей словно бы телохранителями старшего, проводящего свои дни без страха быть окружённым братьями с мечами и копьями в руках [23]. Возвратясь опять к отцам, вспомним, что когда Артаксеркс [24] узнал, что его сын Ох [25], злоумыслил на своих братьев, то отчаялся и умер [26]. Ведь
Жестоки меж братьями войны,
как сказал Еврипид [27] и жесточайшие из всех они для их собственных родителей. Ведь тот, кто ненавидит своего собственного брата вряд ли сможет удержаться от порицания отца, зачавшего и матери, породившего его [28].
VI Писистрат [29], женившись во второй раз когда его сыновья стали уже взрослыми, говорил, что поскольку почитает их людьми достойными и добродетельными, захотел стать отцом большего числа детей подобных им. Превосходные и справедливые сыновья будут не только больше любить друг друга ради их родителей, но и так же, друг ради друга, больше любить своих родителей; и они всегда станут и говорить и думать, что хотя они обязаны своим родителям многими благодеяньями, величайшее из них то, что они — братья, так как это воистину самое драгоценное и сладостное из всего от них полученного [30]. Ведь воистину прав был Гомер изображая Телемаха [31] полагающим, что отсутствие братьев является несчастьем:
Кронов сын обрёк нас в каждом колене одного лишь сына иметь [32].
Гесиод же неправ, советуя «одного только сына иметь» [33], чтобы тот унаследовал отцовское имение, неправ потому также, что сам был учеником Муз [34], которые получили своё имя оттого, что были «всегда вместе» (ομου ουσαι) [35], вечно пребывая в согласии и сестринской любви [36]. Таким образом, для родителей, любовь сына к брату — очевидное доказательство любви к ним самим; для детей же нет лучшего урока и примера, чем любовь к брату их отца. И напротив, для детей дурной пример, унаследовать от отца вражду к родному брату. Ведь кто до старости дожил в ссорах, раздорах и судебных тяжбах с братьями, а своих детей увещает жить в согласии
Целитель других, сам же — сплошная болячка [37]
тот, из–за собственных поступков, все свои слова лишает силы. Если, например, Этеокл Фиванский заявил относительно своего брата [38], что
На путь светил полнощных, и в бездну
Подземную, и к ложу солнца я
За скипетром пошёл бы не колеблясь,
Когда бы там он спрятан был [39],
а затем увещает собственное чадо:
Не видишь прекраснее её богини,
Что Равенством зовётся на земле.
Среди людей она так мирно правит,
Друзей она и ратников роднит
И с городом связует город вольный [40],
то кто не стал бы презирать его? И что за человек был Атрей [41], если после того как подал своему брату роковую пищу, поучал своего собственного сына:
И кто помочь способен, коль беда случится,
Как не друзья, что связывают прочно узы крови? [42]
VII Итак, до крайности необходимо совершенно очиститься от всякой неприязни между братьями, как весьма прискорбной для родителей, причиняющей им столько беспокойства [43], для детей же пагубной, ибо подаёт дурной пример. Кроме того ненависть меж братьями — превосходный повод к клевете и к обвиненьям против них; ведь сограждане считают, что поскольку братья тесно связаны вместе общим воспитанием, совместной жизнью, узами родства, то не могут стать смертельными врагами, если каждому из них ничего не ведомо о множестве проступков, совершённых братом. Ведь должны быть, полагают они, очень веские причины для того, чтобы разрушить братское благоволенье и любовь. Потому–то нелегко добиться примиренья братьев; ведь хотя предметы, что соединены были прежде, даже если сила клея ослабеет, можно снова склеить вместе и таким путём вновь соединить, но живые тела выросшие вместе, а затем разрезанные или же разделенные пополам как–либо иначе, невозможно сварить или же соединить как–либо ещё. Дружба, связанная вместе долгой близостью, даже если друзья и расстались, может с лёгкостью возобновиться, но когда братья разрывают узы, коими связала их Природа, то не могут без труда сойтись опять и даже если и сойдутся, то всё равно несут на себе недолеченную язву подозрения. Иль вернее, всякая неприязнь между чужими, что прокрадывается в сердце вместе с прочими мучительными чувствами — гневом, завистью, сварливостью, памятью обид — вызывает боль и помутнение рассудка; но когда враждебность — к брату с которым надо разделять жертвоприношения и священные семейные обряды, занимать — по смерти одну и ту же гробницу, а при жизни, может быть одно и то же или же соседнее жилище, то такая враждебность сохраняет тягостную и мучительную ситуацию на глазах у нас, каждый день напоминая нам о безумии и безрассудстве, делающих приятнейшее выражение лица самого близкого из родичей угрожающим и гневным, а голос, с детства бывший столь близким и любимым, самым отвратительным на слух. И хотя они видят множество примеров братьев, вместе пользующихся одним и тем же домом и столом, нераздельным поместьем и рабами, но однако же у них разные друзья и гости и они считают для себя враждебным всякого близкого к их брату. Далее очевидно, что хотя новых друзей и собутыльников можно «приобресть как добычу», а родичей по браку можно «вновь стяжать» [44], словно бы оружие или же какие–то орудия, если старые почему–либо утрачены, но однако обрести другого брата невозможно [45], так же как приобрести новую руку, если старая утрачена или новый глаз, если старый выбит. Потому–то верно поступила персиянка, заявив, когда ей пришлось выбирать сохранить ли в живых брата или же ребёнка, что другое дитя она может обрести, брата ж нет, ведь её родители уже скончались [46].
VIII «Что ж тогда», — спросит кто–нибудь, — «делать тому, у кого плохой брат»? [47] Здесь прежде всего следует напомнить: в дружбе, всякого рода и степени близости можно отыскать низкое и подлое; и согласно Софоклу
Исследуй те черты, что человеку свойственны
И обнаружишь, сколь они дурны [48].
Ведь если присмотреться к нашим отношениям с родственниками, друзьями или же возлюбленными [49], то окажется, что они смешаны с низостью, несвободны от страстей и нечисты от зла. Один спартанец, женившись на жене–малютке [50] сказал, что из всех зол выбрал наименьшее; но для братьев разумным советом было бы примириться с тем злом, с которым они наиболее близки и знакомы, а не пытаться испытать и изведать незнакомое; ведь старое зло, как нечто неизбежное упрёка не заслуживает, новое же достойно порицания, ибо добровольное. Ведь не собутыльник, не товарищ по оружию и не гость, но тот, кто одной крови и того же воспитания, кто рождён от одного отца и матери
Скован цепями чести, что выковал не человек [51].
И столь близкому родичу вполне уместно попускать и позволять некоторые ошибки и проступки, говоря ему когда он ошибается:
«Мне невозможно в несчастье покинуть тебя [52],
будь то некая порочность или же безумие, чтобы по неведенью, не карать, ненавидя это, слишком строго и сурово, тот изъян, что в тебе заложен семенем отца и матери». Ведь как сказал Теофраст [53] относительно людей чужих, не нашей крови, скорей решение о них выносимое должно идти впереди любви и привязанности к ним, чем любовь предписывать решение; но когда природа отказывает решению в этой привилегии и не дожидаясь когда, по пословице, съеден будет модий соли, сразу, от рожденья вкладывает в нас к родичу любовь [54], то в таком случае, судя о его проступках, мы не должны быть слишком строги и суровы. И поскольку это так, что вы скажете о тех, кто подчас с готовностью мирится с проступками чужаков, не связанных с ними никаким родством, людей встреченных на каких–то там пирушках, в палестре или же на агоре, получает удовольствие от их компании, но неумолимы и суровы к своему родному брату? Почему иные преисполнены любви к разводимым ими свирепым псам и коням, рысям, даже просто кошкам, обезьянам, львам и не могут выносить вспышки гнева, глупости или же претензии собственных родных братьев? Почему другие жертвуют коней и иную собственность сожительницам или же гетерам и ссорятся с родными братьями за место для постройки или часть совместной собственности? Наконец, почему иные именуют «ненавистью к злу» [55] ненависть к своим родным братьям, неустанно их преследуют, попрекают и проклинают за любой проступок, а к другим, чужим не питают за то же самое никакой обиды, часто посещают их и проводят время в их компании?
IX Итак, да послужит всё вышесказанное введением к дальнейшему. Но позвольте нам взять в качестве отправной точки наших увещаний не раздел отцовского имущества, как то делают другие писатели, но порождаемые завистью ссоры меж детьми при живых ещё родителях. Эфоры [56], когда Агесилай [57] послал каждому члену герусии [58] по быку, в знак их выдающихся заслуг, наложили на него за это штраф, указав в качестве причины то, что таким демагогическим способом обретения народной популярности он пытается заполучить в качестве собственных своих сторонников тех, кто принадлежит государству [59]; но вполне возможно посоветовать сыну заботиться о своих родителях, но не с целью приобрести их благосклонность только для себя одного или обратить её с других на себя. Ведь такую демагогию многие обращают против собственных своих братьев, прикрывая собственную алчность благовидным, но несправедливым предлогом; ведь они лишают их величайшего и прекраснейшего из наследств — благосклонности родителей, рабски и бессовестно становясь на их пути, выбирая для нападения тот момент, когда родители заняты и ничего не подозревают, в частности выказывая себя почтительными, послушными и благоразумными в тех делах, в которых, как они считали, их братья ошибались или по крайней мере так казалось. Истинный же путь тот, чтоб когда сын видит, что его отец в гневе на его брата, он бы разделил его участь, принял вместе с ним на себя удар и таким образом ослабил гнев, а затем оказанием различных услуг и одолжений так или иначе помочь своему брату возвратить благорасположение отца. Если проступок брата пред отцом состоит в каком–то упущении, он в защиту брата может сослаться на отсутствие благоприятной возможности или же на то, что он занят был чем–либо другим или наконец, на то, что по своей натуре он может быть более смышлён и полезен в чём–либо другом. Очень к месту тут так же и слова Агамемнона:
«Часто медлителен он и как будто к трудам неохотен, —
Но не от праздности низкой или от незнания дела:
Смотрит всегда на меня, моего начинания ждущий [60]
и это ради меня он сделал то, что сделал». И отец охотно согласится если сын подаст все происшедшее в смягчённых выражениях [61] и поверит своему сыну когда тот назовёт легкомыслие и небрежность своего брата простодушием, глупость — прямотой, а его сварливость — неспособностью сносить неуважение к себе; в результате тот, кто действует как примиритель уменьшает гнев против своего брата и одновременно увеличивает благоволение своего отца к себе.
X И лишь после того как брата удаётся таким образом защитить от последствий заблуждения, брату следует обратиться к нему и резко отчитать, указав со всей откровенностью на его ошибки в том, что им совершено и что упущено. Ведь не следует ни давать воли брату, опустив поводья, ни стараться растоптать его, впавшего в ошибку (ведь последнее — действие того, кто злорадствует над согрешившим, первое — того, кто помогает грешнику в его грехе и к нему подстрекает), но надлежит увещать его в качестве того, кто заботится о брате и скорбит о нём. Потому–то тот, кто был самым ревностным защитником брата пред родителями должен перед братом стать самым суровым обвинителем. Но когда брат невиновен в том, в чём он обвиняется, то хотя и правильно во всём ином покорствовать родителям и сносить всё их неудовольствие и гнев, но просить за брата, подвергающегося суровому порицанию или же наказанного и оправдывать его перед родителями — дело достойное и не заслуживающее никакого порицания; и не следует в тот момент бояться, что на тебя могут быть обращены слова Софокла
Ты негодяй? И судишься с отцом? [62],
когда ты со всей прямотой выступаешь в пользу брата, с которым, как тебе представляется, обошлись несправедливо. Что же до родителей, то когда они поймут, что ошибались, то такая «тяжба» сделает их проигрыш в ней сладчайшим, чем победа.
XI После же того как отец умрёт, для брата будет правильным, даже более чем при его жизни, питать к брату прочное благоволенье и любовь, тотчас разделив горем и слезами его привязанность к умершему, отвергая наговоры прислуги и клевету приятелей, веря всем рассказам о братской любви Диоскуров, а в особенности же тому, что Полидевк ударом кулака убил человека, нашёптывавшего ему о его брате что–то там дурное [63]. А когда братья пожелают разделить отцовское имущество, то они, прежде всего, не должны объявлять войны друг другу, как поступает большинство, а затем издав
Воинский клич «алала!»,
Дитя Войны, [64]
выступать, встретившись друг с другом уже во всеоружии, но должны всячески быть начеку относительно этого раздела, ясно сознавая, что для многих братьев он становится началом непримиримого раздора и вражды, хоть случается подчас, что дружбы и согласия. И когда этот день всё–таки настанет, то пусть они или сами меж собой или же в присутствии друга равно им обоим близкого в качестве свидетеля, дав и взяв «по жребию Справедливости», как сказал Платон [65], то что подходяще и предпочтительно для каждого, пребывают всё ж во мнении, что разделены были лишь забота и управление имуществом, но что пользование и владение им остаются не установленными и не распределёнными меж ними. Те ж кто стремясь превзойти друг друга по расчетливости умыкают друг у друга кормилиц или мальчиков–рабов, что воспитаны были с их братьями и являлись их верными спутниками в жизни, те превосходят братьев ценностью своих рабов, но теряют наибольшую и ценнейшую часть наследства — братскую дружбу и доверие. А есть, знаем мы, и такие, кто даже и не ради выгоды, а просто из любви к раздорам проявляют к отцовскому имуществу не более приличия, чем к добыче взятой у врага. Из числа их были опунтцы [66] Харикл и Антиох, которые до тех пор не отставали друг от друга, пока не разделили пополам серебряный кубок и не разорвали плащ и словно б меж героями трагедии, поражёнными проклятием,
Острие меча меж ними дом отцовский поделило [67].
Некоторые даже хвалятся перед посторонними как они с помощью ловкого обмана и мошенничества получают при разделе долю лучшую, чем братья, когда бы им скорее следовало радоваться и гордиться тем, что они превзошли своих братьев в справедливости, щедрости и уступчивости. Это стоит показать на примере Афенодора, ведь все мои земляки до сих пор всё ещё об этом говорят. У него был старший брат по имени Ксенон, который будучи управляющим имением Афенодора растратил большую часть его имущества; наконец Ксенон, изнасиловав женщину, был за это осуждён и утратил остальное имение, конфискованное в императорскую казну. Но Афенодор, хоть и был ещё безбородым юношей, когда часть его денег была ему возвращена, не пренебрёг своим братом, но выложил перед ним все полученные деньги и разделил их; и хотя тот и при этом делении отнёсся к нему несправедливо, он не выразил негодования и не передумал, но спокойно и весело перенёс безумие и глупость брата, чем прославился нав всю Грецию [68].
XII Когда Солон [69], говоря о принципах правления заявлял, что равноправие войны не производит, он рассчитывал очень сильно выиграть во мнении толпы вводя демократический принцип — арифметическую пропорцию [70] вместо более здравой — геометрической [71]. Что же до того кто даёт братьям относительно отцовского имущества совет согласный с тем, что даёт Платон гражданам своего государства [72], а именно упразднить, если то возможно, понятия «моё» и «не моё», а если это невозможно, сохранять равноправие и держаться за него и таким путём заложить справедливое и прочное основание мира и согласия [73], то советую ему привести при этом несколько известнейших примеров, таких например как ответ Питтака лидийскому царю [74], который спросил есть ли у него деньги. «Вдвое больше», — отвечал тот, — «чем хотелось бы теперь, когда мой брат умер». Но поскольку не только получение денег или их потеря делает «меньшее враждебным к большему»[75], но и в целом, как сказал Платон [76], неравенство порождает волнение, а равенство — покой, то всякое неравенство опасно как способствующее ссорам между братьями и хотя для них и невозможно быть во всех отношениях равными друг другу (ведь, с одной стороны, природа с самого начала все дары распределяет неравно, а затем, позже и неравный жребий, что дарует фортуна порождает ревность с завистью — самые постыдные недуги и пагубные язвы [77], губящие не только частные дома, но и государство в целом), всё же против неравенства надо быть на страже и заботиться о том, чтоб оно не возрастало. Потому–то, во–первых, мы советуем брату сделать своих братьев соучастниками в том, в чём ты считаешь себя их превосходящим, укрась их частью своего доброго имени, удостой своей дружбы и если ты более искусный оратор, чем они сделай своё красноречие доступным для их употребления, как если бы оно было не менее их, чем твоё; во–вторых, не проявляй по отношению к ним ни высокомерия, ни презрения, но скорее уступая им и сообразовываясь с их характером, постарайся чтоб они твоему превосходству не завидовали и смягчи, насколько это достижимо, превосходство над ними собственной твоей судьбы умеренностью духа. Так Лукулл [78], например, отказался от мысли получить должность прежде своего брата, более старшего чем он, но тратил собственное своё время на выдвижение своего брата. И Полидевк [79] отказался один стать богом, но предпочёл скорее стать полубогом вместе с братом и соучаствовать в смертной его доле, на условии соучастия Кастора в его бессмертии. «Но ты сам, столь удачливый», — может кто–нибудь сказать, — «выкажи же сам такую расположенность, чтоб не умалив нисколько нынешнего своего блеска, столь тебя украшающего, сделать другого равным в нём участником, чтоб он мог наслаждаться сиянием твоей репутации, превосходства или процветания». Ведь и в самом деле так и поступил Платон, прославив своих братьев тем, что вывел их персонажами лучших из своих сочинений, Главкона [80] и Адиманта [81] — «Государства», а Антифона [82], самого младшего из них — «Парменида».
XIII Далее, хоть неравенство в нравах и судьбах братьев существует всегда, но однако ж невозможно, чтоб один из них во всём и вся превосходил другого. Заявляют ведь, что даже элементы, зародившиеся из одной субстанции, обладают противоположными свойствами; но никто не видел, чтоб из двух братьев, происшедших от одних отца и матери один подобен был стоическому мудрецу [83], одновременно красивый, добрый, щедрый, знаменитый, богатый и красноречивый, ученый и притом ещё благотворитель, а другой уродливый, злой, скупой, безвестный, бедный, косноязычный и невежественный да ещё и мизантроп. Ведь так или иначе, даже в самых низких, подлых и презренных созданиях существует какая–то доля милосердия, способности или же природной склонности хоть к чему–то доброму:
Так среди поросли дрока и жёсткого чертополоха
Может расцвесть иногда белый душистый левкой [84].
Таким образом тот, кто лучше в ряде отношений, если он не старается скрыть или преуменьшить это в отношеньях с братом или даже тычет этим, словно бы тщеславный атлет, что всегда жаждет первых мест и в свою очередь уступить и согласиться, что его брат лучше и удачливей во многих отношениях и таким образом устранять всякую почву для возникновенья зависти, тот огонь её разжигает, а не тушит, уж не говоря о том, чтоб не позволять ему зародиться и возникнуть. Тот же, кто делает брата постоянным своим помощником и советчиком в делах в которых его превосходит, как например в судопроизводстве, сам будучи защитником, в государственных делах, сам будучи политиком, вообще в практических делах, сам в них зная толк, короче тот, кто не пренебрегает им, не оставляет его без того, что достойно внимания и приносит почести, делая его соучастником во всех достойных предприятиях, используя его, когда тот присутствует, дожидаясь — когда отсутствует и в целом всячески выказывая, что его брат муж не менее дельный, нежели он сам, но только более склонный избегать власти и славы, то себя не лишает ничего, брату же много добавляет.
XIV Таковы советы, что можно дать брату, превосходящему других. Брату же в чём–то низшему мы, с другой стороны, заметим, что он должен принять во внимание то, что брат его не единственный, кто богаче, учёнее, знаменитее его, но что он ниже также и множества других, десяти тысяч по десять тысяч
Рвущих плоды широкой земли; [85]
так завидовать ли ему всякому, проходящему мимо иль среди такого множества удачливых, тот один лишь должен огорчать и мучить, что всех ближе и дороже, тот что не оставил никому другому места превзойти его в убожестве. И как Метелл [86] считал, что римляне должны быть благодарны богам за то, что такой великий муж как Сципион [87] не родился где–либо ещё, так и каждый из нас должен молиться, если то возможно, преуспеть более, чем все другие, но если это невозможно, чтоб его брат имел такое превосходство и влияние, какого ты желал бы для себя. Но некоторые по своей природе так несчастливы в вопросах правильного поведения, что восхищаются знаменитыми друзьями и гордятся, если находятся в отношениях гостеприимства с полководцами и богачами, но считают, что блеск их братьев затмевает их самих и восторгаясь рассказами об успехах отцов и главнокомандованиях прадедов — делах, от которых они не получили никакой пользы и в которых не имеют доли, делаются удручены и подавлены когда их братьям удаётся унаследовать богатство, быть избранными на высокую должность или же вступить в брак с знаменитыми семействами. Им не следует никому завидовать; если же для них это невозможно, то они должны обратить свою злокозненность вовне [88], обратив её на тех, кто не их крови, как то делают те, кто предотвращают внутренние мятежи с помощью внешних войн:
Множество здесь для меня и троян и союзников славных,
Множество здесь для тебя аргивян, поражай кого можешь — [89]
подходящие объекты для зависти и ревности.
XV Братья не должны уподобляться чашкам весов, так чтобы один опускался, когда другой поднимается наверх, но как меньшие числа в арифметике умножают большие и сами ими умножаются, так и ты должен дать взрасти своему брату и одновременно самому взрастать вместе с ним в общем блеске. Не бывает же ведь так, чтоб один палец, тот который пишет и играет на музыкальных инструментах был бы высшим, чем тот, который делать этого не может, от природы или не сумевши обучиться, но тем или иным образом все они умудряются действовать совместно и помогать друг другу, будучи созданы неравными, словно бы поставили перед собой определённую цель и наибольший не может обойтись без помощи наименьшего, расположенного от него на противоположной стороне. В этом духе поступали Кратер, брат царя Антигона [90] и Перилай, брат Кассандра [91], помогая один в отправлении военных, а другой — внутренних дел; люди же подобные Антиоху [92] и Селевку [93], а так же Грипу [94] и Кизикену [95], не желавших играть второстепенные роли при своих братьях, но жаждавших пурпура и короны, навлекли на себя, друг на друга и на всю Азию много горя. Но так как зависть и ревность к тем, кто превосходит их в славе и почестях от природы свойственна главным образом людям амбициозным и тщеславным, то чтобы уберечься от этого порока представляется весьма целесообразным, чтобы братья не стремились снискивать почести и влияние на одном и том же поле, но в различных сферах деятельности. Разумеется, дикие животные, что питаются одного и того же рода пищей враждуют за неё друг с другом и атлеты, состязающиеся за одно и тоже, разумеется — соперники, но кулачные бойцы дружатся с панкратиастами [96], а бегуны на длинные дистанции расположены к борцам и они взаимно друг другу помогают и друг друга поощряют. В этом то и кроется причина, почему из сыновей Тиндарея [97] Кастор побеждал в беге, Полидевк же — в кулачном бое. И Гомер поступает мудро, представляя Тевкра знаменитым лучником, а его брата — первым среди тяжеловооружённых:
Тевкр же бросался назад, и, как к матери сын, приникал он
К брату Аяксу, и сильный щитом покрывал его светлым. [98]
Так и из числа тех, кто служит государству полководцы не завидуют вождям народа — демагогам, из тех, кто занимается ораторским искусством адвокаты не завидуют учителям риторики, наконец, из числа врачей терапевты не только не завидуют хирургам, но и даже друг с другом консультируются и друг друга хвалят. Братья, снискивающие себе славы и высокого положения в одной и той же сфере деятельности уподобляются тем, кто возгорелся любовью к одной и той же женщине и стараются опередить друг друга в том, чтобы выказать ей знаки уважения и внимания. Ведь и в самом деле те, кто путешествуют разными дорогами, не имеют возможности оказать друг другу помощи, те ж кто следуют различным жизненным путём стремятся избегать зависти и порой оказывают друг другу величайшие услуги; таковы были Демосфен [99] и Харес [100], Эсхин [101] и Евбул [102], Гиперид [103] и Леосфен [104]; из них первый в каждой паре выступал перед народом с речами и составлял законы, а второй командовал войсками и и преображал слова в дела. Потому–то тем, кто не в силах, по своей природе, разделять без зависти славу и влияние собственного брата следует отвращать, сколько то возможно, собственные свои стремления и амбиции от стремлений и амбиций братьев, так чтоб их успехи, приносили каждому из них удовольствие, а не порождали боль [105].
XVI Но помимо этого всего, мы должны ещё остерегаться вредной болтовни родных, домочадцев, иногда даже и жены, которая подчас присоединяется к другим, возбуждая наше честолюбие такими разговорами: «Твой брат добивается всего, чего желает, им восхищаются и ищут его расположения, к тебе ж никто не подходит и не выказывает знаков уважения». Мудрый человек на это должен отвечать: «Нет, это не так. У меня есть брат, которого очень уважают и большая часть его влияния принадлежит и мне». Так Сократ замечал, что предпочёл бы иметь другом скорее Дария, чем дарик [106] и для человека разумного иметь брата, что прославился добросовестным отправлением должностей, красноречием или же богатством, не менее выгодно, чем самому быть красноречивым, богатым или обладать высокой должностью. Но хотя эти средства превосходно сглаживают подобное неравенство, всё же есть, если братья недостаточно воспитаны и другие различия, именно различья в возрасте. Ведь, вообще говоря, старшие братья всегда претендуют на то, чтоб иметь превосходство над младшими и господствовать над ними, иметь во всяком деле, где замешаны их авторитет и влияние, верховенство, что само по себе неприятно и гнетуще; младшие ж, в свою очередь, вырастая упрямыми и дерзкими, начинают старшими пренебрегать и выказывать им неуважение. Результат всего этого таков, что младшие, чувствуя, что с ними обращаются сурово и ставят их в худшие условия, обижаются и стараются избегать увещаний старших, старшие же, цепко держась за своё превосходство, опасаются усиления их братьев, словно б то сулило им уничтожение. И точно так же как по поводу благодеяний мы считаем правильным, что их более должны ценить те кому они оказываются, чем те, кто их оказывает, так и в том, что касается различья в возрасте, уж коли мы советуем старшему не придавать этому большого значения, а младшему — вовсе не думать об этом, то мы должны избавить первого от высокомерия и презрения, а второго — от пренебрежения и неуважения. И поскольку подобает чтобы старший заботился о младшем, наставлял и увещал его, а младший почитал старшего, подражал и следовал ему во всём, пусть заботливость первого будет скорей заботливостью друга, чем отца и он будет скорее убеждать, нежели приказывать, радоваться успехам брата, поощрять его скорее чем критиковать в случае ошибки, сдерживать его; всё это признаки не простого желания помочь, но и истинного добросердечия. Младший же в своём подражании старшему пусть подражает, но не соперничает с ним; ведь подражает тот, кто восхищается, а соперничает — кто завидует. По этой то причине люди любят тех, кто желает стать на них похожими, но стремятся подавить и сокрушить тех, кто хочет стать им равными. И среди многих почестей, что обязан воздавать младший старшему выше всех ценимо послушание и оно вкупе с почтительностью — путь к прочному расположению и благосклонности, которые в свою очередь ведут к взаимным уступкам и согласию. Так к примеру поступал Катон [107]: он с ранних лет так умел побеждать своего старшего брата Цепиона [108] послушанием, кротостью, молчанием, что к тому времени когда они оба стали взрослыми людьми он так уже подчинил его и преисполнил столь великого уважения к себе, что Цепион ничего уже не делал и не говорил без того, чтоб Катон этого не знал. Например говорят, что случилось так, что когда Цепион скрепил своей печатью таблички со свидетельскими показаниями и Катон, придя позже не пожелал их скрепить своей печатью, Цепион потребовал возвратить документ и убрать с него свою печать, даже и не спрашивая почему его брат заподозрил эти показания, вместо того чтоб поверить в их истинность. Равным образом и к Эпикуру почтение его старших братьев [109] было велико и достигнуто было его к ним расположением и любовной о них заботой. И они оказались под таким влиянием его философии, что очень рано преисполнились высокого мнения о его успехах и всюду заявляли, что никогда не слышали о ком–либо, кто был бы мудрее Эпикура. И даже если они в этом ошибались всё ж достоин восхищения как тот, кто породил такую преданность, так и те, кто её к нему испытывали. А из позднейших философов Аполлоний перипатетик [110], сделав своего младшего брата Сотиона [111] более известным, чем он сам, опроверг этим того кто утверждал, что славу невозможно разделить с другим. Что же до меня, то хоть я и получил от Фортуны много милостей требующих благодарности, но любовь и привязанность моего брата Тимона [112] превосходила и всё ещё превосходит всё остальное и о ней не может не знать любой, кто имел со мною дело и особенно же вы, самые близкие мои друзья [113].
XVII Кроме того, есть немало и других поводов для расстройства отношений между братьями, даже одногодками, от которых они должны остерегаться; они могут показаться незначительными, но они часты или даже постоянны, создавая порочную практику раздражать и оскорблять друг друга по любому поводу, что в конце концов ведёт к неискоренимой злобе и ненависти между братьями. Начавшись однажды с разногласий меж детьми, например из–за боёв животных — перепелов или петухов, они затем продолжаются раздорами из–за состязаний мальчиков в палестре, из–за собак на охоте или же коней на скачках и так до тех пор, пока братья становятся уже не в состоянии контролировать и подавлять свой самолюбивый и сварливый дух в более важных и значительных делах. Так величайшие и могущественнейшие из греков наших дней ссорясь поначалу из–за состязающихся меж собой кифаредов и танцоров, а затем непрерывной чередой из–за купален в Эдепсе [114], портиков, столовых, мест на состязаниях, акведуков и иных источников воды, так звереют и преисполняются такого безрассудства, что даже будучи лишены деспотом [115] всего, став изгнанниками, нищими, в чём то даже сходными, не побоюсь сказать, с прежними своими рабами, всё же остаются прежними в той же самой их взаимной ненависти. Потому–то так немаловажно противостоять духу ревности и ссоры между братьями, когда он впервые проникает в самые обычные вопросы, практикуя меж ними искусство делать взаимные уступки, обучая терпеть поражения и находить удовольствие в том, чтобы уступать брату, а не в том, чтобы одерживать над ним победу. Ведь мужи прошлого дали имя «кадмейской победы» ни чему иному, как тому, что сотворили меж собою братья в Фивах — позорнейшей и наихудшей из побед [116]. Ну однако что ж с того? Разве житейские дела не дают массу поводов для ссор и споров даже тем даже тем, кто имеет репутацию человека справедливого и добронравного? Да, конечно. Но в подобных случаях мы должны, тщательно следя за тем, чтоб не втягиваться в споры, ибо истинная правда, что всякая страсть возникает из спора или гнева, беспристрастно устремить свой взор на весы правосудия, на колебание их чаш и как можно скорее вынести спорное дело на решение публичного или же третейского суда и стереть с себя его грязь прежде, словно бы пятно от краски или от чего–нибудь ещё, чем оно въестся в ткань, станет прочным и его трудно будет смыть. Кроме того, надо взять себе в пример пифагорейцев, ведь они, хоть и не соединённые друг с другом по рождению, тем не менее связанные общей дисциплиной [117], если даже гнев и побудит их к взаимным обвинениям, никогда не позволят солнцу закатиться до того как пожмут правые руки [118], обнимутся и помирятся. И как для нас нет никакой опасности если лихорадка сопутствует опухоли в паху, но если лихорадка остаётся после того, как опухоль спадает, то она уже является болезнью и имеет более глубокое начало, так и для братьев, если разногласие прекращается после того, как спорный вопрос решён, то это разногласие было вызвано самим вопросом, а если сохраняется, то вопрос этот был лишь поводом к нему и содержит некую злокачественную и болезнетворную причину.
XVIII Нам стоит разобраться в споре братьев, что не были греками и который возник не из–за клочка земли, не из–за нескольких рабов или из–за стада, а из–за Персидской империи. Ведь когда умер Дарий, то одни считали, что царём должен быть Ариамен, как старший из его детей, а другие — Ксеркс, как сын Атоссы, дочери Кира, рождённый Дарием после того, как он вступил на трон. И тогда Ариамен отказался от страны Мидян, не выказывая никакой враждебности, но спокойно, так как он рассчитывал на суд; Ксеркс же остался и стал исполнять обязанности царя. Но когда его брат вернулся, то он, отложив диадему и придавив гребень тиары, который правящий царь носит вертикально, отправился встретить Ариамена и обнять его, предварительно послав дары и повелев тем, кто доставит их сказать: «Этим брат твой Ксеркс чтит тебя теперь; если же он будет объявлен царём судом и голосованием персов, он гарантирует тебе право быть вторым после себя». А Ариамен ответил: «Дары я принимаю, но я верю, что Персидское царство станет моим по праву. И тогда я сохраню за моими братьями их достоинство сразу после моего и Ксеркс будет средь моих братьев первым». И когда день суда настал, персы назначили в качестве судьи Артабана, брата Дария; но Ксеркс постарался уклониться от такого их решения, что судить будет Артабан, так как он более доверял решению народа. Но Атосса, его мать, пожурила его в таких словах: «Почему сын мой ты пытаешься избежать суда Артабана, твоего дяди и лучшего из персов? Почему ты так боишься состязания, в ктором почётно быть даже и вторым — признанным судом братом персидского царя»? Это убедило Ксеркса и когда вознесены были молитвы, Артабан возгласил, что царская власть принадлежит по праву Ксерксу; Ариамен тут же встал, поклонился своему брату, а затем, взяв его за руку, возвёл на царский трон. С того времени Ариамен удостаивался от Ксеркса высочайшей изо всех почести и выказал себя столь верноподданным в отношении к нему, что доблестно пал в морском сражении при Саламине ради славы своего брата [119]. Пусть же это нам послужит чистым и безупречным примером взаимного расположения и высокого единомыслия между братьями. Что ж до Антиоха [120], то его можно упрекать за страсть к господству, но и восхищаться им за то, что его любовь к брату не совсем угасла. Ведь он выступил войной против брата Селевка [121] за царство, будучи при этом младшим и пользуясь поддержкой матери. И вот, когда война была в разгаре, Селевк вступил в битву с галатами и будучи разбит, исчез и считался мёртвым, так как практически вся его армия была порублена варварами. Когда Антиох узнал об этом, он снял пурпур и облачился в тёмные одежды, запер ворота дворца и погрузился в скорбь о своём брате. Но немного времени спустя, узнав, что его брат жив, здоров и опять собирает армию, он и сам принёс богам жертву и приказал городам, бывшим под его властью, сделать то же самое и увенчать себя венками радости. Афиняне, выдумав нелепую историю о ссоре меж богами, всё же постарались сделать её менее нелепой; ведь они всегда пропускают второй день Боэдромиона [122], думая что в этот день Посейдон поссорился с Афиной [123]. И что тогда нам может помешать, так же предать забвению день, в который мы поссорились с кем–либо из своей семьи или же из родичей, сочтя его одним из несчастливых, вместо того, чтобы из–за одного него предать забвению множество счастливых, тех в которые мы росли и жили вместе? Ведь или природа понапрасну и бесцельно наделила нас добротой и терпимостью — дитя сдержанности или мы обязаны давать этим добродетелям всякое возможное употребление в наших отношениях с родичами и домашними. И просьбы о прощении за ошибки — не меньшие свидетельства нашего расположения и привязанности к ним, чем прощенье нами их ошибок. Потому–то нам не следует ни пренебрегать гневом тех, кого мы привели в негодование нашей глупостью, ни быть столь неумолимы чтобы отвергать униженные просьбы о прощении, но напротив, если мы совершили в отношении кого–либо ошибку, то должны стараться отвратить и упредить его гнев сколь возможно ранними и смиренными признаниями и просьбами о прощении и будучи прощаемы другими, быть готовы и вольны самим прощать других. Так Евклид, сократик [124], знаменит был тем, что когда слышал опрометчивые и жестокие речи своего брата, заявлявшего: «Пусть я буду проклят, если я не отомщу тебе», отвечал: «Пусть я буду проклят, если мне не удастся убедить тебя усмирить свой гнев и любить меня, как когда–то было прежде» [125]. А вот царь Евмен [126] не на словах только, но на деле выказал доброту, какую невозможно превзойти. Ведь Персей, македонский царь [127], нанял людей, чтоб убить его. Эти люди устроили неподалеку от Дельф засаду, разузнав, что он пойдёт пешком от моря в храм. Они спрятались позади него и сбросили ему на голову и шею большие камни, отчего он лишился чувств, упал наземь и был словно мёртвый. Весть о его смерти достигла до его жены, а иные из его друзей и слуг возвратились в Пергам, потому что рассчитывали сообщить там об этом в качестве свидетелей, собственными глазами видевших всё это бедствие. Потому–то Аттал [128], самый старший изо всех царских братьев не только короновался, но и взял себе в жёны Стратонику, бывшую жену царя и вступал с ней в половую связь. Но когда пришла новость, что Евмен жив и что он приближается, то Аттал снял царскую корону, взял свои копья, как он делал прежде и со всей остальной гвардией отправился встречать царя. И Евмен не только сердечно пожал ему руку, но и обнял царицу, выказав ей расположенье и почёт. И потом, долго ещё после своего возвращения будучи царём, не выказывал Атталу ни малейшего порицания или подозрения, а после смерти оставил ему царство и жену. Ну и как же Аттал поступил тогда? После смерти Евмена он не пожелал признавать как своих собственных тех детей, что родила ему жена, хоть их было много [129], но воспитал сына брата [130] и ещё при жизни возложил на его голову корону и приветствовал его как царя. А Камбиз, напротив, напуганный сном, что его брат станет царём Азии, убил его, не нуждаясь даже ни в малейших доказательствах [131]. Потому–то после смерти Камбиза, трон ушёл из рода Кира и перешёл в семью Дария, знавшего как уделять, не только братьям, но даже и друзьям долю участия в государственных делах и во власти [132].
XIX Далее, тщательно надо соблюдать чтоб, какие б разногласия не случались между братьями, брат имел бы тесное общение с друзьями брата, в то же время избегая и гнушаясь всякой близости с его врагами, уподобившись в вопросе этом критянам, которые, хоть они часто ссорятся друг с другом, а подчас даже и воюют, забывают о всяких разногласиях и объединяются, когда на них нападают внешние враги; это они называют «синкретизм» [133]. Есть ведь и такие люди, что словно бы вода, что просачивается сквозь рыхлую или же растрескавшуюся почву, отвергают всякое дружество и близость, враги обеим сторонам, но особенно склонные нападать на тех, кто легче поддаётся из–за слабости. Ведь хотя это верно, что когда кто–то любит, то его младшие и бесхитростные друзья разделяют его любовь, также верно и то, что самые жестокие из врагов притворяются, что разделяют возмущение и гнев того из братьев, кто сердит на своего брата и в конфликте с ним. Кошка, однажды, у Эзопа, притворяясь озабоченной не больна ли та, спросила курицу, как её дела. Та ответила: «Будут очень хороши, если ты отойдёшь от меня подальше» [134]. Точно так же следует отвечать и тем, кто поднимет в разговоре тему ссоры, выспрашивает и пытается разузнать у вас секреты: «У меня не будет никогда проблем с братом, если я не стану обращать внимания на клеветников». Но однако, я не знаю почему, хотя когда у нас болят глаза, мы стремимся обращать свой взгляд на предметы и цвета, что не бьют по глазам и не раздражают зрения [135], но стоит нам с братьями очутиться посреди взаимных подозрений, вспышек гнева, поиска вины, мы наслаждаемся обществом тех, кто меж нами сеет смуту и склоняемся к их лживым доводам, в то время как разумнее всего было б удаляться прочь, тотчас как завидим их — наших общих врагов и зложелателей, избегать их внимания и общаться, целиком проводя с ними время, с родичами, близкими и друзьями наших братьев, посещая также их жён и объясняя им, что меж нами вызвало недовольство и раздор [136]. У иных в ходу поговорка, что нельзя позволять и камню лечь меж идущих вместе братьев; а иных ещё пугает, если между братьев пробежит собака и прочие разные знамения, ни одно из которых навредить согласью между братьями не может; но им даже в голову не приходит что они делают, когда позволяют людям беспокойным и склонным к клевете вставать меж собой и толкать на ложные поступки.
XX И сказанное Феофрастом [137] (прямо в нашу тему) превосходно: «Если у друзей всё общее [138], то и друзья друзей должны быть общие»; ведь к братьям это правило следует прилагать с особым рвением ибо отношения и связи, что меж ними сохраняются раздельно, отдаляют братьев друг от друга и обращают их к чужим так как из расположения к другим тотчас вытекает стремление находить удовольствие в других, подражать им и следовать их примеру. Ведь дружба создаёт характер и ничто не свидетельствует более о различии в характерах, чем выбор разных друзей. Потому–то ни совместная еда и питьё, ни совместное времяпрепровождение и игры, не могут создать столь прочного согласия между братьями как общая дружба и вражда, как то что они находят удовольствие в обществе одних и тех же людей, а других так же дружно ненавидят и избегают. И такие тесные дружеские отношения не выносят ни клеветы, ни ссор и если возникает повод для гнева или же упрёков, он устраняется усильями друзей, которые берут дело на себя, разрешая недоразумение, если только они близки к обеим сторонам и склоняются в своём расположении к обеим. И как олово соединяет сломанную бронзу, спаивая вместе, будучи прилагаемо к обеим сломанным краям, оттого что симпатично им обоим, так и друг, будучи их общим другом и устраивая обе стороны, должен спаивать ещё теснее их взаимное расположение; те же кто различны меж собой и несходны по характеру, те словно бы фальшивые ноты нарушают гармонию и взаимное согласие, оскорбляя ухо разъединением, а не соединением тетрахорд. Потому–то можно усомниться прав ли был Гесиод, говоря:
Также не ставь никогда наравне товарища с братом [139].
