Утешение к Аполлонию

Παραμυθητικός προς Απολλώνιον

Переводчик: 
Источник текста: 
Перевод выполнен по изданию: Plutarch’s Moralia. London: William Heinemann Ltd; Cambridge, Massachusetts: Harvard University press, 1962. V.2. P. 103-211 (Loeb Classical Library). Simposium.ru

Введение

Утешение к Аполлонию, в котором цитаты из более ранних авторов скорее словно высыпаны из мешка, чем рассеяны руками, сравнительно недавно попало под подозрение, что оно возможно не является сочинением Плутарха. Подозрение это основано главным образом на двух пунктах: необычайной длине цитат и очевидном несходстве со стилем Плутарха. По поводу последнего здесь можно кратко возразить, что всякое отклонение от принятого Плутархом стиля может быть приведено в качестве превосходного примера приспособляемости и изменчивости его стиля, так что никаких позитивных результатов относительно авторства этим путём мы не достигнем. Точно так же обстоит дело и с цитатами. Многие из них необычайно длинные, но не длиннее, чем мы находим у других авторов. Некоторые из них, например из «Умоляющих» Еврипида 1110 и 1112 (Plut., 110 c) далеко превосходят по точности рукописную традицию, так что чтение, даваемое Плутархом, обычно принимается издателями Еврипида в предпочтение с традиционным чтением рукописей. С другой стороны, цитата из Платона, Горгий 523а (Plut. , 120e) почти не отклоняется от нашего традиционного текста Платона; некоторые небольшие отклонения сами по себе интересны, но ни одно из них не нарушает традиционного чтения этого места.
Из текста мы почти ничего не узнаём об Аполлонии и его покойном сыне и едва ли больше о самом Плутархе. В нём недостаёт интимной близости, которая есть в сходном письме Плутарха к его жене (608а). Мы также не можем быть полностью уверены, что мальчик был назван Аполлонием по его отцу, ведь один росчерк пера, изменяющий аккузатив на вокатив (121е), мог бы стать причиной того, что его имя полностью исчезло.
Заголовка этого сочинения нет в ламприевом списке работ Плутарха, но тем не менее мы имеем ссылку на него в сравнительно раннее время.
Некоторые очевидные сходства между «Утешением» и «Тускуланскими беседами» Цицерона несомненно объясняются заимствованием из общего источника и источником этим несомненно были сочинения философа–академика Крантора.
В отсутствие точных знаний вполне уместно выдвигать гипотезы (как в сфере физики говорят об «атомах» или об «ионах» или об электрическом «потоке»). Если мы допустим, что существовал первоначальный примерный план письма, которое было послано к Аполлонию, то гипотезе может быть придана примерно такая форма. При выборе некоторых из цитат Плутарх отбирал достаточное количество материала, так что позже мог выбрать окончательно, вставленное могло быть тщательно перемешано с текстом и сам текст несомненно подвергался дальнейшей отделке. И всё же мы должны быть ему глубоко благодарны за ту подборку цитат, что включена в текст и если гипотеза верна, мы можем так же быть довольны этим намёком на методы композиции Плутарха.
Мы должны также иметь в виду, что эта особая форма композиции развилась в свой стиль, наиболее ранним примером которого возможно был Антиох и многие образцы теперь утрачены. Среди римлян сочинения такого рода также были популярны и несколько примеров мы находим в трудах Сенеки.

Утешение к Аполлонию

I С самого того момента, Аполлоний, как я услыхал о том, что ушел из жизни твой сын, который был столь дорог всем нам, юноша необычайно умеренный и благоразумный, благочестивый и справедливый как к богам, так и к родителям и друзьям, я не перестаю сочувствовать тебе в твоём горе и напасти. В дни, последовавшие сразу за его смертью, когда ты этим внезапным бедствием сломлен был телом и душой, мой визит к тебе и наставления, как переносить нынешний твой жребий как и подобает смертному, был бы неуместен, да и кроме того я и не надеялся помочь тебе в твоём горе. Ведь даже лучшие врачи, при внезапном приливе гнойных жидкостей, не могут сразу применить лекарство, но допускают муки воспаления, не применяя крайних средств, ожидая некоторого смягчения болезни самой по себе {1}.
II Ныне же, по прошествии времени, которое успокаивает и смягчает всё, так что боль проходит, представляется, что тебе, в нынешнем твоём положении требуется дружеская помощь; потому то я и счёл уместным поддержать тебя в нескольких словах, могущих послужить тебе утешением и поддержкой, утолив боль и положив предел тщетным скорбным сетованиям. Ведь
Больной души врачи — советы добрые.
Да, если сердца вовремя смягчить нарыв,
Не бередить гноящуюся опухоль {2}.
И мудрый Еврипид:
Разные разным болезням потребны лекарства:
Друга слова тяжесть горя смягчают
И исправляют они неразумных своим увещаньем суровым {3}.
И в самом деле, хотя душу способно поразить множество самых разных чувств и страстей, горе по своей природе самое тяжкое из всех. Ибо сказано:
Ведь из–за горя многое случается,
Неизлечимые болезни и безумие,
Иные ж сводят счёты с жизнью {4}.
III Из–за смерти сына боль и скорбь зарождаются в душе, что вполне естественно и берут над нами верх. Я ведь, со своей стороны, не могу согласиться с теми, кто превозносит суровое и бесчувственное безразличие, которое как невозможно, так и бесполезно {5}. Ведь оно лишает нас добрых чувств, которые происходят из взаимного притяжения и которые мы более всего должны стараться сохранить. Но и длить эти боль и скорбь свыше всякой меры и стараться, чтобы наше горе ещё и возрастало, я считаю противным природе и проистекающим из наших извращённых представлений. Потому–то это должно быть отвергнуто как вредное, порочное и более всего неподобающее здравомыслящему человеку, между тем как умеренная сдержанность в горе не является предосудительной. Крантор–академик {6} говорит, что «надо желать не болеть, но если мы уже больны, надо желать, чтобы ощущение болезни нас оставило, будет ли один из наших членов отсечён или же оторван» {7}. Но такая нечувствительность к боли достигается лишь великою ценою, ибо ведь необходимо, чтобы коль в таком состоянии пребывает тело, в этом же состоянии пребывала и душа.
IV Разум требует, таким образом, чтобы здравомыслящий человек не был бы ни вовсе безразличен к бедам, ни чрезмерно эмоционален ибо первое — признак бесчувственности и жестокости, а второе — слабости и изнеженности. Здравомыслящ тот, кто держится в подобающих границах и в состоянии благоразумно выносить всё, что посылает нам судьба и благоприятное и тягостное и кто заранее покорно и безропотно подготавливает ум к неизбежному концу; это точно так же, как при демократии существует жеребьёвка должностей и тот, кто вытянет жребий получает должность, а кого постигнет неудача, переносит свою судьбу безо всякой на неё обиды{8}. Ведь тот, кто не может поступать таким образом, не сможет трезво и благоразумно вынести так же и удачу. И среди иных прочих, есть по этому поводу следующее превосходное наставление:
Не позволяй удаче столь великой стать,
Чтоб преисполнила она тебя гордыни.
Нет униженья в том, чтобы вернуться вспять,
Но даже если всё останется как было, то душу неизменной сохрани,
Подобно золоту, что испытуемо огнём {9}.
Ведь это признак человека образованного и воспитанного — сохранять в процветании прежний образ мыслей, а в бедствиях — постоянство души. И задача для ума предусмотрительного — быть на страже против зла лишь оно приблизится, если же оно уже случилось — то его исправить или же уменьшить или запастись мужественным и благородным терпением, чтобы вынести его. Мудрость ведь должна сопричастна быть добру и при том четверояким образом — создавать его, сохранять, увеличивать его, наконец, правильно пользоваться им. Есть правила мудрости и есть правила иных добродетелей и им надо следовать какова бы ни была Фортуна, хороша или дурна. Ведь
Нет того, кто б счастлив был во всём {10}
и воистину
То, что должен сделать ты, не может быть « Не должно» {11}.
V Ведь как растения в одно время года бывают плодоносны, а в другое же — бесплодны, а животные в одно время плодовиты, в другое же — к деторождению не способны и как на море бывает и шторм и хорошая погода, так и в жизни есть много разных обстоятельств, что ведут к переменам человеческих судеб. Кто способен к размышлению, тот вполне уместно может сказать об этих переменах:
Иль ты мнил, на бессменное счастье тебя,
Агамемнон, родил повелитель Атрей?
Боги смертнорождённому в долю дают
Лишь с печалями счастье; и рад ли, не рад –
Но ты должен веление божье терпеть {12}.
О том же и слова Менандра:
Когда бы ты, хозяин, был рождён на свет
Единственным из всех, кому бы выпало
Что хочешь делать, и всегда удачливо,
И боги этот редкий дар одобрили,
Ты был бы прав, сердясь, — ведь бог надул тебя,
И сделал скверно. Если же ты вылеплен
По тем же меркам, что и все мы, смертные,
Иль как сказать уместнее в трагедии,
Ты дышишь вместе с нами общим воздухом,
То потерпи и вот над чем подумай–ка.
Во–первых, — и пожалуй, это главное –
Ты человек, а он всего стремительней
То ввысь взлетит, а то падёт в ничтожество.
И верно, по природе он бессильнейший,
То всем вершит, а то всего лишается.
Ты потерял не бог весть что хорошее,
И нынешнее горе — горе малое.
Вот так и отнесись ты к огорчению {13}.
Но вопреки такому положению дел, некоторые, по своей глупости, до того бывают слабоумны и тщеславны, что когда хоть чуть–чуть возносятся судьбой или из–за изобилия денег, или из–за важности своей должности, более высокого положения в государстве, более высокого общественного статуса и репутации, начинают угрожать и оскорблять тех кто ниже их, не беря в расчет переменчивости и непостоянства Фортуны, ни того, что тот, кто очень высоко взлетает, так же легко падает вниз и что тот, кто сейчас в ничтожестве, может вдруг возвыситься, вознесённый быстротечными переменами Фортуны. Потому–то пытаться находить постоянство в том, что заведомо непостоянно — явный признак того, у кого отсутствует верное суждение о жизни. Ибо
Вертится ведь колесо и часть его обода
Сверху сейчас, а другая снизу {14}.
VI Разум — лучшее лекарство в горе и он же лучше всех подготавливает ко всякой перемене в жизни. Ведь человек должен сознавать не только то, что он смертен по природе, но и то, что смертная его жизнь подчиняется воле жребия и условия её легко меняются. Человеческое тело ведь и в самом деле смертно, существует день один, смертно всё, что он чувствует и претерпевает, ну одним словом всё в жизни;
Теперь, как всегда, неиссчётные случаи смерти
Нас окружают, и смертному их ни минуть, ни избегнуть {15}
и как сказал Пиндар
Тартара непроглядная бездна
Стиснула тебя
Узами кованными Неизбежного … {16}
Потому–то Деметрий Фалерский {17} был совершенно прав, когда, в согласии со стихами Еврипида
Мы даже не владельцы наших денег,
Богам они принадлежат, богам:
Хотят дадут, хотят — опять отнимут… {18}
и так же
Какой пустяк нас может погубить; лишь день один
И уж принижен мощный, слабый вознесён
сказал, что это почти совершенно справедливо, но всё же было б лучше, если б он сказал не «день один», но «миг один».
Подобен смертных круг земной
Растений кругу плодоносных: одни ведь расцветают,
Когда другие вянут, как велит им рок {19}
и в другом месте Пиндар:
Что мы? Что — не мы? Сон тени –
Человек {20}.
Очень живо и искусно пользуется он этим излишеством выражения, чтобы сделать ясным, что такое жизнь человеческая. Ведь что слабее, немощнее тени? А «сон тени» — в каких еще словах это можно выразить? В сходном тоне и Крантор пытается утешить Гиппокла в смерти его ребёнка, говоря: «Вся наша прежняя философия утверждает это и побуждает к этому и нас; и хотя в ней есть другие вещи, которых мы не принимаем, всё ж во всяком случае утверждение, что жизнь часто трудна и тяжела очень верное. Ведь даже если это по природе и не так, всё же из–за нас самих она приходит в состояние испорченности. С самого раннего времени, даже с самого рождения, нам сопутствует самая неясная судьба и нет хорошего конца и с самого же рождения ко всему примешивается доля зла. Ведь всякое семя нашей жизни, оттого что смертно, принимает в нём участие и оттого то нами исподволь овладевает несовершенство души, болезни тела, утрата друзей из–за их смерти и общая доля смертных» {21}. Почему же обращаем мы наши мысли в этом направлении? Потому что знаем, что несчастия не являются для человека чем–то новым и у всех нас в этом отношении один и тот же опыт. Ведь Теофраст сказал: «Фортуна беззаботна и она обладает удивительной властью похищать плоды наших трудов и опрокидывать наше мнимое спокойствие, и для совершения всего этого у неё нет какого–то определённого времени» {22}. И об этих вопросах и других им подобных каждому из нас нетрудно как рассудить самому, так и узнать от прежних мудрецов. Из них первый божественный Гомер, который говорит:
Всё на земле изменяется, всё скоротечно; всего же,
Что ни цветёт, ни живёт на земле, человек скоротечней;
Он о возможной в грядущем беде не помыслит, покуда
Счастием боги лелеют его и стоит на ногах он;
Если ж беду ниспошлют на него всемогущие боги,
Он негодует, но твёрдой душой неизбежное сносит {23}.
и далее
Так суждено уж нам всем, на земле обитающим людям,
Что б ни послал нам Кронион, владыка бессмертных и смертных {24}.
И в другом месте:
Сын благородный Тидея, почто вопрошаешь о роде?
Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:
Ветер одни по земле развевает, другие дубрава
Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;
Так человеки: сии нарождаются, те погибают {25}.
Как он превосходно пользовался этой метафорой человеческой жизни, ясно видно и из другого места, из таких вот слов:
Энносигей! Не почёл бы и сам ты меня здравоумным,
Если б противу тебя ополчался я ради сих смертных,
Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно,
То появляются пышные, пищей земною питаясь,
То погибают, лишаясь дыхания {26}.
Павсаний, царь лакедемонян {27}, беспрерывно хвастаясь собственными подвигами, до тех пор побуждал с насмешкой Симонида, знаменитого лирического поэта {28}, продекламировать для него что–то мудрое, пока тот, превосходно зная о его самомнении, не посоветовал ему помнить, что он только человек {29}.
С Филиппом, царём Македонии {30}, случилось так, что он получил сразу три радостных известия: во–первых, что он стал победителем на Олимпийских играх в гонках на четвёрках колесниц; во–вторых, что его полководец Парменион {31} одержал в битве победу над дарданцами {32}; и в-третьих, что Олимпиада {33} родила ему сына. Потому–то, воздев руки к небесам, он воскликнул: «О боги, компенсируйте все это какой–нибудь малой неудачей!». Ведь он отлично знал сколь часто, в случаях великого процветания, Фортуна бывает ревнива {34}.
Ферамен, впоследствии один из тридцати тиранов в Афинах, пировал с друзьями в доме, который вдруг разрушился и один лишь избежал смерти; и так как его все с этим поздравляли, он возвысил голос и громко воскликнул: «О Фортуна, для чего ты сохранила меня»? И долгое время спустя он нашёл свой конец под пытками от рук своих сотоварищей–тиранов {35}.
VII Но особой похвалы Поэт заслуживает за ту сцену утешения, в которой он изображает Ахилла, говорящего Приаму, пришедшему выкупить тело Гектора, следующее:
Но успокойся, воссядь, Дарданион; и как мы ни грустны,
Скроем в сердца и заставим безмолвствовать горести наши.
Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит:
Боги судили всесильные нам, человекам несчастным,
Жить на земле в огорчениях: боги одни беспечальны.
Две глубокие урны лежат перед прагом Зевеса,
Полны даров: счастливых одна и несчастных другая.
Смертный, которому их посылает, смесивши, Кронион,
В жизни своей переменно и горе находит и радость;
Тот же, кому он несчастных пошлёт, — поношению предан;
Нужда, грызущая сердце, везде по земле его гонит;
Бродит несчастный, отринут бессмертными, смертными презрен {36}.
Гесиод, который хоть и объявлял себя учеником Муз, тем не менее следует вторым за Гомером, как по времени, так и по своей репутации, так же заключил беды в огромную урну и изобразил Пандору распечатавшей её и тем самым распространившей их по всей земле и морю. Его слова следующие:
Снявши великую крышку с сосуда, их все распустила
Женщина эта и беды лихие наслала на смертных.
Только Надежда одна в середине за краем сосуда
В крепком осталась своём обиталище — вместе с другими
Не улетела наружу: успела захлопнуть Пандора
Крышку сосуда по воле эгидодержавного Зевса.
Тысячи ж бед улетевших меж нами блуждают повсюду,
Ибо исполнена ими земля, исполнено море.
К людям болезни, которые днём, а которые ночью,
Горе неся и страданья, по собственной воле приходят
В полном молчании: не дал им голоса Зевс–промыслитель {37}.