Ведь для того кто является обеим братьям общим и большим другом, такого как мы его описали, сочетающего в себе свойства характеров обоих, легче быть скрепой братской любви между ними. Гесиод же похоже опасался того распространённого типа друзей, которые являются злом из–за их завистливой и склонной к клевете натуры. Но даже если мы чувствуем равную любовь к другу, мы всегда должны быть озабочены тем, чтобы сохранять для брата первое место в государственных делах и управлении, в приглашениях и представлениях влиятельным персонам и во всех иных случаях, что в глазах общества отличают и приносят честь, воздавая таким образом природе подобающее ей достоинство и привилегию. Ведь в таких делах не столь значимо особое предпочтение — для друга, сколь постыдно и унизительно пренебрежение для брата. Но на эту тему я уже в другом месте выражал своё мнение полнее [140]. Впрочем стих Менандра, абсолютно правильный
Никто из любящих не станет с радостью сносить пренебрежение [141]
также напоминает нам и учит быть внимательным к своим братьям и не считать, что природа всё равно возьмёт верх над любым невниманием и пренебрежением. Истинно ведь, что хотя конь по природе любит человека и собака также любит своего хозяина, но если не иметь над ними надлежащего ухода и заботы, то они отдалятся от вас и станут вам чужими; и хотя тело очень тесно связано с душой, всё же если душа его игнорирует и пренебрегает, то оно не желает более с ней взаимодействовать и даже отвергает всякую душевную деятельность и вредит ей.
XXI Но хотя сама по себе забота о братьях — дело превосходное, ещё превосходнее будет, если ты выкажешь себя во всём доброжелательным и услужливым к родственникам брата — например, к его тестю или шурину, относясь доброжелательно даже к их рабам, к тем из них, кто верно служит господам и выказывая благодарность лекарям, возвращающим здоровье братьям и тем, самым верным из друзей, что наиболее рьяны в оказании услуг, разделяя с ними трудности заграничной поездки или же военного похода. Что же до жены брата, то её следует почитать и уважать как священнейшую вещь из всех священных [142]; если муж чтит её — следует его за это одобрять; если ей пренебрегает — надо ей выражать сочувствие; если вдруг она гневается — успокаивать её; если она совершила перед мужем незначительные проступки, надо побуждать мужа к примирению; если между тобой и братом возрастает некая личная размолвка, стоит ей пожаловаться [143] и таким путём постараться устранить причины жалобы. Но более всего нас должно беспокоить если брат всё ещё неженат и бездетен и мы должны уговорами и подшучиванием, заходя со всех сторон, нажимать на него, чтоб прочней связать узами законного брака. А когда у него появятся дети, мы должны проявлять еще большее расположение и привязанность к нему, а его жене выказывать большее, чем прежде уважение.; к детям же его следует выказывать столько же расположения, как к своим и даже быть ещё более нежны и ласковы, так что когда они что–то натворят, оттого что дети. так чтобы они не сбегали из дому и не вступали, из–за страха пред отцом и матерью, в связь с разного рода проходимцами и бездельниками, но могли бы обратиться и прибегнуть к человеку, что наставил бы на верный путь и походатайствовал бы за их проступок. Именно таким путём Платон [144] свернул с пути потакания всем своим прихотям и разврата своего племянника Спевсиппа [145], не говоря и не делая ничего, что могло бы огорчить его, но когда юноша избегал своих родителей ибо те постоянно выказывали ему, что он неправ и укоряли, был дружески к нему расположен и не гневался, вызвав постепенно величайшее уважение к себе и восхищение своей философией. И хотя многие из друзей Платона упрекали его за то, что он не наставлял юношу, он [146] им отвечал, что на самом деле наставлял, собственным примером, образом жизни философа демонстрируя ему различье между тем, что постыдно, а что благородно и достойно уважения. Точно так же фессалийца Алея [147], юношу заносчивого и высокомерного, подавлял и сурово обращался с ним отец; но его дядя привязал его к себе и когда фессалийцы послали в Дельфы к богу жребии, с тем чтоб установить, кто ж у них должен быть царём, дядя, без согласия отца, подложил и для Алея жребий. И когда жрица вытянула жребий Алея, то его отец стал отрицать, что его туда ложили и всем показалось, что произошла какая–то ошибка с именами. Потому они вновь отправились к богу и вторично вопросили; и пифия, полностью подтвердив прежнее своё заявление, отвечала
О муже рыжеволосом я вам возвещаю, [148]
Юноше, что Архедикой рождён.
Так Алей провозглашён был царём с помощью отцова брата и далеко превзойдя своих предшественников, привёл свой род к великой славе и могуществу. И воистину ведь дядя обязан радоваться и гордиться превосходными деяниями, почестями и высокими постами сына брата, побуждать его к их достижению, а когда он в этом преуспеет, не скупиться на хвалы. Ведь расхваливающий своего собственного сына может показаться неприятным, но хвалить сына брата — дело благородное, ведь оно не вызвано эгоизмом, а потому почтенно и воистину божественно. Ведь уже самоё слово «дядя» (θειος) подразумевает то взаимное благоволение и дружбу, что должна существовать меж ним и его племянником [149]. В этой дружбе и благоволении надо подражать тем, кто нас превосходит. Так Геракл, хоть и породил 68 сыновей, не менее чем любого из них любил своего племянника и даже и по сей день Иолай [150] имеет общие с Гераклом алтари и им возносят общие молитвы, именуя Иолая помощником Геракла. А когда его брат Ификл [151] пал в сражении в Лакедемоне, то Геракл преисполнился великой скорби и вовсе удалился из Пелопоннеса. А Левкофея [152], когда умерла её сестра, приняла её дитя, вскормила и вместе с ним стала божеством; потому–то римлянки в праздник Левкофеи, которую они называют Матута [153], вскармливают во всё время продолжения праздника детей сестры вместо собственных.

Комментарии

[1] О δοκανα см. напр. статью Waites M. C. The meaning of the «dokana» // AJA, Vol. XXIII, 1919, No 1, P. 1-18. Там же см. и их изображения.
[2] Личности упомянутых здесь Авидия Нигрина и Авидия Квиета точно не установлены. Можно предположить, что Нигрин — это Гай Авидий Нигрин (лат.  Gaius Avidius Nigrinus) — римский государственный деятель первой половины II века. Происходил из рода Авидиев из Фавенции. Его отцом был проконсул Ахайи Гай Авидий Нигрин, а дядей консул–суффект 93 года Тит Авидий Квиет. В 105 году Нигрин был народным трибуном. Затем он был легатом в Ахайе для урегулирования местных дел, а затем, впоследствии — и проконсулом неизвестной провинции. В 110 году он назначался консулом–суффектом вместе с Тиберием Юлием Аквилой Полемеаном. Во время исполнения своих полномочий Нигрин по приказу Траяна отправлялся в Дельфы, где решал земельные споры. В 114—117 годах в качестве легата пропретора Авидий управлял провинцией Дакия. В его правление на Дакию нападали варварские племена  роксоланов и языгов, а также происходили восстания местного населения. После смерти императора положение Нигрина, которого император рассматривал в качестве своего преемника, изменилось. Новый император Адриан, в начале правления которого было казнено несколько влиятельных полководцев Траяна, стал подозревать Нигрина в заговоре против него. Поэтому он добился решения сената предать его смертной казни. Возможно, в этом деле был замешан тогдашний префект претория Публий Ацилий Аттиан. В 118 году Нигрин был казнён в Фавенции. Его женой была Авидия, мать Луция Элия Цезаря, а дочерью Авидия Плавтия; тогда Квиет — это его брат Тит Авидий Квиет (лат.  Titus Avidius Quietus) — римский государственный деятель второй половины I века — начала II века. Происходил из знатной семьи, занимал ряд должностей в имперской администрации. Семья Квиета вела своё происхождение из города Фавенция, располагавшегося в области Эмилия. Он родился в 40‑х годах I века. Братом Квиета был Гай Авидий Нигрин, занимавший должность проконсула Ахайи в правление Домициана, возможно, в 95 году. У Тита был также племянник — консул–суффект 110 года Гай Авидий Нигрин, убитый в начале правления Адриана. Сыном Квиета был консул–суффект 111 года и проконсул Азии в 125—126 годах, носивший такое же имя. Квиет был близким другом Публия Клодия Тразеи Пета, сенатора, философа–стоика и противника Нерона. Тразея подвергался преследованиям со стороны государя и покончил с собой после вынесения ему смертного приговора в 66 году. Тесть последнего стоик Гельвидий Приск был казнен по приказу Веспасиана. Авидий Квиет поддерживал дружеские отношения с Плинием Младшим. Он выступил на его стороне, когда в 97 году Плиний начал судебное преследование нескольких доносчиков и противников стоиков после убийства Домициана. Квиет заявил, что «несправедливо отталкивать жалобы скорбящих, что не следует отнимать у Аррии и Фаннии [вдова Тразеи Пета и его дочь, вышедшая замуж за Гельвидия Приска] права жаловаться». Кроме того, Тит был другом Плутарха, который посвятил ему и его брату трактат «О братской любви». О карьере Квиета до консульства сохранилось немного сведений. В 82 году он занимал должность легата пропретора провинции Фракия. По другой версии, Квиет возглавлял в качестве легата VIII Августов легион, дислоцировавшийся в Верхней Германии, и принимал участие в кампании  Домициана против хаттов в 83 году. Из одной надписи, сделанной ветеранами VIII Августова легиона, следует, что он был патроном фракийского города Деулт. Известно так же и то, что Квиет был проконсулом Ахайи между 90/91 и 91/92 годом. По всей видимости, именно в этот период он подружился с Плутархом. Удивительно, что имевший связи со стоиками Квиет был назначен на должность консула–суффекта в 93 году, когда Домициан уже развернул гонения против них. Но император, возможно, надеялся до последнего момента найти компромисс с этой группой. Вскоре после убийства Домициана, примерно в 97 году, Квиет стал легатом пропретором Британии, хотя практически не имел военного опыта и был к тому же не молод. Его назначение в целом соответствовало духу правления Нервы — нового императора , при котором многие пожилые политики были возвращены на свои посты. К 101 году полномочия Квиета подошли к концу. Скончался он, по–видимому, около 107 года. Такой вывод основывается на письме Плиния Младшего, датированного 107 годом, где тот говорит о Квиете в прошедшем времени. Квиет имел дом в Риме, расположенный на Эсквилине, возможно, принадлежавший также и его сыну. Кроме того, у него в собственности был ещё один дом на Квиринале, а также предприятие по производству мозаичной плитки неподалеку от столицы. По всей видимости, Квиет располагал также загородной виллой между Аппиевой и Латинской дорогой.
[3] Наук, на основании Свиды (s. v Theodectes) и Стефана Византийского исправляет имя отца трагика Теодекта из Фаселиды с «Аристарх» на «Аристандр». — Теодект из Фаселиды (ок. 375-334 до н. э) — родился в Фаселиде (в Ликии), жил, вероятно, главным образом в Афинах, где был учеником Платона, Аристотеля и Исократа и добился славы оратора (Цицерон (Orat., 172) хвалит его изящный стиль). Так же он писал по вопросам риторики и сочинял популярные загадки в стихах. Как трагик он сочинил 50 пьес и в 13 состязаниях одержал 8 побед (Suda s. v), из которых 7 — на великих Дионисиях (IG, II, 2325). Умер в возрасте 41 года и был похоронен на дороге в Элевсин (Plut., X orat, 837d). Александр Великий, будучи проездом в Фаселиде, почтил венками статую Теодекта, воздав тем самым дань признательности человеку, с которым познакомился благодаря Аристотелю и занятиям философией (Plut., Alex., XVII). Из его пьес самыми известными были «Линкей» (перипетию которого хвалит Аристотель – Poet., XI), «Мавсол» (о последнем царе Карии, но конкретный сюжет неизвестен) и «Филоктет» (Аристотель в «Никомаховой этике» (VII, 7) упоминает храброе противостояние героя страданию; он был укушен змеёй в руку, а не как у Софокла в ногу). Фрагменты его содержат, в основном, общие места и указывают, что он был поэтом в еврипидовской традиции (TGF, 801-807). «Theodectea» Аристотеля была сочинением по реторике, названным в его честь.
[4] То есть знаменитые семь мудрецов. Термин σοφιστης при обозначении семи мудрецов Плутарх так же употребляет в Moralia, 96a, 857f; см. так же Aristotle, fr. 5 ed. Rose;из более ранних авторов в отношении семи мудрецов его употребляет Геродот (I, 29; II, 49; IV, 95); Hippocrates, De Vet. Med.,, 20.
[5] Молиониды  (др. — греч.  Μολιονίδαι). Персонажи древнегреческой мифологии. Сыновья Молионы Еврит и Ктеат (Apollod., II, 7, 2).  Близнецы, сыновья Посейдона, который спас их в битве (Hom., IL., XI, 751). Упомянуты в «Илиаде» (II 621), у Гомера названы «Молионы», но имя матери отдельно не упомянуто. Обладали сросшимися телами (Hes., Catal., fr. 17, 18). Родились вместе в серебряном яйце (Athen., II, 50, 58a = Ivic, fr. 4 ed. Page). Еврит  (Εὔρυτος). Сын Актора и Молионы (либо сын Посейдона; либо сын Авгия) (Diod. Sic., IV, 33, 3). Брат–близнец Ктеата. Участник Калидонской охоты (Ovid., Metamorph., VIII, 308). Воевали против Геракла на стороне Авгия. Отправился в священное посольство к Посейдону (либо как феоры на Истмийские игры). Геракл убил их из лука из засады в Клеонах (Pind., Olimp., X, 27; Apollod., II, 7, 2).  В Клеонах храм и памятник Евриту и Ктеату (Paus., II, 15, 1). Битва Тиндарея с Евритом изображалась на троне в Амиклах (Ibid., III, 18, 11). Жена — Ферефона, дочь- Дексамена ( Ibid., V, 3, 3). Отец Талпия (Apollod., III, 10, 8). Ктеат  (Κτέατος). Сын Актора и Молионы (либо сын Посейдона) (Hom., Il., XIII, 207; Hes., Catal., fr. 17a). Брат–близнец Еврита. Участник Калидонской охоты. Геракл убил их из засады в Клеонах, там им воздвигнут храм (Pind., Olimp., X, 26; Apollod., II, 7, 2; Paus., II, 15, 1).  Жена — Фероника, сын — Антимаx.
[6] Ср. Hierocles, fr. De Fraterno Amore (Stobaeus, Vol. IV, p. 663 ed. Hense).
[7] Diels, Fr. der Vorsokratiker, II, p. 30, $ 102; Анаксагор — один из самых выдающихся ионийских философов, сын богатых и знатных родителей, род. в Клазомене около 500 до Р. Х. С ранних лет он отказался от удовольствий, на которые мог рассчитывать по своему богатству, и пристрастился к философии. Привлеченный кипучей умственной жизнью Афин, начавшейся после блестящих побед над персами, 45-летний А. переселился туда, вступил в близкие сношения с Периклом и первый стал излагать философию в общедоступной форме. Кроме самого Перикла, его учениками были Фукидид, физик Архелай и Еврипид. Стараясь объяснять естественными причинами такие явления, как солнечное и лунное затмение, землетрясения и т. п., он навлек на себя обвинение в оскорблении богов. Его судили и приговорили к смерти, от которой спасло его только красноречие Перикла. Смертный приговор заменен был изгнанием. А. поселился в Лампсаке, где и умер в 428 г. до н. э. «Не я потерял Афины, а афиняне потеряли меня», — гордо говорил он. Что касается его учения, то в противоположность элеатам для объяснения бесконечного разнообразия видимых явлений он принимал не одну первичную стихию, вроде воды, воздуха или огня, а бесчисленное множество бесконечно малых первичных материальных частиц гомеомерий , которые не созданы и не могут ни разрушаться, ни переходить друг в друга. Но за такие первичные стихии, из которых состоят все вещи, он признавал не Эмпедокловы элементы, а основные, первобытные тельца, отличающиеся друг от друга по своим качествам и однородные телам, которые из них образуются. Впрочем, гомеомерии Анаксагора не похожи и на атомы в нашем смысле, т. е. на простые химические тела, потому что в числе их у него приведены, между прочим, мясо, дерево и т. п. Гомеомерии, сами по себе лишенные движения, были первоначально выведены из покойного, хаотического состояния другим, тоже вечным, материально мыслимым началом — разумом (νοΰς,), и этим движением, отделением разнородного и соединением однородного, был создан мир. Анаксагор учил, что в каждой отдельной вещи содержится часть всего и что одна вещь отличается от другой только преобладанием какого–нибудь одного первоначального вещества. Разум же остается чистым и несмешанным с остальной материей, определяя и проникая собою все вещи, как начало жизни. Благодаря этому признанию духовного начала многие считали А. за первого деиста между философами, но напрасно, потому что в его духовном начале нет и помину о личности и бестелесности.
[8] Ср. Aristotle, De Partibus Animalium, IV, 10 (687a, 17ff).
[9] Ср. Xenophon, Memorabilia, II, 3, 18-19.
[10] Из «Пеана Гигиее» Арифрона; ср. Moralia, 450b supra. Это место пересказывает Стобей (Vol. IV, p. 658 ed. Hense). Арифрон Сикионский — лирический поэт, жил и работал в Афинах в качестве χοροδιδασκαλος (преподавателя хорового искусства), как явствует из одной аттической надписи (CIA, 1280; ср. Herm., II, 23), датируемой временем вскоре после Пелопоннесской войны. Его «Пеан Гигиее» сохранил Афиней (XV 702 A) и аттическая надпись CIA III, p. 66, Kaibel Epigr. Gr. 1027, 6. Её стих — дактилотрохей — характеризуется чёткой, прозрачной формой, но как справедливо подчеркнул Бергк (Gr. Litt, II, 543), заключает в себе нечто рассудительно- сухое, отличающее его от аналогичной прежней поэзии. Некоторые обороты и выражения из него можно обнаружить в параллельном гимне к Гигиее дифирамбического поэта Ликимния, сохранённом Секстом Эмпириком (см. напр. Smyth H. W. Greek melic poets London, 1900, P. 134; 458). Бергк оставляет нерешённым вопрос о том использовали ли они текст другого, более раннего автора или же воспользовались древним культовым гимном Асклкпию и Гигиее, в то время как Россбах считает, по формальным причинам, стихотворение Ликимния более ранним. «Пеан» Арифрона был во времена Лукиана «известнейшим» (De lapsu inter sal., VI) и всё еще, как кажется, пелся на пирушках и праздниках и после наступления христианской эры (напр. Max. Tyr., XIII, впрочем возможно, что это цитата и из Ликимния).
[11] Цитата из неизвестного автора. Bergk, Poetae Lyrici Graeci (далее PLG), III, p. 690; Edmonds Elegy and Iambus, II, p. 284; цит. так же в биографии Александра (LIII, 695e); см. так же биографию Никия (XI, 530d) и Comparison of Lysander and Sulla, I, 475f).
[12] Ср. Moralia, 468 c-d, supra.
[13] Гегесистрат из Элиды. Данные о его жизни известны исключительно из Геродота (IX, 37): «Мардоний ведь тоже приносил жертвы по эллинскому обычаю с помощью Гегесистрата, жреца–прорицателя из Элиды, самого знаменитого в роде Теллиадов. Этого–то Гегесистрата спартанцы еще до Платейской битвы схватили и, бросив в оковы, хотели казнить за причиненное им великое зло. Попав в такую беду (дело шло о жизни и смерти, а перед смертью его ожидали еще страшные пытки), Гегесистрат пошел на невероятное дело. Он лежал [в темнице] в окованной железом [деревянной] колодке. Случайно ему удалось завладеть принесенным кем–то в темницу ножом, и он тотчас замыслил самое смелое дело, какое когда–либо, насколько нам известно, совершал человек. Гегесистрат отрезал себе ступню, чтобы вытащить остальную часть ноги из колодки. После этого он подкопал стену, так как выходы охранялись стражей, и бежал в Тегею. Ночью он шел, днем же скрывался в лесу и отдыхал, и на третью ночь благополучно добрался до Тегеи, хотя весь Лакедемон поднялся на поиски беглеца. Спартанцы были поражены отвагой узника: они видели только лежащий на земле обрубок ноги, но самого его не могли найти. Так–то Гегесистрату удалось спастись от лакедемонян и найти убежище в Тегее, которая тогда враждовала с лакедемонянами. Исцелившись от раны, Гегесистрат приделал себе деревянную ногу и с тех пор стал заклятым врагом лакедемонян. Однако эта вражда к спартанцам кончилась для него печально. Спартанцы схватили его в Закинфе, где он приносил жертвы как жрец–прорицатель, и казнили».
[14] Kock, Com. Att. Frag., III, p. 169, fr. 554 (p. 493 ed. Allinson, LCL); стк. 4 цитируется в Moralia, 93c.
[15] См. Commentarii in Hesiodum, 65 (Bernardakis, Vol. VII. p. 84) на «Труды и дни», 707.
[16] Plato, Laws, 717c; ср. Moralia, 496 c, infra.
[17] Возможно здесь парафраза Пиндара, fr. 214; ср. Moralia, 477b, supra.
[18] Аполлониада, родом из Кизика. Родилась, вероятно, не позднее 238 г. Несмотря на то, что происходила из семьи простых горожан, стала супругой пергамского царя Аттала I. Она родила ему четырёх сыновей — Эвмена, Атт ала, Филетера и Афинея. В древности была знаменита своими духовными и сердечными свойствами. В частности восхищались её отношениями с сыновьями. Почётное постановление антиохийцев от 175 года восхваляет её и её мужа за воспитание детей (Fraenkel Inschr. v. Perg., no 160). Она намного пережила своего мужа. Согласно Френкелю, её смерть приходится на время между 166 и 159 гг. В её родном городе Кизике в честь неё был воздвигнут храм, рельефы которого изображали мифологические примеры любви детей к родителям. В Теосе по смерти она была объявлена θεα Α. Ευσεβης Αποβατηρια. Уже при жизни ей воздавались божеские почести под культовым именем Ευσεβης (без θεα). Как мать Аттала II она прославляется в надписи из Пергама (Fraenkel Inschr. v. Perg., no 169), как мать Филетера — в Dittenberger Syll., 221, 3. Характеристику ей даёт Полибий (XXII, 20, 2): «Аполлониада, супруга Аттала, отца царя Эвмена, была родом из Кизика; по многим причинам она заслуживает нашего упоминания и похвалы. В самом деле, женщина простого звания, Аполлониада сделалась царицей и сохранила за собою это достоинство до самой кончины не ухищрениями любовницы, но скромностью и обходительностью, серьезным и благородным характером; уже за это она достойна доброй памяти. Кроме того, имея четырех сыновей, Аполлониада до смерти питала к ним несравненную любовь и нежность, хотя мужа своего пережила на много лет. Поэтому Аттал и брат его заслужили общее одобрение, когда при посещении Кизика оказали матери должную признательность и уважение. Вместе с матерью, которую с обеих сторон поддерживали за руки, они в сопровождении свиты обошли храмы и город. Все, кто видел это, любовались на юношей и превозносили их, вспоминали при этом поведение Клеобиса и Битона и сравнивали с ними Аттала и брата его; если первые проявили больше любви, зато на стороне последних было царское звание».
[19] Евмен II Пергамский (197—159 до Р. Хр.), сын Аттала I, деятельный политик и полководец. При нём была продолжена политика его отца, направленная на усиление политического и военного влияния царства в Средиземноморье, укрепление государственной системы, превращение столицы в один из центров культуры и искусств эллинистического мира. Полибий (XXXII, 1-4), дал ему весьма лестную характеристику: «Эвмен… не уступал никому из царей своего времени, а в делах труднейших и достославнейших превосходил их величием и блеском. Так, получив в наследство от отца такое царство, в котором насчитывалось очень немного городов, и то мелких, он сравнял его с обширнейшими царствами, ему современными; помогали ему в этом не столько счастье или случай, сколько дальновидность, трудолюбие, и, наконец, личная деятельность». За годы своего длительного правления, опираясь на поддержку и защиту Рима — могучего союзника, он превратил страну в крупное и влиятельное государство. Безусловной его заслугой можно считать создание системы управления выросшим территориально государством, продолжение начатой Атталом I активной строительной деятельности в столице царства и превращение её в один из выдающихся в архитектурном отношении городов. К его царствованию относится эпоха наивысшего расцвета пергамской школы скульптуры (знаменитый алтарь, фризы которого, изображающие гигантомахию и сказание о Телефе, находятся в берлинском музее). В Пергаме были так же созданы условия для развития научного и художественного творчества, в результате чего многие выдающиеся учёные, писатели, скульпторы, художники связали свою судьбу со столицей Атталидов. Так при его дворе жили знаменитые грамматики (Кратит — глава т. н пергамской школы грамматиков и др.), врачи Аполлоний и Стратий, поэт Мусей, историк Менандр и др. Знаменитую библиотеку, начало которой было положено его отцом, Эвмен увеличил настолько, что некоторыми признаётся за настоящего её основателя. Определяя главные черты личности этого деятеля, следует признать его огромный дар политика. Пергамский царь сумел значительно увеличить владения не столько военными, сколько дипломатическими средствами. Своей борьбой с Антиохом III, галатами и другими противниками, а также разного рода благодеяниями он приобрёл широкую популярность в греческом мире и значительно укрепил её строительством знаменитого памятника — алтаря Зевса, введением празднеств Никефорий, используя широкие возможности религиозного товарищества артистов Диониса Ионии и Гелеспонта, культовой коллегии атталистов. Он точно оценил сложившуюся политическую ситуацию и перспективы её развития. Поэтому он нашёл в себе мужество отказаться от женитьбы на дочери могущественного царя Антиоха III и тем самым от союза с этим правителем, дальновидно сохраняя дружбу с Римской республикой. В Риме Эвмен II был не только официальным союзником государства и высокопочитаемым гостем, но и приобрёл большое число друзей среди наиболее видных и авторитетных деятелей. Ещё одну сторону политического таланта Эвмена раскрыл Полибий (XXXII, 32, 8, 6): «…имея трёх братьев, близко стоявших к нему по возрасту и по способностям к государственной деятельности, он достиг того, что братья покорились ему, берегли и охраняли достоинство его царской власти, каковое отношение между братьями встречается редко». Он был образованным человеком, умелым оратором. Источники отмечают слабое здоровье пергамского царя, что, впрочем не помешало ему править в течение почим сорока лет и прожить более шестидесяти лет. Вскоре после его прихода к власти закончилась Вторая Македонская война. Несмотря на весьма скромную роль в ней Пергамского царства, это событие принесло ему значительные результаты. Укрепился союз с Римом, с некоторыми государствами Балканской Греции — Афинами, Этолийским союзом, установились отношения с Ахейским союзом. Закрепилась власть Пергама над островом Эгина, было сделано новое территориальное приобретение — остров Андрос. И всё ж от своего отца Эвмен унаследовал государство скромных размеров. На материке под его властью находилась лишь долина реки Каик, области по берегам Адрамиттийского и Элейского заливов. В первые годы своего царствования Эвмен принял участие в борьбе Рима, Ахейского союза и ряда греческих полисов с правителем Спарты Набисом. Участие Пергамского государства в этом конфликте кажется неожиданным в том отношении, что Эвмен II не имел прямых оснований для войны со Спартой, а в самой Малой Азии в это время уже сложилась весьма тревожная обстановка — Антиох III осадил города Смирну, Лампсак и Александрию в Троаде, угрожал Пергаму. Потому главной целью было упрочить связи с Римом, чтобы в дальнейшем рассчитывать на его помощь в войне с государством Селевкидов, со стороны которого в эти годы возникла угроза. В 192 г. до н. э высадкой армии Антиоха III в Балканской Греции была начата война. Роль Пергамского царства в этот период борьбы была очень незначительной. Общая численность сухопутных войск Пергамского царства в Греции была невелика. Так Эвмен направил вспомогательные отряды на защиту городов Халкида, Салганеи (Liv., XXXV, 50-51), причём отряд оставленный для защиты Халкиды был численностью всего в 500 человек (Ibid., XXXV, 39). Исход Балканской кампании был решён весной 191 г. битвой, которая произошла в знаменитом Фермопильском проходе. Антиох III потерпел сокрушительное поражение и был вынужден оставить Грецию. Военные действия стали развиваться на море и на территории Малой Азии. Здесь участие Пергама в войне стало более значительным. Так на зиму 191-190 гг. приходится успешная военная экспедиция, возглавленная лично Эвменом. Пергамский царь вместе со своим отрядом в 500 всадников, 2000 пехотинцев и 5000 римских воинов захватил в окрестностях Фиатиры огромную добычу (Liv., XXXVII, 8). В 190 г. нападению войск Селевка — сына Антиоха III, подверглись города Пергам и главная гавань Атталидов — город Элея. Сирийские войска не смогли захватить города, отчасти благодаря их надёжным укреплениям, а также вследствие энергичных действий ахейцев — союзников Эвмена и самого пергамского царя (Polyb., XXI, 9, 1-4; 10, 1-2; Liv., XXXVII, 20-21). В войне на суше, таким образом, пергамская армия выполняла вспомогательные функции, обеспечивая основные римские силы продовольствием, проводя отдельные военные акции второстепенного значения. В борьбе на море наиболее активной роль пергамского флота стала после Фермопильского сражения и начала малоазийской кампании. Со стороны Пергамского царства в морской войне участвовало около 50 кораблей, из них 24 палубных (App., Syr., XXII; Liv., XXXVI, 43). Морские силы союзных государств (Пергам 50+ Родос — 25-27 кораблей) были практически равны римским (81 корабль в 191 г. при флотоводце Гае Ливии). Одним из наиболее значительных событий морской войны стало ражение у Корика, в котором эскадры Пергамского царства и Рима встретились с флотом Антиоха III (осень 191 г.). Корабли Эвмена нанесли удар по правому флангу армады, а римляне расстроили левый. В результате разбитая флотилия сирийского царя была вынуждена отступить и укрыться от полного разгрома в гавани Эфеса, где была на некоторое время блокирована (Liv., XXXVI, 44-45). Потери Антиоха III были достаточно серьёзными, он лишился 23 кораблей, из которых 13 захватили римляне. Летом 190 г. флот Эвмена был направлен к Геллеспонту, чтоблы готовить переправу консульской армии (Liv., XXXVII, 22; 26; 33). Успешное преодоление пролива явилось значительным успехом римлян в войне с Сирией. Решающим событием войны с Антиохом III явилась битва при Магнесии у горы Сипил. Под командованием сирийского царя находились огромные силы общей численностью 70-80 тыс. человек. Армия римлян и их союзников значительно уступала по численности сирийской и составляла ок. 30 тыс. человек. Силы пергамского царя, участвовавшие в сражении не были велики. Эвмен командовал правым флангом союзного войска и имел 3 тысячи пехотинцев, из них 1 тысячу составляли ахейцы. Под началом пергамского правителя находилось также около 3 тысяч всадников, из них, по Ливию, только 800 выставил Эвмен (XXXVII, 39). Ярким эпизодом сражения явилось отражение атаки сирийских колесниц, которые должны были нарушить строй союзной армии. По приказу пергамского царя, знакомого с этим родом войск, легковооружённые воины стали расстреливать из луков и забрасывать дротиками возничих и коней, чем и сорвали атаку. После этого Эвмен успешно нанёс удар по левому флангу сирийской армии. Когда же нападением Антиоха был смят левый фланг союзной армии, Аттал, брат царя, с отрядом всадников совершил рейд с целью выравнять положение и при первом же нападении обратил неприятеля в бегство (Liv., XXXVII, 43). В дальнейшем, когда ударами римских легионов были смяты наиболее сильные части сирийской армии, в том числе фаланга, в преследовании бежавшего противника большую роль сыграла конница Эвмена, которая, по Ливию, находилась впереди всех конных отрядов (XXXVII, 43). Антиох понёс тяжёлые потери, он лишился 50 тысяч воинов убитыми, ранеными и пленными. Римляне потеряли ок. 300 пехотинцев и 24 всадника, Эвмен — 25 конных воинов (Liv., XXXVII, 44). Летом 188 г. в городе Апамея в Малой Азии был окончательно утверждён мирный договор. В частности Эвмену Антиох должен был выплатить контрибуцию в 350 талантов за пять лет и ещё 127 талантов в качестве возмещения за хлеб. Что до аннексий, то Эвмен получил Ликаонию, Мисию, Великую и Геллеспонтскую Фригию, Лидию, Ионию, часть Карии южнее реки Меандр, которая называлась Гидрела. Ему также была отдана часть Ликии и Писидии (Милиада) с городом Телмессом. Этим он приобрёл порт на южном побережье Малой Азии. Кроме того, Пергамское царство получило и европейские владения Антиоха — Херсонес, Лисимахию и небольшие города по берегу Пропонтиды. Через два года после Апамейского договора Эвмену удалось получить разрешение Рима ещё на присоединение северной части Памфилии. Таким образом, результатом участия в борьбе с Сирией для Пергама стало значительное увеличение территории, превращение царства Атталидов в одно из влиятельных государств Восточного Средиземноморья. В последующие годы пергамский царь вёл в Малой Азии весьма активную внешнюю политику с целью упрочить власть над новыми территориями, ослабить соседние государства и закрепить за собой положение регионального лидера. Первым событием в этом ряду стала война с Вифинией из–за пограничных частей Мисии и Фригии. Эти области римляне в 190 г. пообещали Прусию I, но в 188 г. отдали Эвмену. Вскоре после этого царь усилившегося Вифинского царства захватил города Теос и Киер, а так же спорные пограничные области и не желал отдать их Пергаму. В результате, в 186 – 183 гг. произошла война Пергамского царства с Вифинией. Это был региональный конфликт, в котором приняли участие две коалиции. Прусий I заручился поддержкой вождя галатов Ортиагона, царя Македонии Филиппа V и понтийского царя Фарнака I (Polyb., XXXIX, 1, 4; 3, 1; Liv., XXXIX, 46, 9). В свою очередь, традиционная филэллинская политика Эвмена принесла свои плоды в виде помощи, которую пергамский царь получил от города Кизик. В числе участников антивифинской коалиции был так же город Гераклея, страдавший от вифинской агрессии. Армия Эвмена вступила на землю Вифинии, нанесла поражение войскам Прусия, в состав которых входили галаты и отряд македонян, присланный Филиппом V. И на море борьба проходила успешно для Пергама, пока знаменитый Ганнибал, возглавлявший армию Вифинии, не одержал победу над флотом Эвмена. Корнелий Непот рассказывает о том, что знаменитый полководец применил в сражении хитрость. По его приказу перед морской битвой глиняные сосуды были заполнены ядовитыми змеями, а затем, во время сражения, с помощью метательных машин эти необычные снаряды были брошены на палубы кораблей Эвмена. Разбиваясь при ударе о палубу, сосуды освобождали змей, которые, расползаясь по кораблю, приводили в ужас воинов и моряков пергамского царя (Nepos. Hannib., X, 4; XI, 7). В конце концов Эвмен и Прусий апеллировали к Риму. Пергамского царя к этому, видимо, подвигнул затяжной характер конфликта, а царя Вифинии — его военные неудачи. Римский сенат решил вопрос в пользу Пергама. В итоге Эвмен присоединил к своим владениям не только спорную область Мисии и Фригии, но и значительную часть Вифинии, а также город Теос, что давало выход к Мраморному морю. К числу важнейших результатов войны следует отнести также установление власти Эвмена над Галатией. Вскоре после победы над Вифинией Эвмен принял участие в войне (183-179 гг.) с Фарнаком I, царём Понта. Царь Понтийского государства стремился играть более значительную политическую роль в Малой Азии, претендовал на ряд территорий — на некоторые области Фригии, отошедшие под власть Эвмена, на Каппадокию. Вероятно возникновению конфликта способствовало также усиление Пергамского царства и его быстрый территориальный рост, что тревожило амбициозного понтийского царя. Данный конфликт также приобрёл характер столкновения двух коалиций. Война продолжалась четыре года и велась за пограничные области Малой Азии. Понтийское царство, усилившееся в III в. до н. э, стремилось расширить влияние на соседние греческие города, играть активную роль в политической жизни Малой Азии и Причерноморья. Фарнак I захватил греческий город Синопу, затем напал на владения Ариарата IV, царя Каппадокии. Эвмен, обеспокоенный усилением Понтийского царства, трижды направлял в Рим посольства, но римляне заняли выжидательную позицию. Ободрённый этим, Фарнак захватил город Тиос. Убедившись в нежелании Рима пресечь активность Фарнака, Эвмен предпринял решительные действия против Понтийского государства и его союзников. На стороне Пергама против Фарнака выступили Вифинское и Каппадокийское царства, династ южной Пафлагонии Морций и галлы, изменившие Фарнаку. После безуспешных переговоров при посредничестве римских послов, союзники нанесли армии Фарнака тяжёлое поражение. В 179 г. понтийский царь был вынужден согласиться на мирные условия, которые ему были продиктованы. Он обязывался не вторгаться в Галатию и расторгнуть все договоры с галатами, вернуть город Тиос, освободить Пафлагонию. Фарнак уплачивал союзникам контрибуцию в 900 талантов, а Эвмену в счёт военных расходов — 300 талантов. Победа Пергама и его союзников над Понтийским царством имела немалое значение. Была упрочена власть Атталидов над территориями, полученными от Рима, стабилизировалось положение в Малой Азии. Фактически созданием коалиции, победой над Фарнаком и условиями мирного договора пергамский царь выразил претензию на роль регионального лидера, определяющего систему международных отношений на полуострове. Но одновременно наблюдается некоторое охлаждение во взаимоотношениях Пергама с Римом. Политика Пергама и Родоса после Апамейского мира носила самостоятельный характер и не была связана лишь с римскими интересами, а усиление двух этих государств ограничивало развитие римской политики на Востоке. Далеко не все римские политические деятели приветствовали возвышение Пергама и Родоса после войны с Антиохом и разгрома галатов в Малой Азии. По словам Тита Ливия, консула Гнея Манлия Вульсона, возглавившего поход в 189 году против кельтов, упрекали в том, что «наёмный консул последовал с римским войском туда, куда повернёт своё войско Аттал, брат Эвмена» (XXXVIII, 45). В 175 г. Эвмен добился крупного дипломатического успеха: он способствовал утверждению на троне Селевкидов Антиоха IV, заложив тем самым основу для дружественных отношений с Сирией и разрушив внушавший Пергаму опасения союз Македонии и Сирии (App., Syr., 45). Участие Эвмена II на стороне Рима в Первой и Второй Македонских войнах и присоединение к территории царства Атталидов Херсонеса Фракийского в результате победы над Антиохом III вызвало обострение отношений Пергамского царства с Македонией. Македонские цари Филипп V, а с 179 г. и Персей предпринимали ряд действий с целью восстановить могущество своего царства. Персей стремился усилить позиции своего государства в Греции и в соответствии с этой задачей развил активную военную и дипломатическую деятельность. Эвмен, усиленно противодействуя новому возвышению Македонии, старался обострить отношения Македонии с Римом, регулярно информировал сенат о военных приготовлениях Персея. В 172 г. Эвмен совершил вторую за время своего правления поездку в Рим. Как и прежде, он был принят с почестями и выслушан со вниманием (Liv., XLII, 11-14). Главная цель его выступления перед сенатом заключалась в том, чтобы подчеркнуть нараставшую со стороны Македонии угрозу. Ответом Персея стало покушение на жизнь Эвмена в Дельфах, которые Эвмен посетил при возвращении на родину. Нападение на Эвмена состоялось, когда он в сопровождении свиты поднимался по узкой дороге к святилищу. Внезапно выскочившие из укрытия убийцы сумели тяжело ранить пергамского царя, сами же, бросившись бежать, спаслись от погони. Тяжелораненого Эвмена перевезли на Эгину, где он в течение некоторого времени лечился. Между тем распространился и дошёл до Рима и Пергама слух о смерти Эвмена. Брат царя Аттал решительно взял в свои руки власть и женился на царице Стратонике. При пергамском дворе сложилась, таким образом, весьма необычная ситуация: два брата одновременно носили царский титул и были женаты на одной царице. К счастью для страны, Эвмен, вернувшись домой, воспринял возникшее положение с пониманием и даже с юмором, а у Аттала оказалось достаточно мудрости, чтобы добровольно сложить власть и подчиниться брату (Liv., XLII, 15-16; 18). В Риме известие о спасении Эвмена было воспринято с радостью и сенат направил в Малую Азию послов с поздравлением по этому случаю. Военные приготовления и дипломатическая активность Персея, а так же покушение на Эвмена послужили для Рима поводом к началу Третьей Македонской войны (171-168 гг.). В первые два года войны боевые действия проходили неудачно для римлян и их союзников. Римские главнокомандующие совершали грубые военные ошибки, ответственность же за поражения возлагали на плечи союзников — Этолийского союза и Пергамского царства. В разгар войны произошло значительное ухудшение отношений между Римом и его главным союзником — Пергамским царством. Причиной послужило превращение царства Атталидов в одно из могущественных государств греческого мира и фактически самостоятельная, осуществлявшаяся в собственных интересах, внешняя политика Эвмена. Дело едва не завершилось разрывом отношений между Римом и Пергамом. Поводом для изменения внешнеполитического курса Рима по отношению к Пергамскому царству стала тайная переписка и переговоры Эвмена с Персеем. Полибий и Тит Ливий сообщают о том, что Персей тайно направил к царю Пергама послов с предложением не участвовать в войне и с просьбой помочь ему в заключении мира, обещая уплатить за это значительную денежную сумму. Стороны не достигли в конечном счёте договорённости, но слухи о переговорах дошли до римлян и вызвали подозрительное отношение к Эвмену Polyb., XXIX, 4-9; Liv., XLIV, 13; 24-25; 27). В отношении позиции Эвмена можно предположить следующее. Союзные отношения между Римом и Пергамом строились на основе объединения против каких–либо третьих сил — Сирии и Македонии. Полное уничтожение Македонии лишало римлян необходимости в союзе с Эвменом. Поэтому царь Пергама и вознамерился содействовать заключению мира Рима с Македонией, чтобы сохранить внешнеполитическую ситуацию, принесшую ему так много успеха прежде. Тем не менее после срыва переговоров пергамский царь продолжил активное участие в войне и в 168 г. направил к берегам Греции 35 специальных транспортных кораблей, на которых находилось не менее тысячи воинов из галатов. Но караван из Малой Азии был перехвачен македонскими кораблями и разгромлен. 800 воинов Эвмена при этом погибло, а 200 попало в плен (Liv., XLIV, 28). Несмотря на катастрофу, отряд пергамских войск во главе с братом царя Атталом всё–таки принял участие в заключительном сражении — битве при Пидне в 168 г. Участие в Третьей Македонской войне не дало Пергаму ни добычи, ни новых территорий. Наоборот произошло ухудшение положения государства Атталидов в системе международных отношений, чем тотчас же воспользовались галаты. В 168 г., ещё до окончания войны с Македонией, когда значительные военные силы Пергама находились в Греции, галаты напали на некоторые греческие города и разбили посланный против них отряд Эвмена. В Рим был направлен Аттал с просьбой сенату вмешаться и оказать помощь в урегулировании отношений между воюющими сторонами. Но римское посольство, направленное к галатам, фактически поощрило их к продолжению борьбы с Пергамом. Понимая, что на помощь Рима рассчитывать бесполезно, Эвмен набрал дополнительные отряды наёмников, получил поддержку из Каппадокии и Сирии и разбил галатов (Polyb., XXIX, 22; XXX, 1-3 Liv., XLV, 19; 20; 34). Именно в это тревожное время пергамский царь получил новые свидетельства недоброжелательности и даже враждебности римских политиков. Во время визита Аттала в Рим некоторые сенаторы побуждали его просить о разделе владений с братом, намереваясь тем самым ослабить Пергамское царство. Эвмен сумел избежать такой опасности, направив в Рим своего приближённого врача Стратия, который в ходе бесед с Атталом убедил его не просить для себя у сената царской власти (Polyb., XXX, 1-2; Liv., XLV, 10-20). Кроме того, сенат милостиво и приветливо принял его постоянного недруга — царя Вифинии Прусия II (Polyb., XXX, 18; Liv., XLV, 44). Наконец, военные успехи Пергама в войне с галатами были сведены на нет постановлением римского сената: в 166 г. по ходатайству послов от галатов Рим принял решение о независимости области галатов от власти пергамского царя (Polyb., XXX, 28; 30). Но, несмотря на активное противодействие Рима, Эвмен в последующие годы правления всё–таки стремился сохранить своё влияние в Галатии. Последние годы правления Эвмена II были омрачены новыми трудностями и неудачами. Активную антипергамскую деятельность развернул царь Вифинии Прусий II, настраивавший против Эвмена римлян и некоторые города и народы Малой Азии. Опасения Рима вызывали дружественные отношения Пергамского государства с сирийским царём Антиохом IV. Относившиеся с подозрением к Пергамскому царству римские политики решились на беспрецедентный шаг: в Малую Азию были направлены послы, один из которых — Гай Сульпиций Галл, разместившись в городе Сарды. призвал на встречу представителей важнейших полисов Малой Азии и выслушивал жалобы на Эвмена (Polyb., XXXI, 6, 2-5). Отношения союзников достигли критической точки, и только сдержанность пергамского царя, заинтересованного в дружбе с Римом, предотвратила серьёзное развитие конфликта. Среди трудностей последних лет правления Эвмена надо отметить также смерть его союзников — Антиоха IV, царя Сирии, в 164 г. и царя Каппадокии Ариарата IV в 163 г., в результате чего в обоих государствах возникли внутренние сложности. Но несмотря на неудачи и трудности последнего периода деятельности Эвмена, общий итог его правления был весьма внушителен. Пергамское царство значительно расширило свои границы, имело устойчивое положение в системе международных отношений в Восточном Средиземноморье. Эвмен поддерживал дипломатические связи с широким кругом союзников и партнёров — с рядом эллинистических царств, с Римом, со многими независимыми греческими государствами (в особенности с Афинами, а так же с Ахейским и Этолийским союзами, Родосом, Косом, Кизиком, Милетом и многими другими). Пергамский царь предпринял специальные усилия к тому, чтобы прославить военные и дипломатические успехи династии. С этой целью в столице царства были введены религиозные празднества Никефории в честь богини- покровительницы династии Афины Никефоры. В 159 г., в последние месяцы года, Эвмен умер, передав власть своему брату Атталу.