VIII Так же к этому близки и слова комического поэта, говорящего о тех, кто переносит тяжкие беды:
Когда бы слезы послужить могли от бед лекарством
И кто б их проливал, тот утолял бы горе, тогда б они
Как золото ценились. Но жизни ход, мой господин,
Не замечает их и не заботит его, ты слезы проливал иль нет
И всё идёт своим чредом. Так добиваемся ли мы чего–то
Нашими слезами? — Ничего.
Но ведь как у деревьев есть плоды,
Так и у нас есть слёзы {38}
И Диктис {39}, пытаясь утешить Данаю {40} в её непомерном горе, говорит:
Не думаешь ли ты, что Гадес тронут
Твои мольбы и если ты не прекратишь стенать,
То он вернёт тебе дитя. — Ну перестань
И рассмотри твоих соседей беды и тогда
Ты, поразмыслив, успокоишься, увидев
Что иные из них в оковы брошены,
Что многие стареются лишённые детей,
Иные же, на царстве процветая,
Вдруг падают в ничто. Все это ты должна учесть {41}.
Ведь он побуждает её поразмыслить о жребии тех, кто равно или даже более несчастлив, чем она сама, с той мыслью, что её горе от этого облегчится.
IX В этой связи следует ещё добавить сказанное Сократом, который предположил, что если бы собрать все беды в одно место, так, чтоб каждый человек получал по распределению равную их долю, то большинство радо было бы забрать свою собственную и удалиться {42}. Сходный способ применил и поэт Антимах {43}. Ведь по смерти Лиды, своей жены, которую он нежно любил, он сочинил, чтобы утешиться в горе, элегию, названную «Лида», в которой он перечислил бедствия героев и таким образом утишил своё горе с помощью несчастий других. Итак ясно, что тот, кто хочет утешить человека в его горе, должен показать ему, что его беды такие же как у многих и даже меньше, чем выпавшие на долю других, изменив тем самым у него мнение о его горе и убедив его, что его горе на самом деле меньше, чем он сам считает.
X Эсхил, как кажется, превосходно укорял тех, кто считал, что смерть — это зло. Ведь он сказал:
Неправы люди, думая, что смерть страшна:
Она — от всех недугов исцеление {44}.
И в подражание Эсхилу кто–то ещё сказал:
О смерть, врач всё исцеляющий, приди {45}.
Ведь и в самом деле истинно, что:
Гадес — от всех страданий гавань {46}.
Превосходно ведь быть в состоянии заявить с неустрашимой убеждённостью:
Как может быть рабом кто к смерти безразличен? {47}
и
С Гадеса помощью теней я не боюсь {48}.
Ведь что такого жестокого или что такого мучительного в смерти? Не знаю ведь, как может смерть, столь для нас близкая и естественная, быть при каких–то обстоятельствах жестокой. Что удивительного в том, что делимое разделяется, способное к распаду распадается, горючее сгорает, разлагаемое разлагается? Разве есть хоть одно мгновение, когда бы в нас не присутствовала смерть? Как говорит Гераклит: «Одно и то же в нас — живое и мёртвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо эти противоположности, перемешавшись, суть те, а те, вновь перемешавшись, суть эти» {49}. Подобно тому как из одной и той же глины можно лепить фигурки животных, а потом сминать их и снова лепить, и опять сминать, и делать это попеременно и непрестанно, так и природа из той же самой материи древле произвела на свет наших предков, потом смяла их, породила отцов, потом нас, а потом, повторяя одно и тоже, породит одних за другими наших потомков. И эта река рождения будет непрерывно течь и никогда не остановится, равно как и текущая ей навстречу река уничтожения — Ахеронт{50} или Коцит {51}, как называют её поэты. Стало быть, та же самая первопричина, которая явила нам солнечный свет, влечёт за собой и мрак Аида. Не точный ли образ этого — окружающий нас воздух, попеременно творящий день и ночь, наводящий жизнь и смерть, сон и бодрствование? Потому–то говорят, что жизнь — это заём у судьбы, который взяли наши предки, а возвращать надо нам. Долг этот мы обязаны вернуть с готовностью и без стенаний, когда бы заимодавец ни потребовал уплаты; ведь таким образом мы покажем себя людьми достойнейшими.
XI Думаю также, что Природа, видя неопределённость и краткость нашей жизни, которой она была причиной, пожелала скрыть от нас время, отведённое ею нам до смерти. И конечно это к лучшему; ведь если бы мы его знали наперёд, некоторые люди еще далеко до времени были б совершенно опустошены горем и умерли б задолго до своей смерти. Следует отметить также тягостность жизни и утомление от неё, вызываемые многими причинами; если б мы захотели все их перечислить, мы бы слишком охотно осудили жизнь и поддержали бы мнение, ныне без того в иных умах господствующее, что лучше умереть, чем жить. Симонид, во всяком случае, сказал:
…но мало сил
Есть у людей, и стремления их тщетны и краткий их век –
Только смена трудов и тягот,
А смерть нависает над каждым, неизбежна для всех:
И этот удел ниспослан равно
И лучшим,
И тем, кто плох {52}.
Пиндар же сказал так:
С каждым счастьем по два несчастья смертным шлют небожители.
Немудрёный их красиво не вынесет,
А вынесет добрый, на лучшее обернув {53}.
И Софокл сказал:
Оплакиваешь то, что смертно, коль оно погибло.
Не знаешь разве, будущее пользу принесёт ?{54}
И Еврипид сказал:
Ты знаешь ли, в чём наша жизнь? Поди,
Не знаешь, раб? Куда тебе! Ну что же,
Узнай: нам смертным суждена могила,
И никому не ведомо из нас,
Жив будет ли наутро. Нам судьба
Путей не открывает: ни наукой,
Ни хитростью её не купишь тайн {55}.
Итак, поскольку жизнь человеческая такова, как эти поэты говорят, то конечно более уместно поздравлять тех, кто освободился от зависимости, чем сокрушаться о них и скорбеть, как поступает большинство по своему невежеству.
XII Сократ сказал, что если смерть напоминает или очень глубокий сон, или долгое и продолжительное путешествие, или, наконец, род исчезновения и уничтожения и тела и души, то ничего из этого не есть зло {56}. Всё это он далее исследовал. Если смерть есть сон и нет никакого зла в состоянии сна, то очевидно, что сходным образом нет никакого зла и в состоянии смерти. И есть ли здесь даже необходимость доказывать, что глубочайший сон и в самом деле сладчайший? Ведь факт этот очевиден всем и свидетелем может выступить Гомер, ибо он по этому поводу сказал:
Сон непробудный, усладный, с безмолвною смертию сходный {57},
и в другом месте он сказал:
Там со Сном повстречалася, братом возлюбленным Смерти {58}
и
Смерти и Сну близнецам {59},
таким образом демонстрируя их сходство, ведь близнецы наиболее схожи меж собой. И опять он говорит где–то, что смерть — это «медный сон» {60}, намекая на нашу во время него бесчувственность. И отнюдь не неизящно сказал по этому поводу тот, кто является автором такой строки:
Сон — Мистерии малые смерти {61},
ведь сон и в самом деле подготовительный обряд к смерти. Очень мудро было и замечание киника Диогена, когда он погрузился в сон и едва не уйдя из жизни был разбужен своим врачом, который спросил его мучило ли там что–либо его. «Ничего», — ответил тот, — «ведь один брат просто–напросто опередил другого» {62}.
XIII Если ж смерть и в самом деле напоминает путешествие, то и тогда это не зло. Напротив, это может быть даже благом. Ведь быть освобождённым от рабства собственного тела и его страстей, что приводят ум в смятение, заражая его людским безрассудством — превосходнейший пример доброй удачи. «Ведь тело», — говорит Платон, — «не только доставляет нам тысячи хлопот — ведь ему необходимо пропитание! — но вдобавок подвержено недугам, любой из которых мешает нам улавливать бытие. Тело наполняет нас желаниями, страстями, страхами и такой массой всевозможных вздорных призраков, что, верьте слову, из–за него нам и в самом деле совсем невозможно о чём бы то ни было поразмыслить! А кто виновник войн, мятежей и битв, как не тело и его страсти? Ведь все войны происходят ради стяжания богатств, а стяжать их нас заставляет тело, которому мы по–рабски служим. Вот по всем этим причинам — по вине тела — у нас и нет досуга для философии. Но что всего хуже: если даже мы на какой–то срок освобождаемся от заботы о теле, чтобы обратиться к исследованию и размышлению, тело и тут всюду нас путает, сбивает с толку, приводит в замешательство, в смятение, так что из–за него мы оказываемся не в силах разглядеть истину. И напротив, у нас есть неоспоримые доказательства, что достигнуть чистого знания чего бы то ни было мы не можем иначе как отрешившись от тела и созерцая вещи сами по себе самою по себе душою. Тогда, конечно, у нас будет то, к чему мы стремимся с пылом влюблённых, а именно разум, но только после смерти, как обнаруживает наше рассуждение, при жизни же — никоим образом. Ибо если, не расставшись с телом, невозможно достичь чистого знания, то одно из двух: или знание вообще недостижимо, или же достижимо только после смерти. Ну конечно, ведь только тогда, и никак не раньше, душа остаётся сама по себе, без тела. А пока мы живы, мы, по–видимому, тогда будем ближе всего к знанию, когда как можно более ограничим свою связь с телом и не будем заражены его природою, но сохраним себя в чистоте до той поры, пока сам бог нас не освободит. Очистившись таким образом и избавившись от безрассудства тела, мы, по всей вероятности, объединимся с другими такими же, как и мы, чистыми сущностями и собственными силами познаем всё чистое, а это, скорее всего, и есть истина. А нечистому касаться чистого не дозволено» {63}. Так, даже если в самом деле смерть перенесёт нас в другое место, то и это не зло и даже можно доказать, что это — добро, как показывает нам Платон. Потому–то замечательны слова Сократа, сказанные перед судьями: «Боюсь смерти и считаю себя мудрым не будучи таковым, потому что бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся её, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол» {64}. И, кажется мне, поэт не противоречит этому, когда говорит:
Смерти, что от трудов разрешает, не бойся
Ведь она так же освобождает нас и от величайшего из зол {65}.
XIV Говорят, что божество также свидетельствует об этом. Ведь традиция говорит нам, что многие за свою праведность получили этот дар от богов. Большинство из них я опущу, соблюдая должную пропорцию в моём сочинении; но я всё же упомяну наиболее известные истории, которые на устах у всех. Во–первых, я расскажу тебе о Клеобисе и Битоне, аргосских юношах {66}. Говорят, что их мать была жрицей Геры и когда для неё настало время отправляться в храм, а мулы, что обычно тащили её повозку, запоздали с приходом, время ж торопило, молодые люди сами запряглись в повозку и привезли свою мать в храм, а она, крайне довольная преданностью своих сыновей, взмолилась, чтоб они получили наилучшее благо, какое только может дать им божество. И юноши уснули и никогда больше не проснулись, и таким образом божество даровало им смерть в качестве награды за их преданность. А об Агамеде и Трофонии Пиндар рассказывает, будто когда они выстроили дельфийский храм и просили у Аполлона вознаграждения, то бог вещал, что воздаст им на седьмой день, и призвал их вволю насытиться. Они повиновались, и вот на седьмую ночь оба они скончались во сне {67}. Говорят, что сам Пиндар, повелел послам беотийцев, что посланы были вопросить о чём–то божество, спросить у бога: «Что самое лучшее для человеческого рода?». И пророчица дала ему ответ, что он не может конечно не знать о той истории, которую сам он написал о Трофонии и Агамеде; но когда он желает узнать это на опыте, то это станет для него ясным в ближайшее время. Из этого ответа Пиндар заключил, что должен ожидать смерти и вскоре настал его конец. А с италийцем Евтиноем говорят случилось вот что. Он был сыном Элисия из Терины, человека более всего среди народа известного добродетелью, богатством и репутацией и внезапно, по какой–то неизвестной причине этот Эвтиной умер. И вот Элисию пришло в голову, что его сын возможно был отравлен; ведь он был единственным наследником большого движимого имущества и земельных владений. Будучи в затруднении насчет того как бы подтвердить свои подозрения, он направился туда, где вызывали духов умерших и принеся предварительно предписанное здешними обычаями жертвоприношение, он лёг спать в этом месте и ему было там видение. Он увидел, что к нему явился собственный его отец и завидев своего отца, он рассказал ему, что случилось с его сыном и просил и умолял его найти того, кто ответствен был за смерть его сына. И отец его сказал: «Для того я и пришёл сюда. Возьми от него вот то, что он тебе принёс, и из этого ты узнаешь обо всём, о чём ты сейчас сетуешь». Тот, на кого он указал, был юношей, который следовал за ним и напоминал его сына Евтиноя, был близок к нему по годам и по телосложению. Потому–то Элисий спросил его кто он; и тот ответил: «Я тень твоего сына» и с этими словами подал ему свиток. Элизий развернул его и увидел там следующие три строки:
Умы людские — в вечных заблуждениях.
Смерть Евтиною от судьбы назначена.
Такая смерть — на благо для обоих вас {68}.
Так рассказы эти записаны у древних авторов.
XV Если, однако, смерть — и в самом деле полное разрушение и распад тела и души (таково ведь третье из сократовых предположений), то даже и тогда она — не зло. Ведь согласно этому предположению, она представляет собой род полного бесчувствия и освобождение от всякой боли и забот. Ведь хотя такому состоянию не может быть свойственно ничто хорошее, но ведь так же и ничто дурное; ведь как добро, по своей природе, может существовать только в том, что есть и что реально, то точно так же ведь и зло. В том же, чего уже нет, что удалилось уже из сферы бытия, ничего из этого реально существовать не может. Ведь те, кто умер, возвращаются в то же состояние, в котором они были до рождения, и как для нас не было ничего хорошего и злого до рождения, так же ничего нет для нас и после смерти. И так как всё, что происходило до нашей жизни — ничто для нас, также и всё, что будет после нашей жизни — для нас ничто. Ведь воистину
Кто мёртв, того не тронет никакая боль {69}.
так как
Всё равно,
Что умереть, что вовсе не родиться {70}.
Ведь состояние после конца жизни то же самое, что и до рождения. И неужто вы сочтёте, что есть какое–то различие между тем, чтобы вовсе не родиться или же родиться и затем исчезнуть? Разумеется нет, если вы не думаете, что есть какое–то различие между нашим домом и одеждой после того, как они уже разрушены и тем временем, когда они ещё не были построены и созданы. Но если нет различья в этих случаях, то вполне очевидно, что нет никакого различия так же и между состоянием до рождения и состоянием после смерти. Аркесилай ведь остроумно говорил: «То, что мы зовём злом — смерть, лишь одно из воображаемых зол, которое когда уже присутствует, не вызывает никакой боли, но вызывает боль, когда оно не присутствует, но его ещё только ожидают» {71}. По этому поводу заметим, что многие люди, из–за их полной глупости и ложных мнений относительно смерти, умирают в их усилиях не умереть. Превосходно ведь сказал Эпихарм:
Соединилось и разъединилось, и вновь ушло, откуда и пришло:
В землю — земля, дыхание — в небо. Что тут страшного? Ничего! {72}
А Кресфонт в какой–то пьесе Еврипида говорит о Геракле:
Но если он живёт среди покойников,
В подземном царстве — силы он своей лишён {73}.
А ты можешь переделать этот стих и сказать:
Но если он живёт среди покойников,
В подземном царстве — он страданья своего лишён.
Превосходна так же спартанская песня:
Мы теперь здесь, до нас расцветали другие,
Будут вскоре другие опять, мы ж не увидим их день {74}
и ещё одна:
Благо — не жизнь и не смерть; они умерли, благом считая
Доблестно жизнь провести, доблестно встретить конец {75}.
Превосходно так же сказал Еврипид о тех, кто терпеливо переносит долгую болезнь:
Как ненавижу
Тех, кто продлить стремится жизнь — питаньем,
И кутаньем и всяким чародейством,
Борясь с теченьем времени — самим же
Пора уж место младшим уступить {76}.
И Меропа, мужественно выражающая свои чувства, волнует зрителей в театрах, говоря такие слова:
Не у меня одной лишь дети умерли,
Не я одна лишилась мужа: тысячи
В такую бездну горя погружаются {77}.
С этим же уместно сочетать и следующее:
Где теперь те, что прежде были так славны?
Где могучий Крёз, тот Лидии славный властитель?
Где же Ксеркс, что впряг в ярмо Геллеспонта упрямую выю?
Все они сошли в Гадес и в Дом Забвенья
И богатства их пропали вместе с их телами {78}.
XVI Воистину можно сказать, что безвременная смерть вызывает у большинства людей скорбь и сетования. Да, но даже при таких обстоятельствах слова утешения так легко найти, что их знают даже банальные и лишённые вдохновения поэты и способны ими утешать. Так один комический поэт говорит человеку, который оплакивает безвременную смерть:
Итак, тебе должно быть ясно, что когда бы
Он прожил жизнь ту, что непрожил, то судьба
Благоволила бы ему и смерть его уж не казалась б неуместной;
Но когда бы эта жизнь его тяжёлой удручила бы болезнью,
То смерть тогда бы для него, тебя была бы милосердней.
И так как ясности в том нет, полезно ль было бы ему
Отдохновенье от трудов, оставив жизнь, что вёл он
И от зол великих избавленье, то стоит ли
Нам сетовать, хоть и лишились мы всего,
Что от него могли бы получить {79}.
Не стоит, очевидно, пренебрегать и тем утешением, которое Амфиарай в одной пьесе предложил матери Архемора, которая сильно скорбела оттого, что сын её умер во младенчестве, задолго до того. Ведь он сказал:
Нет никого из смертных, чтоб не мучился:
Детей хоронят, и родятся новые,
Сам умирает, — так всю жизнь в страданиях
Проводят люди, к праху прибавляя прах.
Как спелые колосья осыпается
Людская жизнь: был человек и нет его.
К чему стенать, коль так природой велено {80}.
XVII В общем всякий, если он рассмотрит факты, как в отношении себя, так и в применении к другим, должен прийти к убеждению, что лучшая жизнь не самая долгая, но самая деятельная. Ведь не того следует хвалить, кто играет на лире дольше всех, или произносит больше всех речей, или кто ведёт по морю больше всех судов, но того, кто делает эти вещи превосходно. Превосходное ведь характеризуется не длиной времени, но ценностью и своевременной пригодностью. Тех, кто делает что–то превосходно, следует рассматривать как обладающих доброй удачей и божественным благоволением. Потому–то поэты обычно изображают тех из героев, кто превосходил всех других и происходил от богов, как не доживающих до старости, например:
Амфиарай, волнователь народов,
Милый эгидодержавцу Зевсу и сыну Латоны;
До порога дней старых ему не судили достигнуть
Боги. Он в Фивах погиб златолюбия женского жертвой {81}. И мы повсюду замечаем, что счастливое пользование удобным случаем доставляет более высокое место, чем старость {82}. Ведь из деревьев и вообще растений лучшие те, что за краткое время приносят наибольший урожай плодов, а из животных — те, от которых за короткое время мы получаем величайшую пользу для нашего существования. Понятия «долгий» и «короткий» совершенно очевидно утрачивают всякие различия, если мы обратим свой взор к вечности. Ведь тысяча или десять тысяч лет, как считал Симонид, точка в вечности или скорее мельчайшая часть этой точки. В качестве примера возьмём те создания, что, как говорят, существуют на берегах Понта Эвксинского и живут один лишь день: утром рождаются, к полудню достигают расцвета жизни, а к вечеру старятся и оканчивают своё существование {83}. И если б эти создания преисполнены были тем же самым чувством, что и мы, если б каждое из них имело б человеческую душу и способность мыслить и у них соблюдались те же, что у нас обыкновения, то тогда те, кто скончал свою жизнь до полудня разве не вызывали бы сетования и слёзы, а те кто сумел прожить весь день, не считались бы вполне счастливыми? Мера жизни — добродетель, а не долгота прожитых годов.
XVIII Мы должны почитать за пустые и глупые восклицания вроде этого: «Но он не должен был погибнуть в цвете молодости!». Ведь кто говорит, что должен? Множество других вещей, о которых можно было бы сказать «они не должны были совершиться» совершались, совершаются и будут совершаться вновь и вновь. Ведь мы приходим в этот мир не для того, чтобы создавать законы, что им управляют, но чтоб повиноваться повелениям богов, которые всем управляют и велениям Рока или Провидения.
XIX Но те, кто скорбят об умерших безвременно, скорбят ли они о себе или об умерших? Если о себе, потому что лишены оказались некоторых удовольствий, выгод или удобств старости, на которые могли рассчитывать от умершего, то тогда их сетования целиком эгоистичны. Совершенно ясно ведь, что они скорбят не об умерших, но об утраченных своих выгодах. Если же они и в самом деле скорбят об умерших, по пускай обратят внимание на то, что если умершие не были злодеями, то они могут освободить себя от скорби следуя древнему и мудрому совету увеличивать добро и уменьшать зло. Если, таким образом, умерший был добрым человеком, мы должны всячески восхвалять это и превозносить. Если же мы признаём, что он был человеком злым, то тогда мы должны этот факт преуменьшать, умалчивать об этом и насколько то возможно, предавать забвению. То, что это не трудно, ясно видно из следующего рода утешения. Говорят, что кто–то из прежних философов посетил Арсиною, царицу, у которой умер сын, чтоб утешить с помощью такой истории {84}. Некогда Зевс распределял почести среди богов. Горе при этом не присутствовало, но пришло, когда раздача уже кончилась. И когда оно сказало, что какая–нибудь почесть полагается и для него, Зевс, озадаченный, так как все почести были уже розданы, наконец, дал ему почесть, воздаваемую умершим — сетования и слёзы. И так же как свои почитатели есть и у других богов, так же и у Горя. «Потому–то, Госпожа, если ты будешь непочтительна к нему, то оно к тебе и не приблизится; но если ты будешь усердно воздавать ему почести, которых оно требует, именно скорбь и жалобы, то оно возлюбит тебя и будет с тобою безотрывно, требуя, чтобы ты только лишь его и почитало». К счастью он, как кажется, преуспел, с помощью этой истории убедив женщину и смягчив её скорбь и сетования.
XX В общем, человеку скорбящему можно так сказать: «Не стоит ли тебе, наконец, перестать принимать это близко к сердцу или тебе кажется, что ты должен горевать каждый день всю жизнь? Ведь если ты вознамерился пребывать всегда в состоянии крайней скорби, то ты будешь совершенно несчастен и преисполнен горчайшего страдания из–за низости и трусости своей души. Если ж ты намерен через некоторое время положить всему этому конец, почему бы тебе не сделать это тотчас и освободиться от этого несчастья? Удели теперь внимание тем доводам, с помощью которых ты освободишься и избавишься от своего плачевного положения. Ведь и в случае собственных несчастий быстрейшее утешение — самое лучшее. Потому–то уступи теперь разуму и увещаниям то, что ты всё равно уступишь позднее времени и избавь себя от этих треволнений».
XXI «Но я не могу», — отвечает он, — «ведь мне не на что будет надеяться и нечего ожидать в таком случае». Право же стоит ожидать и прежде всего тебе следует осудить человеческие дела за их изменчивость и глупость и тогда ты не станешь воспринимать тех, кто оберегает тебя, как врагов внезапно на тебя напавших. Превосходно ведь поступил Тесей у Еврипида, подготовившись к такому кризису, ведь он сказал:
Запали в душу мне советы мудрые, —
Я загодя себя готовил к бедствиям:
К внезапной смерти, к горестным скитаниям,
К любой беде, что мог вообразить мой ум,
Чтоб горе непредвиденно не грянуло
И не терзало сердца неожиданно {85}.
Но те, кто наиболее низок и невежествен иногда не могут даже и понять, что для них подобающее и полезное, но идут своим путём, выискивая крайности несчастий, даже карая собственное невинное тело и вынуждая во всё это не вовлечённых, как сказал Ахей, «присоединиться к их горю» {86}.
XXII Потому–то превосходен совет Платона, что «в несчастьях самое лучшее — по возможности сохранять спокойствие и не возмущаться, ведь ещё не ясна хорошая и плохая их сторона, и, сколько ни горюй, это тебя ничуть не продвинет вперёд, да и ничто из человеческих дел не заслуживает особо серьёзного к себе отношения, а скорбь будет очень серьёзно мешать тому, что важнее всего при подобных обстоятельствах, а именно тому, чтобы разобраться в случившемся и, раз уж это, словно при игре в кости, выпало нам на долю, распорядиться соответственно своими делами, разумно выбрав наилучшую возможность и не уподобляться детям, которые, когда ушибутся, держатся за ушибленное место и только и делают что ревут. Нет, мы должны приучать душу как можно скорее обращаться к врачеванию и возмещать потерянное и больное, заглушая лечением скорбный плач» {87}. Говорят, что законы ликийцев {88} предписывают им, о ком бы они не скорбели, облачаться в женские одежды, а затем уже оплакивать, желая этим сделать ясным, что оплакивание — дело женское и не подобает уважающему себя мужу, получившему воспитание свободнорождённого. Да, воистину, оплакивание — дело женское, слабохарактерное и постыдное, присущее женщинам скорее чем мужчинам, варварам скорее чем грекам, худшим мужам скорее чем лучшим; а из варваров не тем, кто обладает наибольшим величием души — кельтам и галатам {89} и вообще всем тем, кто от природы обладает самым мужественным духом, но скорее египтянам, сирийцам, лидийцам {90} и всем тем, кто им подобен. Пишут ведь, что иные из них сходят в гробницы и проводят там по нескольку дней, не желая даже видеть света солнца, ибо умершие также лишены его. Во всяком случае трагический поэт Ион, который отнюдь не был неосведомлен о безрассудстве всех этих народов, изобразил их женщину, говорящую:
Детей кормилица твоих, я
Умоляющей к тебе явилась от гробниц {91}.
А иные из варваров даже отрезают себе части тела — носы и уши, увечат себе другие части тела, надеясь этим доставить удовольствие умершим, отказавшись от сдержанности чувств, которую Природа предписывает в таких делах.
XXIII Но я дерзну сказать, что в ответ на это, некоторые высказывают мнение, что речь здесь идёт о скорби не при всякой смерти, но лишь при безвременной, потому что катастрофа смерти забирает тогда то, что обычно считают прелестями жизни, как то брак, образование, зрелый возраст, гражданство, публичные должности (есть ведь вещи, говорят они, вызывающие наибольшую скорбь у тех, кого постиг удар судьбы из–за безвременной смерти, так как они безвременно утратили свои надежды); но они не понимают, что безвременная смерть ничем не отличается от любой другой, если её рассматривать в связи с обычным жребием человека. Ведь также как когда принимается решение о переселении в новое отечество и путешествие обязательно для всех и никто не может избежать его мольбами, то одни идут впереди, а другие сзади, но все приходят в одно и то же место; точно так же изо всех, кто идут по пути, что предначертан им судьбой, тот, кто запоздал, не имеет преимущества пред тем, кто прибыл раньше. Если верно, что безвременная смерть — зло, то наиболее безвременной должна быть смерть детей и младенцев и в ещё большей степени новорождённых. Но такие смерти мы переносим безо всякого труда, между тем как смерти тех, кто уже прожил какое–то время — со страданием и скорбью, из–за нашего странного мнения, порождённого напрасными надеждами, что те, кто достиг уже опредёлённого возраста, неизменно должны оставаться невредимыми. Но если б люди жили всего по двадцать лет, то тогда бы мы считали, что прожившие пятнадцать умерли не безвременно, но что они уже достигли вполне достаточного жизненного возраста, в тот время как тех, кто завершил предписанные двадцать лет или те, кто был близок к двадцати годам, мы должны были б гарантированно счесть счастливыми, как проживших прекрасную и счастливейшую жизнь. Ну а если б возраст нашей жизни был бы двести лет, мы тогда несомненно полагали бы, что тот, кто нашёл свой конец всего лишь в сто, тот безвременно скончался и мы посвятили бы таким малюткам причитания и жалобы.
XXIV Ясно таким образом, что даже смерть, которую мы назовём безвременной, легко допускает утешение как по этим причинам, так и по приведённым прежде. Ведь Троил пролил меньше слёз, чем Приам {92}; и когда б Приам умер раньше, в дни как царство его было процветающим, он не произнёс бы слов столь скорбных, как те, что изрёк в своём обращении к Гектору, когда советовал ему избегать поединка с Ахиллом. Он сказал:
Будь же ты с нами, сын милый! Войди в Илион, да спасёшь ты
Жен и мужей илионских, да славы не даруешь громкой
Сыну Пелея, и жизни сладостной сам не лишишься!
О пожалей и о мне ты, пока я дышу ещё, бедном,
Старце злосчастном, которого Зевс пред дверями могилы
Казнью ужасной казнит, принуждая все бедствия видеть:
Видеть сынов убиваемых, дщерей в неволю влекомых,
Домы Пергама громимые, самых младенцев невинных
Видеть об дол разбиваемых в сей разрушительной брани,
И невесток, влачимых руками свирепых данаев!
Сам я последний паду, и меня на пороге домашнем
Алчные псы растерзают, когда смертоносною медью
Кто–либо в сердце уметит и душу из персей исторгнет;
Псы, что вскормил при моих я трапезах, привратные стражи,
Кровью упьются моей и, унылые сердцем, на праге
Лягут при теле моём искажённом! О, юноше славно,
Как ни лежит он, упавший в бою и растерзанный медью, —
Всё у него, и у мёртвого, что ни открыто, прекрасно!
Если ж седую браду и седую главу человека,
Ежели стыд у старца убитого псы оскверняют, —
Участи более горестной нет человекам несчастным! {93}
Так как относительно всего этого есть уже множество примеров, то лишь сохрани в уме тот факт, что смерть избавила немало людей от великих и мучительных бед, которые, если бы они остались бы в живых, непременно б испытали. Ибо принимая во внимание должные размеры моего изложения, я эти примеры опускаю, удовлетворившись тем, что уже сказано было относительно неверности действий, выходящих за естественные и разумные пределы — тщетных рыданий и постыдных сетований.
XXV Крантор сказал, что быть невиновным в своих несчастьях — величайшее утешение {94}; я же должен здесь добавить, что это — превосходнейшее всех других лекарство от горя и скорбей. Кроме того, привязанность и любовь к отошедшим в мир иной выражаются не в том, чтобы мучить себя, но в том, чтоб воздать им должное; и должное это состоит для усопших в том, чтоб не дать исчезнуть памяти о них. Ведь хороший человек по смерти заслуживает не сетований, но гимнов и хвалебных речей — лаудаций, не рыданий, но доставляющих им честь воспоминаний, не слёз сожаления, но жертвоприношений, — если умерший теперь сопричастен к иной жизни, более божественной, если он освобождён от рабства тела и от тех беспрерывных забот и горестей, которые те, что получают смертную жизнь себе в удел, вынуждены выносить до тех пор пока они не исполнят до конца всё, что предначертано судьбой в их земном существовании. Ведь Природа не предоставила нам нашу жизнь в вечное владение, но в соответствии с законами судеб предоставила каждому во временное пользование определённое её количество.
XXVI Потому–то люди здравомыслящие не должны предаваться горю свыше тех пределов, что установлены природой и умеренностью, погружая душу в бесполезную и варварскую скорбь и прийти к тому, что случалось уже со многими в прошлом, а именно что они кончали дни свои в тоске, до того как успевали перестать скорбеть и не получали ничего кроме жалкого погребения в траурных одеждах, ведь их беды и несчастья, порождённые их чрезмерностью доводили их до могилы, так что можно произнести над ними стих Гомера:
И пока они, плача, стенали чёрная тьма опустилась на них {95}.
Потому–то нам в таких делах часто следует обращаться к себе с такою речью: «Что ж? Не пора ли нам уже оставить скорбь или будем продолжать общаться с беспрерывным горем весь остаток нашей жизни»? Ведь считать нашу скорбь бесконечной — признак крайней глупости, особенно когда мы замечаем как те, кто пребывал в величайшем горе, в глубочайшей скорби, становятся особенно веселы под влиянием времени и на тех же самых могилах, на которых они самым неистовым образом проявляли своё горе воплями и битьём в грудь, устраивают самые замысловатые пирушки с музыкантами и с другими развлечениями. Следовательно, признак безумия предполагать, что сможешь пребывать в своей скорби бесконечно. Если же однако человек решил, что скорбь его должна закончиться после некоего особого события, то он должен принять в соображение, что она закончится тогда, когда время в самом деле произведёт умиротворяющий эффект; ведь даже бог не может сделать несодеянным то, что было сделано. Итак, то что в данном случае произошло вопреки нашим ожиданиям и что противоречит нашим мнениям, только продемонстрировало то, что обычно происходит в случае многих людей. Что ж из этого следует? Что наш разум не в состоянии этого постичь и сделать вывод, что
Тысячи бед улетевших меж нами блуждают повсюду,
Ибо исполнена ими земля, исполнено море {96}
и что
Такие на смертных изливаются беды,
Столько судьбой предначертанных зол,
И нет им свободного выхода прочь {97}.