[20] Аттал II Филадельф  ( др–греч Ἄτταλος Β΄ ὁ Φιλάδελφος; 220 — 137 до н. э.) — царь Пергама, наследовавший своему старшему брату Эвмену II в 159 году до н. э. и правивший до самой смерти в 137 году. В царствование Эвмена зарекомендовал себя как талантливый военачальник, отличился в Галатии (189) и Греции (171). Не раз ездил с дипломатическими поручениями в Рим и заручился поддержкой римлян в своих основных начинаниях, включая свержение Деметрия Селевкида и возведение на сирийский престол Александра Валаса. Исследование эпиграфических памятников показало, что он получил царский титул ещё в 160 году, по крайней мере за несколько месяцев до смерти своего брата. Соправительство Аттала стало естественным завершением его большой государственной деятельности в годы правления Эвмена II. Аттал пришёл к власти в возрасте 61 года, имея богатый опыт управления и военного командования. Став царём, Аттал вторично женился на царице Стратонике для укрепления своего положения на престоле. Одним из первых значительных государственных мероприятий Аттала явилось вмешательство в дела Каппадокии. После смерти Ариарата IV в этой стране разгорелась борьба между двумя претендентами — Ороферном и Ариаратом V. Сначала, с помощью сирийского царя Деметрия I Сотера к власти пришёл Ороферн, но Аттал, став царём Пергама, поддержал своего товарища Ариарата V и помог ему захватить престол. Постановление сената о разделе Каппадокии между Ороферном и Ариаратом последний фактически не признал и с помощью Аттала изгнал соперника из страны (Polyb., III, 5, 2; XXXII, 10-11; Liv., Periochae, XLVII). Решительные действия Аттала, предпринятые вопреки мнению римлян, имели важные последствия — пергамский царь сохранил на восточных границах своих владений дружественное государство, правитель которого в дальнейшем неоднократно оказывал ему поддержку. При Аттале отношения с Вифинией сохраняли откровенно враждебный характер. В 156 г. вифинская армия вторглась на территорию Пергама. Прусий II не без основания рассчитывал на недоброжелательную по отношению к Пергаму позицию Рима. Вифинские войска, видимо, нанесли поражение силам Аттала, а затем опустошили незащищённые районы царства, разграбили храмы и святилища. Не сумев захватить Элею — главную морскую базу царей Пергама, так как в город вошло войско Аттала, которым командовал приближённый царя Сосандр, Прусий двинулся к городу Фиатира. На обратном пути вифинское войско подвергло разгрому святилище Артемиды в Гиеракоме и разорило храм и священный участок Аполлона Киннеского около города Темна. Захватить и разграбить города царства Прусий не сумел, но опустошил округи полисов Кима, Эги, Мефимна и Гераклея. После этого армия вифинского царя покинула территорию Пергама, страдая в пути от голода и болезней (Polyb., XXXII, 15). Зимой 155\154 гг. Аттал собрал значительные силы, навербовав наёмников и получив военную помощь от каппадокийского царя Ариарата V и Митридата V, царя Понта. Флот Пергама, усиленный кораблями союзников — Кизика, Родоса и других государств, — установил контроль в Пропонтиде, а армия вторглась в Вифинию. От полного разгрома Прусий был спасён вмешательством Рима, который в 154 г. обязал Вифинию выдать Атталу 20 боевых кораблей. выплатить в течение 20 лет 500 талантов для восстановления разграбленной в ходе войны территории ряда греческих городов (Polyb., XXXIII, 12-13; Diod., XXXI, 35; App., Mithr., III). Но через несколько лет, в 149 году, Аттал, решительно вмешавшись в вифинские дела, сумел добиться большого политического успеха и избавиться от своего старого врага Прусия II. Не лишённый занимательности рассказ об этом оставил Аппиан (Mithr., 4-7). Сын Прусия II Никомед находился на жительстве в Риме, видимо, в качестве заложника. Опасаясь растущего влияния своего сына в Риме и в собственной стране, царь Вифинии поручил приближённому по имени Мена убить царевича. Но Мена вошёл в сговор с Никомедом, а к заговору привлёк приближённого царя Аттала Андроника, который в это время как раз находился в Риме. Встреча заговорщиков произошла на обратном пути на корабле ночью в гавани небольшого греческого городка Берники в Эпире. Днём Никомед облачился в порфиру — багровый плащ и увенчал голову диадемой, которые были знаками царского достоинства, а Андроник со своими 500 воинами приветствовал юношу как царя и обеспечил ему охрану. Аттал, по словам Аппиана, ласково принял молодого царя и предложил Прусию выделить ему часть владений. Язвительный отказ правителя Вифинии был расценён как предлог для нападения: началась война. Вифинский царь пытался апеллировать к римлянам, но безуспешно: городской претор в Риме всячески препятствовал выступлению посольства Прусия перед сенаторами. Вероятно, Аттал, обладавший, как и его брат, значительными связями среди влиятельных римских политиков, сумел нейтрализовать дипломатические усилия своего противника. Когда же послы Прусия всё–таки были выслушаны, римский сенат направил в Малую Азию посольство, которое никак не изменило ситуацию. Тогда Аттал вторгся с войском в Вифинию. Часть воинов Прусия перешла на сторону Никомеда, другие разбежались. Тогда вифинский царь укрылся в столице — городе Никомедии, в храме Зевса, но был убит (App., Mithr., XVII). Никомед укрепился на престоле и правил под именем Никомеда II Эпифана до 127 г. Важным результатом данной акции стало превращение Вифинии в дружественное Пергаму государство. К этому же времени вероятнее всего относится сообщение ряда авторов (Diod., XXIII, 14; Trog. Proleg., 36) о том, что Аттал одержал победу над фракийским царём Диегилом, который разгромил город Лисимахию на Херсонесе и расправился над захваченными в плен знатными гражданами. Война Диегила, вероятно, представляла собой попытку вмешаться в династический конфликт в Вифинии на стороне своего зятя Прусия II и поддержать его на престоле. Действительно, вмешательство Диегила имело смысл именно в момент выступления Никомеда, поддержанного Атталом, чтобы отвлечь пергамские силы на защиту городов Херсонеса. Позже, после прихода к власти Никомеда, когда армия Аттала была свободна, а во главе Вифинии стоял дружественно настроенный к Пергаму Никомед, подобный поход против пергамских владений представлял собой весьма рискованную военную операцию. Но несмотря на победу Аттала над Диегилом, обстановка во фракийских владениях Атталидов в дальнейшем оставалась напряжённой: об этом свидетельствует борьба фракийцев против греческих городов Фракии в последующее время и участие фракийцев в восстании Аристоника. Ещё одним важным внешнеполитическим деянием Аттала стало вмешательство в борьбу претендентов на сирийский престол. В то время как власть в царстве Селевкидов находилась в руках Деметрия I (162- 150 гг.), на корону претендовал его двоюродный брат, Александр Балас, сын дружественно настроенного к Пергамскому царству царя Антиоха V. Прибыв в Рим и заручившись согласием сената, он развернул активную подготовку к войне: набирал наёмников, привлекал на свою сторону авторитетных людей. Центром этой деятельности стал принадлежащий Атталидам город Эфес. На территории Малой Азии была сформирована сильная армия наёмников, к которой присоединили свои войска Аттал, Ариарат V и Птолемей VI Филометор. В 150 г. царь Сирии Деметрий был разбит в сражении и погиб, а к власти пришёл Александр (Polyb., XXXIII, 15, 1-2; 18, 5-14). Через год, в 149 г., началась Четвёртая Македонская война, известная также под названием «Восстание Андриска». Андриск, человек простого происхождения, выдал себя за Филиппа — сына царя Македонии Персея и поднял антиримское выступление с целью восстановить самостоятельность страны. Помощь Риму в подавлении восстания оказали флот и войско пергамского царя. К 147 г. армия Македонии была разгромлена, Андриск схвачен и казнён в Риме, а Македония в 146 г. превращена в провинцию Римской республики. В борьбе с развернувшимся в эти же годы в Греции антиримским движением снова приняли участие военные силы Аттала, в частности вместе с римской армией они разгромили в 146 г. Коринф. Часть захваченных при этом произведений искусства в качестве военной добычи оказалась в Пергаме. Таким образом, Аттал сохранил верность традиционной политике союза с Римом. Но, при этом нужно учитывать, что цари Пергамского государства преследовали всё–таки прежде всего свои собственные интересы и ряд событий периода правления Аттала показывает, что он не всегда строго следовал римскому курсу. Аттал, как и его брат, вёл активную дипломатическую деятельность, стараясь поддерживать высокий международный авторитет царства и сохранять его влияние во внешней политике Восточного Средиземноморья. В частности, кроме перечисленных выше дипломатических акций, он продолжил развитие тесных дружественных отношений с Афинами: городу была подарена двухэтажная стоя длиной 116 метров. Аттал II закончил жизнь в 138 г. в возрасте 82 лет, передав царскую власть Атталу III. В целом правление царей Эвмена II и Аттала III является временем расцвета Пергамского царства. За 60 лет царство значительно выросло территориально, приобрело международный авторитет и реальное политическое влияние. Оно успешно отстаивало свою самостоятельность в борьбе с различными противниками, целенаправленно защищало собственные интересы во взаимоотношениях с таким сложным союзником, как Римская республика. В стране сложилась сильная и устойчивая царская власть, эффективная система управления, стройная идеология в виде царских культов и официального почитания ряда богов, сформировалась собственная школа научного и литературного творчества, изобразительного искусства и архитектуры.
[21] . Филетер — третий сын царя Аттала I и его жены Аполлониады, брат Эвмена II, Аттала II и Афинея, родился после 220 г., как явствует из даты рождения его старшего брата Аттала (Strab., XIII, 624). Из четырех братьев он, как кажется умер раньше всех; в последний раз он упоминается в 171 году (Liv., XLII, 55, 7), а уже под 168 годом Ливий упоминает только трёх братьев (XLV, 13, 12); в подкрепление этого можно утверждать, что его брат Аттал увековечил память о нём ещё до своего вступления на престол (Inschr. v. Perg., II. S. 504, no 169a), а также то, что в дополнение к Атталу, пришедшему к власти в 159 году, назывался только его младший брат Афиней (напр. в Syll. or. 319. Z 16; 315 Z 46f). Образ жизни и занятия Филетера определялись его положением пергамского наследного принца. Как и его братья, он был опорой царя Эвмена в ведении государственных дел (Plut. de frat. Am, 480 c; Polyb., XXXVIII, 14, 1f). Его влияние на большую политику кажется было относительно невелико или по крайней мере не особенно заметно, так как античная традиция упоминает о данных ему собственно политических поручениях только дважды. В 181 г. он отправился, вместе с Атталом и Афинеем в качестве посла в Рим (Polyb., XXIV, 5; ср. Diod., XXIX, 22); в 171 г., в начале войны с Персеем, Филетер был оставлен, в то время как остальные братья направились на театр военных действий, в Пергаме для защиты государства (Liv., XLII, 55, 7). C другой стороны, как показывают надписи греческих государств, он осуществлял представительские функции. Особенно часты были его поездки в Афины; так в 178 г. он, вместе со своими братьями, одержал победу в колесничных гонках на Панафинеях (IG II, 2314); в 175/174 гг. город даровал ему гражданские права (IG II, 905) и вскоре после этого воздвиг ему статую в Олимпии. Кроме того, в Пергамоне было ещё посвящение ему (Syll. or, 295), а так же, вместе со своими братьями, он упоминается в почётных постановлениях этолийцев и антиохийцев (Syll. or., 248).
[22] Афиней — самый младший из сыновей пергамского царя Аттала I и его супруги Аполлониады (Strab., XIII, 624). Всю жизнь оставался ιδιωτης (частным лицом) (Strab., l. c), играя в пергамском обществе важную роль, как брат царей Эвмена II и Аттала II. В 189 г. он, под командованием своего брата Аттала, участвовал в походе консула Гнея Манлия против галатов (Liv., XXXVIII, 12, 8). В 188 г. он был адмиралом пергамского флота (Liv., XXXVIII, 40, 3). В 183 г. Афиней возглавил посольство, присланное царём Эвменом в Рим с жалобой на то, что Филипп Македонский не выводит гарнизоны из городов Фракии и посылает в Вифинию войска на помощь воюющему с ним Прусию. Сенат принял доставленный им венок ценностью в 15 тысяч золотых и в своём ответе превозносил высокими похвалами Эвмена и братьев его и просил их сохранить нынешние чувства к Риму и на будущее время (Polyb., XXIII, 1=Liv., XXXIX, 46, 9). В 175 г., когда его царственный брат поддержал интронизацию Антиоха IV сирийского, Афиней так же ей сочувствовал, так что декрет антиохийцев, вместе со своими братьями превозносит и его (Inschr. v. Pergamon, no 160, 38). Так же и постановление этолийцев восхваляет, по другому делу, вместе с братьями так же и его (Dittenberger, Syll., 215, 11). В ходе войны с Персеем (171) он сопровождал своего царственного брата Эвмена на театр военных действий (Liv., XLII, 55, 7), а в 167 г. он сопровождал в качестве охраны Луция Павла к дельфийскому оракулу (Liv., XLV, 27, 6). В 163 г. он снова был в Риме, чтобы опровергнуть подозрения Прусия (Polyb., XXXI, 9, 2 ff). Как и Эвмен несколько раз пользовался его услугами и Аттал. В 155 г. он снова в Риме, с тем чтобы пожаловаться на Прусия за надругательство над храмами (Polyb., XXXII, 28, 1; XXXIII, 1). В ходе войны с Вифинией (154 г.) Афиней командовал эскадрой. «Афиней шёл в Геллеспонт и по мере того как подходил к подчинённым Прусию городам, высаживался на берег и опустошал окрестности» (Polyb, XXXIII, 13, 1ff). Также он занимал первое место и в государственном совете, назначенном Атталом по поводу галатских дел.
[23] Ср. Moralia, 489d, infra,; Gnomologicum Vaticanum, 293.
[24] Артаксе́ркс II (др. — перс. Артахшасса, что означает «Владеющий праведным царством») — персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 404 —359 годах до н. э. Артаксеркс II — старший сын Дария II и царицы Парисатиды. До вступления на престол носил имя Арсак (Дион называет его Оарс). Из–за исключительной памяти греки прозвали его «Памятливый» (Мнемон). После смерти Дария обстановка внутри Персидского государства осложнилась в связи с борьбой за престол между Артаксерксом и его братом Киром Младшим. Кир формально не имел права на престол, но его поддерживала влиятельная группа придворной знати, включая царицу Парасатиду. Сатрап Карии Тиссаферн, на дочери которого был женат Артаксеркс, прибыл на коронацию и сообщил новому царю, что Кир Младший готовит заговор. Артаксеркс велел схватить брата, и только заступничество матери спасло его от гибели. Притворившись, что он смирился со своей участью, Кир вернулся в Малую Азию, где он состоял наместником и под предлогом борьбы с мятежными писидийцами начал набирать войска. Многочисленные греческие наёмники, прельщённые щедрыми обещаниями, охотно шли к нему на службу. Формально это было их частным делом, ни один независимый от Персии греческий город не примкнул к Киру, но при большом влиянии Спарты, такой единовременный набор целого войска не мог обойтись без её ведома. Кир вначале не раскрывал своих планов, и, только когда всё было подготовлено, объявил, что поход предполагается вглубь Персидской державы. Узнав о сборе столь значительной армии, явно превышающей необходимые для усмирения писидийцев военные силы, Тиссаферн поспешил к царю и уведомил его о сложившейся обстановке. Ранней весной 401 года до н. э. большое войско Кира, в числе которого находились и 13 тысяч греческих наемников (11 000 гоплитов и почти 2000 пельтастов — легковооруженных воинов), под командованием спартанского полководца Клеарха выступило в поход. Среди наёмников Кира оказался афинянин Ксенофонт, будущий историк, который, очевидно, вёл дневники во время похода и описал его впоследствии в сочинении «Анабасис». Войско Кира сопровождал большой флот под командованием спартанца Самия. Царь Киликии Свинесия занял двойственную политику по отношению к Киру. Он дал ему много денег и в то же время послал одного из своих сыновей предупредить Артаксеркса. В это время в Египте ширилось восстание против персов под руководством Амиртея. В 401 году до н. э. Амиртей захватил в свои руки и Верхний Египет, включая Элефантину. Начальник персидских войск в Сирии Аброком собрал большую армию, чтобы бросить её против египтян. Однако в связи с выступлением Кира Младшего эту армию спешно пришлось перебросить на помощь Артаксерксу и Амиртей, получив передышку, перенёс военные действия даже на территорию Сирии. Между тем Кир продолжал наступать на восток. В Иссе к нему прибыло 35 кораблей из Пелопоннеса и 25 из Эфеса, которыми командовал египтянин Тамос, один из друзей персидского царевича. К войску Кира присоединились также 400 эллинских гоплитов, которые отпали от Аброкома и несколько сотен наёмников прибывших из Греции. Аброком со своей армией отступил навстречу с главными силами царя. 3 сентября 401 года до н. э. произошла решающая битва между Киром Младшим и Артаксерксом в местечке Кунакса в 90 км от Вавилона. В этом сражении Кир погиб, пронзенный оруженосцами Артаксеркса, которого он стремился во что бы то ни стало убить. Победа, одержанная на том фланге армии Кира, где стояли греки, утратила всякий смысл. Когда распространилась весть о гибели Кира, греческие наёмники попытались предложить свои услуги победителю. Тиссаферн заманил Клеарха с его стратегами и лохагами (младшие командиры) якобы на переговоры, где лохаги были перебиты, а стратеги арестованы; позднее их отвели к царю и отрубили головы Лишь одному лохагу, раненному в живот, удалось пробраться к своим и рассказать о случившемся. Греки оказались в чужой стране, среди враждебного окружения, без командиров. Но были выбраны новые командиры и, преследуемые по пятам персидской армией, греки двинулись в обратный путь. После долгих мытарств и лишений они вышли в марте 400 года до н. э. к южному побережью Черного моря, к городу Синопа. Из 13 тысяч участников похода вернулось 8600. За свою двойственную политику был наказан и царь Киликии Свинесий, который был лишён сана царя, а его страна была превращена в рядовую сатрапию. После поражения Кира Младшего Спарта была вовлечена в военный конфликт с Персией, которая начала карательные действия против греческих городов Малой Азии (находящихся под покровительством Спарты) за их содействие Киру. В 400 году до н. э. Спарта послала в Эфес 5000 воинов под командованием Фиброна. Однако столь малочисленное войско не было способно к активным действиям и стремилось лишь к защите греческих городов Малой Азии от персов. В 397 году до н. э. началась открытая война между Спартой и Персией. В Малую Азию для руководства военными действиями прибыл спартанский царь Агесилай II. Хотя из–за своей малочисленности лакедемонское войско вело военные действия вяло, Тиссаферн начал терпеть неудачи и поэтому весной 396 года до н. э. заключил с Агесилаем перемирие на три месяца. Пользуясь временной передышкой, Тиссаферн запросил помощь у царя. Одновременно он как командующий всеми персидскими войсками в Малой Азии потребовал помощи у Фарнабаза. В 396 году до н. э. Тиссаферн, получив дополнительное войско, возобновил войну. Одновременно Агесилай, армия которого теперь насчитывала более 20 тысяч человек, послал на Геллеспонт для ведения военных действий Лисандра, который привлек на сторону Спарты могущественного перса Спитридата, подчиненного Фарнабаза, вместе с 200 всадниками и находящейся в его распоряжении казной. Он изменил персам, разгневанный тем, что Фарнабаз оставил у себя его дочь в качестве наложницы, нарушив своё обещание жениться на ней, надеясь заключить брак с дочерью царя. Сделав вид, что собирается напасть на Карию, где находилась резиденция Тиссаферна, и где последний сосредоточил свои основные силы, Агесилай неожиданно вторгся во Фригию, и ограбил там много городов. Весной 395 года до н. э., пока главные силы Тиссаферна были в Карии, Агесилай напал на персидскую конницу близ Сард и разгромил её. Эти неожиданные набеги причинили большой ущерб персам. Но через несколько дней прибыла персидская конница и истребила немало греков, занятых грабежами. Военные действия шли с переменным успехом, пока в них не включился поступивший на службу к персам афинский стратег Конон, сумевший после битвы при Эгоспотамах спасти несколько афинских триер и увести их на Кипр. По совету Конона персы решили искать победу не на суше, а на море. Во главе 40 кораблей построенных на деньги персов, Конон очистил некоторые города Малой Азии от спартанских гарнизонов. В начале 396 года до н. э. Конон направился к южным границам Карии. Увеличив там свой флот в два раза, он напал на Родос и вынудил лакедемонян покинуть остров. Затем Конону удалось захватить большой транспорт с зерном, посланный дружественным лакедемонянам египетским фараоном Неферитом I в Спарту. У Родоса на помощь Конону прибыли 80 финикийских и киликийских кораблей. Однако Конон больше не получил денег для ведения войны, а его просьбы, обращенные к Тиссаферну, оставались без ответа. Тогда Конон лично отправился в Сузы, к царю с жалобой на Тиссаферна. В Сузах он был тепло принят царицей Парисатидой. Благодаря стараниям Парисатиды, которая была зла на Тиссаферна, считая его главным виновником в гибели своего сына Кира Младшего, и поэтому всячески настраивала Артаксеркса против Тиссаферна, царь решил, что Тиссаферн ведёт двойную игру с целью предать персидские интересы Спарте, и в 395 году до н. э. приговорил к смерти этого выдающегося дипломата и полководца. Выполнение приговора было поручено Тифравству и Ариею, которые хитростью заманили Тиссаферна в ловушку и отрубили ему голову. Арией в награду за свои услуги получил Карию, а Тифравств занял место Тиссаферна. Тифравств выдал Конону на военные нужды из имущества Тиссаферна 200 талантов серебра. Осенью 395 года до н. э. Агесилай II оставил в покое владения Тифравства и начал опустошать владения Фарнабаза. К лакедемонянам присоединился и князь Пафлагонии Отис, который отложился от персидского царя. В это время в Персии Парисатида отравила жену царя Статиру. Окружение царя, занятое интригами, мало уделяло внимания войне в Малой Азии, и персы терпели одну неудачу за другой. Это побудило Тифравства стать на испытанный путь дипломатии подкупа. В Грецию был послан родосец Тимократ, снабжённый 30 тысячами дариков, для подкупа видных политических деятелей, чтобы они убедили своих сограждан выступить против Спарты. Была создана антиспартанская коалиция, куда вошли не только давние противники Спарты — Афины, Аргос, но и бывшие её союзники — Фивы и Коринф. Началась так называемая Коринфская война 395—387 годов до н. э. Союзник Спарты Египет не оказал лакедемонянам никакой помощи. 10 августа 394 года до н. э. объединённый греко–персидский флот из 90 кипрских, родосских и афинских кораблей под командованием Конона и Фарнабаза при Книде, на побережье Малой Азии одержал решительную победу над спартанским флотом, во главе которого стоял Писандр. Из 85 спартанских триер 45 было потоплено, а 40 вместе с 500 членами экипажа взяты в плен. Во время битвы погиб и сам Писандр. Вынужденная воевать на два фронта и, считая более важными для себя позиции в Балканской Греции, Спарта отозвала Агесилая с Востока (394 год до н. э.). В 391 году до н. э. персы под командованием сатрапа Ионии Струфа разгромили войско Фиброна, при этом последний погиб в бою. На привезенные Кононом 10 тысяч дариков, полученные от персов, в Афинах были восстановлены Длинные стены, разрушенные спартанцами в 404 году до н. э. Под командованием талантливого афинского полководца Ификрата был одержан ряд побед над спартанцами. Однако Персия, оказавшаяся временно в одном лагере с противниками Спарты, вовсе не заинтересована была в возрождении морской мощи Афин, тем более, что они поддерживали сепаратистское движение на Кипре. Персии было выгодно сохранять известное равновесие в Греции, не позволяя чрезмерно усиливаться ни одному государству, особенно опиравшемуся на сильный флот. Поэтому, удовлетворившись некоторым ослаблением Спарты, персидское правительство навязало воюющим сторонам мир. Он был продиктован представителям Греции в Сузах и получил название «царского» или «Анталкидова» (по имени спартанского представителя) мира (387 год до н. э.). По условия «царского» мира признавалась верховная власть Персии над греческими городами Малой Азии и Кипром. Это было серьёзной уступкой со стороны Спарты. Всем остальным греческим государствам гарантировалась автономия. Запрещалось образование союзов, но существовавший в то время Пелопоннесский союз сохранялся. Это условие явно направлено было против Афин. В качестве компенсации Афины получили острова Лемнос, Имброс и Скирос, уже взятые к тому времени Кононом и не имевшие большого экономического и политического значения, но важные как стоянки для торговых судов, проходивших через Геллеспонт. Таким образом, Артаксеркс II с помощью золота одержал над греками победу, которой до него Дарий I и Ксеркс не смогли добиться силой оружия. В 80‑е годы IV века до н. э. против Персии выступила коалиция, в которую входили афиняне, египетский фараон Ахорис, царь Кипра Эвагор, город Барка в Ливии, а также мятежные племена писидийцев в Малой Азии и арабы Палестины. В 385—383 годах до н. э. персы предприняли военные действия против Ахориса. Однако попытка покорить Египет оказалась обречённой на неудачу. Наоборот, Ахорис начал расширять свою территорию, поддерживая мятежников против персидского царя в Финикии и Киликии. Он даже установил свой контроль над Тиром и с помощью флота из 90 триер захватил восточную часть Средиземного моря. Тогда персы обрушили основные силы против главного союзника Ахориса Эвагора, который был хозяином почти всего Кипра, и располагал сильным флотом и сухопутной армией. Кроме щедрой помощи из Египта, Эвагор также получил денежную поддержку от Гекатомна, который задумал создать в Карии независимое государство. В 381 году до н. э. у города Кития произошла морская битва. Хотя в начале инициатива была на стороне Эвагора, но персы благодаря своему численному превосходству одержали победу. Эвагору пришлось отступить к Саламину и укрепиться там. В 380 году до н. э. после безуспешных попыток взять Саламин персами, был заключен договор Эвагора с персидским главнокомандующим, зятем царя Оронтом, согласно которому Эвагор обязался платить подать, но не в качестве слуги Артаксеркса, а как подвластный ему царь. Артаксеркс счёл, что война, на которую было израсходовано 15 тысяч талантов, не достигла цели, и Оронт впал в немилость. В 373 году до н. э. значительная персидская армия, подкрепленная сильным флотом, под начальством Фарнабаза выступила против Египта. Армия фараона преградила персам путь около сильного укрепленного Пелусия, но Фарнабаз обошёл укрепления на кораблях и высадился в Мендеском русле, где персы захватили крепость Мендес. Однако вместо того, чтобы развить достигнутые успехи, персидская армия занялась мародерством и грабежами. Фараон Нектанеб I воспользовался этим и сильно укрепил Мемфис и дороги ведущие к нему. В отдельных стычках египтяне даже часто оставались победителями. К тому же, тем временем начался разлив Нила и из–за наступившего половодья Фарнабазу ничего не оставалось, как вывести армию из Египта. К 70‑м годам IV века до н. э. следует отнести войну персов против племени кадусиев на Кавказе. Собрав огромную армию царь сам выступил против них. Вторгнувшись в их землю, гористую, туманную и дикую, не родящую никакого хлеба, но питающую своих воинственных и непокорных обитателей грушами, яблоками и иными подобными плодами, он незаметно для себя попал в очень трудное и опасное положение: ни достать продовольствие на месте, ни подвезти извне было невозможно, так что питались только мясом вьючных животных и за ослиную голову охотно давали 60 драхм (то есть 330 грамм серебра). Лошадей осталось совсем немного — остальных забили и съели. Спас в ту пору и царя и его войско Тирибаз. У кадусиев было два царя и вот Тирибаз, сговорившись с Артаксерксом, к одному отправился сам, а к другому направил своего сына. Там они принялись обманно внушать обоим кадусиям, будто каждый из них пытается заключить сепаратный мир с Артаксерксом втайне от другого. А стало быть, единственно разумный шаг — предупредить события и вступить в переговоры первым. Купившись на эту уловку, оба царя поспешили заключить мир с Артаксерксом. Тут ударили морозы и царь вынужден был повернуть назад, понеся тяжелые потери в людях и лишившись почти всех коней. Во время царствования Артаксеркса II независимость приобрели также кардухи, тибарены, колхи и некоторые другие племена. Весной того же 373 года до н. э. восстал наместник ряда областей Каппадокии Датам. В 367 году до н. э. его поддержал сатрап Фригии Ариобарзан. На стороне Датама тайно выступили династ Карии Мавсол, сатрап Армении Оронт I и некоторые другие наместники в Малой Азии. Лидийский сатрап Автофрадат, который остался верным Артаксерксу, получив приказ подавить мятеж, вторгся в Каппадокию, но был оттеснен войсками Датама. Ариобарзан и Датам собрали значительную армию и обратились за помощью к Афинам и Спарте. Спарта прислала царя Агесилая II с наемниками, а Афины 30 военных кораблей и 8 тысяч наемников во главе с военачальником Тимофеем. Мятеж расширился и охватил даже финикийские города, а верный царю Автофрадат оказался совершенно изолированным и предпочёл перейти на сторону врага. К мятежникам перекинулся даже зять Артаксеркса, сатрап Ионии Оронт. Коалицию врагов персидского царя поддерживали также писидийцы и ликийцы. Таким образом, вся Малая Азия и некоторые прилегающие области находились в состоянии войны с Персией. Однако цели мятежников были эгоистичны, и каждый из них готов был вступить в переговоры с персидским царём на выгодных для себя условиях, предав своих союзников. В 363 году до н. э. Оронт, который должен был возглавить войско, предназначенное для вторжения в Сирию, перешёл на сторону Артаксеркса и передал ему тех мятежников, которые находились у него. Вслед за Оронтом на сторону царя перешёл и Автофрадат. Наконец в 360 году до н. э. Ариобарзан был предан своим сыном Митридатом и казнён. Царским дипломатам удалось также возбудить войско Датама против него самого, и он был убит. Таким образом, несмотря на усиленную помощь восставшим египетского фараона Тахоса, с Великим восстанием сатрапов было покончено (359 год до н. э.). Лишь один Мавсол в Карии остался безнаказанным, так как он открыто ни в одном мятеже не участвовал, хотя и не упускал случая расширить свои владения, и вынашивал планы стать совершенно независимым государем. Ему, в частности, удалось захватить остров Родос. В том же 359 году до н. э. фараон Тахос, успешно ведущий наступательную войну в Сирии, был свергнут своим родственником Нектанебом II с престола. Таким образом, была ликвидирована угроза Персии и со стороны Египта. Несмотря на эти успехи, держава Ахеменидов становилась всё более непрочной. К концу царствования Артаксеркса многие племена, жившие в труднодоступных местах, начиная от Аравии, и кончая Средней Азией, уже не повиновались ему и не платили податей. К тому же времени Хорезм, Согдиана и сакские племена из подданных персидского царя стали его союзниками. Неспокойно было и внутри царской семьи. Старший сын Артаксеркса Дарий возглавил заговор против отца, но тот был раскрыт из–за предательства одного евнуха. Дарий вместе со всеми своими сыновьями (кроме одного) был казнен. А средний сын Ариасп, заподозренный не без помощи своего младшего брата Оха (впоследствии царь Артаксеркс III) в сговоре с заговорщиками, покончил жизнь самоубийством. Артаксеркс II не любил Оха и, желая лишить его надежды на престол, назначил своим наследником Арсама (Аршаму), побочного сына от одной из наложниц. Но вскоре по наущению Оха Арсам был убит одним персом. Таким образом, Оху удалось устранить всех притязателей на престол, после чего он был объявлен наследником царя. Артаксеркс умер в декабре 359 года до н. э. в возрасте 86 лет. Правил он 45 лет (правда, Диодор Сицилийский и Евсевий Кесарийский замечают, что его правление продолжалось 40 лет). От своих 336 жен и наложниц он имел 150 сыновей. Имя Артаксеркса было популярным в древности. Об этом говорит и то, что Плутарх включил его биографию в свои знаменитые «Сравнительные жизнеописания», и сохранившиеся исторические анекдоты о нём.
[25] Артаксе́ркс III (др. — перс. Артахшасса, что означает «Владеющий праведным царством») — персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 359—338 годах до н. э. Младший сын Артаксеркса II и царицы Статиры, Артаксеркс III до вступления на престол носил имя Ох (др. — перс. Vahuka, аккад. Ú–ma–kuš). Согласно хроники Георгия Синкелла, Ох в 361 году до н. э. принял участие в походе против Египта, вторгшегося под руководством своего фараона Тахоса в Сирию и пленил его. Согласно вычислениям Клавдия Птолемея, официальное вступление Оха на престол приурочено к началу 390 года «Эра Набонасара» и таким образом падает на 358 год до н. э. Однако Полиен утверждал, что Ох в течение 10 месяцев скрывал смерть своего отца, рассылая в течение этого времени предписания от его имени во все концы державы, с приказом признать в качестве царя Оха. Таким образом в настоящее время признаётся, что правление Артаксеркса III началось в конце ноября или начале декабря 359 года до н. э. Заняв трон, Артаксеркс приказал истребить всех своих ближайших родственников, чтобы предотвратить в будущем всякие заговоры. Лишь в один день было убито 80 его братьев. По рассказу Элиана, когда Артаксеркс стал царём, маги по каким–то приметам предсказали, что в период его правления будут обильные урожаи и жестокие казни. Трудно сказать, оправдались ли надежды на урожай, но относительно казней предсказание сбылось. Артаксеркс был человеком железной воли и крепко держал в руках бразды правления. Он энергично взялся за восстановление Ахеменидской державы в её прежних границах. Правление Артаксеркса началось с подавления многочисленных мятежей и восстаний в Малой Азии, Сирии и других странах. Племя кадусиев, некогда входившее в состав державы, а теперь совершавшее набеги на подвластные персам территории, было приведено к покорности. В 356 году до н. э. Артаксеркс велел наместникам в Малой Азии, которые вели себя как самостоятельные правители, распустить войска. Этому приказу подчинились все, кроме сатрапа Геллеспонтской Фригии Артабаза, который был одновременно командующим всеми персидскими войсками в Малой Азии. Он поднял мятеж, к которому вскоре присоединился наместник Мизии Оронт. Афины тоже поддержали восстание Артабаза. Вначале афинское войско, возглавляемое Харесом, добилось успехов, но Артаксеркс пригрозил походом в Грецию. Призыв Афин к объединению греков против персидской угрозы не получил отклика. Они вынуждены были в ответ на ультиматум Персии отозвать Хареса из Азии, и признать независимость Хиоса, Коса, Родоса и Византия. Восставшие сатрапы были разгромлены в 352 году до н. э., Оронт сдался на милость победителя, а Артабаз бежал к македонскому царю Филиппу. В 350 году до н. э. персы сделали попытку покорить Египет, который стремился расширить своё влияние в Сирии, Палестине и на Кипре. Но египетский фараон Нектанеб II, пригласив талантливых греческих полководцев афинянина Диофанта и спартанца Ламия, с наёмниками, успешно отразил натиск врага. В 349 году до н. э. против персов восстали финикийские города под руководством царя Сидона Теннеса. Восставшие обратились за помощью к Египту. В 346 году до н. э. Нектанеб II послал в распоряжение Теннеса 4000 греческих наёмников под командованием Ментора Родосского. Теннесу удалось нанести поражение двум персидским армиям, которыми командовали сатрап Заречья Валесий и наместник Киликии Мазей. Восставшие перенесли военные действия на территорию противника, мятеж распространился на Киликию, Иудею и Кипр. Девять кипрских городов во главе со своими царями объединились между собой и с финикийцами, чтобы дать отпор персам. В 345 году до н. э. Артаксеркс во главе большой армии и сильного флота выступил против Сидона. Сидонцы сражались мужественно, но из–за предательства своего царя Теннеса и командира греческих наёмников Ментора, были побеждены. Более 40 тысяч сидонцев погибло или было казнено, а остальные обращены в рабство. Также был казнён царь Теннес, в котором Артаксеркс больше не нуждался. Ментор вместе с греческими наёмниками перешёл на службу к персидскому царю. В 344 году до н. э. прекратили сопротивление и остальные финикийские города. Финикия была объединена в одну сатрапию с Киликией, и наместником туда был назначен Мазей. Иудеи, которые восстали вслед за Сидоном, были подвергнуты наказанию, и часть их переселена в Гирканию у Каспийского моря. В том же 344 году до н. э. было подавлено восстание городов Кипра, кроме мятежа Пинтагора, царя Саламина, который сдался в начале 343 года до н. э. и сумел сохранить за собой престол. Теперь настала очередь Египта. В конце 344 года до н. э. Артаксеркс начал подготовку к новому вторжению в Египет. Он навербовал наёмников в греческих государствах (Аргос, Фивы, греки Малой Азии), и зимой 343 года до н. э. с огромной армией и флотом направился в Египет. Египетская армия, также подкрепленная сильным флотом, ждала персов у сильно укрепленного пограничного города Пелусий. Однако план укреплений Пелусия был выдан персам Ментором, который раньше находился на службе у фараона. Персы отвели течение рва в другое место и соорудили насыпи, с которых обстреливали город из осадных машин. Но, несмотря на это египтяне продолжали стойко защищаться. Тогда персы погрузили часть войска на корабли и высадились в тылу египетской армии. Нектанеб II вернулся в Мемфис, и после нескольких дней ожесточенных боёв Пелусий пришлось сдать. Во время этих боев погибло 5000 египетских воинов. Такое же количество греческих наёмников, оборонявших Пелусий, сложило оружие, получив гарантию свободного возвращения в Грецию, вместе со всем своим имуществом. Персы начали захват городов Дельты. Воспользовавшись замешательством в египетском войске, персам удалось провести вверх по течению Нила свой флот. Египтяне отступили к Мемфису. Греческие наёмники, служившие фараону, получив заверение от персидского командования, что им будет сохранена жизнь, перешли на сторону персов. В 342 года до н. э. персы захватили весь Египет, а Нектанеб II, собрав свои сокровища, бежал в Нубию. За своё восстание египтяне были сурово наказаны. Города и храмы разграблены, стены важнейших городов срыты, страна опустошена. Сатрапом Египта Артасеркс назначил перса Ферендата. Тем не менее, положение персов в Египте не было прочным, в стране не прекращались волнения и смуты. Ментор Родосский был награждён титулом верховного командующего персидской армии в западных районах Малой Азии. Так произошло второе покорение Египта. Другие писатели сообщают к этому ещё различные подробности о зверствах Артаксеркса. Рассказывали (у Динона), что он, узнав, что египтяне называют его, как и других персидских царей, ослом (то есть Сетом, который к тому времени окончательно приобрёл черты враждебного бога), сказал: «этот осёл съест вашего быка»; приказал изжарить Аписа и съел его с приятелями, а также убил мендесского священного овна. Элиан прибавляет, что вместо Аписа он поставил осла и велел служить ему, и тому подобное. При Артаксерксе Ахеменидская держава была восстановлена в своей значительной части и Персия ещё раз показала свою силу и способность отстоять единство огромного государства, правда, с помощью жестоких мер. В 338 года до н. э. был положен конец энергичной политике Артаксеркса, который был отравлен своим личным врачом по наущению придворного евнуха Багоя, пользующегося наибольшим доверием царя. Правление Артаксеркса продолжалось более 20 лет.