XXVII Не сейчас, но давно уже Крантор сказал, что человеческий жребий огорчает многих мудрецов, которые сознают, что жизнь — это кара и что для человека быть рождённым в свет — величайшее бедствие {98}. Аристотель говорит, что Силен, будучи схвачен, заявил это Мидасу {99}. Но лучше привести слова самого философа. Он говорит в сочинении, озаглавленном «Евдем или о душе» следующее: «Потому–то, о лучший и благословеннейший из всех, вдобавок к тому, что те, кто уже скончали эту жизнь блаженны и счастливы, мы также полагаем, что говорить что–либо лживое или оскорбительное о них нечестиво, ведь мы сознаём, что это направлено против тех, кто уже стал лучшими нас и превосходнейшими. И мы придерживаемся древней веры в то, что никто не знает начала времён и никто не знает того, кто первым об этом заявил, ибо в это твёрдо верили всегда, во все времена {100}. И вдобавок, ты ведь замечаешь, как сказанное, которое на губах у всех людей, переходит из уст в уста много лет». И в другом месте, снова заводя об этом речь, говорит: «Не родиться — лучше всего, а умереть — лучше, чем жить. И доказательства, что это так, многократно давались людям божеством. Так, например, говорят, что тот древний Мидас, захватив на охоте Силена, вопросил и осведомился у него, что самое лучшее для человека и что самое предпочтительное из всех вещей. Тот поначалу не желал говорить и хранил упорное молчание. Но когда, наконец, все подряд перепробовав, Мидас всё–таки побудил его заговорить, Силен, вынужденный отвечать, сказал: «О эфемерный отпрыск родящего в муках рода и жестокой судьбы, зачем ты вынуждаешь меня говорить о том, что для человека лучше и не знать. Ведь тот, кто пребывает в неведении о своих несовершенствах, более свободен от скорбей. И для человека совершенно невозможно обрести лучшую из всех вещей или даже иметь в ней хоть какую–то долю (ведь лучшее для всякого мужа и для всякой жены — вовсе не родиться); однако, следующая лучшая вещь после этой и первая из тех, что для человека достижимы, но из лучших всё же лишь вторая, это- родившись, умереть настолько быстро, сколько то возможно» {101}. Ясно, что он сказал это, будучи уверен в том, что жизнь после смерти лучше этой. Можно привести тысячи и тысячи примеров в пользу этого, но нет надобности быть таким подробным.
XXVIII Потому мы не должны горевать о тех, кто умер молодым, из–за того, что они лишены оказались тех вещей, которые считаются благом в долгой жизни; ведь неясно, как мы уже неоднократно замечали, были ли те вещи, которых они лишились добром или злом; ведь зло куда более многочисленно. В то время как добро мы обретаем только лишь с трудом и со многими заботами, зло обрести совсем не трудно. Ведь оно сплочено и соединено, собрано вместе многими влияниями, в то время как добро разъединено и едва объединяется к концу жизни. Мы, таким образом, сходны с человеком, который позабыл не только, как сказал Еврипид, что
Мертвецы не обладают их богатствами {102}
но также, что они не обладают ничем из того, что во владении людей. Потому–то мы должны распространить на все вещи сказанное Еврипидом о деньгах:
Мы даже не владельцы наших денег,
Богам они принадлежат, богам:
Хотят — дадут, хотят — опять отнимут {103}.
Мы не должны, таким образом, выносить с неблагосклонностью, если боги требуют с нас то, что ссудили на короткое время {104}. Ведь даже и менялы, как мы часто видим, не ропщут, когда кто–то требует у них возврата вклада, если они порядочные люди. Тем же из них, кто неохотно возвращает деньги, справедливо следует сказать: «Разве ты забыл, что получил их на условиях, что обязан их вернуть»? Совершенно сходен с этим жребий смертных. Ведь мы владеем нашей жизнью на условиях вклада от богов, которые вынуждают нас его принимать и не устанавливают точного времени возврата, так же как и для менял неясно, когда вкладчик станет требовать возврата. Если ж кто–то станет слишком возмущаться или когда сам будет при смерти, или когда умрёт кто–то из его детей, вправе ли он так явно забывать, что он всего лишь человек и отец детей, которые смертны? Ведь не пристало человеку разумному не знать того, что человек — смертное создание и что он рождён, чтобы умереть. В самом деле, если бы Ниоба {105} из мифа держалась того мнения, что даже та, которую
Счастья ноша бременит,
Сладкой жизни и детей растущих,
Что взирают на прекрасный солнца свет {106}
должна умереть, она не была бы до того возмущена, чтобы захотеть покинуть жизнь из–за величины её горя и умолять богов, чтобы ей самой претерпеть самую ужасную гибель. В Дельфах есть две надписи, самые для людей необходимые. Это «познай самого себя» и «избегай крайностей» {107}, ведь на этих двух заповедях основано всё остальное. Обе они находятся в гармонии и согласии друг с другом и одна из них, как кажется, делается сколь возможно ясной с помощью другой. Ведь самопознание включает в себя избегание крайностей, а последнее включает самопознание. Так и Ион говорит о первом следующее:
Хоть очень кратко сказано «Познай самого себя»,
Как это сделать знает только Зевс один {108}
А о втором говорит Пиндар:
Мудрый словам «избегай крайностей»
Не может нахвалиться {109}.
XXIX Итак, если их держать в памяти как богоданные заповеди, то легко можно применять их во всех обстоятельствах жизни и переносить эти обстоятельства разумно, тщательно заботясь о собственной природе и забота эта, что бы ни случилось, должна состоять в том, чтобы не переходить границ дозволенного, всё равно пребывая ли в восторге от похвал или будучи угнетены и подавлены воплями и сетованиями из–за слабости духа и страха смерти, который вселяется в нас из–за нашего неведения о том, что всё в жизни происходит в соответствии с решениями необходимости или рока. Превосходен совет, что дают пифагорейцы, говоря:
Смертным по воле богов могут выпасть на долю страданья –
Ропот смири на судьбу, каким бы ни был твой жребий {110}.
И трагический поэт Эсхил говорит:
Тот справедливый человек и знающий,
Что в бедах не питает гнева на богов {111};
и Еврипид:
Из смертных тот, кто уступает пред судьбой,
Считаться должен мудрым и знакомым с Провидения путями {112};
и в другой пьесе он говорит:
Кто с бедствием, свалившимся негаданно,
Управиться разумно в состоянии,
Тот кажется мне самым здравомыслящим {113}.
XXX Большинство людей на всё сетуют и думают, что всё, что происходит с ними вопреки их ожиданиям, вызвано недоброжелательством Фортуны и богов. Потому–то они стенают обо всём, беспрерывно сетуют и проклинают их судьбу. Им можно возразить в ответ:
Тебя не боги погубили, сам сгубил себя {114},
ты и твоя глупость и извращённые взгляды, порождённые твоим невежеством. Это ведь из–за своих ложных и вводящих в заблуждение взглядов люди восстают против любого рода смерти. Если кто–то умирает в путешествии, они воздыхают о нём и говорят:
Ах злополучный! Тебе ни отец, ни почтенная матерь
Тёмных очей не закроют, умершему {115}.
Но если он умер в собственной своей стране, с родителями у своей постели, они скорбят, что он оторван оказался от своих доспехов и останется у них в памяти столь болезненным на вид. Если он умер в молчании, не произнеся ни слова, они со слезами говорят:
Слова не молвил заветного, слова, которое б вечно
Я поминала и ночи и дни, обливаясь слезами {116}.
Но если он при смерти что–нибудь всё–таки сказал, то они всегда держат эти слова в памяти, словно бы растопку для своей печали. Если он умрёт внезапно, они скорбя о его смерти говорят, что он «схвачен был смертью», если же замешкается, жалуются, что перед смертью он страдал. Любой предлог для них годится, чтобы вызвать сетования и стоны. Родоначальниками этого всего были поэты и особенно первый из них, Гомер, сказавший:
Словно отец сокрушается, кости сжигающий сына,
В гроб женихом нисходящего, к скорби родителей бедных {117}.
И однако, вовсе не очевидно, что такая скорбь отца оправдана. Но отметим ещё одну строку:
Единый сын позднорождённый старцу,
И многих благ его наследник {118}.
XXXI И ведь кто знает, не уносит ли от нас бог, по–отечески заботясь о роде человеческом и предвидя будущее, некоторых слишком рано из жизни, преднамеренно. Потому, надо думать, они не претерпели ничего, что должно избегать. Ведь
К чему стенать, коль так природой велено {119}
в том, что происходит в согласии с постулатами или логическими выводами разума, во–первых потому, что великое множество смертей предвосхищает иные и большие бедствия и во–вторых потому, что для одних лучше умереть при самом рождении, для других — когда они пройдут в жизни самый малый путь, а для третьих — пребывающими в полном расцвете сил. В отношении всех этих смертей мы должны сохранять бодрый склад ума, так как знаем, что не в силах избежать судьбы. Признак человека образованного считать само собой разумеющимся, что те кто, как кажется, ушёл из жизни раньше срока, опередили нас лишь на краткий срок; ведь даже самая долгая жизнь кратка и мгновенна по сравнению с вечностью. И мы знаем также, что многие из тех, у кого затянулся их период скорби, спустя краткое время следовали за оплаканными друзьями, не получив никакой пользы от своей скорби, но одни лишь бесплодные муки из–за своего горя. Так как временное наше пребывание в этой жизни очень кратко, мы не должны неопрятным трауром и крайней скорбью разрушать свою жизнь, мучая себя страданиями ума и пытками тела, но обратиться на путь лучший и более человечный, искренне стремясь общаться с теми, кто не станет из лести с нами горевать и разжигать нашу скорбь, но напротив попытаются утишить наше горе с помощью уместного и благородного утешения. Обратимся к Гомеру и вспомним те его строки, которые Гектор произнёс Андромахе, стремясь, в свою очередь, её утешить:
Добрая! Сердце себе не круши неумеренной скорбью.
Против судьбы человек меня не пошлёт к Аидесу;
Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный
Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится {120}
Об этой самой судьбе поэт где–то сказал:
После претерпит он всё, что ему непреклонная Участь
С первого дня, как рождался от матери, выпряла с нитью {121}.
XXXII Если мы всё это запомним, мы избавим себя от бесплодных и тщетных крайностей скорби, ибо время, остающееся нам для жизни очень кратко. Потому–то мы должны быть очень осмотрительны с тем, чтоб мы могли бы жить, пребывая в веселии духа и без потрясений траура и скорби, отказавшись от чрезмерных знаков горя, посвятив себя заботам о своём теле и благоденствию тех, кто живёт вместе с нами. Хорошо также держать в уме доводы, которые с наибольшей вероятностью мы могли бы иногда использовать в отношении родственников или же друзей {122}, испытавших сходные несчастья, когда мы постараемся утешить их и убедить их выносить обычные случаи жизни обычным образом и человеческий жребий как подобает человеку. И хорошо также не ставить себя в положение человека, способного помогать другим находить облегчение в их горе, а для самого себя не извлекающего пользы из тех способов, которыми мы исцеляем душевные муки других — «целебных средств разума» {123} — и скорей готового отказаться от чего–либо ещё, чем от собственного горя. А один поэт сказал, что человек, откладывающий дела «до завтра, до послезавтра», «всю жизнь непрерывно борется с бедами» {124} — пословица, что всеми повторяется. Но ещё более она подходит к тому, кто на долгое время продлевает тягостные и мучительные душевные терзания.
XXXIII Хорошо также рассмотреть и мнения тех, кто благородно, великодушно и умиротворённо примирился со смертью, постигшей их сыновей — Анаксагора Клазоменского, Демосфена Афинского, Диона Сиракузского, царя Антигона и множества других мужей как былых времён, так и нашего сегодняшнего дня. Анаксагор {125}, как обычно это пересказывают, беседовал со своими друзьями о натуральной философии, когда услыхал от вестника, посланного сообщить ему об этом, о кончине его сына. Он прервался на мгновение, а затем сказал присутствующим: «Я знал, что родил его смертным». Перикл {126}, которого прозвали «олимпийцем» из–за исключительной силы рассуждения и понимания, узнал, что оба его сына, Парал и Ксантипп, ушли из жизни. Сыновья его были благопристойными юношами, но хотя они и умерли в продолжение семи дней друг за другом, он перенёс их смерть без ропота. Он продолжал сохранять то безмятежное спокойствие, благодаря которому он день за днём укреплял других в их вере в то, что он любимец Фортуны, не колеблемый скорбью и в своей высокой репутации у народа в целом. Ведь смотря на Перикла, так упорно выносящего своё горе, каждый чувствовал каким тот был благородным, мужественным и превосходящим его самого, слишком хорошо сознавая, какова была б его беспомощность при подобных обстоятельствах. Он ведь, сразу же после получения известия о сыновьях, надел, в соответствии с освящённым временем афинским обычаем, на свою голову венок и облачённый в белые одежды, обратился к народу с речью, «взяв на себя руководство в добром совете» {127} и побудил афинян к войне. Ксенофонт {128}, ученик Сократа, однажды совершал жертвоприношение, когда узнал от пришедшего к нему с поля битвы вестника, что его сын Грилл погиб в сражении. Он снял венок с головы и спросил его, как тот умер. Когда вестник сообщил ему, что умер тот достойно, выказав величайшую храбрость и сразив многих из врагов, Ксенофонт ненадолго замолчал, чтобы привести под власть разума чувства, а затем вновь надев венок и закончив жертвоприношение, заметил вестнику: «Я молил богов не о том, чтоб мой сын был бессмертным или даже долгожизненным (ведь не ясно, есть ли в этом польза), но чтоб он был храбрецом и патриотом; и так оно и случилось». Дион Сиракузский {129} (так ведь говорят) держал совет со своими друзьями о делах, как вдруг в доме поднялось великое волнение и крики; и когда он осведомился в чём же дело, ему сообщили, что его сын упал с крыши и убился. Он вовсе не оказался приведён этим в замешательство, но приказал передать труп женщинам для обычных приготовлений к погребению, а сам не прервал обсуждения, в котором он участвовал. Его примеру, говорят, последовал оратор Демосфен {130}, когда потерял единственную дочь, горячо любимую. По этому поводу Эсхин порицает Демосфена, говоря следующее: «То был седьмой день после смерти его дочери, — а он, не оплакав её, не совершив всего, что положено. вопреки всем законам, в венке и белом одеянии заклал в праздничную жертву быка, хотя и потерял, несчастный человек первое и единственное существо, называвшее его отцом!» {131}. Так Эсхин преднамеренно порицал его, как то свойственно политическим ораторам, искажая факты и при этом совершенно не догадываясь, что таким образом он на самом деле восхвалял Демосфена, который поступился своим горем и поставил свой патриотизм выше родственного чувства. Царь Антогон {132}, узнав о смерти своего сына Алкиона, который был убит в сражении, взглянул горделиво на вестников, что принесли ему весть о такой беде и сделав паузу сказал, преклонивши голову: «О Алкион, не так рано покинул бы ты эту жизнь, если бы не устремлялся всегда так безрассудно на врага, не думая ни о собственной своей безопасности, ни о моих советах». Весь мир удивляется на этих людей и восхищается благородству их ума, но другие, из–за слабости духа, не способны подражать им, а причина этой слабости — отсутствие должного образования и воспитания. И хотя есть ещё множество примеров, которые дошли до нас как из греческой, так и из римской истории, относительно тех, кто вёл себя благородно и достойно в случае смерти родственников и этих уже вполне достаточно, чтобы побудить тебя оставить скорбь, самую мучительную изо всех вещей на свете и тем самым более не порождать боли, которая не приносит никакой пользы вовлечённым в скорбь.
XXXIV На то, что те кто превосходит в доблести других, умирают в раннем возрасте, будучи любимцами богов, я уже обратил внимание ранее в моём утешении {133} и сейчас я постараюсь очень кратко этого коснуться, добавив только собственное моё доказательство к тому, что так превосходно сказано Менандром:
Богов любимцы умирают юными {134}.
Но быть может, мой дражайший Аполлоний, ты мне возразишь, что твой юный сын находился под особым покровительством Аполлона и Судеб и что это ты должен был бы стать тем, кто покинув эту жизнь, получил бы, после того как тот достигнет полной зрелости, от него последние почести, ибо это, можешь ты сказать, в согласии с природой. Да, в согласии с твоей природой, и с моей, и с природой человеческого рода в целом, но не в согласии с Провидением, которое надо всем господствует или со всеобщим устроением. И для этого ребёнка, который теперь среди блаженных, не было в согласии с природой, чтобы он прожил больше времени, отведённого ему для жизни на земле и он обязан был, по окончании этого срока, с должным послушанием встретить свою судьбу, которая (по его собственным словам) призвала его к себе {135}. — «Но ведь он умер безвременно». — Да, но по этой самой причине жребий его счастливейший, ибо он избежал много зла. Еврипид сказал:
Жизнь ведь носит имя жизни, но на деле труд сплошной {136}.
Он же ушёл рано, прекрасным юношей, в самую цветущую пору своей жизни, вызывая зависть и восхищение тех, кто знал его. Он любим был и отцом и матерью, родственниками и друзьями, ну короче всеми; он уважал старших из друзей, словно бы отцов; он привязан был к своим товарищам и близким, он почитал своих учителей и был любезен к странникам и гражданам, мягок со всеми и всеми любим, как из–за его обаятельной внешности, так и из–за дружелюбия. И унеся чистое и достойное мнение о себе, он рано удалился в вечность от этой смертной жизни, словно бы с вечерней пирушки, до того как впал в такую грубость поведения, которая сопутствует долгой жизни. И если то, что говорят древние поэты и философы верно и для тех, кто умер праведным есть какие–то почести и преимущества и есть место, в котором души их ведут своё существование, тогда ты вправе питать для твоего дорогого ушедшего сына добрую надежду, что он будет к ним зачислен и будет с ними пребывать.
XXXV Вот слова мелического поэта Пиндара относительно праведных в другом мире:
Сила солнца сияет им,
Когда здесь — ночь;
Слободы их — под лучами багряных роз
И под сенью ладанных деревьев тяжких золотыми плодами.
Для иных там кони и голая борьба,
Для иных в усладу — кости игр и звуки лир;
Древо их блаженства — в цвету,
Милый запах веет по удольям их,
А на алтарях
Смешиваются жертвы с блещущим вдаль огнём {137}.
И немного далее, в другом плаче по умершим он говорит о душах так:
В блаженной доле
Все минуют конец, избавляющий от трудов;
И тело их следует за всемогущею смертью,
Но жив остаётся облик бытия,
Ибо только он — от богов.
Он спит, когда члены наши — при деле их;
А когда на них скатывается дрёма
Он в несчётных снах
Являет нам близящийся суд
Меж теми, кому радость и кому беда… {138}
XXXVI Божественный Платон много сказал о бессмертии души в своём сочинении «Федр или о душе» и немало так же в «Государстве» и в «Меноне», и в «Горгии» и тут и там в других своих диалогах. То, что он сказал по этому поводу в диалоге «О душе» я перепишу с комментарием и пошлю тебе отдельно, как ты того желаешь. Но для настоящего случая своевременны и полезны те слова, что были сказаны Калликлу афинянину, другу и ученику оратора Горгия {139}. Они свидетельствуют, что Сократ, согласно Платону, сказал: «Внемли, как говорится, прекрасному повествованию, которое ты, вероятно, сочтёшь сказкою, а я полагаю истиной, а потому и рассказывать буду так, как рассказывают про истинные события. Гомер сообщает, что Зевс, Посейдон и Плутон поделили власть, которую приняли в наследство от отца. А при Кроне был закон, — он сохраняется у богов и до сего дня, — чтобы тот из людей, кто проживёт жизнь в справедливости и благочестии, удалялся после смерти на Острова блаженных и там обитал, неизменно счастливый, вдали от всех зол, а кто жил несправедливо и безбожно, чтобы уходил в место кары и возмездия, в темницу, которую называют Тартаром. Во времена Крона и в начале царства Зевса суд вершили живые над живыми, разбирая дело в тот самый день, когда подсудимому предстояло скончаться. Плохо выносились эти приговоры». Согласно Платону, правители Островов блаженных пришли и пожаловались Зевсу, что и в Тартар и на Острова являются люди, которым там не место. «А Зевс им отвечает: «Я прекращу это навечно! Сейчас, — говорит он, — приговоры выносят плохо, но отчего? Оттого, что подсудимых судят одетыми. Оттого, что их судят живыми. И вот многие скверны душой, но одеты в красивое тело, в благородство происхождения, в богатство, и, когда открывается суд, вокруг них толпятся многочисленные свидетели, заверяя, что они жили в согласии со справедливостью. Судей это приводит в смущение, да вдобавок и они одеты — душа их заслонена глазами, ушами и вообще телом с головы до пят. Всё это для них помеха — и собственные одежды, и одежды тех, кого они судят. Первым делом, — продолжает Зевс, — люди не должны больше знать дня своей смерти наперёд, как теперь. Это надо прекратить, и Прометею уже сказано, чтобы он лишил их дара предвидения. Затем надо, чтобы их судили совершенно нагими, а для этого пусть их судят после смерти. И судья пусть будет нагой и мёртвый и пусть одною лишь душою взирает на душу — только на душу! — умершего, который разом лишился всех родичей и оставил на земле всё блестящее своё убранство, — лишь тогда суд будет справедлив. Я знал это раньше вашего и потому уже назначил судьями собственных сыновей: двоих от Азии — Миноса {140} и Радаманта {141}, и одного от Европы — Эака {142}. Когда они умрут, то будут вершить суд на лугу, у распутья, от которого уходят две дороги: одна — к Островам блаженных, другая — в Тартар. Умерших из Азии будет судить Радамант, из Европы — Эак, а Миносу я дам почётное право разрешать сомнения двух остальных, когда те не смогут решить сами, и приговор, каким путём следовать каждому из умерших будет безупречно справедливым»{143}. Вот рассказ, который я сам слышал от других, Калликл, и я верю, что это правда. И вот примерно какой следует из него вывод. Смерть, на мой взгляд, не что иное, как разделение двух вещей — души и тела».
XXXVII Собрав вместе эти выдержки, мой дражайший Аполлоний, я закончил это письмо к тебе с утешением, которое было более всего необходимо для того, чтобы побудить тебя оставить твоё нынешнее горе и положить конец скорби — самой мучительной изо всех вещей. И они включают также и для твоего сына, Аполлоний, юноши столь любезного богам, подобающую дань, столь желанную для вознесённых, дань достойнейшую их благородной памяти и их справедливой славы, которая будет длиться вечно. Итак, склонись же к доводам разума и ради твоего дорогого отошедшего сына отвратись от бесполезного горя и отчаянья, что поражает тело и душу и вернись к своему обычному, естественному ходу жизни. Так как твой сын, живи он среди нас, был бы огорчён, видя тебя или мать подавленными, то и теперь, когда он с богами и пирует с ними, он явно будет недоволен тем, как вы сейчас живёте. Обрети, таким образом, вновь дух деятельный и возвышенный, дух того кто воистину любит своё дитя и избавь от всех этих крайностей и себя, и мать юноши, и своих родственников и друзей; это ты можешь сделать, поведя более уравновешенную жизнь, что более всего порадует как твоего сына, так и всех тех, кто беспокоится о тебе.


{1} Ср. Cic., Tuscul., lib. III, passim; Plin., Epist., V, 16.
{2} Aeschylus, Prometheus Bound, 379.
{3} Nauck, TGF, Euripides, № 962. Последние две строки цитируются также в Moralia, 69d.
{4} Из Филемона; см. Kock, Com. Att., Frag., II, p. 512 , Philemon, № 106.
{5} Ср. Cic., Tuscul., III, 6,12.
{6} Крантор из Сол, Сицилия (ок. 340 /35 – 275 , Афины) — философ, представитель Древней Академии, ученик Ксенократа и Кратета, товарищ Полемона, делил кров и стол с Аркесилаем. Диоген Лаэрций сообщает о сочинении Крантора «О скорби» и оставленных им «записках». Комментарий к «Тимею» Платона, первый в ряду комментариев к этому диалогу, оказал влияние, в частности, на Евдора Александрийского (выдержки у Плутарха, De an. Procr., 1012d и др. и Прокла In Tim ., I, 76, 1 ; 277,8 Diehl). Крантор не признавал временного начала мира, понимая творение в смысле зависимости мира от более высокого онтологического начала. Душа состоит из умопостигаемой и чувственной природ, что позволяет ей судить о «здешнем» и о «тамошнем» мирах, определяя их сходства и различия. В этике Крантор был сторонником метриопатии. Иерархия благ, по Крантору: добродетель, здоровье, удовольствие, богатство (Sext, Adv. Math, XI, 51-58). Трактат «О скорби» был чрезвычайно популярен в позднейшей традиции и повлиял на жанр «философского утешения» (Цицерон, Плутарх и др.).
{7} См. Mullach, Frag. Philos. Graec., III, p. 146.
{8} О процедуре жеребьёвки при избрании на государственные должности в Афинах подробнее см. в исследовании Маклаков В. Избрание жребием в афинском государстве// Исследования по греческой истории М: Университетская типография, 1894 . С. 1-92.
{9} Из неизвестной пьесы Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, № 963.
{10} Из «Сфенебеи» Еврипида; Ibid., № 661.
{11} Автор неизвестен; см. Nauck, TGF, Adesp., № 368.
{12} Eurip., Iphig. At Aulis, 29 ; см. Moralia, 33e; Атрей — в греческой мифологии сын Пелопа и Гипподамии. Изгнанный из Микен отцом вместе с братом Фиестом за убийство сводного брата Хрисиппа, Атрей поселился в Микенах и стал царём (власть в Микенах Атрею вручил временно царь Эврисфей, отправляясь в поход против Гераклидов, в котором он погиб (Thuc., I, 9). В «Илиаде» (II, 100-108) ещё ничего не сообщается о вражде между братьями: царский посох Атрея, символ его власти, переходит по наследству к Фиесту, от него — к сыну Атрея- Агамемнону. Существенное изменение сказания произошло, по–видимому, в каклическом эпосе, откуда заимствовали основные линии сюжета аттические трагики и более поздние источники. Вражда Атрея и Фиеста воспринимается здесь как следствие «проклятия Пелопидов», влекущего за собой вереницу страшных преступлений с обеих сторон. Начало ей кладёт спор между братьями за власть: Атрей знал, что у него в стаде появился золотой барашек, и предложил в народном собрании присудить царский трон тому, кто предъявит златорунного барашка как свидетельство благосклонности к нему богов. Между тем Фиест, соблазнив жену Атрея — Аэропу, уже успел при её посредстве выкрасть барашка и предъявить его собравшимся. Атрей взывает к Зевсу о помощи и тот в знак своего благоволения к нему изменяет ход солнца и других небесных светил (по одним источникам, вместо обычного движения с востока на запад солнце стало всходить на западе и заходить на востоке; по другим, — солнце до этого момента всходило на западе и только после вмешательства Зевса установился нынешний порядок). Избранный царём Микен Атрей изгоняет Фиеста с детьми, но затем, желая отомстить за осквернение своего супружеского ложа, инициирует примирение с братом и приглашает его на пир («пир Фиеста»), где подаёт Фиесту угощение, приготовленное из мяса его зарезанных детей (Apollod. epist. II, 10-13); к этому эпизоду некоторые источники приурочивали вторую перемену в движении солнца, восстанавливавшую нарушенный ранее порядок. Узнав после обеда, чем его угостили, Фиест призвал проклятия на Атрея и его род, которые осуществились затем в судьбе Агамемнона и Ореста.
{13} См. Kock, Com. Att. Frag. III, p. 155 , № 531 et Allinson, Menander (LCL), p. 478.
{14} Автор неизвестен; см. Bergk, Poet. Lyr. Gr., III, p. 740.
{15} Hom. , Il., XII, 326.
{16} Pind., Fr. 207 (ed. Christ).
{17} О Деметрии Фалерском см. пр. 145 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{18} Eur., Phoenissae, 558.
{19} Эта и предыдущая цитата из «Ино» Еврипида; см. Nauck, FGF, Euripides, Nos 420 et 415 , где ещё имеются добавочные строки.
{20} Peth., VIII, 135.
{21} Mullach, Frag. Philos. Graec., III, p. 147.
{22} Frag. 73 (ed. Wimmer); о Теофрасте см. пр. 27 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
{23} Hom., Od., XVIII, 130.
{24} Hom., Od., XVIII, 136.
{25} Hom., Il., VI, 145; О Тидиде Диомеде см. пр. 71 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{26} Hom., Il., XXI, 463.
{27} О Павсании см. пр. 41 к трактату «О пользе от врагов».
{28} О Симониде Кеосском см. пр. 5 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{29} Ср. Aelian, Var. Hist., IX, 21.
{30} Филипп II Македонский — с 359 г. регент, ок 355 г. царь Македонии, положил основу македонскому господству в Греции и создал предпосылки для учреждения мировой державы своего сына, Александра. По примеру Фив, где он был у Эпаминонда заложником, Филипп реорганизовал македонское войско, завершил объединение Македонии в единое государство, ввёл единую монетную систему. С помощью регулярной боеспособной армии (пехота из крестьян, конница из аристократии) он повёл завоевательную внешнюю политику. Завоевав Фракию, Филипп получил золото и серебро и начал чеканку золотых монет (т. н филиппики), что позволило продолжить захват соседних государств. Начались конфликты с Афинами и их союзниками, фракийскими прибрежными городами, входившими в Афинский морской союз. При помощи ловкой дипломатии, подкупа и значительного военного превосходства Филиппу удалось в 357 г. захватить богатое в сырьевом отношении фракийское побережье от Пидны до Геллеспонта, в 352 г. завоевать Фессалию, в том же году завладеть Фермопилами, что означало контроль над Центральной Грецией, в 348 г. — разрушить Олинф, в 343 — заключить договор с персами и в 340 — осадить Византий. Благодаря этим успехам одна часть греческих рабовладельцев увидела в Филиппе «учредителя порядка», который сможет положить конец греческой системе малых государств и дать возможность начать войну против персов, чтобы вывести Грецию из социально–политического кризиса (Исократ, Эсхин как представители панэллинизма). В противоположность им антимакедонские круги усматривали в Филиппе смертельного врага демократической независимости и свободы Греции и опасались потери прибыльной черноморской торговли (оратор Демосфен и его «Филиппики» и «Олинфские речи»). Отсутствие единства не позволило создать единый фронт обороны против Филиппа. В 339 г. им был разрушен город Амфисса, а затем в 338 г. при Херонее Филипп нанёс сокрушительный удар коалиции под предводительством Афин. После заключения мира Филиппу в 337 г. на всегреческом конгрессе в Коринфе было поручено командование «кампанией мести» против персов. Во время подготовки к войне в 336 г. он был убит.
{31} О Парменионе см. пр. 123 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{32} Дарданцы — палеобалканский народ, обитавший на территории Косово и Южной Сербии. Говорили на дарданском языке. Существует гипотеза, согласно которой дарданцы являлись предками современных албанцев. В греческой мифологии Дардан, один из сыновей Иллирия, считался эпонимным предком дарданцев. Ряд римских этнографов предполагали связь между балканскими дарданцами и известными из «Илиады» дарданами, народом Троады. Их эпонимным предком считался другой Дардан, сын Зевса. Тем не менее, античные источники весьма противоречивы по поводу этнической принадлежности последних; римляне, в частности, считали дарданов греками. Диодор Сицилийский считал дарданцев переселенцами с востока (район Дарданеллы). Первое упоминание дарданцев связано с тем, что их царь Бардил объединил под своей властью несколько племён. Объединённое царство нанесло тяжёлые поражения македонцам и молоссам, заставив тех платить дань. В 358 г., взойдя на престол, Филипп II Македонский подтвердил договор с дарданцами, взяв в жёны дарданскую принцессу Аудату. Вскоре, однако, когда Бардил всё еще возглавлял дарданцев, Филипп нанёс им поражение. Вторично дарданцы напали на Македонию уже при Александре Великом, в 334 г., но были разгромлены и признали власть царей Македонии. Когда галаты напали на македонского царя Птолемея II Керавна, дарданцы предложили ему помощь, но тот отказался, вскоре был разбит и погиб. После этого дарданцы продолжали оставаться угрозой для Македонии. Во II в. македонцы пригласили бастарнов, которые разбили дарданцев, однако отказались поселиться в их землях и вернулись к себе на родину. Их область была завоёвана римлянами при Августе, и латинский язык быстро вытеснил местные наречия. Диоклетиан создал на их территории провинцию Дардания, с главным городом Наиссом (Ниш). В современной исторической науке существуют три гипотезы этнической принадлежности дарданцев — фракийская, иллирийская, иллиро–фракийская. Многочисленные топонимы дарданского региона указывают на их принадлежность к иллирийской ветви. В сохранившихся глоссах (названия растений ) выделяется суффикс –itis, а корни идентифицируются как индоевропейские.