[26] Ср. Plut., Artaxerxes, XXX (1027 b).
[27] Nauck, TGF, p. 675, fr. 975.
[28] Возможно перифраза этой сентенции содержится у Стобея (Vol. IV, p. 658, ed. Hense).
[29] Ср. Moralia, 189d. Плутархом относится также к Катону Старшему в его жизнеописании (XXIV, 351b); Писистра́т, сын Гиппократа (др. — греч. Πεισίστρατος) (ок. 602 до н. э., Афины — весна 527, там же) — афинский тиран в 560—527 до н. э. (с перерывами). Писистрат, сын Гиппократа, родился в Афинах около 602 года до н. э Он был представителем знатной семьи, возводившей своё происхождение к иммигрантам из царского рода Нелеидов, бежавших из Пилоса в Аттику во время дорийского вторжения. Старший сын царя Нестора, Писистрат, и считался дальним предком афинского тирана. Писистратиды являлись родственниками афинских царей династии Кодридов–Медонтидов и, возможно, входили в их окружение. В 669/668 г. до н. э. представитель этого рода по имени Писистрат был архонтом–эпонимом. Согласно легенде, передаваемой Геродотом, однажды отец Писистрата, Гиппократ, ещё до рождения сына, находился в Олимпии во время спортивных игр. Когда он приносил жертвы, котлы с жертвенным мясом вдруг вспыхнули сами собой, без всякого огня. Присутствовавший при этом спартанец Хилон посоветовал Гиппократу воздержаться от рождения детей. Гиппократ не послушался совета и спустя какое–то время у него родился сын Писистрат. Писистратиды имели свою резиденцию в Гиперакрии или Диакрии («Загорье») — регионе Аттики, располагавшемся на восточном побережье страны и отделённом горами от центральной афинской равнины. Главными центрами Диакрии являлись поселения Марафон и Браврон. Родовые поместья Писистратидов находились в Бравроне и окрестностях. Кроме того, в Диакрии располагалась резиденция рода Филаидов, с которыми у Писистратидов были неровные отношения. Вероятно, ко времени рождения Писистрата у его семьи был дом в городе, но факт его сельского происхождения делал его в глазах некоторых горожан чужаком. Однако его знатное происхождение, богатство, слава его предков должны были способствовать затмеванию в общественном сознании фактора происхождения из отдалённого дема. Между 565 и 560 годами до н. э. Писистрат командовал афинскими войсками в афино–мегарской войне и нанёс мегарянам ряд поражени. В частности, он захватил Нисею, мегарскую гавань в Сароническом заливе. Успешная экспедиция способствовала увеличению популярности Писистрата. Однако через некоторое время афино–мегарский спор был вынесен на третейский суд Спарты. Права афинян отстаивал родственник будущего тирана Солон. Ему удалось добиться признания афинских прав на остров Саламин (из–за которого и началась война), но Нисея была оставлена мегарянам. В политической жизни Писистрат начинал свою карьеру в рядах сторонников Солона. Региональные политические группировки диакриев (к которой принадлежал Писистрат) и паралиев были единой группировкой во главе с Алкмеонидом Мегаклом и противостояли педиеям во главе с Ликургом. Согласно Геродоту, Писистрат позже создал свою отдельную группировку диакрие. Аристотель описал политические взгляды каждой группировки: педиеи были олигархами, паралии — умеренными, а диакрии — демократами. Однако это анахронизм: идеологических группировок тогда ещё не было. В 560 году до н. э. Писистрат въехал в повозке на афинскую агору, весь израненный, и заявил, что политические противники пытались его убить, когда он ехал в поле. На народном собрании Писистрат предложил дать ему отряд телохранителей. Античные авторы писали, что он сам себя изранил, чтобы потом захватить власть с помощью охранников. Многие современные историки принимают эту версию, другие полагают, что нападение врагов на Писистрата действительно имело место. Возможно, античная версия сложилась при афинской демократии и исходила из негативного отношения к тирании. Несмотря на противодействие Солона, постановление было принято. Писистрату дали отряд телохранителей, вооружённых дубинами. Численность отряда разнится в источниках: от 50 до 300 человек. Вскоре с помощью них Писистрат беспрепятственно занял Акрополь и стал тираном. Вероятно, он стал тираном с санкции народа, то есть пришёл к власти вполне законн. Опорой его власти был не отряд дубинщиков, а санкция демоса. Охранники Писистрата не могли противостоять гоплитскому ополчению, и если бы народ не хотел тирании, Писистрат был бы низложен сразу же после захвата власти. Кроме того, что Акрополь имел важное религиозно–символическое значение, на нём когда–то находился дворец микенских царе. Когда была установлена тирания, Солон попытался убедить сограждан выступить против Писистрата, но не имел успеха. В письме к Солону Писистрат попытался усмирить гнев первого и даже пригласил вернуться из изгнания, обещал защиту. Реакция аристократии на установление тирании Писистрата неизвестна. Аристократические лидеры Мегакл и Ликург, по–видимому, ещё не были сильно встревожены этим и оставались в полисе. Затем они объединились и совместными усилиями изгнали тирана из Афин. Судя по всему, Писистрату позволили остаться в Бравроне, на территории афинского полис. Через некоторое время между паралиями и педиеями начались распри, и Мегакл обратился за помощью к Писистрату. Они договорились о том, что Мегакл будет способствовать возвращению Писистрата к власти, а последний женится на дочери первого, Кесире. Вероятно, Мегакл рассчитывал, что Писистрат станет послушным орудием в его руках. Для возвращения Писистрата Мегакл нашёл некую женщину высокого роста и величественного вида по имени Фия (впоследствии ставшую женой сына Писистрата Гиппарха); одел её в доспехи, так что она должна была изображать богиню Афину, и в её сопровождении, как бы под покровительством самой богини, Писистрат торжественно въехал в город. Геродот считал этот трюк глупой уловкой и удивлялся, как это афиняне, слывшие самыми хитроумными из греков и свободными от «глупых суеверий», могли поддаться на такой обман. Аристотель также находил это странным Некоторые современные учёные полагают, что в действительности этого трюка не было, а другие полагают, что это было некое театрализованное религиозное действо. Вероятно, здесь проявилась религиозность греков архаической эпохи, для которой было свойственно в некоторых случаях воспринимать человека как воплощение бога. Поэтому религиозные афиняне могли увидеть в Фие, — высокой красивой женщине, — воплощение Афины. Возможно, Писистрат воспроизводил древнюю и авторитетную религиозно–культурную модель «священного брака» героя с богиней, где в роли героя (скорее всего, Геракла) был сам Писистрат. Писистрат вторично пришёл к власти и женился на дочери Мегакла. Он уже имел взрослых сыновей, которым хотел передать власть, и потому не хотел обзаводиться потомством от новой супруги. Также возможно, что Писистрат не хотел запятнать себя связью с женщиной из «осквернённого» рода (см. Килон). Согласно Геродоту, он жил с Кесирой «неестественным способом». Когда об этом узнал Мегакл, он посчитал себя обесчещенным и решил отомстить. Он помирился с Ликургом, и они задумали снова свергнуть тирана. Не дожидаясь, пока его свергнут, Писистрат удалился в изгнание. Вторая его тирания продолжалась недолго — меньше года; важную роль в управлении государством в это время играли Мегакл и Алкмеониды. На этот раз Писистрату пришлось покинуть и территорию афинского полиса. Возможно, враждебные ему аристократы оформили его изгнание как некую юридическую процедуру, подобную позднейшему остракизм. На афинской агоре археологами был найден черепок сосуда, аналогичный остраконами, на котором написано имя Писистрата. Современные исследователи высказывали несколько вариантов: одни полагали, что надпись относится к архонту 669/668 года до н. э., другие считали, что это тиран Писистрат, третьи полагали, что речь шла о внуке тирана Писистрате Младшем, якобы жившем в Афинах в начале V века до н. э. Второе изгнание Писистрата продолжалось десять лет (556—546 до н. э.). В изгнании он проводил активную деятельность, имевшую своей целью возвращение к власти. Сначала Писистрат отправился в Эретрию, затем основал поселение во Фракии, где начал разрабатывать серебряные прииски, и принялся собирать помощь со своих союзников. За десять лет изгнания он накопил большую денежную сумму и стал готовиться к походу на Афины. На эти средства Писистрат навербовал отряд наёмников и, кроме того, получил помощь от союзников: из Фив ему прислали деньги; из Наксоса приплыл его сторонник Лигдамид с деньгами и людьми; из Аргоса пришёл отряд воинов и в Эретрии к нему присоединились всадники–аристократы. В 546 году до н. э. отряд Писистрата высадился в районе Марафона. Туда к нему начали стекаться его сторонники, прежде всего жители Диакрии. Некоторое время он пробыл там, укрепляя свои позиции. Стоявшая у власти аристократия проявляла странную пассивность: очевидно, она не была уверена в поддержке демоса. Когда в Афины пришла весть о том, что Писистрат двинулся на город, навстречу ему выступил отряд афинян. Оба войска встретились у местечка Палленида, где находилось святилище Афины. Там Писистрат получил благоприятное предсказание и двинулся в атаку. В это время афиняне отдыхали после завтрака: одни спали, а другие играли в кости. Нападение застало их врасплох, и они бросились бежать. Писистрат, чтобы не позволить им снова собраться вместе, отправил им вдогонку своих сыновей верхом на конях, которые убеждали бегущих не бояться и разойтись по домам. Афиняне послушались и разошлись. В этом рассказе, передаваемом в источниках, содержится некая насмешка крестьян над изнеженными горожанам. Отряд афинян состоял из аристократов, а народ был на стороне Писистрата. Вероятно, этот рассказ возник в среде дружеского тирану сельского населения. Писистрат в третий раз и окончательно овладел тиранической властью в Афинах. Согласно античным источникам, первым делом Писистрат позаботился о собственной безопасности. Геродот писал, что он взял в заложники детей своих политических противников, не успевших бежать из страны вместе с Алкмеонидами, и отправил их на Наксос к Лигдамиду. Аристотель рассказал историю о разоружении Писистратом афинян: «…устроив смотр войска у Тесейона, он пробовал обратиться к народу с речью и говорил недолго. Когда же присутствующие стали говорить, что не слышат, он попросил их подойти к преддверью Акрополя, чтобы могли лучше слышать его. А в то время как он произносил свою речь, люди, специально получившие такое распоряжение, подобрав оружие, заперли его в близлежащем здании — Тесейоне — и, подойдя, знаком сообщили об этом Писистрату. Окончив говорить о других делах, он сказал и об оружии — что по поводу случившегося не надо ни удивляться, ни беспокоиться, но следует возвратиться по домам и заниматься своими делами, а обо всех общественных делах позаботится он сам». Большинство современных учёных признают этот рассказ Аристотеля недостоверным. В изгнание ушли Алкмеониды во главе с Мегаклом. За ними и многие аристократы, тяготившиеся тираническим режимом, покидали афинский полис. Оставшиеся в Афинах аристократы сотрудничали с тираном. Писистрат оставил в силе законы Солона и ничего в них не менял. По–прежнему действовали органы государственной власти. Однако тиран рекомендовал народу своих сторонников на должность архонта. Власть Писистрата никак не была юридически оформлена. Он правил как признанный харизматический лидер. Идеологической основой для его власти были религия и модель древней царской власти. У древних царей (басилеев) были три основные функции: военное руководство, судейство и культ. Аристотель писал, что Писистрат давал беднякам ссуды, чтобы они могли прокормить себя, занимаясь земледелием. По его словам, это делалось для того, чтобы они, занятые хозяйством за городом, не имели ни времени, ни желания заниматься политикой. Аристотель видел в этом весь смысл внутренней политики тирана; это подтверждается в другом его рассказе, в котором говорится, что, придя к власти, Писистрат распустил народное собрание и закончил своё выступление призывом разойтись всем по домам, заняться своими делами и предоставить ему самому позаботиться об общественных делах. По мнению философа, Писистрат стремился отвлечь народ от политики и, таким образом, обеспечить свою безопасность. Поэтому он давал ссуды крестьянам и для этой же цели ввёл институт «судей по демам», чтобы крестьяне не отвлекались от сельских работ и не ездили в город из–за своих мелких тяжб. Мотивировка деполитизации граждан могла быть очень выгодной для тирана, так как поддерживая крестьянство, он создавал себе прочную социальную базу, а отвлекая народ от политики, укреплял свою власть. Писистрат в целом покровительствовал крестьянам. Аристотель писал, что Писистрат взимал десятину со всех доходов в стране. Скорее всего, эту десятину раньше взимали местные вожди–аристократы, а Писистрат её «перевёл на себя». Также Писистрат покровительствовал и другим слоям народа. Широкая строительная деятельность тирана давала работу и заработок городской бедноте, а чеканка им собственной монеты с изображением Афины стимулировала товарно–денежное обращение в стране. Развитие денежной системы положительно влияло на создание внутреннего рынка и было выгодно для торгово–ремесленных слоёв. Вероятно, он проводил по отношению к ним протекционистскую политику. При Писистрате афинская экономика расцвела, Аттика стала крупным экспортёром оливкового масла и ремесленных изделий. Керамическое производство находилось в эпохе расцвета. Писистрат материально помогал крестьянам, обеспечивал заработок городской бедноте, проводил протекционистскую политику по отношению к торгово–ремесленным слоям и наладил хорошие отношения с аристократами. Правление Писистрата часто называли «веком Кроноса», то есть «золотым веком». Писистрат установил в обществе мир и способствовал росту общественного благосостояния, при нём заметно улучшилось положение крестьянства и других слоёв простого народа, и город достиг экономического процветания. Писистрат установил политическое равенство граждан, в виде равенства всех перед законом. Писистрат, опираясь на возросшее богатство Афин, приступил к проведению активной внешней политики, целью которой было распространение влияния афинского полиса во всей Греции. Тиран сохранял контроль над месторождениями серебра в устье реки Стримон. Город Сигей, основанный афинянами ещё в конце VII века до н. э., со временем был завоёван Митиленой. Писистрат лично возглавил поход, отвоевал Сигей и поставил там тираном своего третьего сына Гегесистрата. На противоположном берегу Геллеспонта, на полуострове Херсонес Фракийский, тираном стал афинянин Мильтиад, сын Кипсела. Таким образом, при Писистрате Афины стремились закрепиться в районе Черноморских проливов, контроль над которыми имел важное место в дальнейшей внешней политике афинян. Тиран продолжал поддерживать союзнические отношения с Аргосом, Фивами, полисами Эвбеи, основанные на ксенических отношениях. Также были установлены дружественные связи с Фессалией, сильнейшим государством на севере Балканской Греции, и со Спартой, сильнейшим государством в Южной Греции. На восточном направлении Писистрат стремился распространить свою власть над островами центральной части Эгейского моря (Кикладами), которые населяли ионийцы, считавшиеся родственным афинянам народом. По–видимому, вскоре после своего третьего прихода к власти он провёл морскую экспедицию на крупнейший из Кикладских островов — Наксос, целью которой было установление там тирании Лигдамида, который в 546 г. до н. э. поддержал Писистрата. Предприятие завершилось успешно для Писистрата. Скорее всего, в ходе той же экспедиции Писистрат установил свою власть и над Делосом. Этот остров имел большое религиозное значение для греков. После захвата Делоса афинский тиран осуществил там демонстративную культовую акцию — ритуальное очищение острова: с той его части, которая непосредственно прилегала к храму Аполлона, были удалены все погребения, а также, вероятно, выселены и жители. Однако усилившийся Самос во главе с тираном Поликратом помешал Писистрату установить гегемонию в Эгейском море. Некоторые учёные считают, что Писистрат и его сыновья принадлежали к мистическому религиозному течению орфиков. Однако орфизм в то время ещё не был строго оформленным течением. Для легитимизации своей власти Писистрат нередко обращался к помощи предсказателей. Известно, что при его дворе был Ономакрит — орфический экзегет и прорицатель. Тираны даже собирали на Акрополе большую коллекцию древних оракулов, пророчеств, предсказаний. При Писистрате в Афинах был введён ряд новых культов и празднеств. Был учреждён самый крупный праздник в честь Диониса — Великие (Городские) Дионисии. Тиран сделал общеполисным культ Артемиды Бравронской, который он перенёс из Диакрии на Акрополь. В Элевсине был построен Телестерий, помещение для проведения мистерий. Важное значение для Писистрат имел и культ Афины. На Акрополе был возведён её храм, ставший главной святыней полиса (Гекатомпедон). При Писистрате изображения на афинских монетах становятся единообразными: на лицевой стороне — голова Афины в профиль, на оборотной — сова, священная птица богини. В последние годы жизни Писистрат задумал грандиозный религиозно–архитектурный проект храм Зевса Олимпийского, который планировалось построить на окраине Афин. Этот храм по своим размерам должен был стать крупнейшим храмом в Греции. Его строительство началось при Гиппии, в эпоху демократии стройка была заброшена, в эллинистическую эпоху работы ненадолго возобновились, и лишь во II веке храм был достроен. Стремление Писистрата сделать Афины крупным религиозным центром вызвало вражду со стороны Дельф. Там обосновались Алкмеониды, противники Писистрат. Писистрат умер в 527 году до н. э. Писистрат имел трёх жён. Первый брак был заключён в молодости, задолго до прихода к власти; имя жены неизвестно, сообщается только, что она была афинянкой. От этого брака родились два старших сына Писистрата, Гиппий и Гиппар, и как минимум одна дочь. Так как в начале 50‑х годов VI в. до н. э. Писистрат женился на Кесире из рода Алкмеонидов, его первой супруги или уже не было в живых, или она получила развод. Краткий брак с Кесирой был бездетен. Позже (скорее всего, во время своего второго изгнания из Афин) он женился на знатной аргивянке Тимонассе. Этот брак имел политический характер: его целью было установить дружественные отношения Афин с Аргосом. От этого брака у Писистрата родились ещё два сына, Гегесистрат (по прозвищу Фессал) и Иофонт. После смерти Писистрата Гиппий унаследовал тираническую власть. Гиппарх был вторым лицом в государстве, ведавшим прежде всего культурной политикой. Гегесистрат оставался вассальным тираном Сигея. Иофонт, по–видимому, скончался раньше отца, так как сведений о его деятельности нет.
[30] Парафраза этого места имеется у Стобея (Vol. IV, p. 658, ed. Hense).
[31] Телемах, Телемак (Tnlemaxos), в греческой мифологии сын Одиссея и Пенелопы. Когда Одиссей отплывает под Трою, Телемах в младенческом возрасте остаётся на попечении матери и Ментора, старого друга отца. В «Одиссее» Телемах — уже двадцатилетний юноша, хозяин дома, которому подчиняется мать (XXI 344-358). Когда многочисленные знатные мужи с Итаки и окрестных островов, считая Одиссея погибшим, домогаются руки Пенелопы, бесчинствуют в доме Одиссея, истребляют наследственное имущество Телемаха, он тщетно пытается их обуздать. Телемах отправляется за сведениями об отце к его соратникам по Троянской войне — Нестору и Менелаю. Ему удаётся узнать только, что несколькими годами ранее Одиссей находился в плену у нимфы Калипсо (Ноm. Od. I-IV). В путешествии Телемаху оказывает постоянную помощь Афина, то сопровождающая его в облике Ментора, то дающая ему во сне совет возвращаться домой кружным путём, чтобы избежать засады, устроенной женихами. Вернувшись на Итаку, в доме свинопаса Эвмея Телемах встречает нищего странника, под видом которого скрывается Одиссей, вскоре позволяющий сыну узнать себя. Вместе с Телемахом Одиссей составляет план мести женихам; Телемаху поручается забрать из пиршественного зала и спрятать всё оружие, которым могли бы воспользоваться женихи. Телемах участвует в подготовке расправы и избиении женихов (XVI-XXII). В послегомеровской традиции содержатся различные версии о дальнейшей судьбе Телемаха. По одной из них, во время пребывания Телемаха у Нестора в Пилосе он соединяется с его дочерью Поликастой, которая рождает ему сына, названного Персеполисом (Hes. frg. 221). По другой версии, после гибели Одиссея Телемах попадает к Кирке и женится на ней. От этого брака родится Латин, эпоним латинян в Италии (Hyg. Fab. 127).
[32] Od., XVI, 117.
[33] Op. et dies, 376; ср. Commentarii in Hesiodum, 37 (Bernardakis, Vol. VII, p. 70).
[34] Theog., 22.
[35] Ложная этимология: Μουσαι из ομου ουσαι.
[36] Парафраза Стобея (Vol., IV, p. 659, ed. Hense).
[37] Nauck, TGF, p. 703, Euripides, fr. 1086; цит. так же в Moralia, 71 f; 88d; 1110 e; ср. Aeschylus, Promet., 473.
[38] Полиника. Этеокл (др. — греч. Ἐτεοκλῆς) — в древнегреческой мифологии — царь Фив. Упомянут в «Илиаде» и в трагедии «Антигона» Софокла. Этеокл (буквально «Гореслав») — старший (или младший) сын царя Фив Эдипа и Иокасты (или Евригании), брат Антигоны, Исмены и Полиника. После того, как Эдип узнал правду о своём рождении и о том, что женат на своей матери, он проклял сыновей и удалился в изгнание. Этеокл и Полиник договорились править поочерёдно по одному году, но по окончании года Этеокл отказался уступить место брату[6], что привело к выступлению «семерых против Фив». Братья убили друг друга в поединке. Когда детям Эдипа в Фивах приносили жертвы всесожжения, то пламя и дым делились надвое, расходясь в разные стороны. Герой трагедий Эсхила «Семеро против Фив» и Еврипида «Финикиянки», Сенеки «Финикиянка», поэмы Публия Папиния Стация «Фиваида». Согласно схолиям к Пиндару, отец Полидора, дед Гемона, предка Ферона Акрагантского. От Кадма до Ферона 27 поколений. В микенских текстах упоминается имя e–te–wo-ke–re–we-i-jo — Этевоклевейос). Есть микенское имя e–te–wa («верный, истинный»). Предположительно отождествляется с Тавакалавасом в хеттских текстах; Полини́к (др. — греч. Πολυνείκης — «ищущий брани» (πολυ — «много», νεῖκος «вражда», «брань»)) — в древнегреческой мифологии — царь Фив, старший сын царя Фив Эдипа и Иокасты (либо младший), брат Антигоны, Исмены и Этеокла. Упомянут в «Илиаде». После того, как Эдип узнал правду о своём рождении и о том, что женат на своей матери, он проклял сыновей и удалился в изгнание. Этеокл и Полиник договорились править поочерёдно по одному году, но по прошествии года Этеокл отказался уступить место брату, и Полиник был изгнан из Фив Этеоклом. Либо добровольно ушёл в изгнание. Прибыл в Аргос, где правил Адраст. Адраст выдал за него свою дочь Аргию. На щите голова льва (по версии, одет в львиную шкуру Один из Семерых против Фив. Согласно Павсанию (стремящемуся устранить хронологическое противоречие), ушёл из Фив ещё при жизни Эдипа и женился на дочери Адраста, затем вернулся в Фивы, поссорился с Этеоклом и вынужден был бежать. Сподвижники Полиника дали на жертвеннике Зевса Гиетия в Аргосе общую клятву умереть, если им не удастся взять Фивы. По Эсхилу, они клялись у стен Фив, погружая руки в кровь быка. Перед походом Полиник посвятил статуи Афродиты и Ареса. На Немейских играх победил в борьбе. Стоял у Высочайших ворот Фив (Гипсисты). Либо у Кренидских ворот. В поединке сразился с Этеоклом, и братья убили друг друга. По Еврипиду, был сперва тяжело ранен Этеоклом, но убил его. По Стацию, в поединке убил брата, но был им смертельно ранен. Дети Ферсандр, Адраст и Тимей. Действующее лицо трагедий Софокла «Эдип в Колоне» и Еврипида «Финикиянки», Сенеки «Финикиянка», поэмы Публия Папиния Стация «Фиваида».
[39] Euripides, Phoenissae, 504-506.
[40] Ibid., 536-538; но это слова Иокасты, матери Полиника, которая призывает его здесь к согласию; ср. Moralia, 643f.
[41] Атрей (Аtreus), в греческой мифологии сын Пелопа и Гипподамии. Изгнанный из Микен отцом вместе с братом Фиестом за убийство сводного брата Хрисиппа, Атрей поселился в Микенах и стал царём [власть в Микенах Атрей вручил временно царь Эврисфей, отправляясь в поход против Гераклидов, в котором он погиб (Thuc. I 9)]. В «Илиаде» (Ноm. Il II 100-108) ещё ничего не сообщается о вражде между братьями: царский посох Атрея, символ его власти, переходит по наследству к Фиесту, от него к сыну Атрея — Агамемнону. Существенное изменение сказания произошло, по–видимому, в киклическом эпосе, откуда заимствовали основные линии сюжета аттические трагики и более поздние источники. Вражда Атрея и Фиеста воспринимается здесь как следствие «проклятия Пелопидов», влекущего за собой вереницу страшных преступлений с обеих сторон. Начало ей кладёт спор между братьями за власть: Атрей знал, что у него в стаде появился золотой барашек, и предложил в народном собрании присудить царский трон тому, кто предъявит златорунного барашка как свидетельство благосклонности к нему богов. Между тем Фиест, соблазнив жену Атрея — Аэропу, уже успел при её посредстве выкрасть барашка и предъявить его собравшимся. Атрей взывает к Зевсу о помощи, и тот в знак своего благоволения к нему изменяет ход солнца и других небесных светил (по одним источникам, вместо обычного движения с востока на запад солнце стало всходить на западе и заходить на востоке; по другим, — солнце до этого момента всходило на западе и только после вмешательства Зевса установился нынешний порядок). Избранный царём Микен Атрей изгоняет Фиеста с детьми, но затем, желая отомстить за осквернение своего супружеского ложа, инсценирует примирение с братом и приглашает его на пир («пир Фиеста»), где подаёт Фиесту угощение, приготовленное из мяса его зарезанных детей (Apollod, epit. II 10-13); к этому эпизоду некоторые источники приурочивали вторую перемену в движении солнца, восстанавливавшую нарушенный ранее порядок. Узнав после обеда, чем его угостили, Фиест призвал проклятия на Атрея и его род, которые осуществились затем в судьбе Агамемнона и Ореста.
[42] Nauck, TGF, p. 912, ades. 384. У Атрея было два сына — Агамемнон и Менелай. Кого именно из них он здесь поучает неизвестно, т. к. трагедия полностью не сохранилась.
[43] Ср. Moralia, 480 c, supra.
[44] Возможно здесь содержится скрытая риминисценция из «Илиады», IX, 406-409:
Можно всё приобресть, и волов, и овец среброрунных,
Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги;
Душу ж назад возвратить невозможно; души не стяжаешь,
Вновь не уловишь её, как однажды из уст улетела.
[45] Ср. Софокл, Антигона, 907-912, место, признаваемое теперь большинством исследователей подлинным:
Вам ведом крови родственной закон?
Ведь мужа и другого бы нашла я,
И сына возместила бы утрату,
Будь и вдовой я, от другого мужа.
Но раз в аду отец и мать мои –
Другого брата не найти мне боле.
Таков закон.
[46] Hdt., III, 119: «Когда Дарий понял, что Интафрен совершил этот поступок без одобрения других, то велел схватить его вместе с сыновьями и всей родней, твердо убежденный, что тот с родней замыслил мятеж против него. А, схватив их, он велел бросить в темницу для обреченных на казнь преступников. Жена же Интафрена приходила к дворцовым вратам с плачем и жалобами. А так как она не переставала плакать, то Дарий, наконец, сжалился и послал сказать ей: «Женщина! Царь Дарий дарует для тебя свободу одному из твоих родных. Выбирай, кого ты хочешь!». А та, подумав, ответила так: «Если царь желает даровать мне жизнь одного, то я выбираю брата». Узнав об этом, царь удивился ее выбору и велел снова спросить ее: «Женщина! Спрашивает тебя царь, с какой целью ты, оставив мужа и детей, предпочитаешь спасти жизнь брата, который тебе не так близок, как дети, и менее дорог, чем муж?». На это она ответила так: «Царь! Супруг для меня, быть может, найдется (если божеству угодно) и другой, будут и другие дети, если этих потеряю. Но брата уже больше не будет, так как отца и матери у меня уже нет в живых. Это–то и было у меня на уме, когда я давала тебе ответ». Ответ этой женщины пришелся по душе Дарию, и он повелел освободить брата, за которого та просила, и, кроме того, из расположения к ней еще и старшего сына. Остальных же всех казнил».
[47] Ср. Гиероклу Стобея (Vol. IV, p. 661, ed. Hense).
[48] Fr. 853 ed. Pearson, 769ed. Nauck; ср. Moralia, 463d, supra.
[49] Ср. Moralia, 758d; Aristotle, Nic. Eth., VIII, 12 (1161b12ff).
[50] Здесь возможна риминисценция из «Ахарнян» Аристофана, стк. 909 : «Малюточка с напёрсток! Но большой подлец».
[51] Nauck, TGF, p. 549, Euripides, fr. 595, возможно из «Пирифоя» вновь цитируется в Moralia, 96c;533a;763f.
[52] Hom., Od., XIII, 331.
[53] Fr. 74 (p. 181 ed. Wimmer, 1862); парафраза у Стобея (Vol. IV, p. 659 ed. Hense).
[54] Ср. Moralia, 94a.
[55] Ср. Moralia, 456fet462f, supra.
[56] Эфоры — (греч. όφοροι, от предлога έπί и глагола όράω = «надзиратели») — правительственная коллегия в древней Спарте. Появление эфората большинство ученых относит к VIII веку, ко времени царя Феопомпа, согласно с показаниями нескольких древних писателей (Платона, Аристотеля, Плутарха). Другая древняя традиция об учреждении эфоров Ликургом недостоверна, ввиду сомнений в самом существовании Ликурга. Необходимость в создании новой должности была, вероятно, следствием продолжительного отсутствия царей, особенно во время борьбы с Мессенией. Таково объяснение Плутарха, которое он влагает в уста царю Клеомену (в биографии Клеомена). Затем новая должность вызывалась и усложнением государственных функций, и увеличением количества дел. Эфорат был учрежден первоначально, вероятно, для гражданского суда и для полицейского надзора. Сначала Э. назначались, по–видимому, царями, как об этом свидетельствует Плутарх (в биографиях Клеомена и Ликурга); позднее они стали избираться народом. В так называемой ретре Ликурга упоминания об эфорате еще нет; это значит, что во время ее составления эфорат еще не достиг большого значения в системе спартанских учреждений. Когда в Спарте поднялась борьба между царями и народом, значение эфоров увеличилось. Они являлись представителями народа и в этом качестве приносили впоследствии присягу в том, что если цари будут соблюдать законы, то Э. будут охранять их права. Когда был установлен этот договор, Э., несомненно, были уже выборными. Избирались они в числе пяти (может быть, по числу ком), на один год, народным собранием, из числа всех полноправных спартиатов, без различия состоятельности, в возрасте не менее тридцати лет. Способ избрания эфоров неизвестен: Аристотель называет его «детским», но не описывает. Один из Э. был эпонимом, т. е. его именем обозначался год. Проследить последовательно развитие эфората невозможно вследствие недостатка данных в источниках. Особая роль в развитии эфората приписывается эфорам Астеропу и Хилону, но время их деятельности и ее значение в истории эфората установить определенно мы не можем, и мнение по этому предмету некоторых новых историков (например, Дункера) не опирается на факты. Можно указать лишь на исходный пункт и конечный результат развития эфората и выяснить причины его. Уже в конце V века Э. стали безусловно первыми по значению в Спарте должностными лицами. Это сказывалось внешним образом в том, что при входе эфоров цари должны были вставать, тогда как Э. не были обязаны к тому при входе царей. Затем, Э. получили право временно устранять царей от власти: каждый девятый год Э. наблюдали ночью небо и, если замечали на нем падающую звезду, то могли устранить царей от власти, пока не приходил оракул из Дельф или из Олимпии с требованием возвратить царю власть. Они могли обвинять царей, арестовывать их, требовать их наказания, отзывать их от войска, вмешиваться в разрешение вопроса о праве наследования престола и о законности рождения царей (см. Демарат). Часть Э. (двое) сопровождала царя в походе и наблюдала за его действиями. Хотя военное командование оставалось в руках царя, но если он не слушал в походе советов Э. и вследствие этого терпел неудачу, то по возвращении из похода Э. привлекали его к суду (судили герусия и Э.). По отношению к другим должностным лицам и к народу Э. имели еще большие права: они налагали штрафы, могли требовать от магистратов отчета даже среди года и отстранять их от должности, принимали от них отчет по истечении срока, заключали в тюрьму, вчиняли уголовное преследование. Периэков и илотов Э. могли даже казнить без судебного разбирательства. Они судили безапелляционно во всех гражданских делах. По–видимому, очень рано к Э. перешел надзор за воспитанием детей спартиатов и за соблюдением всеми спартиатами установленного для них порядка жизни, что давало возможность постоянно вмешиваться во все мелочи повседневной жизни каждого гражданина (цензура нравов). Они избирали руководителей детских «стад», следили, чтобы вредные со спартанской точки зрения иностранные влияния и новшества не проникали в Спарту, и поэтому особенно наблюдали над иностранцами, которых могли высылать из пределов государства. Они руководили общественными играми. В период полного развития эфората Э. взяли в свои руки внешние сношения: они принимали послов, давали им инструкции, вырабатывали условия мира. Они созывали народное собрание и герусию, собирали голоса, принимали иностранных послов, производили военные наборы, ведали финансами. Таким образом, они получили характер не только контрольной, но вообще высшей правительственной коллегии. Наконец, они имели и некоторые религиозные, жреческие функции: они производили гадание по звездам, приносили жертвы. Главной причиной такого роста эфората было повсеместное в Греции ослабление царской власти. В Спарте двойственность царской власти создавала необходимость в учреждении, которое действовало бы в случаях столкновений царей друг с другом, парализовавших их деятельность. Собирать при каждом столкновении народное собрание было невозможно; избираемые народным собранием Э. являлись в таких случаях представителями спартиатской общины. Спартиатская община «равных» όμοτοι, организовавшаяся в VIII, VII и VI вв. демократически, не была склонна передавать власть, в случае столкновений между царями, герусии, как учреждению, на которое община не могла оказывать влияние. Э. стали представителями интересов общины «равных», и в этом была их сила: опираясь на поддержку общины, эфоры могли узурпировать все новые и новые права, а народное собрание, избиравшее Э. на короткий срок, должно было считать захват Э. царских прав выгодным для себя. Расширение прав Э. происходило посредством накопления прецедентов. Таким образом, в усилении эфората за счет царской власти в первый период можно видеть своеобразное выражение демократического движения среди военно–организованной и приученной к военной дисциплине общины «равных». Этим военным характером спартиатской общины, привычной к повиновению и авторитету, объясняется то, что отнятые у царей права доставались не народному собранию, а магистратуре Э. Как орган спартиатской общины, эфорат отражал на себе ее судьбы. Уже в V веке стало сказываться разложение этой общины «равных» и образование среди нее значительных экономических неравенств, достигшее полного развития в IV в. и приведшее в III в. к олигархии богачей. Из того, что мы знаем о деятельности Э. в эту эпоху, ясно, что эфорат был тогда уже органом всесильной олигархии. Если даже в Э. и попадали люди бедные, то олигархия, при помощи подкупа, делала их своим орудием. Поэтому–то Э. и противились попыткам реформы, исходившим от царей Агиса III и Клеомена III. Они произвели жестокую расправу над Агисом, его матерью и бабкой. По той же причине в политической программе реформаторов на первом месте стояло уничтожение эфората как самостоятельного фактора: начиная реформу, Агис сменил прежних Э. и сам назначил новых; Клеомен III прямо уничтожил эфорат, перебив Э., и велел унести с площади кресла Э. Когда дело Клеомена кончилось крушением, эфорат был восстановлен Антигоном, и Э. стали единственными правителями Спарты. Они противились некоторое время восстановлению царской власти, а затем они же назначали царей. Восстановленный эфорат существовал и во времена римского владычества, но, по–видимому, делил власть с новой коллегией патрономов, один из которых и стал эпонимом.
[57] . Агесилай II — знаменитый спартанский царь, сын Архидама II и Евполии, род. Вероятно в 442 г. и по смерти своего брата Агиса II занял в 399 г. престол, главным образом благодаря стараниям друга своего Лизандра. Хромой на одну ногу, он отличался невзрачной внешностью, но замечательным умом и прозорливостью. Блестящий талант полководца не замедлил сказаться в нем при первом же походе (весной 396 г.) во главе 6000 в. в Малую Азию. Он собирался уже проникнуть вглубь Малой Азии (394), но должен был поспешно возвратиться в Грецию, где вспыхнуло восстание почти всей Греции против деспотического господства Спарты. Кровопролитное сражение при Коронее не имело решающего значения, хотя поле сражения и осталось за спартанцами. Междоусобная война продолжалась с переменным успехом, пока А. не удалось наконец восстановить силой оружия и вероломной политикой, ловко пользуясь каждым выгодным для спартанцев обстоятельством, в том числе и Анталкидовым миром, полного господства Спарты. В дек. 379 г. возгорелась вновь война между Фивами и Спартой, и на этот раз счастье улыбнулось фивянам, одержавшим под предводительством Эпаминонда и Пелопида ряд блестящих побед (при Левктре, в июле 371) и вторгнувшихся в самую Лаконию. Помешать опустошению страны Агесилаю не удалось, но самый город Спарта был им все–таки два раза спасен. Битва при Мантинее (362) и последовавший за ней мир (того же имени) положили конец этой войне. Мир этот не удовлетворил, однако, Агесилая. Чтобы поднять утраченное Спартой могущество, он стал искать новых средств. Призванный на помощь Тахосом, провозглашенным египтянами, возмутившимися против владычества персов, царем, он переправился с собранным на египетские деньги войском в 360—359 г. в Египет, здесь он вскоре рассорился с Тахосом, перешел на сторону Нектанеба II, возмутившегося против Тахоса, и возвел Нектанеба на престол. Щедро одаренный, он отплыл в Грецию, но на пути загнан был бурей в гавань Менелаос — и здесь скоропостижно скончался 358 до Р. Х. на 85 году. Войско обожало его. Безукоризненной нравственности, он был в то же время правосуден. Равнять его с Эпаминондом, конечно, нельзя ни по политическим, ни по военным талантам. До нас дошли из древних источников о его жизни похвальное слово Агесилаю, несправедливо приписываемое, по мнению большинства новейших исследователей, Ксенофонту, и биографии Агесилая Плутарха и Корнелия Непота.