{33} Олимпиада (ок. 375 – 316) — эпирская царевна, жена македонского царя Филиппа II и мать Александра Великого. Она была дочерью эпирского царя Неоптолема I, считавшего себя потомком Ахилла. Рождённая с именем Поликсена, она в девичестве носила имя Миртала, а после свадьбы Филипп дал ей имя Олимпиада, в честь спортивного состязания; в конце жизни она снова сменила имя на Стратонику. По словам Плутарха, Филипп II впервые встретил Олимпиаду на острове Самофракия, где их обоих посвящали в мистерии. Неоптолем царствовал недолго, на эпирский престол заступил его брат Арриба, который и выдал в 359 г. племянницу Олимпиаду за Филиппа. В 356 г. у них родился сын Алекесандр, ставший позднее Александром Великим, а потом и дочь Клеопатра. Существовала легенда будто отцом Александра был не Филипп, которого отталкивала любовь Олимпиады к змеям, а Зевс, овладевший Олимпиадой во время грозы. Сам Александр поддерживал существование этой легенды в политических целях, но считал своим отцом именно Филиппа. Непостоянство Филиппа и ревнивость Олимпиады привели к охлаждению их чувств. ; переломным моментом стала женитьба в 337 г. Филиппа на юной македонской аристократке Клеопатре. Филипп и ранее брал других жён, но те в силу своего социального статуса не могли повлиять на положение властолюбивой эпирской царевны. Олимпиада уехала на родину в Эпир. Год спустя Филипп был убит и она вернулась в Македонию, где в отсутствие царя Александра, её сына, жестоко расправилась с соперницей Клеопатрой и её новорождённой дочерью. Во время походов Александра Олимпиада постоянно писала ему и, обладая весомым авторитетом в глазах сына, очерняла людей его окружения, в том числе македонского наместника Антипатра. Однако Александр не позволял матери влиять на государственные дела. Еще до смерти Александра Олимпиада уехала в Эпир в 324 г. (или ранее) из–за ссор с Антипатром, где она почувствовала себя полновластной царицей и откуда вытеснила дочь Клеопатру, вдову погибшего эпирского царя Александра Молосского. После смерти Александра в 323 г. Македония осталась за Антипатром. Олимпиада правила в Эпире, пока её внук Неоптолем от дочери Клеопатры, законный наследник Эпирского царства, подрастал. В поисках поддержки другому своему внуку, Александру IV, провозглашённому номинально царём Македонии наряду с Филиппом Арридеем сразу после рождения (месяц спустя после смерти Александра Великого), она заключила союз с Полисперхонтом, который должен был стать преемником умершего в 319 г. Антипатра. В Македонии в это время правила Эвридика, жена недееспособного Филиппа Арридея. Полисперхонт увяз в борьбе за регентство с сыном Антипатра Кассандром и бежал в Эпир. С эпирским войском и Полисперхонтом Олимпиада вторглась в Македонию в 317 г. , в то время как Кассандр с армией осаждал Афины. Македонские воины при виде Олимпиады и её внука, сына Александра Великого, отказались повиноваться Эвридике, жене Филиппа Арридея и без боя перешли на сторону Олимпиады. Вскоре номинальный царь Филипп Арридей и его реально царствовавшая жена Эвридика были схвачены и брошены в темницу. Македоняне признали право Олимпиады царствовать от имени внука, и короткое время она неограниченно правила в Македонии. В стремлении расправиться со сторонниками Кассандра она казнила его брата и около сотни других знатных македонян. По её приказу верные фракийцы закололи соперника её внука, царя Филиппа Арридея и принудили его жену Эвридику повеситься. О поражении и казни Олимпиады наиболее подробно рассказывает Диодор Сицилийский (XIX, 35-36; 49-51). Кассандр поспешил возвратиться с Пелопоннеса и осадил Пидну, где скрывалась Олимпиада. Полисперхонт, запертый в Западной Греции военачальником Кассандра Калласом, выслал за Олимпиадой небольшой парусник, а также отправил гонца с письмом к ней, побуждая бежать на этом паруснике. Однако Кассандр узнал о содержании письма и перехватил парусник. Олимпиада безуспешно ожидала в назначенном месте обещанного спасения. Осада Пидны затянулась. В крепости Олимпиада располагала верными ей солдатами, было даже несколько боевых слонов. На помощь родственнице вышел эпирский царь Эакид, однако военачальник Кассандра запер горные проходы и удержал войско Эакида от дальнейшего продвижения. Пока Эакид пребывал в бездействии, его подданные в Эпире взбунтовались и низвергли своего царя, что произошло впервые в истории Эпира. Кассандр послал в Эпир военачальника Ликиска в качестве регента. Другой генерал Кассандра Каллас сумел подкупить солдат Полисперхонта, так что тот остался без армии. В крепости Пидны все слоны и большая часть лошадей погибли, начали умирать от голода и люди. Среди осаждённых замечено было даже людоедство. Много солдат вышло из Пидны к Кассандру, который охотно их принимал. На сторону Кассандра начали переходить и македонские гарнизоны в других городах, за исключением Пеллы и Амфиполя. Потеряв надежду на спасение, Олимпиада сдалась Кассандру на условиях своей личной безопасности весной 316 г., решив что Полисперхонт предал её. По её распоряжению верный ей Аристон, начальник гарнизона в Амфиполе, прекратил сопротивление Кассандру, хотя до того одерживал победы в стычках с его отрядами. Аристону обещали сохранить жизнь, но опасаясь его популярности, Кассандр приказал умертвить военачальника. Олимпиаде обещали сохранить жизнь, однако позже привлекли её к суду за кровь, пролитую ею во время правления. В народном собрании её заочно приговорили к смерти. Диодор Сицилийский сообщает, что Кассандр предложил Олимпиаде бежать в Афины, обещая корабль. Новый правитель Македонии боялся быть обвинённым в смерти матери Александра Великого. Олимпиада отказалась, предпочтя открытый суд перед македонским народом. Зная изменчивость настроений македонян, Кассандр не хотел допустить нового суда. Он послал 200 специально подобранных солдат с приказом убить Олимпиаду. Солдаты ворвались к ней в дом, но увидев её в царском облачении, не решились поднять руку на мать Александра Македонского. Олимпиаду забросали камнями родственники казнённых её людей. По приказу Кассандра, потерявшего брата и многих друзей за год правления Олимпиады, ей было отказано в погребении.
{34} Ср. Moralia 177c; Plut., Alex., III (p. 666 a).
{35} Ср. Xen. Hell., II, 3 , 54-56; Aelian, Var. Hist., IX, 21.
{36} Hom., Il., XXIV, 522-533; ср. также Moralia, 20 f et 22b.
{37} Hes., Works and days, 94-104 ; ср. также Moralia, 115 a et 127 d; Пандора («всем одарённая») — в греческой мифологии первая женщина, созданная Афиной и Гефестом. Зевс, разгневанный тем, что Прометей похитил для людей огонь у богов, решил отомстить людям и приказал создать женщину. Гефест слепил её, смешав землю с водой, Афина одела её в серебряное платье и увенчала золотым венцом (Hes., Theog., 567-590). Пандора должна была по замыслу Зевса принести людям соблазны и несчастья. По другой версии Гесиода её одаривают Хариты, Пейто («убеждение»), горы; Гермес вкладывает ей в грудь лживую и хитрую душу. Женщину назвали Пандорой, так как все боги оделили её дарами. Пандора соблазнила недалёкого Эпиметея — брата Прометея, который уговаривал Эпиметея ничего не принимать от Зевса. Когда Пандора открыла сосуд, вручённый ей богами, в который были заключены все людские пороки и несчастья, по земле расползлись болезни и бедствия. Только надежда осталась на дне сосуда, так как Пандора захлопнула крышку; так люди были лишены даже надежды на лучшую жизнь (Hes., Opp., 50-105). Дочь Пандоры и Эпиметея — Пирра и сын Прометея Девкалион стали супругами и по воле богов пережили потоп (Ovid. Met., I, 318-417). В мифе о Пандоре — очевидная дискредитация женского начала как губительного и лживого в эпоху утверждения патриархата.
{38} Фрагмент из Филемона; см. Kock, Com. Att. Frag., II, p. 497 , Philemon, № 73.
{39} Диктис — в греческой мифологии брат царя острова Серифа Полидекта. В сети Диктиса, ведущего образ жизни простого рыбака, попадает ящик, в который были заключены Даная вместе с младенцем Персеем. Диктис даёт приют спасённым и старается держать Данаю подальше от глаз Полидекта, справедливо опасаясь, что царь захочет взять её в жёны (Apollod., II, 4, 1-2). Спасению Данаи были посвящены трагедия Еврипида «Даная» (frg. 331-347) и сатировская драма Эсхила «Тянущие невод» (её отрывки обнаружены на папирусе).
{40} Даная — в греческой мифологии дочь аргосского царя Акрисия и Аганиппы (Hyg. Fab. 63). Узнав от оракула, что ему суждена смерть от руки внука, Акрисий заключил дочь в подземный медный терем и стерёг её. Однако Зевс проник в терем золотым дождём и Даная родила сына Персея. По приказу отца Даная с сыном в заколоченном ящике были брошены в море. Ящик прибило к острову Сериф, где Диктис вытащил его и спас Данаю и Персея. Царь острова Полидект, брат Диктиса, влюбившись в Данаю, решил услать возмужавшего Персея за головой горгоны, чтобы от него не было помех. По возвращении на остров с головой горгоны Персей нашёл мать вместе с Диктисом у алтаря богов, где она искала убежища от преследований Полидекта. Показав Полидекту голову горгоны, Персей обратил его в камень. Диктис стал правителем острова, а Даная с сыном отправились повидать Акрисия, но тот, опасаясь исполнения предсказания, бежал из Аргоса (впоследствии Персей случайно убил Акрисия во время гимнастических состязаний) (Apollod., II, 4 , 1-4). По другой версии, Полидект женился на Данае и воспитывал Персея. Даная вместе с сыном вернулась в Аргос после того, как во время игр в честь погибшего Полидекта Персей диском случайно убил Акрисия (Hyg. Fab. 63).
{41} Из «Диктиса» Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, № 332.
{42} Эта мысль была высказана уже раньше времени жизни Сократа. См. Hdt., VII, 152 (без указания авторства); приписывается Солону Валерием Максимом (VII, 2).
{43} Αнтимах Колофонский — древнегреческий поэт V-IV вв. до н. э. Происходил из Колофона или Клароса. Согласно «Хронике» Аполлодора, расцвет его творчества приходился на конец V в. (ок. 404-403 гг.) (Diod., XIII, 108). Наиболее известными произведениями Антимаха были эпическая поэма «Фиваида» на мифологические сюжеты фиванского цикла (Семеро против Фив, поход эпигонов) и элегия «Лида», названная именем умершей возлюбленной. В этом произведении поэт утешается в своих страданиях, сравнивая их с подобными трагедиями древних героев. Весьма значительная по объёму (вероятно 24 книги), «Фиваида», судя по сохранившимся фрагментам, начиналась с похищения Европы и более редкого мифа о её сокрытии в пещере. В написанной элегическим дистихом поэме «Лида» Антимах соединил любовную составляющую с мифологической, тем самым преобразовав древний жанр элегии из песни утешения и назидания в лирическое книжное стихотворение. Кроме этого, упоминается его произведение «Скрижали» (Athen., VII, 300), а также ему приписывается эпиграмма «Вооружённой Афродите». В схолиях к Гомеру Антимах указывается как издатель его поэм. Вычурность слога, обилие метафор, использование редких слов и отсылки к малоизвестным мифам не способствовали успеху произведений Антимаха у широкой публики, но были высоко оценены представителями учёного направления александрийской поэзии. Многие александрийские грамматики отдавали ему второе место после Гомера в каноне эпических поэтов (Quintil., X, 1, 53). Другие классификаторы отводили ему место в первой десятке сразу за Паниасидом. Большим почитателем Антимаха был Платон, который даже отправил своего ученика Гераклида Понтийского в Колофон собирать стихи этого поэта (Procl Diad., Comm. ad Tim., I, 121). Его поклонниками были Посидипп и Асклепиад Самосский, называвший «Лиду» «совместным творчеством Антимаха и муз» (Anthol. Palat., IX, 63; XII, 168). Ценители стройного и ясного стиля, напротив, относились к Антимаху прохладно. Квинтилиан указывает, что слог его отличается силой и важностью, но лишён изящества и настоящего чувства, а кроме того этот автор не владеет приёмами композиции (Ibid). Также невысокого мнения об Антимахе был Катулл (Catull, 95). Гораций в «Послании к Пизонам» в качестве примера чрезмерной растянутости повествования упоминает некоего поэта, начавшего рассказ о возвращении Диомеда с самой истории Калидонской охоты (Horat., Art poes., 146). Схолий к этому стиху называет имя Антимаха, и добавляет, что «он растянул материал так, что наполнил им 24 книги, не доведя своих вождей до Фив». Сохранилось несколько исторических анекдотов об этом поэте. Плутарх сообщает, что однажды Антимах в присутствии Лисандра состязался с другим поэтом — Никератом из Гераклеи. Каждый читал свою поэму под названием «Лисандрия», и спартанец, имевший смутное представление о поэзии, отдал победный венок Никерату. Раздосадованный Антимах уничтожил своё произведение, и молодой Платон, восхищавшийся его стихами, утешал проигравшего, говоря ему, что для неспособных понять такую поэзию, их непонимание — такое же зло, как слепота для незрячих (Plut., Lysandr, XVIII). Цицерон, ссылаясь на Демосфена, пишет, что как–то Антимах читал публике одно из своих произведений, и слушатели, утомившись от его длины, разошлись, так что остался один Платон. «Неважно», — сказал Антимах, — «я продолжу чтение. Один Платон стоит больше, чем сто тысяч других» (Brut, LI, 191). По словам Диона Кассия (LXIX, 4,6), император Адриан, будучи поклонником тёмного и архаичного стиля, ставил Антимаха на первое место среди эпиков: «он ниспроверг Гомера, и ввёл вместо него Антимаха, которого многие прежде не знали даже по имени». В подражание своему кумиру император написал тёмное по смыслу произведение «Катаханы» (Насмешки). Антимах оказал сильное влияние на эллинистическую и римскую поэзию, создав жанр мифологической элегии. По его образцам были созданы элегии «К Биттиде» Филета Косского и «Леонтион» Гермесианакта. Новшеством было то, что мифы группировались не по историко–географическому или генеалогическому принципу, как у кикликов, а по содержанию (в данном случае — несчастные любовные истории). Как полагают, Антимах разрабатывал миф о любви Медеи к Ясону, введя в литературу новые сюжеты, в частности мотив усыпления змея, почерпнутый у него Валерием Флакком и создателями позднегреческой «Аргонавтики» (III-IVвв. н. э). В области эпики творчество Антимаха было переходным этапом от киклической поэзии к учёному эллинистическому эпосу, непосредственным предшественником и вдохновителем которого он являлся. В схолиях к Аполлонию Родосскому Антимах упомянут не раз, и предполагается, что лирическим характером миф о Медее обязан его влиянию. Исследователи XIX века неоднократно пытались выяснить, была ли «Фиваида» Антимаха в числе источников одноимённой поэмы Стация, но из–за незначительности дошедших до нас фрагментов прийти к определённому выводу не удалось. От произведений Антимаха сохранились небольшие фрагменты.
{44} Из неизвестной пьесы Эсхила; см. Nauck, TGF, Aeschylus, № 353 ; М. Л. Гаспаров (Эсхил. Трагедии. М: Наука, 1989 . С. 295) считал, что это фрагмент трагедии «Филоктет».
{45} Схожая мысль в строке из «Филоктета» Эсхила; см. Nauck, TGF, Aeschylus, № 255.
{46} Стих неизвестного автора; см. Nauck, TGF, Adespota, № 369.
{47} Из неизвестной пьесы Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, № 958 et Plut., Moralia, 34b.
{48} Стих неизвестного автора; см. Nauck, TGF, Adespota, No370.
{49} См. Diels, Fragmente der Vorsokratiker, I, p. 95 , № 88.
{50} Ахеронт — в греческой мифологии одна из рек в Аиде, через которую Харон перевозит души умерших (Paus., X, 28,1 ; Verg., Aen., VI, 295-304). Ахеронт постепенно переходит в болото или Ахерусийское озеро.
{51} Коцит — «река плача», в греческой мифологии одна из рек в Аиде, отличающаяся ледяным холодом. Чтобы попасть а аид, душам умерших необходимо было Коцит и другие подземные реки.
{52} Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, Simonides, № 39.
{53} Pyth., III, 82 ; ср. Hom., Il., XXIV, 527 ; цитируется также в 105 с.
{54} Из неизвестной пьесы; см. Nauck, FGF, Sophocles, № 761.
{55} Alcestis, 780.
{56} Plato, Apology, p. 40 c.
{57} Hom., Od., XIII, 80.
{58} Hom., Il., XIV, 231.
{59} Hom., Il., 672; 682.
{60} Hom., Il., XI, 241.
{61} Автор этой строки — Мнесимах; см. Kock. Com. Att. Frag., II, p. 422 , Mnesimachus, №. 11; Мнесимах — среднеаттический комедиограф (Athen., VII, 329d), победитель на Ленеях ок. 365-360 гг (IG, II, 2325. 147). Написал Αλκμεων , Βουσιρις (очевидно бурлески на мифологические темы), Ιπποτροφος, Ισθμιονικης , Δυσκολος, Φαρμακοπωλης (комедии из повседневной жизни), Φιλιππος (политическая пьеса); О малых мистериях (в Аграх, близ Афин ) подробнее см. : Лауэнштайн Д. Элевсинские мистерии. М: Энигма, 1996 . Ч. 3 Малые мистерии.
{62} Элиан (Var. Hist., II, 35) приписывает сходное высказывание Горгию Леонтинскому.
{63} Plato, Phaedro, p. 66b.
{64} Plato, Apology, p. 29a.
{65} Автор неизвестен; см. Nauck, TGF, Adespota, № 371.
{66} Ср. Hdt., I,31 et Plut., Moralia, Frag. In vol. VII p. 126 Bernardakis.