[58] Герусия — «совет старцев», коллегия из 30 человек, которой в спартанском государстве принадлежала высшая правительственная и судебная власть, первоначально была, вероятно, «советом старейшин», родоначальников. Спартанцы (как и все вообще дорийцы) делились на три колена (филы) — гиллеев, диманов и памфилов, а каждое из трёх этих колен — на 10 родов (об). Тридцать членов герусии первоначально были, вероятно, старейшины тридцати об. В исторические времена члены герусии, кроме царей, избирались народом; эти избираемые члены назывались геронтами («стариками»). Отсюда и слово «герусия» — «собрание старцев» или «собрание старейшин». Должность геронтов была пожизненная. В герусию могли выбираться только старики, имеющие не менее шестидесяти лет. К двум спартанским царям это не относилось; они были членами герусии по самому своему сану и были в ней представителями двух своих об, считавшихся самыми знатными. Цари были и председателями герусии. В исторические времена все члены герусии избирались всем спартанским народом (полноправными гражданами, периэки и илоты в выборах геронтов не участвовали), а не каждый своей обой. Кандидаты один за другим шли через площадь народного собрания; народ выражал криком свое сочувствие проходящему; в особом помещении стояли несколько человек, которым не было видно, кто проходит. Они объявляли, в который раз крик был самый громкий, и членом герусии делался тот кандидат, при проходе которого был этот крик. Власть герусии была очень велика; но верховная власть принадлежала народному собранию, которое в Древней Спарте называлось апеллой. Членами апеллы были все равноправные граждане, то есть все дорийцы, достигшие 30-летнего возраста. Народное собрание происходило в каждое полнолуние. Местом собрания была площадь между речкою Кнакием и мостом Бабикой. Председателями были цари. Они при этом производили военный смотр. Народное собрание выбирало геронтов и других сановников, решало все важные дела, объявляло войну, заключало мир и другие договоры. Ему предлагались на утверждение все важные решения герусии, и они получали силу закона только после его одобрения. Цари или замещавшие их лица объясняли дело народу, он принимал или отвергал решение герусии. Он выражал свое одобрение или неодобрение криком. Если было сомнительно, какие голоса образуют большинство, утвердительные или отрицательные, то народ расходился на две стороны, и сосчитывалось, на которой стороне большинство. Иноземные послы могли, с согласия герусии, сами излагать дело народу; кроме этого случая, право говорить в народном собрании принадлежало только председательствующим на нем; другие спартанцы не могли ни говорить речей, ни вносить предложений. Герусия и апелла были естественным развитием политического устройства прежних, гомеровских времен. Права аристократии и народа постепенно расширялись. Прежнее монархическое полновластие ослабело после разделения в Спарте власти между двумя царями. После того, прежний обычай, по которому царь созывал вельмож для совещания о делах на пир во дворец, получил такой характер, что созывать членов герусии и подчиняться их мнению стало для царей обязанностью. Совет сделался самостоятельным правительственным учреждением. Прежде народное собрание (апелла) созывалось лишь для того, чтобы выслушивать намерения и решения царя; теперь оно само получило решающий дело голос.
[59] Ср. Plut., Ages., V (598b).
[60] О Менелае;Il., X, 122-123.
[61] Т. е. в выражениях извиняющих проступок; ср. Moralia, 56c.
[62] Antigone, 742.
[63] Ферекид Скиросский; см. Jacoby, FGH, I, p. 101; цитируется Стобеем (Vol. IV, p. 659, ed. Hense); Ферекид Скиросский — один из первых представителей греческой (новоионийской) прозы, родом с о-ва Сироса; жил в первой половине VI в. и был современником семи мудрецов и древнейших ионийских философов, а также учителем Пифагора. Современники (особенно спартанцы) высоко чтили его за чистоту жизни; близ Магнезии в честь его был воздвигнут «ήρωον» («героическое» святилище); могилу его показывали, между прочим, на Делосе. Главные заслуги Ф. относятся к области философии. Следуя теологическому направлению греческой мысли, пытавшейся объяснить процесс мирообразования из мифических представлений, и воплощая в ходячие или вновь созданные мифические образы мирообразующие и мироуправляющие силы, Ф., подобно Эпимениду, Акузилаю и авторам мифических теогоний, стоит на границе между наивным миросозерцанием мифической мысли и первыми научными попытками древнейших греческих философов. В своем сочинении «Πεντέμυχος» (по другим — «Επτάμυχος»), Ф. говорит о мирообразовании в пяти μυχοί, т. е. углублениях или впадинах, в которых собираются, распределяются и смешиваются силы природы; отсюда же возникает поколение богов в пяти генерациях (γενεά πεντέμυχος или πεντέκοσμος). В числе этих генераций упоминаются Огениды (Океаниды), родоначальником которых был Оген (Океан, олицетворение влаги), Офиониды, происходящие от хтонического божества Офионея (олицетворение земли), и Крониды, ведущие происхождение от Крона (олицетворение неба или эфира). По догадке Преллера, в четвертом поколении олицетворялась огненная стихия, в пятом — атмосфера. Все впадины, углубления, пещеры, проходы земли, по Ф., полны духов (богов), которые в своем рождении и исчезновении производят смену явлений видимого мира. В противоположность Гесиоду, который производит все существующее из мрака и хаоса, Ф. возводит начало мира к совершенной, разумной производительной силе — Зевсу; в качестве зиждительных сил, по Ф., выступают еще Крон и Земля. От Зевса и Земли (ϊερός γάμος) произошли стихии — вода, воздух и огонь, распределившиеся в вышеупомянутых впадинах. Для процесса мирообразования Зевс превращается в Эрота; но прежде чем водворить порядок, ему пришлось выдержать борьбу с Офионеем, который Кроном был низвергнут, наконец, в морскую бездну. По другому представлению Ф., Зевс обращается в широкую мантию, которая простирается над крылатым дубом (дуб — олицетворение подвижного сверху, но незыблемого в корне зерна вселенной). На этом покрове вытканы земля, океан и жилища (источники) океана. В устроенном таким образом мире продолжается, однако, действие демонических сил, причем Зевс тех из богов (= души), которые поступают неправедно, удаляет в Тартар. По свидетельству древности, Ф. верил в переселение душ и, как Пифагор, предписывал воздержание от мясной пищи и известные очистительные обряды. Сравнительно с космогонией Гесиода система Ф. свидетельствует о значительном успехе в развитии философского мышления: в ней замечается уже ясно выраженное стремление отличить стихии от мирообразующих сил и впервые проявляется обобщающая мысль. Некоторые исследователи находят в воззрениях Ф. более или менее значительные следы восточных влияний.
[64] Pindar, fr. 78; ср. Moralia, 349c.
[65] Critias., 109b.
[66] т. е. уроженцы Локр Опунтских; Локри́да (др. — греч. Λοκρίς) — область Древней Греции на южном побережье Эврипа, населённая локрами. Локрида распадалась на две разделенные Парнасом, Доридой и Фокидой области; одна лежала на восточном (Опунтская Локрида), другая на южном (Озольская Локрида) берегу средней Эллады. Восточная Локрида, расположенная по берегу Малийского и Эвбейского заливов, простиралась от Фермопильского прохода до границы с Беотией и распадалась на в свою очередь 2 области: Локриду Эпикнемидскую (др. — греч. Λοκρίς Έπικνημιδιοί), западную, и собственно Опунтскую (др. — греч. Λοκρίς Όπούντιοι), восточную с поверхностью в 14-15 кв. миль. Страна была плодородна и густо населена; много было возделанных полей и пастбищ, овец и коз, вина, оливок, смокв. Местные сказания связывают эпонима племени с лелегами, что указывает на принадлежность племени к туземному основному населению. Вновь прибывшие эллинские племена разделили на части страну, раньше заселенную от моря до моря локрийским племенем. Другая Локрида, так называемая Озольская, граничила на западе с Этолией, на севере с Доридой, на востоке с Фокидой и имела поверхность в 12 кв. миль. Название своё озольские Локрийцы получили от козьих шкур, которые служили им одеждой.
[67] Еврипид, Финикиянки, стк. 68 : проклятие Эдипа своим сыновьям; см. также Aeschytlus, Septem., 789.
[68] т. е. всё это произошло в Херонее (Беотия), родном городе Плутарха.
[69] Ср. Plut., Solon, XIV (85d).
[70] Ср. Moralia, 719b, 643c; эту арифметическую пропорцию вместо того, что Аристотель называет пропорциональным равенством.
[71] См. напр. Plato, Gorgias, 508a.
[72] Republic, 462 c; ср. Moralia, 140 d, 767d и опровержение этого совета Аристотелем Politics, II, 1, 8 (1261b16).
[73] Здесь возможна реминисценция из «Финикиянок» Еврипида, стк. 538 (цит. в Moralia, 481a, supra).
[74] Крёзу; ср. Diog. Laert., I, 75.
[75] См. Eurip., Phoeniss., 539.
[76] Reipublic., 547a.
[77] См. напр. Moralia, 468b, supra.
[78] См. Plut., Lucull, I (492b).
[79] ЦитируетсяСтобеем, Vol. IV, p. 659ed. Hense.
[80] Главкон (445 до н. э – IV в. до н. э) — афинянин, сын Аристона, самый старший из братьев философа Платона. Он прежде всего известен как близкий знакомый Сократа в «Государстве» и там же собеседник в «Символе пещеры» (514а -520а). Он так же кратко упомянут в начале двух диалогов Платона — «Парменида» и «Пира». Как и сам Платон, он находился в окружении молодых богатых учеников Сократа. И хотя о жизни его известно мало, всё же некоторые данные могут быть экстраполированы как из сочинений самого Платона, так и позднейших платоновских биографов. Он родился в Коллите, близ Афин, скорее всего до 445 г. до н. э, т. к его возраст уже был достаточен, чтоб служить в афинской армии в битве при Мегаре в 424 г. до н. э. Его отцом был Аристон, а матерью — Периктиона. Согласно Диогену Лаертскому (III, 4) у Платона и Главкона были сестра Потона и брат Адимант. В диалоге «Парменид» так же упоминается единоутробный брат Антифон. Согласно «Оксфордскому классическому словарю» имя Главкон происходит от прилагательного γλαυκομματος — «сероглазый», «совоокий», что указывает на связь с Афиной, божеством мудрости, тёзкой и покровителем города Афин. Неясно, было ли это имя данное ему при рождении, эпитет для поклонения богине или прозвище, данное за поиски мудрости. Использование эпитетов в качестве имени было вполне обычным, например, сам Плптон, по словам Диогена Лаэртского имел при рождении имя Аристон, но прозывался Платон («широкий») из–за соответствующей комплекции или же за широту его добродетелей. Главкон и по крайней мере один из его братьев сражались в 424 г., в разгар Пелопоннесской войны, в рядах победоносных афинян против мегарян в битве при Мегаре. Сократ в «Государстве» (368а) восхваляет братьев за их божественную доблесть при Мегаре и весь их род, говоря: «Славного Аристона божественный род — его дети». Не ясно, чем Главкон занимался в жизни (если вообще занимался чем–либо, так как был из аристократической семьи). Однако Сократ заявляет, что Главкон был музыкантом и мог правильно отвечать на вопросы о музыкальной теории и гармонической пропорции. Это подразумевает, что подобно многим другим афинянам того времени, таким как Платон, Главкон изучал музыкальные и математические теории Пифагора. Информация о Главконе после смерти Сократа (399 г.) отсутствует. Вероятно он умер в Афинах или в их окрестностях вскоре после смерти Сократа. Главкон выведен в качестве участника в нескольких диалогах Платона («Парменид», «Пир», «Государство») и считается одним из наиболее образованных собеседников Сократа. В «Пармениде» он ненадолго появляется в начале диалога. Он вместе со своим братом Адимантом встретил на афинской агоре Кефала. Он разыскивал их единоутробного брата Антифонта, так как тот знает на память беседу, которую вели однажды Сократ, Зенон и Парменид. Братья проводили Кефала к Антифонту. В «Пире», так же в прологе диалога, Главкон, по дороге в город из Фалера встретил Аполлодора и чтобы скоротать дорогу, стал расспрашивать его о пире у Агафона, на котором присутствовал Сократ и где речь шла о человеческой и божественной любви. «Государство» начинается с того, что Сократ и Главкон ходили в Пирей на празднество с шествием фракийской богини Бендиды, которая отождествлялась с греческой Артемидой. Здесь их встретили Полемарх, Адимант, брат Главкона и еще несколько человек. Они убедили Сократа и Главкона пойти в дом к Полемарху, чтобы провести время до вечера, когда будет конный пробег с факелами в честь богини. Там они застали отца Полемарха Кефала, Лисия и Евтидема, его братьев, халкедонца Фрасимаха, пэанийца Хармантида и Клитофонта, сына Аристонима. Сократ повернул разговор к определению справедливости и привёл различные мнения, в частности Фрасимаха, утверждавшего, что справедливость — это выгода сильнейшего (338с-347е). Фрасимах утверждал, что тот, кто обладает властью в каждом городе, будь то демократы, аристократы или же тиран, установив законы, объявляет их справедливыми для подвластных. Вступив в разговор, Главкон ставит вопрос (357а-358в) о том, к какому виду блага может быть отнесена справедливость, а затем (358с-362с) чётко формулирует точку зрения единомышленников Фрасимаха: справедливость — это изобретение слабых людей, неспособных творить несправедливость (359b), а несправедливость всегда выгодна (360d), и возможно сравнивать, насколько счастливы человек справедливый и человек несправедливый, только рассматривая их у их предела (361d-362c). В дальнейшем разговор на эту тему продолжает уже Адимант. Главкон присутствует и в остальной части диалога, деля обязанности собеседника с Адимантом. Но их слова служат просто обрамлением для выступления Сократа. Главкон является собеседником Сократа на различные темы, такие как семейное положение класса стражей в идеальном государстве (общность жён и детей у стражей, воспитание младенцев от рождения до начала обучения (кн. 5), природа красоты и уродства (506d), рассуждения о тиранической натуре (576 b-c), о бессмертии души (608d ff.). Главкон оказался особенно сведущ в вопросах животноводства и разводил в своём доме породистых охотничьих собак и петухов (459a-b). Из других авторов Главкон выводится в «Меморабилиях» Ксенофонта (III, 6). Здесь Сократ беседует с Главконом о необходимости соответствующего образования для государственного деятеля. Здесь Сократ стремится уберечь Главкона, которому не было ещё и 20 лет, от того, чтобы тот выставлял себя дураком перед народным собранием. Главкон пробовал в столь юном возрасте выступать перед народным собранием, желая стать во главе государства. Его стаскивали с ораторской трибуны и осмеивали, но никто из родных и друзей не мог удержать его; только Сократу удалось его отговорить. Он продемонстрировал Главкону его полное незнание реальных дел государства и убедил его не выступать. Главкон, как и многие другие персонажи «Меморабилий» изображается здесь довольно недалёким. Главкон появляется также и в «Поэтике» Аристотеля (XXV, 1461a35), где он (если речь идёт о нашем Главконе, а не о Главконе Регийском, толкователе Гомера, упомянутом Платоном в «Ионе») говорит: «Иные, по словам Главкона, сами делают неразумное предположение, сами его осуждают, а потом делают выводы и если они противоречат их мнению, то порицают поэта, словно это он сказал то, что пришло им в голову».
[81] Адимант из Коллита (ок. 432- 382 до н. э) — афинянин, сын Аристона. В Афинах был хорошо известен как брат Платона. Он играет важную роль в платоновском «Государстве» и упоминается в «Апологии» и «Пармениде». В частности он продолжает разговор Сократа и Главкона (362d -369a) о справедливости и несправедливости: справедливость одобряется людьми не сама по себе, но из–за доброй славы и расположения богов, которые она несёт, а также из–за загробного воздаяния. Поэтому притворная благопристойность в сочетании с несправедливостью — наилучший образец жизни для человека. Адимант требует, чтобы Сократ показал преимущества справедливости самой по себе перед несправедливостью. На это Сократ предлагает сначала рассмотреть справедливость не отдельного человека, а государства, которому она также присуща. В четвёртой книге (419а) он ставит вопрос о счастье стражей: наложенные на них ограничения сделают их несчастливыми, ведь они будут иметь лишь малое или вообще не будут иметь личного имущества. Вообще Адимант в интерпретации этого диалога связан с жадностью или любовью к деньгам; он воспринимается как человек более осторожный, трезвый и менее творческий, чем его брат Главкон. Насколько этот образ соответствует реальному Адиманту неизвестно, так как сведений о его жизни сохранилось крайне мало. Лишь в «Апологии Сократа» Адимант упомянут в числе учеников и приверженцев Сократа присутствовавших на суде над ним и слушавших его защитительную речь (34а). В «Пармениде» же он появляется лишь в известной нам завязке диалога вместе со своим братом Главконом (см. статью «Главкон»).
[82] Антифон — самый младший из братьев Платона. Сведений о нём почти не сохранилось. Он известен нам лишь потому, что его имя Платон обессмертил в «Пармениде». Из «Парменида» (126 с) следует, что в зрелом возрасте он отошёл от философии, жил в Мелите и занимался лошадьми. Он введён в диалог под тем предлогом, что знал на память беседу, которую вели однажды Сократ, Зенон и Парменид и пересказ которой составляет основное содержание«Парменида».
[83] Ср. Moralia, 472a, supra; стоический парадокс пародируется во всей третьей сатире первой книги Горация.
[84] Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 689; Edmonds Elegy and Iambus, II, p. 282; цит. Также в Moralia, 44e;621e..
[85] Simonides, fr. 5, v. 17; ср. Moralia, 470d, supra.
[86] Ср. Moralia, 202a; Квинт Цеци́лий Мете́лл Македо́нский (лат. Quintus Caecilius Metellus Macedonicus; 188—115 годы до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Цецилиев. Метелл Македонский принадлежал к плебейскому роду Цецилиев, происходившему, согласно легенде, от сына бога Вулкана Цекула, основателя города Пренесте. Первым из Цецилиев достиг консульства (в 284 году до н. э.) прадед Квинта — Луций Цецилий Метелл Дентер (Fasti Capitolini, 284 a. d). Отцом Квинта был консул 206 года до н. э. того же имени (Fasti Capitolini, 143 a. d), дядей — Марк Метелл, известный как автор плана покинуть Италию после Канн, поддержанного многими представителями аристократической молодёжи. Младшим братом Метелла Македонского был Луций Цецилий Метелл Кальв (Fasti Capitolini, 142 a. d). Рождение Квинта Цецилия датируют предположительно 188 годом до н. э. В 168 году до н. э. он участвовал в Третьей Македонской войне под командованием Луция Эмилия Павла. После разгрома македонян при Пидне Метелл вместе с сыном проконсула Квинтом Фабием Максимом Эмилианом и Луцием Корнелием Лентулом был отправлен в Рим с сообщением о победе (Liv., XLIV., 45, 3). Правда, источники утверждают, что к моменту прибытия вестников римляне уже обо всём знали: новость якобы или распространилась сама собой среди зрителей в цирке (Ibid., XLV, 1, 1-5), или была принесена Диоскурами (Val. Max., I, 8, 1; Cic., De nat. deor, II, 2, 6). В следующий раз Квинт Цецилий упоминается в источниках уже спустя 20 лет. В 148 году до н. э. он стал претором и в этом качестве получил назначение на Балканы, где началась Четвёртая Македонская война: некий Андриск объявил себя сыном царя Персея Филиппом, поднял восстание, установил контроль над всей Македонией и большей частью Фессалии и уничтожил отряд претора Публия Ювенция. Метелл, действуя при поддержке пергамского флота, вторгся в Македонию. Восставшие, поддержанные фракийцами, одержали победу в первой кавалерийской схватке (Zonara, IX, 28), но в дальнейшем в армии Андриска началась дезорганизация из–за внутренних распрей и дезертирства. Псевдо–Филипп совершил серьёзную ошибку, отправив часть армии в Фессалию. В решающем сражении при Пидне (на месте победы двадцатилетней давности) Метелл разгромил противника; во многом это стало следствием перехода на сторону римлян военачальника Телеста с почти всей конницей. Согласно Евтропию, здесь погибли 25 тысяч македонян и фракийцев (Eutrop., IV, 13). Андриск бежал во Фракию и вернулся с новым войском, но опять был разбит. После этого фракийцы потеряли веру в победу своего союзника и в конце концов выдали его Метеллу (Flor., I, 30). Закончив войну, Квинт Цецилий по приказу сената занялся организацией новой римской провинции Македония. В её состав вошли помимо территории четырёх республик, образованных после разгрома Персея, Эпир, Южная Иллирия и Ионические острова. Аннексия Македонии была воспринята другими зависимыми от Рима государствами в этом регионе как удар против них. В частности, обострились отношения с Ахейским союзом, пытавшимся в эти годы подчинить Спарту. Метелл, будучи уже пропретором, дважды запрещал ахейцам начинать войну со спартанцами, но безрезультатно (Paus., VII, 13). Когда сенатская комиссия потребовала от руководства Ахейского союза возвращения к границам 201 года до н. э., в Греции резко усилились антиримские настроения; оскорбление римских послов стало поводом к началу Ахейской войны. Сенат поручил ведение войны консулу 146 года до н. э. Луцию Муммию. Тем не менее военные действия начал Квинт Цецилий: согласно одним источникам, по приказу из Рима (Flir., I, 32), согласно другим — самовольно, рассчитывая закончить войну до прибытия консула (Paus., VII, 15, 1). Вероятно, его первоначальной целью было просто защитить фессалийский город Гераклея на Эте, осаждённый ахейцами и фиванцами. Узнав о приближении пропретора, союзники начали спешное отступление, даже не попытавшись занять оборону в Фермопилах, но Метелл догнал их у Скарфея в Локриде и нанёс им серьёзный урон: только в плен попала тысяча греков, а их командующий Критолай пропал без вести. При Херонее Квинт Цецилий уничтожил отряд аркадян (Ibid., VII, 15, 2-3); после этого какое–либо сопротивление Риму в Средней Греции прекратилось. Метелл старался вести себя мягко: так, в Беотии он приказал не разрушать ни храмы, ни частные жилища, никого не убивать и не ловить тех, кто спасается бегством. Он предложил ахейцам заключить мир, но те ответили отказом (Ibid., VII, 15, 5) и решили обороняться на Истме, мобилизовав для этого всех свободных мужчин Пелопоннеса и даже освободив 12 тысяч рабов. Когда Метелл уже собирался атаковать Истм, прибыл Луций Муммий, который тут же отослал Квинта Цецилия вместе с его армией в Македонию, а потом одержал решительную победу при Левкопетре и взял Коринф. В результате слава завоевателя Греции досталась Муммию (Aur. Vict., 61, 2), хотя некоторые источники утверждают, что основная заслуга принадлежала скорее Метеллу (Val. Max., VII, 15, 4). По возвращении в Рим Квинт Цецилий справил триумф над Андриском (Eutrop., IV, 14, 2) и получил агномен Македонский. Несмотря на военные заслуги, Квинт Цецилий был крайне непопулярен в Риме из–за своей жестокости. Поэтому он дважды проигрывал консульские выборы (Aur. Vict., 61, 3) и был близок к полному краху карьеры: три поражения считались в Риме окончательным провалом. В 144 году до н. э. Метелл всё же добился избрания, и, вероятно, этим «запоздалым успехом» он был обязан появлению сильной поддержки — возможно, со стороны консула этого года Луция Аврелия Котты, чьи предки могли быть связаны с предками Квинта Цецилия узами дружбы и политических союзов. Консульской провинцией Метелла стала Ближняя Испания, которую он получил путём жеребьёвки. Здесь ему пришлось воевать с кельтиберами: Евтропий говорит, что Квинт Цецилий вёл эту войну блестяще (Eutrop., IV, 16, 1). Он попытался взять город Кентобрига, но защитники поставили перед осадными орудиями детей одного из перебежчиков, находившегося в римском лагере; тогда Метелл снял осаду, и под впечатлением от его благородства без боя сдались и Кентобрига, и другие города (Val. Max., V, 1, 5). В одном из сражений консул одержал победу, организовав искусственное наводнение и затопив таким образом вражеский лагерь; в другом — распространив во время марша ложный слух о засаде (Frontin, IV, 7, 42). В следующем году командование Метелла было продлено благодаря консулам, одним из которых был его брат. Квинт Цецилий атаковал город Контребия, столицу кельтиберов, но не смог его взять. Ряд источников рассказывает об упорных боях под этим городом: пять когорт, оттеснённых врагом со своих позиций, проконсул отправил в контратаку, объявив, что каждый, вернувшийся в лагерь, будет убит как враг (Val. Max., II, 7, 10); он приказал воинам написать завещания и не возвращаться без победы (Ampel., 18, 14; Frontin., IV, 1, 23), или воины сами составили завещания, считая, что отправляются на верную смерть (Vell. Pat., II, 5, 2-3). Оставленные позиции были отбиты, но взять город всё же не удалось. Тогда Метелл прибег к иной тактике: он начал двигаться по Кельтиберии в самых разных направлениях, так что ни враги, ни подчинённые не могли понять его намерения. На соответствующий вопрос одного из своих офицеров Квинт Цецилий ответил: «Я бы сжёг и свою тунику, если бы предполагал, что она знает мои планы» (Val. Max., VII, 4, 5; Aur. Vict., 61, 5). Убедив всех в том, что он растерян и не знает, что делать, Метелл внезапной атакой занял Контребию и закончил таким образом завоевание Ближней Кельтиберии. До конца года Квинт Цецилий успел разбить ареваков, застигнутых врасплох за сбором урожая, и завоевать все их равнинные территории. Сопротивление продолжали только два города — Терманция и Нуманция. В 141 году в Ближнюю Испанию прибыл новый наместник — Квинт Помпей (Appian, 76), а Метелл вернулся в Италию, заслужив своими победами почётное прозвание Кельтиберийский (Flor, I, 33). Не позже консульства Квинта Цецилия (143 год до н. э.) сложился союз двух знатных семейств — Цецилиев Метеллов и Сервилиев Цепионов, представители которых, включая Метелла Македонского, возглавляли «аристократическую корпорацию» в сенате. Благодаря этому союзу консулами 142 года до н. э. стали брат Квинта Луций Цецилий Метелл Кальв и Квинт Фабий Максим Сервилиан (Цепион по рождению), а в 141 и 140 годах консульство получали братья Максима Сервилиана — Гней и Квинт Сервилии Цепионы. Политическим противником Метелла был Публий Корнелий Сципион Эмилиан, вокруг которого группировались сенаторы из числа «новых людей» и часть всадничества; сторонники Сципиона тоже регулярно становились консулами в 140—130‑е годы до н. э. Квинт Цецилий и Публий Корнелий до самой смерти последнего были врагами, хотя источники подчёркивают исключительно политический характер противоречий между ними (Cic., De amic., 77; De office., I, 87). Согласно Валерию Максиму, «их разногласия, проистекавшие из соперничества в доблестях, привели к тяжёлой, ставшей широко известной вражде» (Val. Max., IV, 1, 12). Эта вражда нашла своё выражение, в частности, в деле Луция Аврелия Котты, привлечённого Сципионом Эмилианом к суду по обвинению в вымогательстве. Квинт Цецилий защищал своего старого друга и союзника и добился его оправдания (Cic., Brut, 81). Со своей стороны Метелл Македонский, Метелл Кальв и два Цепиона объединились против Квинта Помпея, принадлежавшего одно время к кругу Сципиона, и обвинили его во взяточничестве. Помпей тоже был оправдан; в обоих случаях источники называют причиной такого решения судей их стремление показать, что авторитет обвинителя не может влиять на результат процесса (Val Max., VIII, 1, 11; 5, 1). Метелл был «рьяным недругом» Луция Фурия Фила, одного из ближайших друзей Сципиона. Когда Луций Фурий стал консулом, Квинт Цецилий упрекал его в чрезмерном желании отбыть в свою провинцию и за это был своеобразно наказан: Луций назначил его своим легатом, так что Метеллу пришлось снова ехать в Испанию (136 год до н. э.) (Val. Max., III, 7, 5). В 134 или 133 годах Квинт Цецилий вместе с Гнеем Сервилием Цепионом боролся с восстаниями рабов в Италии. В городе Синуэсса Метелл и Цепион уничтожили четыре тысячи рабов (Oros., V, 9, 4). Когда Тиберий Семпроний Гракх выдвинул свои законопроекты, Метелл был в числе противников народного трибуна: он упрекал Тиберия в том, что его поддерживают «самые дерзкие и нищие из простолюдинов», и произнёс речь «против Тиберия Гракха» неизвестного содержания, которая была включена Гаем Фаннием в его «Анналы». В 131 году до н. э. Квинт Цецилий совместно с Квинтом Помпеем стал цензором. Впервые в римской истории оба цензора были избраны из числа плебеев. На этой должности Метелл постановил, что все граждане должны вступать в брак с целью рождения детей, таким образом увеличивая население Рима (Aul. Gell., I, 6). Позже Октавиан Август использовал речь Метелла «Об умножении потомства» в своей демографической политике (Suet., Div. Aug., 89, 2); согласно периохам к Ливию, он даже прочёл эту речь в сенате «как только что написанную. Тогда же народный трибун Гай Атиний Лабеон, обойдённый при переписи сената, потребовал сбросить Метелла со скалы, но другие народные трибуны этого не допустили. Согласно Цицерону, Гай Атиний подверг имущество своего обидчика консекрации, то есть конфискации в пользу божества, но всё ограничилось только формальной процедурой: никакого вреда Метеллу деятельность трибуна не принесла (Cic., Pro domo suo, 123). После цензуры Квинт Цецилий упоминается только в связи со смертью Сципиона Эмилиана (129 год до н. э.). Несмотря на старую вражду, Метелл скорбел о смерти столь выдающегося человека и приказал своим сыновьям участвовать в выносе его тела (Val. Max., IV, 1, 12). Квинт Цецилий Метелл Македонский умер в 115 году до н. э. (Vell. Pat., I, 11, 6). Как многие другие знатные римляне, Квинт Цецилий с почтением относился к искусству. Он обнёс портиками без надписей два храма, впервые построенные целиком из мрамора. Перед этими храмами он установил привезённую в 146 году до н. э. из Македонии группу конных статуй, созданных Лисиппом по указанию Александра Македонского в память о всадниках, погибших в битве при Гранике (Vell. Pat., I, 11, 5). Метелл неоднократно выступал с речами — судебными и политическими. Цицерон называет его одним из самых красноречивых людей своего времени, хотя и уступающим Сципиону Эмилиану и Гаю Лелию. Ряд речей Квинта Цецилия сохранился по крайней мере до 46 года до н. э., когда был написан трактат «Брут, или О знаменитых ораторах» (Cic., Brut., 81-82), а одна речь — даже до времён Октавиана Августа (Suet., Div. Aug., 89, 3). До наших дней дошли только два маленьких фрагмента этой речи, приведённые Авлом Геллием, который приписывает текст (явно по ошибке) другому Квинту Цецилию Метеллу — Нумидийскому, племяннику Македонского (Aul. Gell., I, 6, 1). Оратор заявил следующее: «Если бы мы могли [обойтись] без жён, о квириты, то все мы избегали бы этой напасти, но поскольку природа так распорядилась, что и с ними не вполне удобно, и без них жить никак нельзя, то следует заботиться скорее о постоянном благе, чем о кратком удовольствии». В историографии считается, что речь Метелла может «служить образцом сухого скептического юмора и характерного для римлян умения выражать мысль в сжатой, легко запоминающейся сентенции».
[87] Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (185 -129 гг.) — Второй сын Л. Эмилия Павла, консула 182 г. до н. э., и Папирии, усыновленный своим двоюродным братом П. Корнелием Сципионом. Родился в конце185 или начале 184 г. (Polyb. XXXII 10; Cic. Rep. VI 12; Liv. XLIV 44, 1; Diod. XXX 22; Vell. II 4, 6-7; Plut. Paul. 5, 4; CIL VI 1304). В 168 г. сопровождал своего родного отца Павла на войне с Персеем, участвовал в битве при Пидне. В 167 г. вместе с отцом совершил поездку по Греции. По возвращении в Рим участвовал в его триумфе (Polyb. XXIX 18; XXXII 15, 3-8; Cic. Rep. I 23; Liv. XLIV 44, 1-3; XLV 27, 6; Diod. XXX 22; Plut. Paul. 22; Eutrop. IV 8, 1; Auc. Vir. Ill. 58, 1). В 162 г. умерла Эмилия, тетка и приемная бабка Сципиона, а в 160 г. — Павел, его родной отец. Распоряжаясь полученным наследством, Сципион проявил щедрость и бескорыстие. Оказывал покровительство ахейским заложникам, содержащимся в Риме, и состоял в дружбе с историком Полибием. В молодости Сципион посвящал все свое время изучению греческой истории и философии, а также охоте; затем, однако, включился в общественную деятельность (Polyb. XXXII 9-15; Cic. Parad. VI 48; Diod. XXXI 27; Plut. Paul. 39, 8; Auc. Vir. Ill. 58). Входил в коллегию авгуров (CIL VI 1304; Cic. Rep. I 63; Lael. 77; Sen. Ep. 108, 31). В 151 г. после ряда поражений в Испании у консулов возникли трудности с набором в армию; тогда Сципион заявил, что желает отправиться в Испанию, несмотря на то, что мог получить более выгодное и безопасное назначение в Македонию. Он был назначен военным трибуном и во время службы проявил выдающуюся храбрость, победил противника в поединке, первым взошел на стену Интеркатии и получил за это наградной венок. Гарантировал своим словом мирное соглашение с ваккеями. В 150 г. Сципиону было поручено доставить из Африки в Испанию слонов, предоставленных нумидийским царем Масиниссой. По просьбе последнего Сципион попытался выступить посредником между Нумидией и Карфагеном, находившимися в состоянии войны, но не смог ничего достичь и отбыл в Испанию со слонами (Polyb. XXXV 4-5; Liv. Per. 48; Vell. I 12, 4; Val. Max. III 10, 4; III 2, 6; V 2 ext. 4; Plin. NH XXXVII 9; App. Ib. 49; 5354; Lib. 71; Flor. I 33, 11; Oros. IV 21, 1; Auc. Vir. Ill. 58). В этом же году Сципион вернулся в Рим; там ходатайствовал перед Катоном за возвращение ахейских заложников на родину (Polyb. XXXV 6, Plut. Cato 9, 2). В 149 г. Сципион отправился на войну с Карфагеном в должности военного трибуна, там проявил выдающиеся военные дарования. При попытке штурма города обеспечил отход отступающим римским когортам; в отсутствие консула Цензорина отразил ночное нападение карфагенян на римский лагерь; успешно организовал сбор фуража; в сражении спас от истребления несколько римских когорт, за что получил наградный венок. Произвел раздел наследства умершего царя Масиниссы между его сыновьями. Склонил выдающегося карфагенского военачальника Гимилькона Фамею к переходу на сторону римлян. Сенатская комиссия, направленная в Африку для инспекции, высоко оценила результаты его деятельности; добрая слава о Сципионе распространилась по всему Риму (Polyb. XXXVI, 8; 10, 10; Liv. Per. 49-50; Diod. XXXII 7-9; 17, 1; Vell. I 12, 4; Val. Max. V 2 ext. 4; Plin. NH XXII, 13; App. Ib. 98-109; Dio fr. 69; Eutrop. IV 11; Oros. IV 22, 7-8; Auc. Vir. Ill. 58; Zonar. IX 27). В 148 г. Сципион вернулся в Рим и выдвинул свою кандидатуру на должность эдила; но его популярность была так велика, что народ пожелал избрать его консулом, хотя он еще не достиг законного возраста и не занимал предшествующих должностей. После долгого сопротивления сенат дал согласие на это, и избрание состоялось; провинция Африка была поручена Сципиону без жеребьевки (Auct. ad Herenn. III 2; Cic. Phil. XI 17; Liv. Per. 50; Diod. XXXII 9a; Vell. I 12, 3; Val. Max. VIII 15, 4; Plut. apophth. Scip. Min. 4; Appian. Lib. 112; Ib. 84; BC I 19; III 88; IV 92; Flor. I 31, 12; Eutrop. IV 12, 1; Auct. Vir. Ill. 58, 5; Zonar. IX 29; Fasti Cap.; Chronogr. 354; Chron. Pasch.; Obseq. 20; Cassiod.). В 147 г. Сципион через Сицилию отправился в Африку; немедленно по прибытии оказал помощь воинам легата Манцина, отрезанным от своих при очередной попытке штурма. Серьезно ужесточил дисциплину в римской армии и удалил из лагеря все бесполезные элементы. Штурмом взял Мегары, предместье Карфагена, и блокировал внутренний город. Карфагенянам, однако, удалось прорвать блокаду с моря, построив новый флот и прокопав новый выход из гавани; за этим последовало морское сражение, выигранное римлянами. Зимой 147/146 гг. Сципион взял город Неферис, поставлявший в осажденный Карфаген большую часть продовольствия, и уничтожил его гарнизон во главе с Диогеном. После этого большинство укрепленных пунктов Ливии сдалось или без труда было взято легатами Сципиона. Карфагенский главнокомандующий Гасдрубал попытался начать переговоры со Сципионом через нумидийского царя Гулуссу, однако Сципион отказался от переговоров и лишь гарантировал ему личную безопасность в случае сдачи. Весной 146 г. Сципион взял Котон, военную гавань Карфагена. После этого в течение шести дней продолжались тяжелейшие уличные бои, в ходе которых римляне продвигались к Бирсе, главному укреплению Карфагена. На седьмой день Сципион обещал сохранить жизнь защитникам Бирсы, и они сдались. Город был разграблен и полностью разрушен, место, где он стоял, предано проклятию, жители проданы в рабство, Африка превращена в римскую провинцию. За эту победу Сципиону был предоставлен триумф (Polyb. XXXVIII 1-2; XXXIX 3-6; Cic. Leg. Agr. II 51; Rep. VI 11; Liv. Per. 51-52; Diod. XXXII 22-24; Vell. I 12-13; II 4, 2-3; 38, 2; Val. Max. II 7, 1; III 7, 2; IV 3, 13; Plin. NH XXXIII 141; XXXV 23; Plut. apophth. Scip. Min. 5-7; App. Lib. 113135; BC I 24; Gell. III 4, 1; XVI 8, 10; Flor. I 31, 12-17; Eutrop. IV 12-14; 19; Oros. IV 23; Ammian. XXIV 2, 16 f.; Auc. Vir. Ill. 58; Zonar. IX 29-30; CIL VI 1304; IX 6348). В 144 г. консулы Сер. Сульпиций Гальба и Л. Аврелий Котта оспаривали друг у друга испанское командование; Сципион в сенате высказался против обоих, что и решило вопрос; в результате были продлены полномочия Кв. Фабия Эмилиана, брата Сципиона, и Г. Лелия, его друга (Val. Max. VI 4, 2). В 142 г. Сципион избран цензором; на этом посту проявил суровость и стремился к очищению римских нравов от изнеженности и стремления к роскоши; однако его усилия нейтрализовал более снисходительный коллега Л. Муммий. Проводя торжественное жертвоприношение, Сципион изменил традиционную формулу молебствия и просил богов не о расширении, а о сохранении могущества римского народа (Cic. Div. in Caec. 69; Cluent. 134; Brut. 85; Or. II 268; Rep. VI 11; Off. II 76; Liv. XL, 51, 4; Val. Max. III 7, 2; IV 1, 10; 17, 1; VI 4, 2; Plut. Paul. 38; Apophth. Scip. Min. 9; 11; 12; Gell. II 20, 5f.; III 4, 1; IV 20, 10; V 19, 15; VI 11, 9; 12, 4; XVI 8, 10; Dio Fr. 76; Auc. Vir. Ill. 58; Fest. p. 151; CIL VI 1304). В начале 140 г. плебейский трибун Тиберий Клавдий Азелл из личной вражды привлек Сципиона к суду за нарушения при проведении люстра. Обвиняемый был оправдан (Cic. Or. II 258; 268; Gell. II 20, 6; III 4; IV 17, 1). Около 140-139 гг. Сципион возглавил посольство, посетившее Египет, Родос, Кипр, Сирию, Азию и Грецию для защиты римских интересов в этих странах, устроения дел и передачи власти в них законным правителям (Cic. Rep. III 48; VI 11; Acad. Pr. II 5; Diod. XXXIII 28a; Iustin. XXXVIII 8, 8; Strab. XIV 669; Val. Max. IV 3, 13; Plut. Apophth. Scip. Min. 13-14; Athen. VI 273; [Lucian. ] Macrob. 12; Auc. Vir. Ill. 58). В 138 г. Сципион привлек к суду Л. Аврелия Котту, консула 144 г., за вымогательство, но не добился осуждения (Cic. Div. Caec. 69; Mur. 58; Brut. 81; Liv. Per. Oxyr. 55; Val. Max. VIII 1, 11; App. BC I 22; Tac. Ann. III 66). В 137 г. поддержал законопроект Л. Кассия о введении тайного голосования в народном собрании, за что подвергся упрекам консервативно настроенных сенаторов (Cic. Brut. 97; Leg. III 37). В 136 г. выступил против ратификации позорного для Рима мирного договора Гостилия Манцина с нумантинцами, но одновременно и против выдачи штаба Манцина нумантинцам. Это дело послужило отправной точкой для вражды Сципиона и Тиберия Гракха, квестора Манцина, при посредничестве которого был заключен договор (Plut. Tib. Gracch. 7). После ряда неудач и поражений в Испании римляне пришли к выводу, что для успешного завершения затянувшейся войны необходимо вручить командование выдающемуся полководцу. Несмотря на запрет на повторное занятие консульской должности, в 134 г. Сципион вторично был избран в консулы и без жребия получил Испанию в качестве провинции. Сенат не позволил ему провести новый набор и не выделил денег на ведение войны, кроме несобранных пошлин, поэтому Сципион расходовал свои личные средства. В Испании он жесткими мерами восстановил дисциплину и боеспособность армии. Избегая открытых боевых столкновений, блокировал Нуманцию и в 133 г. голодом добился ее безоговорочной капитуляции. Город был уничтожен, жители проданы в рабство. За эту победу Сципион получил второй триумф и почетное прозвище «Нумантийский» (Cic. Div. in Caec. 69; Mur. 58; Phil. XI 18; Lael. 11; Rep. VI 11; Liv. Per. 56-57; 59; Vell. II 4; Val. Max. II 7, 1; IV 3, 13; VIII 6 ext. 2; 15, 4; Frontin. strat. II 8, 7; IV l, 1, 5; 3, 9; 7, 16, 27; Plut. Mar. 12; Apohth. Scip. Min. 15-22; App. Ib. 84-98; Flor. I 34, 9-17; Gell. XIII 3, 6; XVI 8, 10; Polyaen. VIII 16, 2f.; Fest. p. 223; Eutrop. IV 17, 2; 19, 2; Oros. V 7; Obseq. 27; Veget. I 15; III 10, 21; Hist. Aug. Hadr. 10, 2; Antonin. Pius 9, 10; Auc. Vir. Ill. 58; CIL VI 1304; Fasti Cap.; Chronogr. 354; Chron. Pasch.; Cassiod.; SC. aus Delphi II 5. 11 Dittenberger Syll. 2 930). В это время в Риме происходили потрясения, вызванные аграрной реформой плебейского трибуна Тиберия Гракха, шурина Сципиона, выступившего против интересов сенатского большинства. В ходе столкновений Тиберий был убит. Вернувшись из Испании, Сципион заявил, что убийство Тиберия Гракха было законным, и осудил всю его деятельность. В последующие годы Сципион последовательно защищал интересы сената и боролся против последователей Тиберия Гракха; в своих речах открыто выражал презрение к римскому плебсу и отказывался считаться с его мнением. В результате Сципион утратил значительную часть своей популярности и влияния в народе. В 131 г., когда решался вопрос о назначении командующего в войне с Аристоником, а оба консула не могли покинуть Рим из–за жреческих обязанностей, народному собранию была предложена кандидатура Сципиона, но за него проголосовали лишь две трибы. В 131 г. Сципион добился отклонения законопроекта о переизбрании плебейских трибунов, внесенного Г. Карбоном, сторонником Тиберия. Активно противодействовал деятельности созданной Тиберием земельной комиссии; добился передачи части ее полномочий консулам и планировал полностью свернуть ее деятельность. Существовали слухи о том, что Сципион будет назначен диктатором (Cic. Mil. 8; Phil. XI 18; Or. II 106; Lael. 96; Rep. I 14, 31; VI 11-12; Liv. Per. 59; Diod. XXXIV 7, 3; Vell. II 4, 4; Val. Max. VI 2, 3; Plut. Tib. Gracc. 21; Apohth. Scip. Min. 22-23; App. BC I 19; Macrob. III 14, 6f.; Auc. Vir. Ill. В 129 г., в разгар конфликта со сторонниками Гракхов, Сципион неожиданно был найден мертвым в собственной постели с признаками отравления или удушения. В его убийстве подозревали его жену Семпронию и тещу Корнелию (сестру и мать братьев Гракхов), а также Г. Карбона, М. Фульвия Флакка и Г. Гракха, существовали также версии о его самоубийстве или естественной смерти. Расследования, однако, не проводилось, и официальных обвинений никому предъявлено не было (Cic. Mil. 16; Or. II 170; Lael. 5, 10—12; 14; 41; Fat. 18; Fam. IX 21, 3; QF II 3; Liv. Per. 59; Vell. II 4, 5—7; Val. Max. IV 1, 12; VIII 15, 4; Plin. NH X 123; Plut. G. Cracc. 10; Rom. 27; App. BC I 19—20; Oros. V 10, 9—10; Auc. Vir. Ill. 58; Schol. Bob. Milon. p. 283).