{67} Pind., Fr.2 (ed. Christ) :
Кто хочет и может
Претерпеть отраду,
Вняв советному слову Дальнего Стрельца
Агамеду и Трофонию…
Трофоний и Агамед — персонажи древнегреческой мифологии, зодчие, авторы храма Аполлона в Дельфах, Посейдона в Мантинее (Paus., VIII, 10,2), дворца Амфитриона в Фивах (со свадебными покоями Алкмены) (Paus., IX, 11,1), сокровищниц царей Гириея (Paus., IX, 37,5) и Авгия, беотийцы, сыновья Эргина, царя Орхомена (Paus., IX, 37,4) (или, по Евмелу, сыновья Аполлона и Эпикасты). Трофоний — прорицатель, его историю излагал Евгаммон. Ему посвящена Лебадея в Беотии (Paus., I, 34,2). В пещеру Трофония, по воле Пифии, спускался мессенский герой Аристомен (Paus., IV, 16,7). Детям Трофония также приносили жертвы (Paus., IX, 39,5). В Лебадее был оракул Зевса Трофония (Hdt., I,46; VIII, 134; Strab., IX, 2,38 (p. 414). По Павсанию, кормилицей Трофония была Деметра ((IX, 39, 4). Его подземное прорицалище вызывало наибольший страх и священный трепет. Впечатление, производимое на посещавших его было таким сильным, что существовала даже поговорка про угрюмых молчаливых людей — «погадал у Трофония». Существовали различные версии смерти Трофония и Агамеда. По одной из них, в Дельфах Трофоний и Агамед построили Гириею сокровищницу с потайным входом в стене, с целью обокрасть его (Paus., IX, 37,5). Чтобы скрыть их преступление, Трофоний отрубил Агамеду голову. Его поглотила расступившаяся земля (Paus., IX, 36, 6-7). По Пиндару и Плутарху, построив храм в Дельфах, братья попросили у Аполлона награды; тот ответил, что они будут вознаграждены на седьмой день — и на седьмой день братья умерли во сне.
{68} Согласно Цицерону (Tuscul., I, 48), эта история происходит из «Утешения» Крантора; см. Mullach, Frag. Philos. Graec., III, 148.
{69} Из «Филоктета» Эсхила; см. Nauck, TGF, Aeschylus, № 255.
{70} Eurip., Traian., 636.
{71} Cp. Moralia, 107 a; об Арексилае см. пр. 56 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{72} См. Diels, Fragmente der Vorsokratiker, I, p. 122 ; об Эпихарме см. пр. 134 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{73} Из трагедии «Кресфонт»; см. Nauck, TGF, Euripides, № 450 ; Кресфонт — легендарный царь Мессении, первый правитель из рода Гераклидов, правивший в XI в. до н. э. Он был сыном Аристомаха. Народ мессенцев согласился быть под управлением дорийцев и уступил им часть земли. После дорийского завоевания Пелопоннеса, Кресфонту по жребию досталась Мессения (Paus., IV, 3,5 ; Polyaen, Strat., I,6); на алтаре он нашёл вещий знак — лисицу. Согласно историку Эфору, он разделил Мессению на пять областей, а Стениклар, расположенный в центре страны, сделал своей столицей. В остальные полисы — Пилос, Рион, Месолу и Гиамитис — Кресфонт послал царей, уравняв всех мессенцев в правах с дорийцами. Но так как эти меры вызвали недовольство завоевателей, то Кресфонт вскоре отменил своё решение, объявив городом только Стениклар (Paus., IV, 3,6) и собрал туда всех дорийцев (Strab., VIII, 4,7). Кресфонт был женат на Меропе, дочери царя Кипсела, который тогда правил в Аркадии, и от которой он имел нескольких детей. Самым младшим из них был Эпит. В целом правление Кресфонта отвечало интересам простого народа. Этим он настроил против себя многих богатых и влиятельных людей, которые решили поднять восстание, чтобы не делить свои привилегии с народом. Царствовал он недолгое время и был убит Полифонтом (Hyg., Myth., 137) вместе с двумя сыновьями (Apollod., II, 8,4-5); либо был убит местными жителями, составившими заговор и те затем убили и двух его сыновей, выпросив их у Кипсела (Nic. Dam., Hist., fr. 31). В живых остался только Эпит, который основал знаменитую династию Эпитидов (Paus., IV, 3, 3-4).
{74} См. Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 662.
{75} Ibid., III, 516 ; ср. Plut., Pelopidas, I (p. 278A).
{76} Suppliants., 1109.
{77} Вероятно из «Кресфонта» Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, № 454; о Меропе см. пр. 42 к трактату «О пользе от врагов».
{78} Стих неизвестного автора; см. Nauck, TGF, Adespota, № 372 et Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 739; о Крёзе см. пр. 79 к трактату «Как отличить друга от льстеца»; Ксеркс I (486 -465) — персидский царь из династии Ахеменидов, сын Дария I и Атоссы, дочери Кира Великого, первого царя Ахеменидской державы. Дарий, у которого было ещё шесть сыновей, в конце концов, остановил свой выбор на Ксерксе, возможно, на том основании, что тот родился первым, когда уже сам Дарий стал царём (522). В 486 г., подготавливая новый поход против Греции и намереваясь подавить восстание в Египте, Дарий умер в возрасте 64 лет. В ноябре того же года Ксеркс взошёл на престол. В первые годы своего правления он был вынужден заниматься укреплением своей власти и прежде всего, объявил о своей верности морально–этическим принципам, ранее сформулированным его великим отцом. В 484 г. он беспощадно подавил восстание в Египте и в дальнейшем обходился с этой страной как с завоёванной провинцией. Следующее восстание (лето 484 г.) произошло в Вавилоне, его удалось подавить лишь к марту 481 г. После взятия города штурмом его укрепления и городские стены были срыты, пострадали главные святилища города, большая часть жрецов была обезглавлена, а главное — золотая статуя верховного бога Мардука была увезена в Персеполь и, вероятно, переплавлена в монеты. Это низвело Вавилон в положение одной из низовых сатрапий, столица Вавилонского царства, формально считавшегося отдельным и входившего в Персидскую империю, потеряла своё политическое значение. В 483 г. Ксеркс официально повелел начать все необходимые приготовления для похода на греков. Чтобы флот не пал жертвой бури, как это случилось в 492 г. у мыса Афон, было решено прорыть канал через песчаный перешеек в восточной части полуострова Халкидика. На Геллеспонте, у Абидоса, были сооружены два понтонных моста длиной ок. 1300 метров. Все эти работы заняли около трёх лет. Кроме того, заготавливалась провизия и устраивались склады вдоль побережья Фракии и Македонии. Компания началась в 481 г. , когда грандиозное персидское войско, ведомое лично великим царём, вышло из Каппадокии и, переправившись через Галис, прибыло через Лидию и Фригию к Геллеспонту. Однако очередная буря разрушила оба моста, и разъярённый Ксеркс велел бичевать непокорное море, а затем погрузить в его воды кандалы. Весной 480 г. персидское войско, переправившись через пролив, не встречая никакого сопротивления, двинулось через Фракию, Македонию и Фессалию. У Фермопил 11 августа 480 г. греки и персы впервые встретились на суше, тогда как на море уже произошло несколько баталий (у мыса Артемисий). Эти сражения показали Ксерксу, что покорить греков будет нелегко. Следующие сражения — у Саламина, Микале и Платей вынудили персов отказаться от своих планов по завоеванию Греции. Сам Ксеркс уже после Саламинского сражения был вынужден спешно отправиться на восток, потому что в Вавилоне разгорелось новое восстание. Период царствования Ксеркса после греческой компании известен гораздо хуже. Греки, не отказавшиеся от идей по освобождению Малой Азии, продолжали расширять зону военных действий, но между главными участниками — Спартой и Афинами, вновь начались конфликты, так что персы получили передышку. Недавние победители персов — афинянин Фемистокл и спартанец Павсаний — оказались в опале и принялись оживлённо сотрудничать с сатрапами Ксеркса. Фемистоклу удалось бежать к персам, а Павсаний, обвинённый в измене, был приговорён к смерти и умер от голода в одном из святилищ. Военные действия на западе Персидской империи велись с переменным успехом, зато на востоке Ксеркс проводил предприимчивую захватническую политику: так впервые было покорено сакское племя дахов, обитавшее к востоку от Каспия. При Ксерксе шло масштабное строительство в Сузах, Персеполе, Ване и других местах. Несмотря на внешние успехи, положение персидского царя не было прочным и в 465 г. Ксеркс, не без происков его младшего сына Артаксеркса был зарезан евнухом Аспамитрой и командиром царской гвардии Артабаном. Вскоре были убиты остальные сыновья Ксеркса, а новым великим царём стал Артаксеркс I.
{79} См. Kock, Com. Att. Frag., III, p. 429 , Adespota, № 116.
{80} Из «Гипсипилы» Еврипида; см. Nauck, TGF, Euripides, № 757; Амфиарай — в греческой мифологии сын Оиклея (аргосского) и Гипермнестры (Hyg. Fab. 250, участник похода семерых против Фив, прорицатель, родич Адраста (Apollod., III, 6,3), сначала изгнавший его из Аргоса, но затем примирившийся с ним. Злопамятный Адраст выдал за Амфиарая свою сестру Эрифилу, зная её коварный нрав. Она и стала причиной смерти мужа. Амфиарай как прорицатель предвидел гибельный конец похода семерых против Фив и отказался в нём участвовать. Однако Эрифила, подкупленная даром Полиника — ожерельем Гармонии (вариант: подкупленная самим Адрастом – Hyg. Fab. 73), уговорила мужа идти в поход. Взяв с сыновей клятву отомстить за него матери, если он сам не вернётся, Амфиарай отправился (Apollod., III, 6,2). После разгрома войск семерых вождей под стенами Фив Амфиарай обратился в бегство, но благодаря заступничеству Зевса не был убит, а поглощён вместе с колесницей разверзшейся землёй, чтобы затем по воле Зевса стать бессмертным (Ibid., III, 6, 8). Сын Амфиарая Алкмеон, мстя за отца, убил свою мать Эрифилу. Амфиарай — прорицатель. Он истолковал зловещие знамения Зевса как предсказывающие близкую гибель войска, идущего на Фивы, и участвовал в основании искупительных игр в память немейского царевича Офельта, гибель которого Амфиарай также истолковал как дурное предзнаменование (Ibid., III, 6,4). Амфиарай изображается мужественным героем и мудрым прорицателем, которого губят корыстные и честолюбивые родичи. Как прорицателю и толкователю снов ему покровительствуют Зевс и Аполлон (Hom., Il., I, 63; 72), причём, по одному из вариантов мифа, Амфиарай — сын Аполлона (Hyg. Fab. 128). Отсюда — бессмертие Амфиарая, его оракул, святилище и статуя в Оропе (в Аттике), где он даже почитается богом (Paus., I, 34, 1-2). Здесь раз в четыре года справлялся праздник, посвящённый Амфиараю и включавший в себя состязания: пятиборье, конный спорт и музыкальное искусство. Вблизи храма Амфиарая — источник, излечивающий от болезней и являющийся воплощением самого Амфиарая (Ibid., I, 34,4). Оракул Амфиарая связан в основном с предсказаниями и откровениями через сновидения (Ibid., I, 34,5); имя Амфиарая означает «произносящий заклинания».
{81} Hom., Od., XV, 245.
{82} Ср. Marcus Antoninus, 24,1 et Seneca, Epist., 93,2.
{83} Aristotle, Hist. Anim., V, 19, 3ff ; Plin., N. H, XI, 36 (43); ср. Aelian, De nat. Anim., V,43 ; Cic., Tuscul., I, 39 (94).
{84} Ср. Moralia, 609 f, где этим утешителем является Эзоп; речь здесь идёт об Арсиное II Филадельфии — дочери Птолемея I Сотера и Береники I. Трижды была замужем. Первый муж — диадох Лисимах, которому она родила троих сыновей — Птолемея, Лисимаха и Филиппа. Конец браку положила смерть Лисимаха в битве при Коропедиуме в 281 г. После этого она держала под своим командованием гарнизон Кассандрии до зимы 281-280 гг. Вторым браком в 280 г. вышла замуж за своего единокровного брата Птолемея Керавна, царя Македонии (сына Птолемея I и Эвридики I). Брак закончился тем, что Птолемей Керавн убил двоих её младших, малолетних детей от Лисимаха, после чего она бежала на Самофракию. От этого брака у неё не было детей. Третьим браком вышла замуж за своего родного брата Птолемея II Филадельфа, между 280 и 272 гг (вероятнее всего в 273). Она не имела детей от Филадельфа, но после её смерти (вероятно в конце 260 г.) Птолемей II объявил её законной матерью своих детей от Арсинои I. Арсиноя II была объединена с Птолемеем II в 273-271 гг. в культ богов Филадельфов. Птолемей II Филадельф переименовал Крокодилополь в её честь в Арсиною.