[88] Ср. Moralia, 91f.
[89] Hom., Il., VI, 227, 229.
[90] Кратер — сводный брат царя Антигона II Гоната. Он был сыном Кратера Старшего, знаменитого полководца Александра Великого и Филы, дочери не менее известного «регента» Антипатра. Заключение брака Кратера Старшего и Филы, естественно, было связано с «династической» политикой диадохов в начальный период их войн, когда произошло сближение Антипатра и Кратера, завершивших победой Ламийскую войну, и готовившихся выступить на востоке против Пердикки (Diod., XVIII, 18, 7; Plut., Demetr., XIV, 2). Для Кратера Старшего возвращение в Азию в 320 г. стало роковым. Кратер Младший родился, вероятно, незадолго до гибели отца, на что указывает надпись из Дельф, находившаяся на памятнике, посвящённом Кратером–сыном по обету родителя, который тот не выполнил из–за смерти (FD. III. 4. 137 = ISE. I. 73. v. 3: ετεκνωσατο και λιπε παιδα). Точное время посвящения установить невозможно, однако начертание букв надписи эпиграммы свидетельствует о её датировек началом III в. Между созданием документа и его посвящением в Дельфы прошло, видимо, достаточно много времени. После гибели Кратера Старшего в сражении с Эвменом в 320 г. и изменения «равновесия сил» в отношениях диадохов Фила была выдана отцом замуж за совсем еще юного сына Антигона Монофтальма Деметрия, впоследствии знаменитого Деметрия Полиоркета (Plut., Demetr., XIV, 2-4; Diod., XIX, 59, 3-6). Вскоре — в 319 г. — у Деметрия и Филы родился их первенец, названный в честь деда — будущий Антигон II Гонат, ставший сводным братом Кратера. Кратер Младший оказался связан с несколькими выдающимися фамилиями Македонии: его отец Кратер, сын Александра, был одним из знаменитых полководцев Александра Великого; мать Фила принадлежала к дому Антипатра; дальнейшая же жизнь Кратера была связана с семьёй Антигона Монофтальма и Деметрия Полиоркета, с 306 г. — с царской династией Антигонидов. Источники не сохранили известий о детстве и юности Кратера Младшего и Антигона Гоната, которые пришлись на первые десятилетия войн диадохов. Первые годы жизни Кратера прошли, вероятно, рядом с матерью Филой и сводным братом Антигоном. В 301 г. казалось, что наступил крах Антигонидов: в битве при Ипсе (против коалиции, объединявшей Селевка, Лисимаха, Кассандра и Птолемея) их армия была разбита, старый Антигон Монофтальм погиб, а Деметрий Полиоркет бежал с поля боя. Кратер, которому в то время было уже около двадцати лет, вполне мог участвовать в сражении, хотя указаний источников на данный счёт нет. Ничего не известно об участии в битве и Антигона Гоната. Несмотря на катастрофу при Ипсе, Деметрий Полиоркет в течение ещё примерно пятнадцати лет выступал одним из активных участников борьбы диадохов на её завершающем этапе. В эти годы он успел побывать царём Македонии (294-287), утратить власть над ней и завершить политическую карьеру и жизнь в плену у Селевка. Он умер в Апамее в Сирии в 283 г., на несколько лет пережив Филу — свою самую преданную супругу: мать Кратера и Антигона покончила жизнь самоубийством, выпив яд после того, как Деметрий в 287 г. лишился власти над Македонией (Plut. Demetr., XLV, 1-2). После отбытия Деметрия в Азию и его пленения Селевком Антигон Гонат стал самостоятельно управлять оставшимися осколками владений отца в Элладе (Деметриада, Коринф и Пирей). Вслед за гибелью последних диадохов — Лисимаха и Селевка в 281 г. — Антигон включился в борьбу за власть над Македонией, где в итоге на короткое время утвердился разгромивший его Птолемей Керавн. После этого Горнат принял участие в нескольких военных конфликтах в районе Геллеспонта и на северо–западе Малой Азии где его противником выступал Селевкид Антиох I (Memn. FGrH. 434. F. 8. 4—5; 10. 1—2; Iust. XXIV. 1. 1—8; Trog. Prol. XXIV). Возможно, что именно в это время, когда Антигон Гонат отсутствовал в Элладе, Кратер по его поручению и возглавил командование гарнизоном в Коринфе, бывшем одним из самых важных греческих владений династии Антигонидов. Город и его цитадель Акрокоринф были заняты войсками Деметрия I Полиоркета еще в 303 г. до н. э. (Diod. XX. 103. 1-4; Polyaen. IV. 7. 8), став одним из звеньев формировавшихся пресловутых «оков Эллады». О том, что, видимо, уже в конце 280‑х или самом начале 270‑х гг. до н. э. сводный брат Антигона Гоната контролировал Коринф, известно из папирусных фрагментов писем философа Эпикура, найденных в Геркулануме в библиотеке Филодема. На основании двух из этих документов (Epicur. Epist. Frag. 42, 57 Arrighetti) и нескольких упоминаний в «Моралиях» Плутарха (1097 a—b; 1126 f) известно об инциденте с участием Кратера, который содержал в заточении в Коринфе сирийца Митру — друга Эпикура и бывшего казначея погибшего в 281 г. до н. э. царя Лисимаха (Diog. Laert. II. 102; X. 4: διοικητής).. Около 277—276 гг. до н. э. Антигон Гонат после долгой борьбы захватил Македонию, но окончательно утвердить свою власть в стране он смог только примерно четыре года спустя, после гибели Пирра — своего последнего соперника в борьбе за Македонское царство. В итоге, к концу 270‑х гг. до н. э. под контролем Антигона оказались Македония и некоторые территории в Греции, занятые гарнизонами царя. О важной роли Кратера как возможного «представителя» Антигона Гоната в Элладе в 270—260‑е гг. до н. э., может свидетельствовать одно любопытное сообщение Плутарха: в «Изречениях лакедемонян» среди высказываний Архидама III (360—338 гг. до н. э.) упоминается о безуспешном призыве царя к эллинам разорвать соглашение с Антигоном и Кратером и обрести свободу (Plut. Moral. 219 a—b). Если рукописная традиция не ошибочна, то Плутархом упоминаются Антигон Гонат, его сводный брат Кратер и, может быть, спартанский царь из династии Эврипонтидов Архидам IV, правивший в первые десятилетия III в. до н. э. Совершенно неясно, что за «соглашение» Антигона Гоната и Кратера с эллинами упоминает Плутарх. Однако намеки на нарушение уже Антигоном какого–то договора с эллинами можно найти в «псефисме Хремонида», принятие которой предшествовало началу около 267 г. до н. э. Хремонидовой войны (…πρός τε τοὺς νῦν ἠδικηκότας καὶ παρεσπονδηκότας τὰς πόλεις — SVA. III. 476. v. 32). Некоторые исследователи склонны видеть в этом нарушенном «договоре» соглашение, возможно, заключенное между Антигоном и коалицией эллинов в связи с кельтским нашествием, обрушившимся на Македонию и Элладу в 279 г. до н. э. Из сообщения Павсания известно, что в объединенной армии греков, оборонявшей Фермопилы от кельтов, находился и контингент, присланный Антигоном Гонатом — 500 воинов под командованием некоего Аристодема (X. 20. 5). Разобранное выше сообщение Плутарха свидетельствует о том, что положение Кратера было столь значимым, что он мог фигурировать в «соглашении» вместе со своим царственным сводным братом. В связи с этим встает вопрос о политическом статусе Кратера и возможных границах его «юрисдикции». Под личным контролем Кратера находился гарнизон в Коринфе, о чем упоминается в одном из писем Эпикура (…ἐν | Κορίνθωι δεθέντ[α ὑ]πὸ Κρατέ|ρου — Epicur. Epist. Frag. 42. Arrighetti. v. 9-11). Кратеру подчинялись и начальники царских гарнизонов, стоявших в некоторых других пелопоннесских городах. В «Стратегемах» Полиэна и Фронтина сохранились упоминания об обороне Трезена от нападения лакедемонян во главе с Клеонимом — событии, имевшем место в 270‑х гг. до н. э. Полиэн говорит о том, что оборону Трезена возглавлял некий Эвдамид, бывший «стратегом Кратера»  (… Εὐδαμίδας δὲ, στρατηγὸς Κρατεροῦ — II. 29. 1); у Фронтина (Strat. III. 6. 7), впрочем, фигурирует только сам Кратер, однако, римский автор мог допустить неточность, не упомянув Эвдамида. Гарнизоны Антигонидов, изгнанные в первой половине 270‑х гг. до н. э. из ряда ахейских городов (Polyb. II. 41. 13), также могли быть подчинены Кратеру. Из сообщения Плутарха известно о походе Кратера в Элиду на помощь тирану Аристотиму в конце 270‑х гг. до н. э. (Plut. Moral. 253 a). Таким образом, сферой ответственности Кратера определенно были Истм и Пелопоннес, где Спарта, Ахейский союз и ряд других государств были враждебны династии Антигонидов. Кратер, возможно, был связан и с командованием гарнизоном в Пирее, который остался под контролем Антигонидов после освобождения Афин от власти Деметрия Полиоркета в 287 г. до н. э. (ISE. I. 14; Polyaen. V. 17. 1; Plut. Demetr. 51. 1). Впрочем, на то, что командир пирейского гарнизона подчинялся Кратеру, может указывать только один источник — уже упоминавшийся фрагмент письма Эпикура, связанный со злоключениями Митры. В Пирее Митра оказался во власти некоего Лисия (…νῦν δ᾿ ἐ[ν] Πει[ρ]αιεῖ τηρούμενο[ν]| [ὑ]πό τινος Λυσίου), который отказался освободить пленника за выкуп в 10 талантов, сославшись на какую–то договоренность с Кратером о том, что сумма должна составить 20 талантов (Epicur. Epist. Frag. 42. Arrighetti. v. 11-15). В других источниках этот Лисий не упоминается, но, судя по контексту письма Эпикура, он был командиром царского гарнизона в Пирее в конце 280‑х — начале 270‑х гг. до н. э. Традиционно считается, что Кратер контролировал также и некоторые эвбейские города: в первую очередь, Халкиду и Эретрию.  Однако мнение о том, что эвбейские гарнизоны подчинялись Кратеру, основывается только на информации источника, упоминающего деятельность его сына Александра, поднявшего мятеж против Антигона Гоната на рубеже 250—240‑х гг. до н. э. (…Ἀλεξάνδρου, τοῦ βασιλεύσαντος Εὐβοίας, υἱοῦ δὲ Κρατεροῦ — Suda s. v.  Εὐφορίων. Но Александр мог захватить Эвбею уже в ходе войны против Антигона или, может быть, командиры местных гарнизонов поддержали его мятеж против македонского царя, признав при этом главенствующую роль сына Кратера? Таким образом, источники не дают оснований думать, что до мятежа Александра Эвбея могла находиться в зоне ответственности его отца Кратера. При этом нет оснований говорить и о постоянном македонском контроле над Эвбеей и ее важнейшими городами в 280—260‑е гг. до н. э. Следует заметить, что даже при наличии центров македонского военного присутствия в Элладе, имевших самостоятельных стратегов, положение среди них Кратера было, конечно же, особенным. Это было обусловлено его родством с Антигоном Гонатом, делавшим статус Кратера, вероятно, фактически все же более высоким, чем у других командиров царских гарнизонов. Однако говорить, что Кратер был «представителем» Антигона в Элладе, его «соправителем без царского титула» и т. д., все же рискованно. На основании имеющихся источников нельзя установить официальное наименование должности Кратера, хотя вероятно, что он был «стратегом». На военный характер власти Кратера указывает Плутарх.  «Стратегами» Полиэн и Плутарх называют Архелая и Феофраста, которые примерно в 245—243 гг. до н. э. вместе с философом Персеем командовали гарнизоном Антигона Гоната в Коринфе, бывшем ранее резиденцией Кратера (Polyaen. VI. 5; Plut. Arat. 23. 5). Можно предположить, что de facto более высокий, чем у других стратегов Антигона Гоната, управлявших греческими владениями царя, статус Кратера мог и не быть каким–либо образом формально регламентирован. Последнее относительно точно датируемое упоминание о Кратере в источниках связано с событиями конца 270‑х гг. до н. э. в Элиде, где при поддержке Антигона Гоната к власти пришел тиран Аристотим (Paus. V. 5. 1; ср. : Plut. Moral. 250 f). Видимо, это произошло вскоре после разгрома Антигоном Пирра в 272 г. до н. э. Несколько месяцев спустя после установления тирании власть Аристотима, скомпрометировавшего себя жестокими репрессиями, оказалась под угрозой, и на помощь ему выступил (видимо из Коринфа) с «большим войском» Кратер, что подтверждает информацию Плутарха о поддержке элидского тирана Антигоном Гонатом. Впрочем, Кратер успел дойти только до Олимпии, когда он получил известие об убийстве Аристотима группой заговорщиков (Plut. Moral. 253 a). После этого войска Кратера, вероятно, вернулись в Коринф, и Элида была потеряна как одна из зон влияния Македонии на Пелопоннесе. Политика Антигона Гоната, направленная на усиление позиций Македонского царства в Элладе, сопровождавшаяся в том числе и поддержкой ряда тиранических режимов, привела к началу около 267 г. до н. э. так наз. Хремонидовой войны, когда против Македонии выступила мощная коалиция, объединившая Птолемея II Филадельфа, Афины, Спарту и ряд других греческих государств. Союзники объявили о борьбе за «свободу эллинов»  (SVA. III. 476. v. 18, 72). Судя по всему, основные боевые действия развернулись на территории Аттики и недопущение прохода лакедемонян через Истм на помощь афинянам должно было быть одной из главных задач стратегии Антигона Гоната в годы Хремонидовой войны. Вполне может быть, что именно в сражении с войсками Кратера погиб спартанский царь Арей I, павший в битве «при Коринфе»  (Plut. Agis. 3. 7; Trog. Prol. XXVI), видимо, в 265 г. до н. э. Время смерти самого Кратера неизвестно: вполне вероятно, что он мог умереть незадолго до мятежа своего сына Александра против Антигона Гоната, начавшегося около 250—249 гг. до н. э.  Однако Александр мог выступить против Антигона не сразу после «наследования»  (или захвата?) поста отца. О семье Кратера нельзя сказать практически ничего определенного, кроме того, что его сын Александр поднял мятеж против Антигона Гоната, став на некоторое время независимым правителем.
[91] Перилай — сын известного Антипатра, правителя империи Александра Великого в 321-319 гг, по Плутарху (De frat. Amore, XV, 486a_, брат Кассандра. Сведений о нём сохранилось очень мало — единственный эпизод из его биографии приводит Диодор (XIX, 64, 5). Он относится к 315 году, ко временам войны Антигона I Одноглазого с коалицией в составе Птолемея, Селевка, Кассандра и Лисимаха: «Поликлит, который был направлен Селевком из Кипра, приплыл в Кенхреи, (5) но когда он услышал об измене верности Александра, и увидел, что не было вражеских сил в наличии, он отплыл в Памфилию. Он плыл вдоль побережья от Памфилии в Афродисий в Киликии, и, услышав, что Ѳеодот, флотоводец Антигона, плыл из Патара в Ликию на родосских кораблях с экипажами из карийцев и, что Перилай сопровождал их со своей армией на суше, тем самым обеспечивая безопасность флота в ходе путешествия, он перехитрил их обоих. (6) Высадив своих солдат, он скрыл их в подходящем месте, где с неизбежностью должен был пройти враг, и укрылся за мыс, в ожидании прихода врага. Армия первая попала в засаду; Перилай был взят в плен, некоторые погибли во время боя, а прочие были взяты в плен. (7) Когда родосские корабли попытались получить помощь своих собственных войск, Поликлит выплыл вдруг со своим флотом, построенным к бою, и легко разгромил обескураженного врага. Результатом было то, что все корабли были захвачены, а также значительное число людей, среди них сам Ѳеодот, который был ранен и через несколько дней умер. (8) После этого Поликлит получил большое преимущество без всяких угроз, он отплыл на Кипр, а оттуда в Пелусий. Птолемей похвалил его, одарил его большими подарками, и так высоко продвинул по службе, как будто тот был творцом важнейшей победы. Он отпустил Перилая и некоторых других пленников, когда посланник от Антигона прибыл в их интересах».
[92] Антио́х Гиеракс (др. — греч. Aντιoχoς Ιεραξ; ок. 255 до н. э. — 226 до н. э.) — правитель части государства Селевкидов в Малой Азии. Сын Антиоха II Теоса и первой его жены Лаодики I. Прозвище Антиоха- Гиеракс — переводится как «коршун». Антиох — младший брат Селевка II Каллиника. Сразу же после смерти отца в 246 году до н. э. Селевк II участвовал в третьей Сирийской войне (246—241 до н. э.), выступив против правителя Египта Птолемея III Эвергета. Антиох был направлен в Анатолию для управления территорией. Там же проживала его мать Лаодика. Из Анатолии были посланы войска, якобы для помощи брату, на самом же деле для завоевания всей страны. Однако к моменту их прибытия между Селевком II и Птолемеем III был заключён мир (241 год до н. э.). Селевк II вторгся в Анатолию и сначала действовал успешно. Антиох Гиеракс объявил о независимости Анатолии, в 239 году до н. э. привлёк на свою сторону наёмников из кельтских племён галатов и начал войну с братом за престол (так называемая «Война братьев» 239—236 годов до н. э.). В 236 году до н. э. Антиох нанёс сокрушительное поражение брату около города Анкира (современная Анкара), получив в своё полное владение территорию Малой Азии за Таврскими горами. Хотя Антиох стал независимым правителем, в селевкидских документах он упоминался как соправитель своего брата. В конце войны в Малой Азии появился другой завоеватель, царь Пергама Аттал I Сотер, разбивший Антиоха Гиеракса в 229 году до н. э. и вынудивший его бежать из Анатолии. Вернувшись в Сирию, Антиох Гиеракс пытался организовать мятеж против брата, но в 227 году до н. э. был изгнан в Финикию, где попал в плен. В следующем году Антиоху удалось бежать из плена с помощью гетеры, но он был убит своими же бывшими союзниками галатами. Антиох был женат на дочери царя Вифинии Зиаила.
[93] Селевк II Каллиник (др. — греч. Σέλευκος Β' Καλλίνικος, «Каллиник» — «добрый победитель», ок. 265 до н. э. — 225 до н. э.) — царь Сирии (с 246 до н. э.) из династии Селевкидов. Сын Антиоха II Теоса. Провозглашён царём матерью Лаодикой после убийства её сторонниками второй жены Антиоха II Береники и её сына. Эта междоусобица положила начало третьей Сирийской войне (246 - 241 до н. э.). Египетский царь и брат Береники Птолемей III Эвергет вторгся на территорию державы Селевкидов и дошёл до реки Тигр, подчинив восточные провинции страны (Месопотамию). В то же время египетский флот достиг побережья Малой Азии. Селевку удалось удержать внутренние районы Малой Азии. Когда Птолемей III вернулся в Египет, Селевк возвратил северную Сирию с Дамаском и ближние провинции Ирана. В 241 году до н. э. с Египтом был заключён мир. Младший брат Селевка Антиох Гиеракс вместе с матерью Лаодикой выступил против него. Около 235 года до н. э. у Анкиры Селевк потерпел сокрушительное поражение, в результате брат получил во владение территории за Таврскими горами (Киликия). После Селевк предпринял безрезультатный военный поход против Парфии. По некоторым источникам он даже провёл несколько лет в заключении у парфянского царя. Другие источники утверждают, что он заключил мир с парфянским царём Аршаком I, который признал верховную власть Селевка. При Аттале I началось завоевание Малой Азии Пергамом. Антиох Гиеракс, после неудачных попыток захватить владения брата, в 229 году до н. э. был разбит Атталом I. После потери власти над собственными территориями Антиох Гиеракс бежал во Фракию в 227 году до н. э., где попал в плен, а при бегстве из плена его убили в 226 году до н. э. Примерно через год Селевк погиб, упав с лошади.
[94] Антио́х VIII Епифан Филометор Каллиник (Грип) (ум. 96 до н. э.) — царь Сирии (c 125 до н. э.) из династии Селевкидов. Сын Деметрия II Никатора и Клеопатры Теи, брат Селевка V Филометора, двоюродный (и одновременно сводный) брат Антиоха IX Кизикского. Прозвище «Грип» означает «горбоносый», также имел прозвище «Филометор» («любящий мать»). Антиох (либо его двоюродный брат Антиох IX Кизикский), возможно, был коронован своей матерью Клеопатрой Теей после смерти Антиоха VII Сидета под именем Антиох Эпифан, и недолго находился у власти до возвращения Деметрия II на престол в 129 году до н. э. Антиох Эпифан (о его существовании известно из найденных монет) был свергнут с престола (но не убит), когда Деметрий II второй раз занял престол. Антиох был коронован в подростковом возрасте после убийства Клеопатрой Теей его старшего брата Селевка V, правившего вместе с ней. После победы в 123 году до н. э. над узурпатором Александром II Забиной Клеопатра Тея в 121 году до н. э. пыталась убить Антиоха, преподнеся ему отравленное вино, которое подозрительный Антиох насильно заставил выпить саму Клеопатру Тею, после чего она умерла. Эта история могла быть инспирирована тем фактом, что Антиох интересовался токсикологией. Некоторые из сочинений о ядовитых травах, автором которых считается лично Антиох, цитировались известным римским врачом Галеном Клавдием. С этого времени в стране наступило несколько лет спокойствия. Государство Селевкидов уже не было той мощной державой, какой оно было ранее, и занимало небольшую территорию, ограниченную с севера горами Тавра, с востока — рекой Евфрат, а с юга — Палестиной (где в 142 году до н. э. хасмонеи добились независимости от Селевкидов). Никто не собирался возвращать бывший территории, страна была истощена постоянными войнами и грабежами. Антиох известен своими роскошными банкетами, приводившими к дополнительным расходам для небогатой казны. В 124 году до н. э. Антиох женился на принцессе Трифаене из рода Птолемеев (см. также Клеопатра VI). В 116 году до н. э. его двоюродный брат Антиох IX Кизикский вернулся из ссылки и начал гражданскую войну за трон. Супруга Антиоха IX Клеопатра была сестрой Трифаены. Когда Антиох разбил брата и захватил Клеопатру в плен, то по приказу Трифаены она в 112 году до н. э. была убита в храме Дафны около Антиохии. Когда Антиох IX одержал победу и захватил Трифаену, то он убил её из мести около 111 года до н. э. После оба брата разделили Сирию между собой и правили раздельно: Антиох IX в Келесирии и Финикии, а его брат управлял остальной территорией. В 105 году до н. э. началась новая распря между ними, продолжавшаяся до 96 года до н. э. В этом году Антиох был убит своим советником Гераклеоном. Пятеро сыновей Антиоха (Селевк VI Эпифан, Антиох XI Филадельф, Филипп I Филадельф, Деметрий III Эвкер и Антиох XII Дионис) позже становились царями в государстве Селевкидов и участвовали в гражданской войне, что стало одной из причин прекращения династии. Дочь Антиоха Лаодика VII Тея вышла замуж за царя Коммагены Митридата I Каллиника при заключении мира между Коммагеном и Селевкидами. Их сын стал царём Коммагены под именем Антиоха I Теоса.
[95] Антио́х IX Кизикский (Кизикен) (др. — греч. Άντίοχος Κυξικηνός; ум. 95 до н. э.) — правитель части территории государства Селевкидов (с 114 до н. э.). Сын Антиоха VII Сидета и Клеопатры Теи. После смерти отца в Парфии и возвращении дяди Деметрия II Никатора к власти в 129 году до н. э. мать Антиоха отправила сына в город Кизик (находился на берегу Мраморного моря). Отсюда он получил своё прозвище «Кизикский». Антиох вернулся в 116 году до н. э. в Сирию и предъявил права на престол. Страной тогда управлял его двоюродный (сводный) брат Антиох VIII Грип. Началась междоусобная война, в которой в 112 году до н. э. погибла супруга Антиоха Клеопатра, убитая по приказу супруги Антиоха VIII Трифены. Через год Антиох разбил брата, захватил в плен и убил Трифену. В конце концов, страна была поделена между братьями. Антиоху достались Келесирия и Финикия. В 96 году до н. э. Антиох VIII был убит своим советником Гераклеоном, а в следующем году сын Антиоха VIII Селевк VI Эпифан захватил Антиоха Кизикского и велел его казнить (по другим источникам, Антиох покончил с собой, чтобы избежать плена). Его сын Антиох X Евсеб продолжил борьбу с сыновьями Антиоха VIII.
[96] Панкратион вошёл в программу Олимпийских игр в 648 г. до н. э. Легенды называют создателями панкратиона древнегреческих героев — Тесея и Геракла. Тесей с помощью боевого искусства, совмещающего удары и борьбу, победил Минотавра, а затем, став царем (13 век до н. э.) создал Истмийские игры, в программу которых входили и единоборства. Геракл продемонстрировал технику панкратиона в схватке с Немейским львом. По утверждению Олимпиодора чемпионом по панкратиону был знаменитый древнегреческий философ и писатель Платон, ученик Сократа и учитель Аристотеля. Панкратион начинал свои состязания на 4 день Олимпийских игр. Сущность этого вида спорта заключалась в проведении поединка двух невооруженных атлетов. Соревнования проходили на специально подготовленной площадке — «мальфо», покрытой толстым слоем мелкого песка. В этих поединках действительно определялись самые сильные, ловкие и мужественные атлеты. Являясь самым оригинальным и самым трудным состязанием древних игр, панкратион сочетал в себе приёмы борьбы в стойке и партере, подсечки и болевые приёмы, удушения. Разрешалось наносить удары руками, локтями, коленями, ногами и головой. Удары выполнялись в голову и корпус, по ногам и рукам. Можно было добивать лежащего соперника, и в то же время повергнутый на площадку противник имел право, защищаясь, выполнять удары даже лежа. Именно в панкратионе атлеты впервые начали выполнять удары в прыжках и сочетать серии ударов с захватами для бросков. Некоторые исследователи считают, что причиной появления панкратиона стали частые нарушения правил в борьбе и кулачном бою, что и вызвало к жизни единоборство практически без всяких правил. Действительно, особенностью панкратиона было то, что в нём почти не было ограничений. Запрещено было только кусаться, царапаться и наносить удары по глазам. Не было ни весовых категорий (только разделение на возрастные группы), ни ограничения времени поединка. Судья, тем не менее, на поединках присутствовал. Задача его заключалась в том, чтобы не допустить смертельного исхода поединка или тяжелого увечья. Для пущей убедительности он был вооружен палкой. На одной из античных ваз представлены бойцы, один из которых давит пальцами рук в глаза противника, другой раздирает сопернику рот, а также судья, который приготовился ударами палки разнять противников. Если один из бойцов сдавался, то он поднимал большой палец руки вверх, или похлопывал по телу соперника. Судья обязан был вовремя это заметить. Конечно, своевременно успеть остановить схватку удавалось не всегда, особенно если один из бойцов был явно сильнее другого. Борцы не использовали какое–либо защитное снаряжение. Исход борьбы решался неспособностью одного из участников продолжать схватку или добровольным признанием собственного поражения. Древний панкратион — это единоборство с минимальными ограничениями. Ещё меньше ограничений было на соревнованиях, проводившихся в Спарте. Кроме того, в Спарте существовал не только мужской, но и женский панкратион. Победители в панкратионе становились народными героями. Лучшие девушки Греции удостаивались чести увенчать победителя Олимпийских игр лавровым венком. Такие победители заносились в особые списки. Во 2 в. до н. э., то есть почти за пол тысячелетия существования Олимпийских игр, такой список состоял лишь из 9 имен. На развитие панкратиона значительное влияние оказали стилевые различия предшественников этого вида единоборств — египетской борьбы, вавилонского кулачного боя и критского бокса. Также своё влияние на панкратион оказали греческий кулачный бой и борьба. В свою очередь некоторые из этих видовых направлений получили своё дальнейшее развитие и эволюционировали в современные виды единоборств. Так, например, греческая борьба — праматерь сегодняшней греко–римской, а критский бокс является одним из праотцов современного бокса. Период упадка панкратиона начался с победы римского войска над греками в 146 году до н. э. На смену поединкам панкратиона пришли бои вооруженных гладиаторов.
[97] Тиндарей (Tyndareos), в греческой мифологии царь Спарты, супруг Леды. Его отцом называют спартанского царя Ойбала или мессенского героя Периера, матерью — наяду Батию или дочь Персея Горгофону (Paus. III l, 4; Apollod. I 9, 5; III 10, 3-4). Изгнанный своим (возможно, сводным) братом Гиппокоонтом из Спарты, Тиндарей бежал в Этолию к царю Фестию, помог ему в отражении воинственных соседей и получил в награду руку его дочери Леды. Когда Геракл, оскорблённый Гиппокоонтом, убил его вместе с сыновьями, спартанский трон был возвращён Тиндарей. От брака с Ледой Тиндарей имел, кроме других детей, двух сыновей–близнецов Диоскуров (Полидевка и Кастора), а также дочерей Клитеместру и Елену (но, по более распространённому мифу, Елена и Полидевк считались детьми Леды и Зевса). По совету Одиссея Тиндарей «связал» всех женихов, добивавшихся руки Елены, совместной клятвой — защищать в случае необходимости честь её будущего супруга (Hes. frg. 204, 78-85; Apollod. III 10, 5-9). Впоследствии это дало Менелаю, мужу Елены, возможность привлечь их к Троянскому походу. После гибели и обожествления Диоскуров Тиндарей передал царский престол Менелаю (Apollod. III 11, 2; epit. II 16). В трагедии Еврипида «Орест» Тиндарей выступает обвинителем Ореста, убившего Клитеместру (470-629).
[98] Hom., Il., VIII, 272.
[99] Демосфен — один из знаменитейших ораторов древнего мира; род. в Афинах в 384 г. до Р. X., происходил из знатного рода. Главным учителем его в красноречии был Исей, по некоторым известиям, Д. был также ревностным учеником Платона и Исократа. С юных лет Д., мечтая о славе оратора, взял себе за образец Перикла и прилежно изучал Фукидида, переписав его восемь раз собственноручно. Афиняне в то время были очень избалованы по отношению к ораторам: от оратора требовались не только внутреннее содержание, но известная мимика, разные приемы рук, пальцев, положение тела во время речи, игра физиономии. Между тем Д. был косноязычен, имел слабый голос, короткое дыхание, привычку подергивать плечом и пр. Настойчивостью и энергией он победил, однако, все эти недостатки. Он учился ясно произносить слова, набирая в рот черепки и камешки, произнося речи на берегу моря, при шуме волн, заменявших в данном случае шум толпы; всходил на крутизны, громко читая поэтов; упражнялся в мимике перед зеркалом, причем спускавшийся с потолка меч колол его всякий раз, когда он, по привычке, приподнимал плечо. Изучая образцы красноречия, Д. по неделям не выходил из комнаты, обрив себе половину головы во избежание соблазна. Его первые попытки говорить публично не имели успеха; но, ободренный актером Сатиром, Д. продолжал работать над собой. В первый раз он обратил на себя серьезное внимание в процессе против своих опекунов Афоба и Анетора, ограбивших его во время малолетства. Д. выиграл процесс, но не вернул всего своего состояния. Политическая деятельность Д. началась с усилением Филиппа Македонского. Предвидя гибель афинской свободы, Д. выступил со своими знаменитыми филиппиками и олинфскими речами. В 352 г. он первый раз энергично указал афинянам на тайные замыслы Филиппа и побуждал сограждан пожертвовать всем для создания сильного флота и войска. Зорко следил он за всеми военными действиями Филиппа в Греции, горячо убеждая народ помогать противникам Филиппа, чтобы не дать ему усилиться. Д. не падал духом от неудач; но когда Филипп силой и хитростью завоевал Фокиду, поставил свои условия Фивам, избран был сам в число амфиктионова судилища и прислал послов в Афины, Д. произнес речь «О мире» и советовал уступить перевесу силы в ожидании удобной минуты для новой борьбы. Вскоре затем Филипп воспользовался враждой аргивян с лакедемонянами и послал на помощь первым войско и деньги, надеясь проникнуть этим путем в Пелопоннес. Тогда Д. с другими послами из Афин отправился удержать аргивян и мессенцев от союза с Филиппом. Несмотря на коварство Филиппа, послы которого уверяли афинян в его миролюбии и жаловались, что Д. напрасно восстанавливает против него всю Грецию, Д. благодаря страстному красноречию и глубокому убеждению снова разоблачил его во второй своей филиппике и вложил в уста народа достойный ответ и вызов Филиппу. Заслуга Д. должна быть ценима на этот раз особенно высоко, потому что Филипп подкупами и другими средствами приобрел сильных друзей в Афинах; во главе их стоял Эсхин, явившийся опасным врагом Д. С ним и его партией снова пришлось считаться Д., когда Филипп завоевал Эвбею, все более угрожая свободе Афин. И на этот раз победили энергия, благородство и талант Демосфена. Он поднял всю Грецию против Филиппа. Фокион во главе войска, собранного по настоянию Д., изгнал из Эвбеи тиранов, посаженных Филиппом. Вскоре затем Филипп принужден был также снять осаду Коринфа. Д. был увенчан золотым венцом на празднике больших Дионисий; но ему не суждено было завершить успешно дело рук своих. Вторая священная война позволила Филиппу проникнуть в самое сердце Греции; он захватил Элатею. Народ в Афинах пришел в отчаяние, узнав об этом. Один Д. не падал духом, и по его настоянию, при его личном содействии между Афинами и Фивами состоялся договор, повлекший за собой две победы. В Афинах торжествовали, на голову Д. возложили венок, но радость эта была последней и короткой. Битва при Херонее в 338 г. положила конец свободе и независимости Греции. Филипп, по своему обыкновению, старался после победы приобрести расположение Афин, отпустив пленных без выкупа, выдав тела убитых и пр.; но Д. не переставал предостерегать доверчивых афинян. Он приобрел этим много врагов, так как лукавая кротость Филиппа и его деньги подкупали граждан. Однако, несмотря на происки Эсхина, Д. был снова увенчан народом. Борьба партий продолжалась много лет и окончилась полным торжеством Д. после речи его «О венце». Это последнее состязание привлекло тысячи слушателей со всей Греции, и сам Эсхин признал совершенство красноречия своего знаменитого противника. Смерть Филиппа возбудила новые надежды. Д. убеждал не отдавать гегемонию в руки наследника Филиппа, надеясь поднять снова всю Грецию и другие народы, покоренные царем. Александр не дал опомниться противникам и быстро подавил волнение. Его победы не сломили духа Д. Он воспользовался восстанием Фив, чтобы снова уговорить Афины свергнуть иго Александра. Александр усмирил восстание, жестоко наказал Фивы, потребовал от афинян выдачи Д., но, уступая просьбам афинского народа, оставил ему благородного патриота. С этой поры, однако, судьба преследовала Демосфена. Он был запутан врагами в большой процесс, приговорен к уплате крупной суммы, и, не имея ее, бежал в Этну и Трезены. Когда умер Александр, казалось, счастье снова повернулось в сторону Д. С торжеством встретили его афиняне и стали слушать его, вооружаясь к борьбе. Но скоро Антипатр, победитель восставших городов, осадил Афины, и Демосфен бежал в Калаурию. Здесь, окруженный врагами, он принял яд в храме Посейдона, не желая отдаться живым в руки врагов (322). Афиняне вскоре поставили ему памятник вблизи этого храма. Речи Д. называют «зеркалом характера». Он не был ритором, не любил придуманных украшений, но действовал на слушателей силой убеждения, логикой, строгим развитием мысли, кстати употребляя доводы и примеры. В приготовлении к речам проводил он нередко целые ночи. Язык его величествен, но прост, серьезен и приятен, сжат, но вместе с тем удивительно плавен. Он достигал успеха не стремлением к эффектам, но нравственной силой, благородством мысли, любовью к родине, ее чести, ее славе и ее прошлому. Число речей Д., известных в древности, было 65. Из них сохранилась 61, но в том числе несколько, принадлежность которых Д. сомнительна. Уже в древности Д. имел многих комментаторов, из которых главные — Дионисий Галикарнасский и Либаний.
[100] Харес — афинский полководец IV века до Р. Х., впервые упоминается в 366 г., когда он, будучи стратегом, помог флиазийцам, теснимым аргосцами и сикионянами. X. отличался большой храбростью, но, вместе с тем, древние авторы называют его жестоким, алчным, недальновидным и ненадежным. Что некоторые из этих упреков, впрочем, не совсем справедливы, явствует из 19-ой речи Демосфена (§ 332). В 360 г. его послали в Керкиру, и он сумел этот о-в отвоевать у афинян. Вскоре после этого его назначили главнокомандующим во Фракийском Херсонесе, где он сражался против Керсоблепта. В 357 г. он был побежден при осаде Хиоca, в 356 г. опустошил афинские острова Лемнос и Имброс и вместе с Ификратом, Тимофеем и Менесфеем приступил к осаде Самоса; однако, несмотря на то, что они имели 120 триер, успехи этого похода ограничились освобождением Самоса от осады. После этого они вернулись к Хиосу, где в проливе, отделяющем Хиос от материка у Эмбаты, встретили неприятельский флот. Несмотря на то, что все остальные стратеги отказались принять участие в сражении, так как море в этот день было чрезвычайно бурно, X. вступил в сражение с неприятелем, но принужден был с уроном прекратить битву. Желая за это отомстить своим товарищам, он обвинил их в Афинах в том, что они, будто, были подкуплены врагом. Афиняне, раздраженные неудачей, охотно поверили ему, сместили остальных стратегов и назначали X. главнокомандующим. Не имея средств для продолжения войны, X. вступил в сношение с сатрапом Артабазом, восставшим против персидского царя, и вместе с ним победил последнего. Артабаз щедро вознаградил его и заплатил жалованье афинскому войску; X. часть добычи послал в Афины и велел угостить всех граждан. Однако, когда персидский царь поставил Афинам ультиматум, то афиняне отозвали X. из Азии, так как не имели возможности вступить в войну с Охом. После разных, не особенно успешных экспедиций — между прочим, под командой X. — в Олинф была послана вспомогательная эскадра, которая успеха не имела — X. в 340 г. был послан в Византию, которая тогда осаждалась Филиппом; так как кроме X. прибыла еще помощь от Родоса, Коса и Хиоса, то Филипп должен был снять осаду и удалиться. X. участвовал также в битве при Херонее 338 г. В 335 г., по взятии Фив, Александр Великий потребовал выдачи не только Демосфена, Ликурга, Гипериба и др., но и X., который отправился в Сигей, где в 333 г. приветствовал Александра и передал ему золотой венок. Тем не менее, он в 332 г. вступил на службу к персидскому царю и сделался главнокомандующим персидскими отрядами, стоявшими около Митилены; при приближении македонян он сдался на капитуляцию и удалился. Время и место его кончины — неизвестны; достоверно, что в 324 — 3 г. его уже не было в живых.
[101] Эсхин — выдающийся греческий оратор (389—314 гг. до Р. Х.), современник и соперник Демосфена, сын школьного учителя Атромета и жрицы Главкотеи, которая зарабатывала деньги тем, что посвящала желающих в мистерии. Первоначально Э. готовился к деятельности секретаря (писца), затем был некоторое время актером, наконец избрал карьеру оратора и государственного деятеля. Впервые он выступил в качестве оратора в 348 г., после падения Олинфа, убеждая созвать панэллинскую конференцию для борьбы с Филиппом, но вскоре резко изменил свои политические взгляды и до конца оставался верным приверженцем партии мира. В начале 346 г. Э. участвовал вместе с Демосфеном и Филократом в посольстве, которое было отправлено афинянами в Македонию для переговоров с Филиппом о мире. Демосфен, неизменно поддерживавший политику войны с Филиппом, сумел воспользоваться донесением Э. о дружественных намерениях Филиппа, чтобы обвинить Э. — недавнего врага македонского царя — в измене; но Э. удачно отразил удар, выступив с встречным обвинением против союзника Демосфена по обвинению, Тимарха, о котором в обществе ходили слухи, бросавшие тень на его политическую правоспособность. Разыгрался скандальный процесс против Тимарха, который благодаря образцово составленной речи Э. и разоблачениям пикантного свойства был осужден: это спасло Э. и заставило Демосфена бросить начатое обвинение. Впрочем, в 343 г. Демосфен возобновил процесс против Э., приписывая ему ответственность за все беды, которые постигли афинян, как следствие мира, заключенного, по настоянию Э., с Филиппом. Не имея в своем распоряжении ни одного положительного доказательства, Демосфен употребил все старания для того, чтобы казуистикой и внешними эффектами речи возбудить народные страсти; Э. не менее искусной речью, но вместе с тем искренностью аргументации добился оправдания, чему содействовало отчасти то обстоятельство, что Эвбул и Фокион, пользовавшиеся большим влиянием и безупречной репутацией, выступили на суде в качестве его защитников. В 339 г. Э. был одним из пилагоров (депутатов) на собрании Амфиктионов в Дельфах. Афинам, по обвинению локрийцев, угрожало объявление Амфиктионами и Филиппом священной войны; Э., верный своей политической программе, постарался отвратить от Афин опасность, удачно обвинив в святотатстве самих локрийцев. Последние понесли наказание (исполнителем его явился не кто иной, как сам Филипп), но мир между афинянами и Филиппом не состоялся, и Э., которому нечего было делать в это тревожное время, уступил место своему политическому противнику, Демосфену. В 337 г. Э. выступил с обвинением против Ктезифонта, который внес в народное собрание предложение наградить Демосфена золотым венком. Процесс, отложенный ввиду важности текущих событий, состоялся только в 330 г., причем Э. получил лишь одну пятую голосов и был приговорен к уплате тысячи драхм штрафа. Решив, что его политическая карьера кончена, он предпочел уйти в изгнание и поселился в Ефесе; позднее он жил на Родосе и Самосе; на Родосе им была открыта школа красноречия. Демосфен в своих речах клеймит Э. как изменника, получающего подарки от Филиппа Македонского; но, принимая во внимание преувеличения, свойственные ораторам, и успех двух первых политических речей Э., сумевшего защитить себя в пору всеобщего возбуждения против Филиппа, следует признать эти нарекания противника не имеющими фактического основания. До нашего времени дошли три подлинные речи Э. — «Против Тимарха», «О нечестном посольстве» и «О венке», но не в той редакции, в какой они были произнесены, а в позднейшей, принадлежащей самому автору. Других речей Э. до нас не дошло, так как Э. обыкновенно импровизировал и речей по заказу, для других — как делали это Антифонт, Лисий, Исократ и другие логографы — не писал. Кроме названных произведений, из которых лучшим считается «Речь о нечестном посольстве», Э. неправильно приписывались так называемая Делийская речь и сборник 12 писем (дошедших до нас), которые представляют не что иное, как школьные упражнения. Дошедшие до нас речи Э. обнаруживают крупный ораторский — природный, а не приобретенный школьными упражнениями — талант, увлекающий ясностью, разнообразием, силой, грацией и пафосом изложения. Длинные периоды Э. воспринимаются легко, внимание и любопытство непрерывно подстрекаются умелыми переходами. Слог Э. не тривиален: оратор умеет пользоваться поэтическими приемами речи (эпитетами и проч.), которые придают изложению благородный и порой возвышенный тон. По содержанию речей Э. уступает первоклассным греческим писателям и ораторам, отличаясь сравнительной бедностью мысли, отсутствием эрудиции и вдумчивости и склонностью к посредственности и умеренности (είκοσμία) в области морали и политики. Он хороший юрист, но без творческой мысли и сильной воли политического деятеля.
[102] Евбул — родом из аттического дема Анафлиста, замечательный оратор и демагог, любимец народа; он имел очень вредное влияние (особенно в финансовом отношении) проведением закона, по которому остаточные суммы из всех касс должны были употребляться на Οεωρικόν (см. это слово), и всякий, кто вздумал бы предложить изменение закона, должен был быть подвергнут смертной казни. Лишь незадолго до сражения при Херонее остаточные суммы получили опять свое первоначальное назначение, т. е. были присоединены к военной кассе. Э. был ожесточенным противником Демосфена, против которого он говорил при защите Мидия и Эсхина (de falsa legatione), бывшего прежде его писцом; благодаря его влиянию жалоба на последнего приняла благоприятный для подсудимого оборот. Был назначен послом к Филиппу и подкуплен последним, он заключил очень невыгодный для Афин мир в 346 г. Он умер ранее Демосфена в 330 г. до Р. X. Феопомп описывает его характер с невыгодной стороны. Кое–что из слов Феопомпа находится у Свиды s. v., кое–что также у Athen. p. 166.
[103] Гиперид — афинский оратор, логограф. Гиперид входил в канон десяти аттических ораторов, составленный александрийскими грамматиками Аристофаном Византийским и Аристархом Самофракийским (III в. до н. э.). О его ранних годах известно немного: его отец — Главкипп, родной дем — Коллит; он учился риторскому искусству у Исократа, философии — у Платона. Был человеком состоятельным, владел поместьем в Элевсине, домами в Афинах и Пирее и даже в один год (339 г. до н. э.) исполнял две литургии — триерархию и хорегию, что вообще–то противоречило правилам (Ps.-Plut. Mor., 848e). Гиперид был известен своими связями с самыми дорогими и изысканными гетерами своего времени: Миринной, Аристагорой, Филой и Фриной (Ps.-Plut. Mor., 849d-e; Athen., XIII, 590с-d). Последнюю он защищал на судебном процессе, когда один из отвергнутых любовников обвинил гетеру в безбожии. Выведя Фрину на бему, Гиперид порвал одежду, обнажив грудь; судьи тогда, воочию убедившись, как неотразимо прекрасна Фрина, не смогли поднять руку на красоту и оправдали гетеру (Ps.-Plut. Mor., 849e). По своим взглядам Гиперид примыкал к антимакедонской группировке Демосфена. Его имя связано с некоторыми политическими процессами середины IV в. : в 343 г. он выступил с обвинением в виде исангелии против Филократа, участника всех трех посольств к Филиппу Македонскому, автора «Филократова мира» с Македонией 346 г. до н. э. Филократ вынужден был удалиться в изгнание, чтобы избежать смерти; ему был заочно вынесен смертный приговор (Hyp. IV, 29-30; Aeschin., II, 6). После битвы при Херонее (338 г. до н. э.) Гиперид сам оказался под судом, когда его политический противник Аристогитон внес против него графэ параномон — жалобу на противозаконие. Оратор тогда предложил наделить гражданскими правами метеков и освободить рабов, которые могли бы встать на защиту Афин, если вдруг Филипп Македонский попытался бы пойти походом на город (Hyp., fr. 32, Sauppe; Dem., XXVI, 11–14; Ps.-Plut. Mor. 849a–f). Гиперид не скрывал, что его псефизма противоречит законам, но оправдывал её чрезвычайной ситуацией: «Не я написал псефизму, а битва при Херонее» (Ps.-Plut. Mor., 849a). Гиперид и дальше продолжал оставаться одним из самых принципиальных противников Македонии. В 333 г. до н. э. он возражал против отправки триер Александру Македонскому (Ps.-Plut. Mor. 848e; Plut. Phoc., 21). В своих речах Гиперид возбуждал патриотический дух и призывал сограждан к борьбе: он стал наряду с Леосфеном одним из инициаторов Ламийской войны против Македонии (323-322 гг. до н. э.). Возглавив коалицию полисов, афиняне после смерти Александра Македонского попытались вернуть независимость, но потерпели поражение от македонского военачальника Антипатра. В память об афинянах, павших в этой войне, Гиперид произнес надгробную речь. Когда Антипатр потребовал выдачи Гиперида в числе врагов Македонии, тот бежал из Афин вместе с Демосфеном и другими. Гиперид отправился на о-в Эгину. Вскоре он был силой захвачен в святилище то ли Эака (Plut. Dem. 28), то ли Посейдона (Ps.-Plut. Mor., 849b), то ли Деметры в Гермионе (Plut. Phoc. 29). Когда его привезли к Антипатру, оратора подвергли пыткам и, по одной версии, вырезали язык (Plut. Dem. 28; Ps.-Plut. Mor. 849с), а по другой, он сам его откусил, чтобы не выдать никаких тайн (Ps.-Plut. Mor. 849b). Место смерти также указывается разное: Коринф, Клеоны в Арголиде или Македония (Ps.-Plut. Mor. 849b-c). Гипериду приписывалось 77 речей, впрочем, 25 казались сомнительными еще античным комментаторам (Ps.-Plut. Mor. 849d). Средневековый манускрипт, содержавший большую часть наследия Гиперида, погиб при взятии турками венгерской Буды в XVI в., однако значительные фрагменты речей оратора и его речь в защиту Евксениппа были найдены на папирусах при раскопках в Египте в 1847 г. и 1856 г. В 2002 г. фрагменты еще двух речей Гиперида были обнаружены при исследовании Архимедова палимпсеста.
[104] Леосфен (греч. Λεωσθένης; погиб в 323 до н. э.) — афинский военачальник, командир греческой армии в Ламийской войне. Имя Леосфена упоминается Страбоном как служившего под началом Александра Великого в Азии, однако современные историки считают, что Страбон спутал Леосфена с Леоннатом. Основные сведения о Леосфене сообщаются в труде Диодора. Афинский полководец Леосфен прославился участием в Ламийской войне 323 — 322 до н. э. Ещё до смерти Александра Великого Леосфен по поручению Афин вербовал наемников в спартанском городке Тенаре, куда они стекались после того, как Александр приказал персидским сатрапам распустить свои отряды наемников. Когда весть о смерти Александра достигла Греции, народное собрание Афин призвало эллинов изгнать македонские гарнизоны. С армией в 8 тысяч наемников Леосфен двинулся в Этолию (западная Греция), где к нему присоединилось этолийское ополчение. Афины выставили также ополчение из мобилизованных граждан и наемников. Другие греческие города вступили в антимакедонскую коалицию, послав вооруженные отряды. Все отряды греческих государств имели собственных начальников, но командовать соединенными силами доверили Леосфену. Плутарх критически относится к Леосфену, называя его виновником Ламийской войны, в результате которой Афины потеряли самостоятельность. Доподлинно неизвестно, чем завоевал высокую репутацию Леосфен до Ламийской войны, но первые сражения доказали его полководческий дар. Он разбил беотийцев, пытавшихся преградить путь 30-тысячной греческой армии, и провел войско через Фермопильский проход в Фессалию, прежде чем наместник Македонии Антипатр сумел ему воспрепятствовать. Македонская армия была вдвое меньше сил греческой коалиции, и после поражения в первом столкновении Антипатр укрылся в крепости городка Ламия, в южной части Фессалии. Леосфен сразу же бросил солдат на штурм, который длился 3 дня. Македонцы отбились, и греки начали осаду по всем правилам военного искусства. Леосфен проявил себя не только на военном поприще, но и в политических маневрах, сумев привлечь на свою сторону фессалийцев с их превосходной конницей. Антипатр вступил в переговоры с Леосфеном, однако предводитель греков требовал полной капитуляции, что было неприемлемо и унизительно для Македонии. Осада продолжалась. Греки вели земляные работы, подбираясь к стенам крепости, македонцы делали вылазки. В одну из внезапных вылазок до наступления 322 до н. э. Леосфен был ранен в голову камнем. Спустя 3 дня он умер от раны. Тело его перевезли в Афины и с почетом публично захоронили как героя. Афинский оратор и политический деятель Гиперид произнес траурную речь в честь павшего Леосфена, которая дошла до наших дней. На одной из стен храма в Пирее, порту Афин, художник Аркесилай нарисовал портрет Леосфена с сыновьями.
[105] С сутью глав 13-15 можно сравнить рассуждения Цицерона о неравенстве в дружбе (De amic., 19-20 и особенно 69-73).
[106] Дарик (др. — перс. дараявака, др. — греч. δαρεικος, англ. daric, рус. дарик, дарике, дарейк, даркемон, дарикос и др.) — персидская высокопробная золотая монета, основа денежной системы Державы Ахеменидов. Монета получила своё название, по–видимому, по изображению на аверсе персидского царя Дария I, который начал её выпускать в ходе своих реформ (кон. VI в. до н. э.). Масса монеты ок 8, 4 г, с высоким содержанием золота. Этими монетами вносились подати, они же служили для крупной торговли не только в Персии, но отчасти и за границей. Царь обычно изображался в виде коленопреклонённого лучника (лук — национальное оружие персов), из–за чего монету иногда называют «лучником». На реверсе помещался грубо вычеканенный прямоугольник (по–видимому, следы удара). Надписей на монете не было. Чеканка золотой монеты была прерогативой только персидского царя. Благодаря тому, что дарик содержал всего 3% примеси, он в течение нескольких веков занимал положение основной золотой монеты в торговом мире. 1 дарик составлял 1/3000 персидского таланта в 25, 92 кг. За время существования Державы Ахеменидов несколько раз изменялось рацио (лат. ratio), то есть относительная стоимость драгоценных металлов, в данном случае золота к серебру. В результате дарики последовательно чеканились по четырём монетным стопам, установить хронологические рамки которых в настоящее время не представляется возможным: 1) первый период: рацио 1:13⅓, дарик с содержанием золота 8, 19 г. = 20 шиглу с содержанием серебра 5, 46 г; 2) второй период: рацио 1:13, дарик с содержанием золота 8, 4 г = 20 шиглу с содержанием серебра 5, 46 г; 3) третий период: рацио 1:13⅓, дарик с содержанием золота 8, 4 г = 20 шиглу с содержанием серебра 5, 6 г;4) четвёртый период: рацио 1:13, дарик с содержанием золота 8, 6 г = 20 шиглу с содержанием серебра 5, 6 г. Отсюда серебряный талант = 6 тыс. сиклей = вавилонский талант; серебряная мина = 100 шиглу = 5 дариков. Выпуск дариков прекращён в связи с падением Ахеменидской державы. Последние дарики чеканились при Александре Македонском. Точная датировка дариков до Дария III невозможна из–за почти полного совпадения изображений.
[107] Ср. Plut., Cato Minor., III, 761b-c.; Марк Порций Катон (обыкновенно называемый Младшим, также Утическим — Cato Uticensis) — правнук К. — цензора, род. в 95 г. до Р. Х., рано потерял отца и дядю, взявшего его в дом свой, и уже мальчиком выказал твердость характера перед диктатором Суллою. В 72 г. К. отличился в войне против восставших рабов, в 67 г. был военным трибуном в Македонии, где беседы с философом Афинодором Кордилионом значительно расширили его образование. В сопровождении Афинодора К. вернулся в Рим, занимался философиею и судебными речами и старался приобрести практические знания; за 5 талантов он купил книгу о заведовании казною и в 65 г., когда получил квестуру, оказался хорошо к ней подготовленным. Как квестор, К. проявил величайшую добросовестность в связи с необыкновенною деятельностью. В следующем году К. снова посетил Восток. В 62 г., будучи народным трибуном, К. обвинил консула Мурену в подкупе, стоял за казнь приверженцев Катилины, чем навлек на себя ненависть Цезаря; старался парализовать расточительность демагогов раздачею громадных запасов хлеба сенатом; противился оказанию чрезмерных почестей Помпею, но безуспешно, так как он имел против себя соединенную силу Цезаря и Помпея, а на своей стороне — лишь обремененную долгами и робкую знать (nobilitas). Все его старания привели лишь к тому, что Помпей теснее примкнул к Цезарю: составился первый триумвират, и сенат, бывший выразителем убеждений и желаний К., оказался одиноким и бессильным. В 58 г. К. по интригам приверженцев Цезаря был послан на о-в Кипр, чтобы прогнать оттуда царя Птолемея, что он и исполнил, вернувшись с богатою добычею и получив от сената благодарность. Последующие годы пошли на тщетные усилия К. добиться должностей для людей своей партии: также неудачны были все его попытки противодействия триумвирам; он предлагал даже выдать Цезаря вероломно обманутым им германцам. В 54 г. К. сделался претором, строго наблюдал за правильностью выборов, противодействовал монархическим притязанием Помпея, но в 52 г. подал голос за избрание его единым консулом. В процессе Анния Милона К. был за оправдание убийцы Клодия. Когда началась гражданская война, К. был против уступок Цезарю и вместе с Помпеем бежал из Рима, надев с этого дня «траур по погибели отечества». Он должен был защищать Сицилию, но, не желая напрасного кровопролития, оставил ее и с одним легионом отправился к Помпею. Честный и неподкупный республиканец, К. оказался в войске Помпее неудобным; он оставил его и переправился на Родос, заявив Помпею, что победа любой партии одинаково огорчила бы его. Помпей отнял у него начальство над флотом. В битве при Фарсале К. не участвовал. Узнав о смерти Помпея в Египте, К. переправился в Африку, где войско хотело его выбрать главнокомандующим, но он отказался в пользу Сципиона. Сам он остановился в Утике, чтобы защищать ее от врагов внутренних и внешних. 8 апреля 46 года он узнал о битве при Фапсе; он собрал бывших в городе римлян, и они заявили о своем желании продолжать борьбу, но вскоре в городе пошли волнения и заговорили о выдаче сенаторов. За К. хотели просить милости у Цезаря, но он это отклонил, говоря, что он не побежден и не преступник. Он помог всем желавшим спастись бегством; при нем остались лишь сын его и два философа. Их он поручил проквестору Луцию Цезарю, рассуждал о стоических правилах и стал читать Платонова «Федона», после чего заснул. Проснувшись около полуночи, он послал вольноотпущенника посмотреть, все ли корабли вышли из гавани; получив утвердительный ответ, он пронзил себя мечом. Рана была не смертельна; домашние сбежались при шуме от падения, и врач наложил ему повязку, но он сорвал ее и истек кровью. К. похоронили на берегу моря и позже поставили ему здесь памятник. И друзья, и недруги его отдают справедливость его твердости и постоянству; Цицерон хвалит его красноречие. Республике он пожертвовал всем, даже совестью (ограбив по поручению сената Кипр), и когда он понял, что ей пришел конец, он не хотел пережить ее. Из написанного им сохранилось лишь письмо к Цицерону (Cic. ad. Fam. XV, 5). Плутарх написал его биографию. От первой жены, Атилии, у него было двое детей: знаменитая Порция, супруга М. Брута, схожая с отцом по привязанности к республике и чистоте нравственной, убившая себя после смерти мужа, и сын, М. Порций К., помилованный Цезарем, но принявший потом сторону Брута и погибший при Филиппах.
[108] Квинт Сервилий Цепион — сводный брат Катона Младшего. Сведения о нем в основном содержатся у Плутарха в жизнеописании Катона Младшего. Впервые он упоминается в перечислении детей Ливии (1. 1); в рассказе о Катоне и Поппедии Силоне сообщается (2. 3), что Цепион оказался не таким упрямым, как его брат; из отрывка 3. 8-10 мы узнаем о великой любви между двумя братьями, которые никогда не расставались до тех пор, пока Катону не исполнилось 20 лет. В 72 г., когда Цепион служил военным трибуном под командованием Геллия в войне со Спартаком, Катон записался добровольцем, чтобы служить вместе с братом (8. 1). И, наконец, мы узнаем о смерти Цепиона в 67 г. «в Эне, на пути в Азию» (11. 1-3). Здесь же сообщается, что он оставил маленькую дочь, которая вместе с Катоном стала его наследницей.
[109] Ср. Moralia, 1100a; Epicurus, fr. 178 (Usener, Epicurea, p. 155). Основные сведения о братьях Эпикура сообщает Диоген Лаэртский (X, 1): «И в занятиях философией к нему присоединились обращённые им три его брата — Неокл, Хередем и Аристобул (так говорит эпикуреец Филодем в десятой книге сочинения «О философах»)». Самым старшим из братьев, по–видимому, был Неокл и он был назван в честь отца. Эпикур же был из братьев самым младшим. Ни один из них недостиг звания kathegemon, как Метродор, Полиэн и Гермарх. Это свидетельствует о том, что Эпикур не склонен был к семейственности. Впрочем, он увековечил братьев, назвав именем каждого из них философские работы, которые Диоген причисляет к лучшим: «Хередем», «Неокл», «Аристобул».
[110] Аполлоний — перипатетик I в. н. э. Сведений о нём сохранилось крайне мало. Единственное упоминание о нём, по данным Паули–Виссова содержится в данном трактате Плутарха. Здесь Плутарх упоминает его как старшего брата более знаменитого Сотиона и говорит, что он из позднейших философов, т. е. много более поздних чем Эпикур. Более точное определение времени его жизни зависит от того, кто подразумевается Плутархом под «более известным Сотионом».
[111] Ряд учёных считают, что это тот Сотион, который родился в Александрии, жил во времена Тиберия и был учителем Сенеки, который перенял от него восхищение Пифагором (Seneca, Epist., 108). Он возможно был автором трактата о гневе, цитируемого Стобеем (Floril., XIV, 10; XX, 53; LXXXIV, 6-8; 17;18; CVIII, 59; CXIII, 15). Плутарх (Alex., LXI) пользуется им как авторитетом в вопросе городов, основанных Александром в Индии, о которых он слышал от своего современника Потамона Лесбосского. Может быть это тот самый Сотион, которого цитирует Цец (Chiliad., VII, 144) как авторитета по некоторым другим вопросам об Индии. Его же упоминает Авл Геллий (N. A., I, 8) как автора сочинения на разнообразные сюжеты под названием«Рог Амалфеи».
[112] Тимон — брат Плутарха, неоднократно упоминается им в «Моралиях» — De fratern. Am., XVI (487e; Quaest. Conviv., I, 2, 1; 2, 5 (p. 615; 639; De ser. num. vind (p. 548b). Плиний Младший упоминает в «Письмах» (I, 5, 5) некоего Тимона. Ряд учёных считали, что он идентичен брату Плутарха, но Виламовиц опроверг это мнение.
[113] т. е. Нигрин и Квиет. См. о них пр. 2 к данному трактату.
[114] т. е. из–за лечебных горячих ванн в Эвбее; ср. Moralia, 667c-d; Эдепс — город на северо–западном побережье Эвбеи в 160 стадиях от Кина на противоположном побережье Опунтских Локр. Он знаменит был горячими ваннами, посвящёнными Геркулесу, которыми пользовался диктатор Сулла. Эти ванны всё ещё находятся в миле от Липсо, современного названия Эдепса. О них см. Strabo pp. 60, 425; Athen., p. 73; Plut., Sull., XXVI; Plut. Symp., IV, 4; Steph. Byz. S. v; Ptol., III, 15, 23; Plin., IV, 21.
[115] Возможно Домицианом, как предположил Рейске.
[116] Ср. Moralia, 10a; речь идёт о походе семерых против Фив, во время которого два сына Эдипа, Этеокл и Полиник погибли, сразившись друг с другом в поединке.
[117] Несомнено речь идёт об Ακροαματα Учителя; см. Iamblicus, Vita Pythagorica, 82ff (Notopoulos).
[118] Cр. Послание апостола Павла к эфесянам (IV, 26-27): «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдёт во гневе вашем, и не давайте места диаволу».
[119] Ср. Justin, Epitoma, II, 10 : «Между тем Дарий в то время, когда собирался возобновить войну против греков, скончался в самый разгар приготовлений. После Дария осталось много сыновей, рожденных и после того, как он стал царем, и до его воцарения. (2) Из них Ариаменес, самый старший, требовал для себя царской власти по праву старшинства. Это право даровано народам самой природой в силу порядка рождения. (3) Ксеркс же возражал, что не возраст решает дело, а счастливые условия рождения. (4) Он, Ариаменес, правда, первый сын Дария, но ведь он родился, когда тот был частным человеком; он же, Ксеркс, первым родился у Дария–царя. (5) Поэтому все его братья, [говорил он], рожденные до него, Ксеркса, могут требовать для себя того, что осталось от их отца как от частного человека, но не царской власти. Он же, Ксеркс, — тот, кого Дарий, уже ставший царем, родил первым. (6) К этому надо добавить, что Ариаменес — частный человек не только по отцу, но и по матери. Дед Ариаменеса по матери также частный человек. (7) Он же, Ксеркс, рожден от матери–царицы, да и отца он не знал иначе, как царем; а дед его со стороны матери был сам царь Кир, не наследник, а создатель столь великой державы. (8) Даже если признать, что по отцу у него и Ариаменеса одинаковые права, то права, унаследованные от матери и деда, дают преимущество ему, Ксерксу. (9) С общего согласия братья передали свой спор на решение дяди своего по отцу, Артаферна, как бы семейного судьи. (10) Этот последний, разобрав дело в семейном кругу, решил дело в пользу Ксеркса. Итак, соперничество между братьями кончилось тем, что ни победитель не проявил злорадства, ни побежденный не выразил недовольства [по поводу своей неудачи]; даже во время тяжбы Ариаменес и Ксеркс обменивались подарками и совместно устраивали пиршества, на которых царила не только полная искренность, но и веселье. Самый суд происходил без посредников и без крика. (11) В те времена братья делили между собой огромные царства более спокойно и сдержанно, чем теперь делят ничтожные наследства»; данные Геродота (VII, 2-3)имеют с этой историей мало общего: «2. Во время этих сборов Дария в поход на Египет и Афины среди его сыновей началась великая распря из–за царского сана, так как, по персидскому обычаю, перед походом Дарий должен был назначить другого царя. У Дария еще до вступления на престол было трое сыновей от первой супруги, дочери Гобрия, а после воцарения — еще четверо от Атоссы, дочери Кира. Из прежних сыновей старшим был Артобазан, а из родившихся после — Ксеркс. Как сыновья разных матерей, те и другие притязали на власть. Так, Артобазан [утверждал], что он — старший в роде и что у всех народов власть, по обычаю, принадлежит старшему. Ксеркс же основывал свои притязания на том, что он — сын Атоссы, дочери Кира, а Кир — освободитель персов. 3. Дарий еще не успел разрешить этот спор, когда в Сусы как раз прибыл Демарат, сын Аристона. Лишенный царской власти в Спарте, он добровольно удалился в изгнание из Лакедемона. Этот–то человек, услышав о ссоре сыновей Дария, пришел, как гласит молва, к Ксерксу с советом: [в споре в Артобазаном], кроме приведенных доводов, Ксеркс должен опираться на то, что родился после воцарения Дария, когда тот был уже владыкой персов. Артобазан же — когда Дарий еще не был царем. Поэтому нелепо и несправедливо, чтобы кто–либо другой, кроме Ксеркса, обладал царским саном. В Спарте, по крайней мере, говорил Демарат, также в обычае, если при сыновьях, родившихся до воцарения отца, у царя по вступлении на престол рождается еще сын, то этот позже рожденный становится наследником престола. Ксеркс принял совет Демарата, и Дарий, признав совет правильным, отдал престол Ксерксу. Я думаю, впрочем, что Ксеркс, пожалуй, воцарился бы и без этого совета, потому что Атосса была всемогуща. Итак, поставив царем Ксеркса, Дарий стал собираться в поход. Но вот случилось так, что спустя год после восстания в Египте Дарий во время сборов к походу скончался».
[120] Речь идёт об Антиохе Гиераксе; см. о нём. пр. 92 к данному трактату.
[121] Речь идёт о Селевке II Каллинике; см. о нём пр. 93 к данному трактату.
[122] Боэдромио́н (др. — греч. Βοηδρομιών, «месяц праздника Помощи (Боэдромии)») — вторая половина сентября — первая половина октября; Боэдромии — праздник в древних Афинах, Фивах и др. греч. городах в честь Аполлона Боэдромия (т. е. помогающего в сражении криком), празднуемого в 7 день 3‑го месяца аттического календаря Боэдромиона (βοηδρομίον), посвященного Аполлону и выпадавшего между 13 сентября и 11 октября.
[123] Речь идёт о применении афинянами т. н. метонова цикла. Он назван по имени Метона Афинского (около 460 до н. э. — год смерти неизвестен) — древнегреческого астронома, математика и инженера. В качестве инженера в 432 г. до н. э. им был построен на площади в Афинах гномон для наблюдения солнцестояний. Под его руководством были высечены из камня оригинальные переставные календари (парапегмы). Метон составил парапегму, которая начиналась со дня летнего солнцестояния, наблюдавшегося им в 432 году до нашей эры. Метонов цикл — промежуток времени в 6939 дней 14 часов 15 минут, служащий для согласования продолжительности лунного месяца и солнечного года в лунно–солнечном календаре. Метонов цикл — промежуток времени в 6939 дней 14 часов 15 минут, служащий для согласования продолжительности лунного месяца[en] и солнечного года в лунно–солнечном календаре. Цикл, предложенный в 433 году до н. э лёг в основу древнегреческого календаря. Метонов цикл связан с приближённым (с точностью до нескольких часов) равенством: 19 тропических лет = 235 синодическим месяцам, то есть каждые 19 лет лунный цикл завершается в тот же день солнечного года. Календарь, основанный на метоновом цикле, содержал 12 лет по 12 месяцев и 7 лет по 13 месяцев (со вставным месяцем). 125 месяцев были «полными» — по 30 суток, а остальные 110 «пустыми» — по 29 суток. Метонов цикл применяется для расчёта и даты православной Пасхи (см. Пасхалия). Предположительно, Антикитерский механизм отображал метонов цикл. — -- Миф о споре Афины с Посейдоном за Афины: Когда Кекропс основал город, названный потом Афинами, он не мог решить, кого выбрать покровителем названного города — богиню Афину (Минерву) или бога Посейдона (Нептуна). Эта нерешительность царя Кекропса вызвала спор между богами — Афиной и Посейдоном. Древнегреческий скульптор Фидий изобразил на обоих фронтонах Парфенона (храма Афины) этот спор. Куски этих фронтонов хранятся теперь в Британском музее. Чтобы примирить богиню Афину и бога Посейдона, Кекропс решил выбрать того из них, кто изобретет самый полезный предмет. Бог Посейдон (Нептун) ударил землю своим трезубцем, и появился источник морской воды. Затем Посейдон сотворил коня, как бы желая дать понять, что народ, покровителем которого он, Посейдон, будет избран, станет племенем мореплавателей и воинов. Но богиня Афина превратила дикого коня в домашнее животное, а от удара копья Афины по земле появилось оливковое дерево, покрытое плодами, указывая этим, что народ богини Афины будет сильным и могучим благодаря земледелию и промышленности. Царь Афин Кекропс обратился тогда к народу, прося его самого решить, которого из богов народ Афин желает избрать своим покровителем. Народ прибегнул к всеобщему голосованию, причем все мужчины подавали голос за бога Посейдона, а женщины — за богиню Афину. Одной женщиной оказалось больше, богиня Афина одержала победу, и город был посвящен ей. Но, опасаясь гнева Посейдона (Нептуна), пригрозившего поглотить своими волнами Афины, жители воздвигли храм и Посейдону. Вот каким образом афиняне в одно и то же время стали землепашцами, мореплавателями и промышленниками.
[124] Евклид Мегарский (ок. 435- после 369) — философ, последователь Сократа, основатель Мегарской школы. По преданию, именно к Евклиду приехали искать убежища афинские друзья Сократа (в т. ч Платон), устрашённые событиями, связанными с его казнью. Взгляды Евклида, по мнению античных доксографов, сформировались под влиянием не только Сократа, но и Парменида: «Существует только одно благо, лишь называемое разными именами: иногда мудростью, иногда богом, а иногда умом и прочими наименованиями, а противоположное благу он отрицал, заявляя что его не существует» (Diog. Laert., II, 106). Вероятно, это было утвердившимся мнением древних, ибо и Цицерон причисляет Евклида к элейской традиции в философии (Acad., II, 129). Монизм Евклида также выражался в признании им одного бытия (Eus., Pr. Ev., XIV, 17, 1), одной добродетели (Diog. Laert., VII, 161). Также Евклид не допускал умозаключений по аналогии, к которым систематически прибегали Сократ и Платон: заключения по аналогии опираются или на сходное или на несходное; если на сходное, то лучше уж обращаться к самому предмету, а если на несходное, то и сама аналогия неуместна (Diog. Laert., II, 107). Как все видные сократики, Евклид писал сократические диалоги: по названиям известны: «Ламприй», «Эсхин», «Феникс», «Критон», «Алкивиад» и «О любви». В историко–философской литературе начала XX века, после работ Шлейермахера и Целлера, было принято считать, что у Евклида и мегариков было какое–то своё учение об идеях, напоминающее платоновское, и что именно мегарики были теми «друзьями идей», которых критикует Платон в «Софисте» (246в-с; 248а), однако эта гипотеза историками философии более не разрабатывается.
[125] Ср. Moralia, 462c, supra; парафраза у Стобея (Vol. IV, p. 659 ed. Hense); Hierocles, apud. Stob., VolIV, p. 662.
[126] Ср. Moralia, 184b; 480c, supra; о Евмене II Пергамском и в частности о покушении на него см. пр. 19 к данному трактату.
[127] Персей — старший из трех сыновей Филиппа III Македонского, род. в 212 г. Значительно уступая отцу в энергии и военных способностях, он унаследовал от него ненависть к римлянам, в борьбе с которыми прошло все его царствование. Честолюбивый, малодушный, скупой и жестокий, он еще до вступления на престол погубил своего брата Димитрия, который, как любимец македонян, легко мог отбить у него престол. Воспользовавшись тем, что римляне дружественно относились к Димитрию, П. наговорил Филиппу, что Димитрий — изменник, и заставил отца согласиться на убиение сына (181 г.). Вступив на престол после смерти Филиппа (179 г.), П. отправил посольство в Рим для возобновления союза, а сам между тем стал набирать союзников для войны с Римом; женился на дочери Селевка IV Филопатора и выдал свою сестру замуж за вифинского царя Прузия. Родосцы, греки, одризы, иллирийцы, карфагеняне — все, кого одушевляла общая вражда к Риму, обещали П. свою помощь. Римляне поняли замысел П., особенно когда Евмен II Пергамский, союза с которым добивался П., открыл сенату планы македонского царя. Рим объявил войну Македонии. П. не сумел воспользоваться настроением союзников и потерял лучший момент для начала военных действий. Пока он медлил и собирался начать переговоры с римлянами, последние переправили в Иллирию свои легионы (171). П. ожидал их в Фессалии. В первом сражении (при Сикурии) македоняне удержали за собой позицию и расстроили ряды римского войска; но П. не воспользовался победой. В 170 г. преемник Лукреция по консульству, Гортензий, потерпел поражение при Орее, у северного берега Евбеи, но в 169 г. консул Кв. Марций Филипп вторгнулся в Македонию и осадил города Гераклейон и Дион, в то время как римский флот блокировал берега Фермейского залива. Испуганный П. бежал из Пеллы в Пидну, но вскоре опять начал военные действия против римлян, которые тянулись вяло и без результата до 168 г., когда во главе римских войск стал Павел Эмилий. Он восстановил дисциплину и тотчас двинулся к Пидне, где произошло решительное сражение. Побежденный П. после напрасных попыток заключить мир с римлянами бежал с частью сокровищ, женой и детьми в храм Диоскуров на Самофраке, но, потеряв надежду переправиться оттуда во Фракию и покинутый всеми, сдался начальнику римского флота Октавию. В следующем году П. шел в цепях за колесницей триумфатора, после чего был заключен в подземную темницу. Получив свободу, он состоял под строгим надзором и умер в 146 г. добровольной смертью. Переживший его младший сын, Александр, состоял в Альбе на службе в должности писца. П. был последним царем Македонии, которая была обращена в Римскую провинцию.
[128] Об Аттале II Филадельфе см. примечание 20 к данному трактату.
[129] Церемония во время которой отец брал дитя на руки с земли и поднимал его означает его признание. Вероятно, Аттал не отказался от своих детей, но только сделал ясным, что не рассматривает их в качестве наследников престола.
[130] Стратоника была бездетна более чем до 60 лет; теперь она забеременела и в должный срок родила сына, которого Евмен, согласно Полибию (XXX, 2) не признавал ещё, по крайней мере пять лет спустя; но впоследствии он унаследовал престол у своего дяди Аттала II и правил как Аттал III.
[131] Камби́с II (также Камбиз; др. — перс. Камбӯджия) — персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 530—522 годах до н. э. Старший сын Кира Великого. О царствовании Камбиса нам известно по рассказам греческих историков и по египетским надписям, относящимся ко времени завоевания Египта персами. Ещё после захвата Вавилона, Кир назначил своего сына Камбиса царём Вавилона. Коронация Камбиса проходила 4 нисана (27 марта) 538 года до н. э. по традиционному древнему ритуалу, в праздник «Нового года», с соблюдением всех формальностей (власть Камбис получал «из рук Мардука»). После назначения Камбиса вавилонским царём появляются документы, датированные именем Камбиса и его отца, иногда вместе, но это продолжалось всего восемь месяцев; уже в декабре датировка идёт по одному Киру. Мы не знаем, что побудило Кира назначить сына царём, и при том временным; возможно, что он это сделал из–за предстоящей отлучки для новых войн. От 4‑го года правления Кира в Вавилоне дошёл до нас документ, в котором Камбис просто назван царевичем и владельцем капитала, положенного в вавилонский банк Эгиби; дела свои он вёл через поверенного, следовательно, мог и не жить сам в Вавилоне. Если верить Геродоту, ещё отправляясь в свой роковой поход, Кир сделал соправителем Камбиса, своего старшего сына от царицы Кассанданы, дочери Фарнаспа из Ахеменидского рода. После гибели отца в битве с массагетами в июле 530 года до н. э. Камбис занял персидский престол. Однако при его вступлении на престол в стране начались смуты. Отдельные страны и народы, завоёванные Киром, но экономически очень мало связанные с Персией, не вошли ещё органически в состав Персидского государства. Они помнили о своей былой независимости и, естественно, воспользовались смертью завоевателя и восстали, чтобы вернуть себе свою свободу. Возможно, что к этим восстаниям был причастен и второй сын Кира, который в Бехистунской надписи назван Бардия, а в труде Геродота — Смердисом. Если верить Ктесию, он был назначен правителем Бактрии и вполне мог возмутить восточные народы против своего брата. По словам Ксенофонта, после гибели Кира «немедленно началась смута между его детьми, отложились города и народы, и всё склонилось к худшему». Камбису пришлось потратить много усилий, подавляя восстания. Очевидно, для того, чтобы укрепить своё положение в качестве полновластного царя Персидской державы, Камбис убил своего брата Бардию, причём, как говорится в Бехистунской надписи, «когда Камбуджий Бардию убил, народу неизвестно было, что Бардия убит». Видно, что смерть Бардии, пользовавшегося популярностью и имевшего известные достоинства, осталась неизвестной даже большинству приближённых и родных царя. Геродот передаёт, что Бардия (Смердис) участвовал в египетском походе и был удалён из Египта в Сузы по подозрению, а затем тайно убит подосланным убийцей, но Бехистунская надпись ясно говорит, что убийство произошло ещё до египетского похода. В лице Камбиса на престол новой империи вступил государь, бывший свидетелем и участником покорения Азии, падения древних престолов, необыкновенных переворотов, совершившихся благодаря персидскому оружию. Ему самому, ещё юношей, даже пришлось посидеть на древнейшем и славнейшем престоле столицы мира — Вавилона. Вполне понятно, что он был проникнут сознанием величия Персии и её царя; он был прирождённым государем и повелителем, в противоположность отцу, ещё помнившему традиционную патриархальность двора небольшой национальной Персиды. Эта перемена была, в особенности, подмечена греками, чуткими к автократизму, и удачно сформулирована Геродотом: «Камбис смотрел на ионян и эолян как на рабов, полученных по наследству». Но и сами персы почувствовали разницу, и тот же Геродот влагает им в уста наименование Камбиса «деспотом» (др. — греч. δεσποτης) в противоположность Киру, которого за человечность, отеческую заботу и любовь к персам называли «отцом». При таком настроении политика Камбиса была вполне определённа, тем более что ход её уже был намечен его отцом или, лучше сказать, самой историей. Империя Кира занимала пространство, с одной стороны, больше ассиро–вавилонской, включив в себя Лидию, но, в то же время, и меньше её в период наибольшего распространения. Ещё не был покорён Египет, который оставался на тот момент единственным крупным древним царством, продолжавшим самостоятельное существование и по–прежнему представлявшим опасность благодаря связям с греческим миром и интригам в Азии; уже за прежние интриги и союзы он подлежал уничтожению. Для Камбиса это наследство было кстати, давая выход его тщеславию. Тот факт, что он не тотчас по вступлению на престол двинулся на Египет, объясняется как предполагаемыми смутами, так и трудностью и серьёзностью предприятия, потребовавшего продолжительных приготовлений. Подобно своему отцу, Камбис стремился использовать наряду с военными мерами и дипломатические приёмы. Сосредоточив к весне 525 года до н. э. свои войска в Палестине, Камбис вступил в соглашение с арабскими кочевниками, в руках которых находились пути, ведущие через Синайскую пустыню к границам Египта. Благодаря этому он обеспечил свою армию запасами питьевой воды, которую доставляли ему на верблюдах. На море персы не имели своего флота, но максимально использовали финикийские корабли. К тому же Камбис заключил союз с тираном острова Самос Поликратом. Последний послал в помощь Камбису 40 кораблей. Правда, эта эскадра не прибыла к месту военных действий, так как Поликрат включил в неё лиц, которых он считал нужным убрать с острова, и те вернулись с дороги, чтобы свергнуть своего тирана. Киприоты тоже перешли на сторону Камбиса и поддержали его своими кораблями Греческие наёмники были на обеих сторонах. Предводитель же греков, стоявших на египетской службе, галикарнасец Фанес, имевший большой авторитет среди наёмников, будучи посвящённым во все дела в Египте, изменил фараону Амасису и бежал к Камбису, доставив персам ценные сведения о военных приготовлениях египтян. Ещё более ценным для персидского царя было недовольство значительного количества египтян Амасисом; в числе их, наверное, были и приверженцы Априя, и жрецы, и другие. Ктесий прямо говорит, что победа Камбиса была обусловлена изменой вельможи, евнуха Комбафея, желавшего получить пост наместника Египта и открывшего Камбису «мосты и прочие дела египтян». Кроме того, имеются явные намёки на измену командующего морскими силами египтян Уджагорресента. В своей надписи, содержащей его автобиографию и являющейся современным событию египетским рассказом, последний откровенно хвастает милостями персидских царей, осыпавших его почестями и наградами, что даёт возможность предполагать, что Уджахорресент сдал персам египетский флот без боя. Некоторые историки прямо отождествляют этого Уджагорресента с Комбафеем, упомянутым у Ктесия. Положение осложнилось ещё тем, что в это время умер энергичный Амасис, оставив престол своему сыну Псамметиху III. За этим тяжёлым, неблагоприятным и зловещим обстоятельством последовало редкое метеорологическое явление в Верхнем Египте — в Фивах выпал дождь, что на суеверных египтянах не могло не произвести тягостного впечатления. Однако египетские патриоты решились храбро сопротивляться. Пройдя через Синайскую пустыню по пути, указанному Фанесом, персы подошли к границе Египта. В походе Камбиса сопровождали бывший лидийский царь, престарелый Крёз, которого греческие историки изображают в виде умудрённого житейским опытом старца, и Силосон, брат Поликрата Самосского. Египетская армия ждала персидское войско у Пелусия. Пелусий с древнейших времён имел важное значение как крепость, защищавшая подступы к Египту, и назывался «печатью» Египта. Греки также звали его «ключом Египта и для выхода и для входа». Тут в мае 525 года до н. э. и произошла решительная битва за Египет. В гневе на своего бывшего командира Фанеса, греческие наёмники, оставшиеся верными фараону, закололи перед строем его сыновей, находившихся в Египте, смешали их кровь с вином и, выпив эту смесь, бросились в бой. В ходе кровопролитного сражения пало много воинов, как с египетской, так и с персидской стороны. Геродот, посетивший поле боя примерно семьдесят лет спустя, видел там множество костей убитых воинов, сваленных в отдельные кучи. На одной стороне лежали кости персов, как они были погребены, а на другой — египтян. Однако, несмотря на отчаяние и ожесточение, египтяне были разбиты и в беспорядке бежали к Мемфису, где и заперлись. Полиэн рассказывает ещё об осаде Пелусия, затянувшейся вследствие отчаянного сопротивления египтян, запасшихся множеством орудий, кидавших из пращей камни, горящие головни и стрелы. Приводится рассказ, будто Камбис овладел городом, выставив впереди войска египетских священных животных, что повлекло будто бы сдачу со стороны гарнизона, опасавшегося ранить кошек (богиня Баст), ибисов (бог Тот) и собак (бог Анубис). Во всяком случае, взятие Пелусия, как приморского пограничного пункта, было необходимо; вероятно, осада шла и с суши, и с моря. Под Пелусием персам удалось сломить мужество египетских воинов, и дальше их успехи развивались уже беспрепятственно. Камбис, согласно Геродоту, не сразу двинулся на Мемфис, а послал предварительно (очевидно, во время осады Пелусия) корабль с вестником, требуя сдачи города. Но египтяне напали на корабль и потопили его, а весь его экипаж вырезали, вместе с царским послом. Тогда Камбис явился лично. Персы осадили город, и египтяне после долгой осады вынуждены были, наконец, сдаться (вероятно, июнь 525 года до н. э.). Псамметих III и вся его семья попали в плен. Две тысячи знатных египетских юношей, и в их числе сын фараона, были казнены в качестве наказания за убийство персидского посла, но самого Псамметиха Камбис пощадил, видимо, ориентируясь в этом вопросе на политику своего отца, милостиво относившегося ко всем захваченным в плен царям. После взятия Мемфиса остальной Египет, вероятно, был покорён без больших затруднений. К концу августа 525 года до н. э. Камбис официально был провозглашён фараоном Египта. Он основал новую, XXVII династию. Датировка, однако, шла по годам от вступления Камбиса на персидский престол. Опасаясь персидского нашествия, добровольно покорились персам некоторые племена Северной Африки, жившие к западу от Египта. Так, по словам Геродота, «судьба Египта устрашила живших по соседству с Египтом ливийцев, которые и сдались персам без боя, сами наложили на себя дань и послали подарки Камбису. Подобно ливийцам поступили, будучи также перепуганы, киреняне и баркияне». Камбис милостиво принял дары ливийцев, а к подношению греков Киренаики отнёсся с пренебрежением, так как, на его взгляд, оно было ничтожно малым — 500 мин (более 170 кг) серебра. Камбис, в свою очередь, оказал африканским грекам внимание, отослав на родину вдову Амасиса, киренеянку Ладику. Таковы сведения о захвате Египта, сообщаемые классическими греческими писателями. Однако из надписи Уджагорресента и других египетских официальных источников как будто следует, что Камбис действовал не как завоеватель, а повторял политику своего отца Кира при покорении Вавилона. То есть, персидский царь придал захвату Египта характер личной унии, короновался в Саисе по египетским обычаям, принял титул «царь Египта, царь стран», традиционные титулы фараонов — «потомок (богов) Ра, Осириса», египетское имя — Месут–Ра (букв. «Порождение Ра») и старался, чтобы всё происходило «как делалось издревле». Камбис продолжал политику фараонов предшествовавшей ему XXVI династии и стремился привлечь на свою сторону египтян. На рельефах из Египта он изображён в египетской одежде. Он участвовал в религиозных церемониях в храме богини Нейт в Саисе, приносил жертвы египетским богам и оказывал им другие знаки внимания. Чтобы придать захвату Египта законный характер, создавались легенды о рождении Камбиса от брака Кира с египетской царевной Нитетидой, дочерью фараона Априя. По этой версии персидский царский дом является не менее, если не более, законным в качестве фараонов, чем последние саисские цари. Таким образом, Камбис покорил Египет, как законный наследник, исторгший свою отчину из рук узурпатора Амасиса и его сына Псамметиха III. Ещё Геродоту египтяне рассказывали эту легенду. Сразу после захвата Египта Камбис приказал всем своим воинам прекратить грабежи, покинуть храмовые территории и возместил причинённый святилищам ущерб. Следуя политике Кира, Камбис предоставил египтянам свободу в религиозной и частной жизни. Египтяне, как и представители других народов, продолжали занимать свои должности в государственном аппарате и передавали их по наследству. Так, жрец и полководец Уджагорресент не только сохранил при Камбисе все государственные должности (кроме начальника флота), которые он занимал прежде, но и получил новые. Он также стал советником Камбиса, а позднее и Дария I в делах, касавшихся управления страной. Юридические и административные документы времени Камбиса свидетельствуют о том, что первое время персидского господства не нанесло значительного ущерба экономической жизни страны. Между тем, и Геродот, и Диодор говорят, что Камбис явился в Саис исключительно затем, чтобы совершить поругание над мумией Амасиса. В связи с этим описываются и другие зверства Камбиса. Рассказы эти, с одной стороны, напоминают греческие моралистические анекдоты о бренности всего земного и твердости в перенесении несчастий, с другой — египетские романы, слагавшиеся по поводу исторических лиц и событий; образцом их могут служить фрагменты коптского палимпсеста романа о Камбисе, в котором он смешивается с Навуходоносором, а также, по–видимому, продолжение этих фрагментов в хронике Иоанна Никиусского. Впоследствии целый ряд разрушений и разграблений относился на счёт Камбиса. По Страбону, он сжёг и Серапеум, и Мемфис; по Плинию — пощадил Гелиополь только из–за поразивших его воображение обелисков; по Диодору — разграбил Рамессеум и тому подобное. В пользу Геродота можно привести гранитный саркофаг командира стрелков Яхмеса (Амасиса), сына «царской супруги» Нехт–Баст–эроу, следовательно, одного из членов царской фамилии. На этом великолепном саркофаге повреждены имена и титулы покойного и его матери, так что оставлены только имена богов — Баст и Ях (бог Луны), которых не осмелились коснуться. Изглаживание имени — наиболее жестокая посмертная казнь по египетским представлениям, и, конечно, прежде всего является предположение, что оно совершено по приказанию завоевателя. Далее, в арамейских папирусах из иудейской колонии на Элефантине говорится (правда, спустя 118 лет после завоевания), что, когда Камбис покорил Египет, он разрушил «все храмы египетских богов», но не коснулся иудейского святилища, уже тогда существовавшего на Элефантине. Наконец, и Уджагорресент говорит о «величайшем ужасе, случившемся во всей стране, подобного которому не было». Мы, действительно, имеем основание верить, что через несколько месяцев отношение Камбиса к Египту изменилось к худшему. Геродот в своей «Истории» сообщал, что, покорив Египет, Камбис решил присоединить затем всю известную тогда Африку, то есть Карфаген, оазисы и Куш. От первого пришлось отказаться, так как финикийский флот не захотел идти против соплеменников, а персидский царь не счёл себя вправе настаивать, ибо финикийцы присоединились добровольно. Экспедиция же для завоевания оазисов, вышедшая из Фив, достигла Великого оазиса (Эль–Харге) и завоевала его; об этом говорит Геродот, да и там сохранились постройки от имени персидских царей Дария I и Дария II. Однако дальнейшее продвижение персидских воинов к оазису Амона (Сива), по рассказу, переданному Геродотом, окончилось катастрофой — войско было засыпано песком пустыни во время песчаной бури. Оставалось ещё одно африканское царство — Куш (у Геродота — Эфиопия), со столицами в Напате и Мероэ. Камбис решил покорить и его. Все наши сведения об этом предприятии черпаются из Геродота, у которого и здесь рассказ не свободен от легендарных наслоений и тенденций представить поход как затею безумную и по замыслу, и по выполнению, направленную, к тому же, не только против собственно Кушитского государства, но также для проверки чудесных слухов о «долголетних эфиопах» и о «солнечном столе». По Геродоту, к эфиопскому царю (согласно археологическим данным, кушитами в то время правил Аманинатакилебте) с предложением покориться были посланы понимавшие по–нубийски элефантинские «ихтиофаги». По получении оскорбительного ответа, раздражённый Камбис слишком поспешно, без достаточных приготовлений, двинулся в поход вдоль Нила (зима 524/523 года до н. э.), но, уже пройдя едва пятую часть пути, почувствовал недостаток в съестных припасах. Хотя это не остановило завоевателя, но когда войско его дошло до каннибализма, вернуться всё же пришлось. На обратном пути начался мор, и пески пустыни погребли под собою много народа. По свидетельству Страбона, холмы с погребёнными отрядами персов показывали любопытным в Нубии ещё при Октавиане Августе. Диодор Сицилийский в «Исторической библитеке» также отмечал, что по словам эфиопов, Камбис напал на них с большим войском, и не только потерял всё своё войско, но и сам подвергся величайшей опасности. Таким образом, поход был неудачен и имел результатом только протекторат над «эфиопами, пограничными с Египтом», которые даже не были обязаны платить персидскому царю дань, а приносили подарки. Вполне вероятно, что долгое отсутствие Камбиса в Куше (Эфиопии) произвело в только что покорённом Египте движение в сторону свержения персидского ига. Геродот сообщает, что Камбис, оставив в живых Псамметиха III, был готов даже сделать его вассальным правителем Египта и погубил его только тогда, когда тот был уличён в подстрекательстве своих бывших подданных к бунту. Камбис вернулся расстроенный неудачей похода; неспокойствие египтян могло окончательно вывести его из себя, и не будет смелым предполагать, что «величайший ужас», на который намекает Уджагорресент, наступил как результат усмирения египетского бунта. Несомненно, Псамметих III пал одной из первых жертв ярости Камбиса, который теперь доверил управление Египтом уже не египтянину, а персу Арианду. Геродот рассказывает, что, вернувшись из своего похода на юг, Камбис застал в Мемфисе веселящихся египтян в праздничных одеждах, пирующих по случаю «явления» нового Аписа. Персидский царь заподозрил, что египтяне радуются его неудачам, пришёл в ярость, казнил городские власти города, приказал сечь жрецов, а самого тельца Аписа попытался заколоть кинжалом, но только ранил в бедро, от чего тот, однако, всё равно пал. После его кончины от раны жрецы тайно, чтобы Камбис не узнал об этом, предали Аписа погребению. Насколько верны сведения Геродота о жестокостях Камбиса по поводу празднества интронизации Аписа и его издевательстве над египетской религией, неизвестно; во всяком случае, рассказ об убиении им Аписа не оправдывается на том основании, что стелы, происходящие из Серапеума, говорят о смерти Аписа в 6‑й год Камбиса, следовательно, в начале эфиопского похода (524 год до н. э.), и затем о смерти следующего Аписа в 4‑й год Дария I, из чего видно, что смена Аписов произошла во время эфиопского похода и нормальным порядком, причём на стеле времени Камбиса изображён он сам коленопреклонённым перед священным тельцом. Сохранилась на погребальном саркофаге Аписа надпись, свидетельствующая о торжественном официальном (а не тайном) погребении Аписа. Надпись гласит: «Камбис, царь Верхнего и Нижнего Египта, посвятил большой саркофаг своему отцу Осирису». Однако не представляется полностью доказанным, что Апис 4‑го года Дария был непосредственным преемником умершего во время эфиопского похода и что изображение Камбиса не помещено исключительно в силу традиции. Может быть, к этому же времени относится и повреждение имён на саркофагах. По крайней мере, Геродот сообщает, что Камбис «в Мемфисе открывал древние гробницы». Подобное же повреждение и совершенное изглаживание имени Амасиса замечено на многих памятниках, происходящих из Саиса и вообще из Дельты. Заметим ещё, что демотическая хроника приводит список предметов, получавшихся храмами при Амасисе, и говорит, что многие из этих поступлений отменены Камбисом, другие (например, скот) сокращены наполовину. По словам Геродота, после убийства Аписа Камбис — «по рассказам египтян, из–за этого кощунства тотчас был поражён безумием», хотя, как тут же отмечает греческий историк, он «и прежде был не совсем в своём уме». К тому же, говорят, он от рождения страдал тяжким недугом, который у иных слывёт под названием «священного» (то есть эпилепсией), и был совершенно не воздержан в пьянстве. В припадке безумия он избил свою беременную жену Роксану (которая была его младшей сестрой), да так, что та преждевременно начала рожать и от этого умерла. Потом он из лука застрелил сына своего доверенного человека Прексаспа, велел без всякой веской причины схватить двенадцать знатнейших персов и с головой закопать живыми в землю, а также хотел казнить и Крёза, своего советника и наставника, лишь за то, что тот сделал ему по этому поводу замечание. Верные слуги укрыли Крёза и, хотя в дальнейшем Камбис простил Крёза, все слуги за ослушание были казнены. И ещё много подобных преступных деяний в неистовстве совершил Камбис. Однако все эти сообщения, возможно, несколько преувеличены. Очевидно, завоевательная и деспотическая политика Камбиса вызвала большую оппозицию в Мидии и в целом ряде стран, вошедших в состав Персидской державы, взрыв патриотических чувств в Египте и тревогу во всём греческом мире. Поэтому не удивительно, что особенно в греко–египетских кругах возникли преувеличенные рассказы и даже почти легенды о жестокостях, деспотизме и безумии Камбиса. Эти легенды нашли своё яркое отражение в трудах греческих историков, в частности, в книге Геродота. Морализирующая греческая историография противопоставляла «гуманного и справедливого» Кира «жестокому и безумному» Камбису, и в том и в другом случае, конечно, допуская преувеличения. К тому же младшая ветвь Ахеменидов, в лице Дария занявшая персидский престол вскоре после смерти Камбиса, во всём поддерживала эти измышления, а порой и сама порождала откровенные мифы. Их целью было показать неспособность к правлению старшей линии. Весной 522 года до н. э. в Египет стали доходить из Азии тревожные слухи о появлении на персидском престоле самозванца Лжебардии. Уже в месяце айару (апрель — май) в Вавилоне стали датировать документы его правлением. Камбис спешно двинулся в Персию для подавления восстания, но по пути погиб при весьма загадочных и подозрительных обстоятельствах. В апреле 522 года до н. э. Камбис был ещё жив и в некоторых местах Вавилонии его ещё признавали. Так, мы имеем от 18 апреля 522 года до н. э. последнюю табличку из Шахрину (предместье Вавилона), датированную по его царствованию. По официальной версии, зафиксированной в Бехистунской надписи царя Дария I, власть под видом Бардии захватил маг (то есть мидийский жрец) и самозванец Гаумата. Далее говорится, что Камбис «умер, умертвив себя», но не раскрывается никаких подробностей этого эпизода. Рассказ Геродота по этому поводу более подробен. Он так же, как и Бехистунская надпись, называет самозванцем мага, одного из двух братьев, оставленных Камбисом для управления дворцом и бывших в числе весьма немногих, знавших об убиении Бардии. Самозванец также назвался Бардией (у Геродота — Смердис) и был похож на него лицом; брат его Патизиф был главным виновником бунта; он посадил Лжебардию на престол и разослал повсюду глашатаев, особенно к войскам, с приказом присягать самозванцу. Слухи дошли до Камбиса (якобы он видел вещий сон), который двинулся назад в Персию и находился в каких–то сирийских Экбатанах (может быть, Хамат, название которого в греческой передаче звучало сходно с названием мидийской столицы), где ему было якобы предсказано найти себе смерть. И сюда явились глашатаи от имени самозванца. Камбис допытывается у Прексаспа, которому было поручено убить Бардию, затем ловит глашатая и от него узнаёт, что он самого Бардии не видел, а послан Патизифом. Прексасп и Камбис догадываются, в чём дело. Камбис в ярости вскакивает на коня, чтобы ехать в Сузы, но при этом ранит себя в бедро и через двадцать дней умирает от гангрены. Склонный к морализированию Геродот объясняет смерть персидского владыки местью богов за совершённое Камбисом святотатство: «когда царь вскакивал на коня, отпал наконечник ножен его меча, и обнажённый меч рассёк ему бедро. Рана была в том самом месте, куда он прежде сам поразил египетского бога Аписа». Ктесий немного иначе рассказывает о смерти Камбиса. По его словам, тот, «ради забавы стругая ножом ветку, неудачно повредил подколенное сухожилие и скончался на одиннадцатый день». Иосиф Флавий сообщает, что Камбис умер в Дамаске. Демотическая хроника из Египта, также говорит, что Камбис умер в пути, «когда ещё не достиг своей страны». Против Арианда в Египте, согласно греческому автору Полиэну, поднял восстание египетский князь Петубаст III, правивший в приблизительно 522—520 годах до н. э. В 2014 году Олаф Капер из Лейденского университета заявил, что он нашёл надпись Петубаста III, где описана засада и победа над армией Камбиса II. Правил Камбис 7 лет 8 месяцев и умер, не оставив наследников. Ктесий говорит, что он правил 18 лет, видимо, ведя отсчёт лет его правления с момента когда он стал царём Вавилона в 538 году до н. э.
[132] Как же в действительности произошёл переход царской власти из рода Камбиза в род Дария? Согласно официальной версии, изложенной Дарием I на Бехистунской скале, Гаумата, мидийский маг (жрец), воспользовавшись отсутствием Камбиса II, находящегося во главе своей армии в Египте, 11 марта 522 года до н. э. поднял восстание и 2 апреля захватил власть в свои руки. Чтобы обосновать свои права на престол, Гаумата выдал себя за Бардию — младшего брата Камбиса, убитого последним ещё до своего похода в Египет. Гаумата в короткий срок овладел большей частью Державы Ахеменидов. Уже в месяце айару (апрель — май) в Вавилоне стали датировать документы его правлением. При заключении различных контрактов вавилоняне стали клясться богами «Бэлом, Набу и Барзией, царём Вавилона, царём стран». Камбис двинул свои войска против восставших, но по пути погиб при весьма загадочных обстоятельствах (конец апреля 522 года до н. э.). К 1 июня Гаумата получил всеобщее признание у народов Ахеменидской державы. Вот как излагает это Бехистунская надпись, начертанная на скале на трёх языках (древнеперсидском, вавилонском и эламском) по приказу и от имени Дария I: «Говорит царь Дарий: некто именем Камбис, сын Кира, из нашего рода, был здесь царём. Этот Камбис имел брата, по имени Бардия, от одного отца и одной матери. Камбис убил этого Бардию. Когда Камбис умертвил Бардию, народу было неизвестно, что Бардия убит. Затем Камбис пошёл в Египет. Когда Камбис пошёл в Египет, народ возмутился, ложь распространилась в стране, как в Персии, так и в Мидии, ровно как и в прочих странах. Был человек, маг, по имени Гаумата, возмутившийся в Пишиявада, у горы Аракадриш; оттуда он начал бунт. В месяце виякне, 14 числа (11 марта 522 года до н. э.) он возмутился. Народу он лгал, говоря: «Я — Бардия, сын Кира, брат Камбиса“. Тогда весь народ отпал от Камбиса к нему, и Персия, и Мидия, и прочие страны. Он захватил власть; это было 9 гармапада (2 апреля). Тогда Камбис умер, умертвив себя… Эта власть, которую маг Гаумата исторг у Камбиса, издревне принадлежала нашему роду. Затем Гаумата отнял у Камбиса и Персию, и Мидию, и прочие страны; он присвоил их себе и стал царём. Не было ни одного человека, ни перса, ни мидянина, ни из нашего рода, который бы отнял власть у этого мага Гауматы. Люди весьма боялись его: он мог казнить многих людей, которые некогда знали Бардию, чтобы они не узнали, что он не Бардия, сын Кира. Никто не осмеливался что–либо сказать о Гаумате–маге, пока я не прибыл. Тогда я помолился Ахурамазде о помощи. Ахурамазда послал мне помощь. В месяце багаядише, 10 числа (29 сентября 522 года до н. э.), я с немногими людьми, погубил этого Гаумату и его знатнейших приверженцев. Есть крепость Сикаяуватиш, в области, именуемой Нисая, в Мидии, — там погубил я его и исторг у него власть. Волей Ахурамазды я стал царём; Ахурамазда вручил мне царство. Власть, отнятую у нашего рода, я вернул и поставил её на надлежащее место, как было раньше. Храмы, разрушенные магом, я возобновил, народу выгоды, стада и жилища — дома, отнятые Гауматой, я возвратил, Я вернул народу его прежнее положение, как в Персии, так и в Мидии, так и в прочих странах. Я вернул, что было отнято. Волею Ахурамазды я всё это совершил. Я трудился, чтобы вернуть нашему дому его прежнее положение, как было издревне, я старался (проложить) по воле Ахурамазды, как если бы Гаумата не устранял нашего дома». Из Бехистунской надписи видно, что переворот Гауматы был ничем иным, как мидийской реакцией, направленной против власти персов — Ахеменидов. Дело в том, что Дарий в своей надписи обычно называет этническую принадлежность своих противников («вавилонянин», «армянин», «эламит» и т. д.). Поэтому естественно предположить, что когда царь называет Гаумату «магом» (маги были одним из мидийских племён, из числа которых поставлялись жрецы, называвшиеся также магами), то он имеет в виду в первую очередь этническую принадлежность восставшего и уже во вторую очередь — принадлежность Гауматы к жреческому сословию. Об этом свидетельствует текст вавилонской версии Бехистунской надписи, где главный противник Дария прямо назван «мидянином, по имени Гаумата, магом». Интересно, что в этой версии, в отличие от персидского и эламского вариантов, в которых говорится, что Гаумата сделал мятежной Персию, добавлено — «и Мидию». Таким образом, переворот Гауматы являлся мидийской реакцией против господства персов. Только промидийской политикой следует объяснить желание Гауматы окружить себя доверенными людьми и сам факт перенесения резиденции мага из Персиды в Мидию. Античные авторы также не сомневались в том, что захват власти Гауматой означал переход её в руки мидян. Приблизительно семьдесят лет спустя после мятежа Геродот записал известие об этом перевороте в том виде, в каком оно ходило тогда по Азии, а может быть, и согласно передаче Зопира, правнука Мегабиза, участника события — одного из семи вельмож, сподвижников Дария. Этот Зопир, перебежав к грекам и поселившись в Афинах, делился с Геродотом сведениями из преданий своего рода, принадлежавших к числу наиболее знатных и близких ко двору, а потому мог сообщить и многие подробности, известные при дворе. Вполне возможно, что имя брата самозванца и его вдохновителя Πατιζεινης (Патизиф), сообщаемое Геродотом, является косвенным доказательством того, что историк получал сведения от Зопира. Это не имя, а титул первого министра («патикшаятия», регент, отсюда турецкое падишах). Геродот принял титул за собственное имя. Геродот, также как и Бехистунская надпись, называет самозванцем мага, одного из двух братьев, оставленных Камбисом для управления дворцом в и бывших в числе весьма немногих, знавших об убиении Бардии. Самозванец также называется Бардией (у Геродота — Смердис) и был похож на него лицом; брат его Патизиф был главным виновником бунта; он посадил Смердиса на престол и разослал повсюду глашатаев, особенно к войскам, с приказом присягать самозванцу. Слухи дошли до Камбиса, который двинулся из Египта назад в Персию, чтобы подавить мятеж, но по пути умер. Смердис же полностью овладел положением и закрепился на престоле. Чтобы удержать покорённые народы от восстаний он отменил на 3 года налоги и воинские повинности. Внутренняя политика Смердиса была направлена на уничтожение привилегий персидской родовой знати и её господствующего положения в экономике и обществе. Благодаря этому Смердис пользовался большой популярностью и поддержкой широких народных масс, как в самой Персии, так и в других подвластных персам странах. Однако Бардия никогда не выходил из дворца и не показывался перед народом. Это вызвало сомнения у знатного перса Отана, дочь которого раньше была женой Камбиса, а после смерти последнего, как и прочие гаремные женщины, перешла в собственность Бардии. Он попросил дочь выяснить, является ли царь настоящим. Он выяснил, что у мага Гауматы должны быть отрезаны уши как наказание за преступление. Его дочь, когда наступила её очередь проводить ночь с царём, тайно ощупала его и обнаружила, что у царя нет ушей. Персы таким образом узнали, что Лжебардия — не сын Кира, а другой человек. Дарий, Утан (Отан), Виндафарна (Интаферн[6]), Гаубарува, Видарна, Багабухша и Ардуманиш — представители семи знатнейших родов персидской аристократии — организовали заговор. Гаумата и его брат были убиты. После переворота последовало массовое истребление магов. Руководитель заговора Дарий стал царём. Кроме Бехистунской надписи и Геродота о перевороте Гауматы рассказывают ещё в разных вариациях Эсхил, Ктесий, Помпей Трог (в передаче Юстина), Страбон и Полиэн За исключением Эсхила, современника самого Дария, все античные авторы вслед за Бехистунской надписью называют Гаумату магом. У Юстина история Лжебардии передаётся согласно Геродоту, но, кроме того, из какого–то хорошего источника сообщается имя самозванца в форме Гомет, близкой к персидской Гаумата. Некоторые историки склонны видеть, что версия о Гаумате ложная и что к власти правда пришёл Бардия, которого Камбис никогда не убивал. В пользу этой теории может служить то, что Геродот не говорит ни слова об родстве Дария с Ахеменидской династией — Дарий только наместник Персиды и получил престол только благодаря хитрости своего конюха, заставившего коня Дария заржать прежде коней других участников заговора. (Заговорщики договорились, что тот, чей конь первым заржёт на рассвете, станет царём над другими.) К тому же персидская народная традиция отрицала правдивость утверждений Дария, что до него на троне сидел Лжебардия. Массы персидского народа, как, впрочем, и народы других стран Ахеменидской державы, были убеждены, что над ними царствовал сын Кира Бардия, которого Дарий для своих целей назвал магом Гауматой. Это подтверждает и всеобщее восстание народов всей Ахеменидской державы, с которым Дарий столкнулся при восшествии на престол. Создаётся впечатление, что Дарий был узурпатором, который для укрепления себя на престоле придумал и историю свержения самозванца, и свою генеалогию, возводящую его к предкам Кира и Камбиса. Но с этим нельзя согласиться. Бехистунская надпись — первый важный официальный персидский текст — как бы нарочно составлен на трёх языках для всеобщего ознакомления, на самой людной дороге царства, между двумя столицами Вавилоном и Экбатаной, где он был помещён на высоте, доступной для чтения; кроме того, на папирусе он был разослан по всему государству на арамейском языке; это произошло через какой–нибудь десяток лет после рассказываемого события, когда современники и очевидцы ещё помнили его. Едва ли узурпатор мог так бравировать сознательной ложью. Кроме того в свите Дария мы видим таких заслуженных сподвижников Кира, как Гобрий; его главной женой, имевшей на него огромное влияние, была дочь Кира — Атосса, сначала бывшая за своим братом Камбисом, потом доставшаяся Гаумате, а после свержения последнего отошедшая Дарию. Так что особых оснований сомневаться в принадлежности Дария к Ахеменидам, равно как и в других показаниях Бехистунской надписи, нет.
[133] Впервые термин συγκρητισμος появляется только в данном сочинении Плутарха в значении «союз общин», в данном случае союз нескольких критских городов для борьбы с врагом. Термин этот никем более в эпоху античности, в том числе самим Плутархом, не употреблялся и появился еще раз только лишь однажды в «Большом этимологике» (Ethymologicum Magnum), византийском этимологическом словаре XII в. н. э (s. v συγκρητισαι). В современном своём значении термип появляется только у Эразма Роттердамского в его «Adagia» (1517-1518) и означало согласие инакомыслящих, несмотря на их различие по отдельным богословским вопросам.
[134] В современном русском переводе басен Эзопа (М, Наука, 1968 (ЛП) это басня 7 основного эзоповского сборника — «Кошка и куры», стр.65).
[135] Ср. Moralia, 469a, supra.
[136] Ср. Moralia, 491d, infra.
[137] Fr. 75 ed. Wimmer; ср. Moralia, 65a.
[138] Ср. Aristotle, Eth. Nicom., VIII, 9, 1 (1159b31); Kock, Com. Att. Frag., III, p. 6, Menander, fr. 9 из «Адельфов».
[139] Op. et dies, 707; ср. Commentarii in Hesiodum, 65 (Bernardakis, Vol. VII, pp83ff).
[140] Возможно ссылка на гл.5 данного трактата. Фолькман и Брокейт совершенно очевидно ошибаются, полагая что речь идёт о трактате Περι φιλιας, который как доказал Патциг (Quaest. Plut., p. 34) не существовал.
[141] Kock., Com. Att. Frag., III, p. 213, fr. 757; ср. Moralia, 95d.
[142] Противоположность – Moralia, 479d, supra.
[143] Ср. Moralia, 490d, supra.
[144] Этот способ воспитания соответствует тому, который защищается Платоном в седьмом письме (e. g 343eff).
[145] Спевсипп (Σπεύσιππος) (ок. 407 до н. э., Афины — 339, там же) — древнегреческий философ–платоник. Сын сестры Платона Потоны, его преемник по руководству Академией. Писал трактаты и диалоги. Важнейшие среди его сочинений (30 названий, по Диогену Лаэртию, IV 4–5, часть из них — диалоги; к этому следует прибавить трактат «О пифагорейских числах») — «Об удовольствии», «О философии», «О богах», «О душе», «О подобном», «Энкомий Платону». Спевсипп заменил платоновские идеи числами (fr. 42 Lang), которые понимал как самостоятельные субстанции, отделенные от чувственных вещей, но при этом толковал их не как «идеальные числа» Платона, а как математические числа. Начало (архе) всех чисел — единое, которое Спевсипп отличал от блага и бога (fr. 34); это начало — выше бытия, причиной которого является диада (fr. 35); числа наряду с другими математическими объектами суть первые из существующих предметов, рождение которых от единого и некоего принципа множественности Спевсипп понимал не буквально, а в качестве мысленного образа. Демиурга платоновского «Тимея» он считал богом и умом (нусом) и отождествлял парадигму с декадой. Для каждой ступени реальности Спевсипп признавал свою материю. В сочинении «О подобном» на материале биологии и ботаники он проводил логическое различение родовых и видовых признаков. Разграничивая мир чувственный и умопостигаемый, он, в отличие от Платона, признавал знание на основе ощущений. В этике считал благом отсутствие зла и свободу от душевного смятения (ἀοχλησία, ἀλυπία). Влияние Спевсиппа, по–видимому, ограничено в основном рамками Древней Академии, хотя оно проявлялось и позднее — в неопифагореизме.
[146] Ср. Moralia, 71e.
[147] Этот Алей — персонаж мифологический, герой–эпоним Фессалии, мифический предок семьи Алевадов из Лариссы (Pind., Pyth., X, 8) — знатнейшей и могущественнейшей из семей Фессалии; Геродот (VII, 6) именует их «владыками Фессалии». Он носил прозвище Πυρρος («рыжеволосый») и был тагосом (первоначально так именовались цари, позднее — главы фессалийской федерации) Фессалии. Он происходил от Геракла через Фессала, одного из многочисленных сыновей Геракдла. Плутарх в нашем трактате передаёт миф о его восхождении к царской власти: он был нелюбим своим отцом, но его дядя поспособствовал ему. Плутарх единственный, кто сообщает об избрании фессалийских царей по жребию в Дельфах. Дядя без согласия царя и прочих фессалийцев подсунул пифии жребий с именем Алея и он был избран. Его правление стало временем роста могущества как Фессалии в целом. так и семьи Алевадов. По мнению Аристотеля в его царствование произошло разделенгие Фессалии на четыре части. Кроме того Алей был боговдохновенным провидцем. Ещё когда он был пастухом и пас овец на склонах Оссы, его полюбил змей, целовал ему волосы, лизал лицо и даровал ему способность предвидения.
[148] О прозвище Алея «Пирр» («рыжеволосый») см. Aristotle, fr. 497, ed. Rose.
[149] Θειος имеет значения и «дядя» и «божественный».
[150] Иолай (Iolaos), в греческой мифологии сын брата Геракла Ификла и Автомедусы (Apollod. II 4, 11). Иолай был близким другом Геракла, возничим его колесницы и участником многих подвигов героя. Когда Геракл решил взять себе в жены Иолу, он отдал Иолаю свою прежнюю жену Мегару (II 6, 1). На лошадях Геракла Иолай одержал победу на Олимпийских играх (Paus. V 8, 3; Hyg. Fab. 273). Вместе с сыновьями Геракла Иолай отправился на Сардинию, где приобщил местных обитателей к греческой культуре и где впоследствии, как и в Фивах, существовал его культ (Paus. IX 23, 1; X 17, 5). На обратном пути в Грецию Иолай остановился в Сицилии, где тоже основал греческую колонию и удостоился почестей героя (Diod. IV 30). Иолай присутствовал при самосожжении Геракла и, не найдя в пепле костра костей друга, первый объявил, что герой взят на небо и должен быть причислен к богам (IV 38). Иолай был похоронен в могиле своего деда Амфитриона в Фивах, где в его честь были учреждены игры (Pind. Ol. IX 98).
[151] Ификл (Ipiklns), в греческой мифологии сын Амфитриона и Алкмены, единоутробный брат Геракла, отец Иолая. К колыбели близнецов И. и Геракла Гера послала двух огромных змей, увидев которых И. испугался, а Геракл задушил их. И. сопровождал Геракла во многих его странствиях и был участником ряда его подвигов (очистка Авгиевых конюшен, война с Лаомедонтом и Гиппокоонтом) и калидонской охоты (Apollod. I 8, 2-3). Погиб во время битвы Геракла против сыновей Гиппокоонта (II 7, 3); по другому варианту — в борьбе с племянниками элидского царя Авгия — близнецами Эвритом и Клеатом, прозванных Молионидами. Похоронен в Аркадии, где существовал его культ (Paus. VIII 14, 6).
[152] Ино́ (др. — греч. Ἰνώ) (на беотийском диалекте Бино (Lycophr., Alex., 106) — в греческой мифологии — вторая (Nonn, V, 197) дочь Кадма и Гармонии, супруга Афаманта, мать Леарха и Меликерта. Её судьба была одним из излюбленных сюжетов греческих, преимущественно трагических, поэтов и передаётся в нескольких версиях. По одному рассказу, Афамант женился, предполагая, что Ино умерла, на Фемисто, но потом услышал, что Ино жива и вакханкой (Eurip., Bach., 681) живёт на Парнасе, и пошел разыскивать её. Три года Ино пребывала на Парнасе (Nonn., IX, 283), вскормила Вакха (Ovid., Ibis., 497) Тогда Фемисто решила убить детей Ино и поручила рабыне покрыть ночью её собственных детей чёрным, а детей Ино — белым покрывалом. Этой рабыней была сама переодетая Ино, которая переменила покрывала, так что Фемисто убила своих собственных детей и, открыв свою ошибку, повесилась. Ино пыталась погубить детей Нефелы Фрикса и Геллу. Гера поразила её безумием, разгневавшись, что та воспитывает Диониса. Бросила Меликерта в сосуд с кипящей водой. Либо Ино вместе с сыном Меликертом бросилась в море, где приняла имя Левкофеи (др. — греч. Λευκοθέα «белая богиня») (Apollod., I, 9, 1-2; III, 4, 2-3). По наиболее распространенной версии, когда Гера поразила Афаманта и Ино безумием за то, что они воспитали Диониса, Афамант убил одного из своих сыновей, когда же он хотел погубить и другого, то Ино бросилась с мальчиком в море. Есть версия, по которой Ино сама убила своего сына в порыве ревности к одной из рабынь. После смерти Ино, по желанию Диониса, была принята в сонм богинь и чтилась под именем Левкофеи. По трагедии (Еврипида?), Фрикс вел её на казнь, но Дионис похитил её как свою кормилицу (Hygin, Myth., 2). По мегарской версии, бросилась с младшим сыном Меликентом со скалы Молуриды, труп Ино был выброшен на их побережье, Клесо и Таврополис нашли её и похоронили. Она получила имя Левкофеи, и ей приносят жертвы каждый год (Paus., I, 42, 7;44, 7). Храм Ино с оракулом был в Лаконике (Ibid., III, 26, 1). Согласно мессенцам, вышла из моря у города Корона и названа Левкофеей (Ibid., IV, 34, 4). Упомянута в «Одиссее» (V 334). Действующее лицо трагедий Софокла «Фрикс», Еврипида «Фрикс 1», «Фрикс 2», «Ино» и трагедии Ливия Андроника «Ино». В пьесах должна быть«плачевна».
[153] Матер Матута (лат. Mater Matuta) — италийская и древнеримская богиня утра и плодородия, покровительница замужних женщин. Вероятно, изначально была божеством утра, аналогом Авроры (Lucr., V, 656). Этимологически имя Matuta восходит к matutina — «утренняя», «ранняя». В расширительном значении одна из форм прилагательного «утренний» — maturus — приобрела смысл «годный, добрый, зрелый» и Матута стала богиней «доброго часа», покровительницей созревания. Августин упоминает, что она считалась богиней созревания колосьев (frumenta maturuscentia) (Aug., De civitate Dei, IV, 8). Соответственно, Матута стала покровительницей замужних женщин (еще одно значение слова matura — близость родов), богиней материнства и единобрачия. Праздник Матуты — Матралии — справлялся 11 июня, причем к участию в жертвоприношении допускались только женщины, состоявшие в первом браке (одномужние, univiriae). В жертву богине приносили пироги, испеченные в глиняных сосудах — тестуации (Varro, De lingua lat., V, 106). В храме матроны молились за детей своих сестер, что могло быть отголоском давно исчезнувшей матрилинейной системы родства, при которой дети сестер являлись членами одного рода. Рабыни также исключались из участия в культе. В праздник Матралий одна рабыня специально вводилась в храм, где её били по лицу, а затем прогоняли вон. По мнению исследователей, это символизировало ненависть богини, покровительницы законного брака и матроны–госпожи к рабыне — наложнице мужа. Уже Овидий не понимал смысла этих обрядов:
Добрые матери, вам (Матралии — это ваш праздник)
Желтый богине пирог надо фивянке нести.
Рядом с мостами лежит и с Цирком известная площадь,
Что названа по быку, статуей ставшему там.
Здесь, в этот именно день, говорят, в старину был Матуте–Матери храм посвящён Сервия царской рукой.
Что за богиня она, зачем служанок от храма
Гнать ей (а гонит!), к чему надобны ей пироги.
Храм Матери Матуты в Риме был построен Сервием Туллием на Бычьем Форуме, рядом с храмом Фортуны, и освящен в один день с ним. Марк Фурий Камилл в 396 до н. э. освятил новый храм, построенный на месте старого (Liv., V, 19, 6). Кроме Рима эта богиня почиталась в городах Средней Италии, одно из самых крупных святилищ находилось в Сатрике, на юге Лация. Ближе к концу эпохи республики Матута была отождествлена с Ино (Левкотеей), культ которой имел некоторые сходные черты (Plut,. Camill, V). Соответственно, была найдена параллель сыну Левкотеи Меликерту, и в римской мифологии появился сын Матуты Портун (от слова portus) — покровитель гаваней.