{85} Из неизвестной пьесы; см. Nauck, TGF, Euripides, № 964D; ср. Перевод Цицерона, Tuscul., III, 14 (29); Тесей — в греческой мифологии сын афинского царя Эгея и Эфры. Имя Тесея указывает на силу — «быть сильным». Тесей принадлежит к поколению героев до Троянской войны (в ней участвуют уже сыновья великих героев прошлого). Для старика Нестора Тесей, «на бессмертных похожий», сильнее и храбрее героев периода Троянской войны (Hom., Il., I, 260-274). Тесей скорее аттический, а не общегреческий герой (как Геракл), но приписываемая ему преобразовательская деятельность, как считали древние, стала образцом для всей Греции и положила начало тому демократическому духу и первенству Афин среди полисов, которыми они славились в историческое время. Мифологический герой Тесей приобрёл черты легендарно–исторической личности (античная традиция деятельность Тесея относит приблизительно к XIII в. до н. э). Рождение Тесея необычно, хотя оно не было подготовлено столь грандиозно, как у Геракла. Со стороны отца Тесей имел среди предков автохтона Эрихтония, рожденного из семени Гефеста землёй и воспитанного Афиной, и автохтонов Краная и первого аттического царя Кекропа. Предки Тесея — миксантропические чудища, мудрые полузмеи–полулюди. Однако сам Тесей — представитель чистого героизма, он одновременно сын человека и бога (при этом одного из самых диких и хтонических, Посейдона). Со стороны матери Тесей происходит от Пелопа, отца Питфея, Атрея и Фиеста, а значит, от Тантала и, наконец, от самого Зевса. Будучи бездетным, Эгей отправился к оракулу, но не мог разгадать его ответ. Зато оракул был разгадан трезенским царём Питфеем, который понял, что власть в Афинах будет принадлежать потомкам Эгея, и, напоив гостя пьяным, уложил его спать вместе со своей дочерью Эфрой. В эту же ночь с ней сблизился Посейдон (Apollod., III, 15, 6-7) или же сочетался с ней накануне на острове Сферос (Paus., II, 33,1). Таким образом, сын, рождённый Эфрой, имел (как положено великому герою) двух отцов — земного Эгея и божественного Посейдона. Уходя от Эфры, Эгей просил воспитать будущего сына, не называя имени отца, и оставил ему свой меч и сандалии, с тем чтобы, возмужав, Тесей в сандалиях отца и с его мечом отправился в Афины к Эгею, но так, чтобы об этом никто не знал, так как Эгей боялся козней Паллантидов (детей младшего брата Палланта, претендовавших на власть из–за бездетности Эгея). Эфра скрывала истинное происхождение Тесея, и Питфей распространил слух, что мальчик рождён от Посейдона (самого почитаемого в Трезене бога). Когда Тесей вырос, Эфра открыла ему тайну его рождения и велела, взяв вещи Эгея, отправиться в Афины к отцу (вооружившись мечом Эгея, Тесей как бы приобщился к магической силе предшествующих поколений, владевших этим мечом и направляющих теперь его действия). Еще до ухода из Трезена Тесей, став юношей, посвятил прядь волос богу Аполлону в Дельфах (Plut., Thes., V), тем самым как бы вручая богу самого себя и заключая с ним союз. Тесей отправился в Афниы не лёгким путём — морем, а по суше, через Коринфский перешеек, по особенно опасной дороге, где на пути от Мегары до Афин путников подстерегали разбойники, дети и потомки хтонических чудовищ. Тесей убил Перифета, Синиса, кроммионскую свинью, Скирона, Керкиона и Дамаста (он же Полипемон) (Apollod., epit. I,1; Plut. Thes., VIII-XI). Путь Тесея, отправляемого матерью к неведомому ему отцу, является одним из вариантов распространённого фольклорного мотива — розыски сыном отца (ср. розыски Телемахом Одиссея). На пути в Афины Тесей как бы выполняет функции Геракла (находившегося в это время в Лилии у царицы Омфалы). В Афинах царь Эгей попал под власть волшебницы Медеи, нашедшей у него приют и надеявшейся, что её сын от Эгея Мед получит право на престол. Тесей явился в восьмой день месяца гекатомбеона в Афины как освободитель от чудовищ, прекрасный юный герой, который однако не был узнан Эгеем, которому Медея внушила опасения к пришельцу и заставила Эгея опоить юношу ядом. За трапезой Тесей вытащил свой меч, чтобы разрезать мясо. Отец узнал сына и отшвырнул чашу с ядом (Plut. Thes., XII). По иной версии, Эгей отправил незнакомца сначала на охоту за марафонским быком, разорявшим поля. Когда Тесей одолел его и вернулся, Эгей на пиру преподнёс ему чашу с ядом, но тут же узнал сына и изгнал Медею (Apollod., epit., I, 5-6). К этому походу Тесея относится его встреча с Гекалой, в честь которой Тесей установил празднества — Гекалесии (Collim frg. 230-377 Pf.). Тесею также пришлось бороться с 50 Паллантиадами, которым он устроил засаду. Истребив двоюродных братьев и изгнав их союзников, Тесей утвердил себя как сын и наследник афинского царя. Тесей прославил себя как достойный насдедник царской власти и во время столкновения Афин с царём Миносом, требовавшим раз в девять лет дани семерыми юношами и семерыми девушками как искупления за смерть своего сына Андрогея, будто бы коварно подстроенную Эгеем (Apollod., III, 1, 5-7). Когда Минос приехал в третий раз за данью, Тесей решил отправиться сам на Крит, чтобы помериться силой с чудовищным Минотавром, на съедение которому обрекали жертвы. Корабль отправился под чёрным парусом, но Тесей повёз с собой запасный белый, под которым он должен был вернуться домой после победы над чудовищем (Plut., Thes., XVII). По пути на Крит Тесей доказал Миносу своё происхождение от Посейдона, достав со дна моря перстень, брошенный Миносом (Bacchyl., XVII Maehl). Тесей и его спутники были помещены в лабиринт, где Тесей, рождённый Посейдоном, убил Минотавра — чудовище, рождённое быком Посейдона или даже самим Посейдоном, если считать быка ипостасью бога. Из лабиринта Тесей и его спутники вышли благодаря помощи Ариадны, влюбившейся в Тесея. Ночью Тесей с афинской молодёжью и Ариадной тайно бежали на остров Наксос. Однако там Ариадна была похищена влюблённым в неё Дионисом (по одной из версий, оставлена Тесеем). Огорчённый Тесей отправился дальше, забыв переменить паруса, что и стало причиной гибели Эгея, бросившегося в море, когда он увидел чёрный парус и тем самым уверился в смерти сына (Apollod., epit., I, 7-11). Подобно другим героям, Тесей сражался с амазонками, напавшими на Аттику. Он либо участвовал в походе Геракла, либо сам пошёл походом на амазонок, похитив царицу Антиопу (вариант: Меланиппу или Ипполиту). Амазонки, желая освободить царицу, напали на Афины и взяли бы их приступом, если бы не посредничество жены Тесея — амазонки (Plut., Thes., XXVII). Она родила Тесею сына Ипполита, в которого влюбилась вторая жена Тесея, сестра Ариадны — Федра, родившая Тесею двух сыновей — Акаманта и Демофонта. Тесей участвовал в битве с кентаврами, бесчинствовавшими на свадьбе лапифа Пирифоя, ближайшего друга Тесея (Apollod, epit., I, 21). Тесей — участник калидонской охоты (Ovid., Met., 303). Но его не было среди аргонавтов, так как в это время он помогал Пирифою добыть себе в жёны богиню царства мёртвых Персефону (Apoll. Rhod., I, 101-104). Этим поступком Тесей переступил меру возможного, установленную богами для героев, и тем самым стал ослушником и дерзостным героем (υβριστης). Он так бы и остался в аиде, где навек был прикован к скале Пирифой, если бы не Геракл, который спас Тесея и отправил его в Афины (Apollod., epit., I, 23). Столь же дерзостным поступком Тесея было похищение им Елены. Однако в отсутствие Тесея, отправившегося с Пирифоем за Персефоной, Диоскуры отбили сестру, захватив в плен Эфру — мать Тесея и передали власть в Афинах его родичу Менесфею (Ibid., I, 23), изгнанному Тесеем. Вернувшись из своего похода в царство Аида, он нашёл престол занятым Менесфеем (Ibid., I, 24). Тесей вынужден был отправиться в изгнание, не сумев усмирить своих врагов. Он тайно переправил детей на Эвбею, а сам, проклявши афинян, отплыл на остров Скирос, где у отца Тесея когда–то были земли. Но царь Скироса Ликомед, не желая расстаться со своей землёй, коварно убил Тесея, столкнув его со скалы (подобно тому, как сам Тесей сбросил в море злодея Скирона, сына Посейдона). Античная традиция приписывает Тесею объединение всех жителей Аттики в единый народ (синойкизм) и единое государство (полис) Афины, учреждение праздников панафиней и синойкий, первое социальное деление граждан Афин на евпатридов, геоморов и демиургов (Plut., Thes., 24-25). Все эти реформы были проведены Тесеем в расцвете лет. Он снискал у греков репутацию неподкупного и справедливого арбитра в труднейших спорах. Он помог похоронить тела семерых вождей, помог Гераклу, впавшему в безумие, и очистил его от невинно пролитой крови, дал приют гонимому Эдипу и его дочерям (Plut., Thes.,, XXIX). Только вступив в зрелый пятидесятилетний возраст, Тесей оказался увлёчённым стихией недозволенных поступков, приведших к крушению его жизни. Афиняне вспомнили Тесея и признали его героем во время греко–персидских войн, когда во время битвы при Марафоне (490 г.) он явился воинам в полном вооружении (Ibid., XXXV). Пифия предписала грекам найти прах Тесея и достойно похоронить его. В 476 г. останки Тесея с копьём и мечом были перенесены с острова Скирос и торжественно погребены в Афинах. Место погребения Тесея считалось в Афинах убежищем для рабов, бедных и угнетённых. В честь Тесея были установлены празднество восьмого пианепсиона (т. е в день освобождения афинской молодёжи от минотавра ), а так же ежемесячные праздники по восьмым числам Тесею как сыну Посейдона — бога, которому приносят жертвы именно в это время (так как восьмёрка — символ куба первого из чётных чисел и удвоенный первый квадрат знаменует, по сведениям Плутарха, надёжность и незыблемость, свойственную Посейдону Непоколебимому и Земледержцу). Образ Тесея — это сложный мифологический комплекс, включающий в себя рудименты периода ранней классики, связанные с происхождением Тесея от Посейдона, черты зрелой классики (подвиги Тесея) и, наконец, выход за пределы строгого мифологизма и постепенное вхождение в систему полисной идеологии с ей демократическими идеями и твёрдым законодательством, когда государственная деятельность Тесея получает полуисторическое и символическое истолкование.
{86} Nauck, TGF, p. 757 , Achaeus, № 45; Ахей Эретрийский — афинский трагик, одержал победу на Ленеях ок. 430 г. Написал 44 (или 30 , или 24) пьесы, впервые поставленные ок. 447 г. и одержал одну победу. Умер, вероятно, в 405 г., когда были поставлены «Лягушки» Аристофана (Suda, s.v). Из 19 известных названий его пьес более половины были, вероятно, сатировскими драмами. Философ Менедем считал его сатировские драмы вторыми после Эсхила (Diog. Laert., II, 133). Александрийские филологи включили его в «Канон» и Дидим написал к нему комментарий. Еврипид, говорят, позаимствовал у него одну строку (Athen., VI, 270 b) и о нём дважды упоминает Аристофан (Vesp., 1081; Ran., 184). Афиней (X, 451c) характеризует его как писателя ясного по стилю, но способного становиться тёмным и загадочным.
{87} Plat., Republ., p. 604 b.
{88} Ср. Val. Max., II, 6, 13; ликийцы — народность, жившая на юго–западном побережье Малой Азии в I тыс. до н. э. От них получила название территория Ликия. Ряд историков отождествляет их с термилами — переселенцами с Крита. Ассимилированы частично греками, частично персами. Ликийский язык относился к анатолийским языкам и был прямым потомком лувийского языка. Как выглядели ликийцы, можно судить по барельефам, сохранившимся около высоко расположенных и труднодоступных скальных гробниц в столице Ликии — Мире. Ликия — в древности страна на юге Малой Азии, на территории современных турецких провинций Анталья и Мугла. Территория Ликии располагалась на гористом полуострове полукруглой формы. Ликия соседствовала с Карией на Западе, с Писидией на северо–востоке и с Памфилией на востоке. Ликийцы занимали долину реки Ксанф и прилегающие территории, примерно до 50 км. Выше по течению, и от устья по побережью Средиземного моря. Вне долины многие города периодически входили в состав Ликии или соседних стран. Река Ксанф берёт своё начало в Таврских горах и впадает в Средиземное море. На её берегах примерно в 7 километрах от моря располагался Ксанфос — в древности крупнейший город Ликии. В регионе было построено много дорог, пересекавших долину, и несколько мостов через реку Ксанф. Начиная с XIV в. до н. э Ликия была местом, откуда на Египет совершали набеги пираты (будущие «народы моря»). В «Илиаде» ликийцы выступают в качестве наиболее могущественного союзника, пришедшего на помощь осаждённому Илиону. В поэме Гомера фигурируют две группы ликийцев. Одну группу составляли выходцы из Зелеи, располагавшейся к северо–востоку от Илиона, в долине реки Эсеп, в 80 стадиях от устья. Возглавлял отряд Пандар, сын Ликаона. Причём, его воины, в отличие от других союзников прямо называются «племенем троянским». Этноним «ликийцы» используется в «Илиаде» применительно к войску во главе с царём Сарпедоном и его двоюродным братом Главком. Данная группа прибыла из «далёкой», «пространной» Ликии на юго–западе Малой Азии. Ликийцы и их предводители (Сарпедон, Главк, Пандар) принимают активное участие в батальных сценах. 54 раза в эпосе встречается имя Сарпедона, 23 раза воинственного Главка, некмногим уступает последнему «лучник отменнейший» Ликаонид Пандар (22 раза). Ликийцы наиболее часто упоминаются Гомером из всех союзников троянцев, остальные представители народов Малой Азии, упоминаются как правило, лишь констатируя их гибель в сражении. С сер. VI в. до н. э Ликия находилась под властью персов, регионом управляли местные династы и их ставленники в отдельных ликийских городах. Этот период в истории Ликии принято называть династическим. Одним из самых известных династов был Гергис (лик. Керига), который, согласно сохранившейся надписи в Ксанфе, воевал на стороне персов и Тиссаферна, подавляя восстание карийского династа Аморга. В восточной части Ликии в IV в. до н. э. правил царь Перикл. Укрепившись в городе Лимира он принял участие в Великом восстании сатрапов. В конце IV в. до н. э. Ликия входила в состав державы Александра Македонского. После его смерти перешла к Неарху, а в 295- 197 гг. принадлежала Птолемеям. В 197 г. до н. э Ликия стала одним из владений Селевкидов. Позднее 23 города региона объединились в Ликийский союз. По три голоса в нём имела столица Ксанфос и ещё 5 самых влиятельных городов: Патара, Пынара, Олимпос, Мира, Тлос. В число городов союза, имевших один или два голоса входили Антифеллос, Ариканда, Бальбура, Бубон, Кианея, Лимира, Сидима, Симена, Тельмессос, Фаселис, Эноанда. В I в. до н. э в качестве автономного государства входила в состав римской державы. В 43 г. н. э император Клавдий на территории Ликии и Памфилии образовал римскую провинцию. После временной свободы при Нероне Ликия навсегда лишилась автономии. Феодосий отделил её от Памфилии, причём столицей региона стала Мира. После 395 г. Ликия была связана с Византийской империей, а с XI в. перешла под власть мусульман. Из всего культурного наследия ликийцев особенно хорошо сохранились памятники архитектуры. Произведения ликийцев — надгробные памятники, большей частью высечены в естественных скалах: иногда они представляют примеры греческого, специально ионийского стиля, иногда — подражания свойственным Лидии деревянным строениям; изваяния все проникнуты духом истинного греческого искусства. Вооружением ликийцев служили кинжалы и кривые сабли. Ликийцы занимались земледелием, страна была довольно плодородна, давала вино, хлеб, шафран и прочие продукты Малой Азии.
{89} Галаты — союз кельтских племён, вторгшихся на Балканский полуостров и в Малую Азию в 279-277 гг. до н. э. Тит Ливий сообщает имя предводителя галлов, которые достигли Дардании, — это Бренн. Сначала он намеревался вторгнуться в Грецию, с тем, чтобы осквернить и разграбить святилище Аполлона в Дельфах, но, как утверждается, его напугала разразившаяся гроза, которую он посчитал зловещим предзнаменованием. С помощью вифинского царя Никомеда они за несколько дней переправились через Геллеспонт на азиатский берег. Общее количество переправившихся галлов оценивалось в 20 тысяч человек, которые делились на три племени: толостобогии, трокмы и тектосаги. Первые поселились в Ионии, вторые на побережье Геллеспонта, а третьи достигли берегов Галиса. Галлы были отнюдь не мирными поселенцами. Вифинский царь пригласил их в надежде на военную помощь. Из 20 тысяч галлов половина считалась воинами. Они жили за счёт сбора дани с местных племён. Галлы отличались высоким ростом, светлым цветом кожи и рыжими (крашеными) волосами. Вооружены они были щитами и длинными мечами. Современники отмечают, что галлы, смешавшись с греками и фригийцами, превратились в галлогреков. Вскоре после вторжения галаты были разгромлены сначала греческой армией Каллипа при Фермопилах в 279 г. до н. э, а затем — Антиохом I ок. 275 г. до н. э. Однако, несмотря на эти поражения, они продолжали опустошать западную часть Малой Азии на протяжении последующих 46 лет, пока не были оттеснены войсками пергамского царя Аттала I в область, расположенную в центральной части Малой Азии к северу от Фригии, между средним течением рек Сангария и Галиса; эта область получила название Галатия. На севере она граничила с Вифинией и Пафлагонией, на востоке с Понтом, на юге с Ликаонией и Каппадокией, на западе с разваливающейся Фригией, восточная часть которой была захвачена галатами. По сообщению Страбона, галаты первоначально делились на три племени, каждое из которых, в свою очередь, делилось ещё на четыре племени. Двенадцать вождей этих племён в греческих источниках именуются тетрархами; каждому тетрарху были подчинены судья племени–тетрархии и военачальник. Все 12 тетрархий имели общий совет из 300 человек. В I в. н. э власть над галатами перешла к Дейотару, который будучи тетрархом одного из племён — толистобогиев, воевал на стороне Рима в третьей Митридатовой войне, за что получил от римлян земли всей Галатии. К I в. н. э область толистобогиев граничила с Вифинией и Фригией Эпиктетской, трокмов — с Понтом и Каппадокией, тектосагов — с Великой Фригией по соседству с Пессинунтом. Страбон упоминает, что все три племени галатов имели общий язык; сам галатский язык засвидетельствован только личными именами и топонимами в греческой и латинской передаче; он предположительно близок галльскому и сохранялся до V в. н. э. В 183 г. до н. э Галатия захвачена Пергамом. В 168 – 167 гг. до н. э мощное восстание галатов потрясло Пергамское царство; восстание было подавлено, но в 166 г. до н. э по постановлению римского сената, Галатия была объявлена независимой, но фактически стала подконтрольным Риму государством. После гибели последнего галатского царя Аминты в 25 г. Галатия была превращена в римскую провинцию, с центром в Анкире и входила в состав Римской империи, а затем Византии.
{90} Лидия — страна в Малой Азии, называвшаяся ранее Мэонией, доходившая до Эгейского моря и внутри полуострова занимавшая верхние течения Герма и Каистра, отделённые друг от друга Тмолом. Основное население — лидийцы или мэоны — народ говоривший на лидийском языке лувийской подгруппы анатолийской ветви индоевропейских языков. Лидийцами их называли ассирийцы и греки, а самоназваниями было «меоны» и «сфардены». В хеттских летописях страна называлась Маса, учёные видят в этом более древнюю форму названия Мэонии. По Ксанфу Лидийскому первым царём мэонов был Атий, у которого было два сына — Лид и Торреб. Они разделились на лидийцев и торребов. В исторический период лидийцы проживали в области Лидия на западе Анатолии. Некоторые учёные полагают, что в период Троянской войны лидийцы, известные у Гомера как мэоны, обитали намного севернее, на северо–западе Анатолии, в области Маса, локализация которой до настоящего времени является предметом споров. В более широком смысле термин «лидийцы» включал всё население Лидии в античный период, включая автохтонные дохеттские народы. Так, древнегреческие авторы включают в состав лидийцев и этрусков, чьё происхождение из Малой Азии по современным данным представляется весьма вероятным, однако язык которых не имеет ничего общего с лидийским. В любом случае, дидийцы — потомки одного из постхеттских государств — были в Лидии доминирующим народом вплоть до завоевания её персами. История лидийского государства дошла до нас в полулегендарном отражении античной литературной традиции и фрагментарной информации восточных, в первую очередь ассирийских текстов. Но перспективы научной реконструкции лидийской истории связаны преимущественно с прогрессом археологических раскопок, которые наиболее систематически и результативно проводятся с 1958 г. и до настоящего времени на месте столицы лидийского государства — города Сфарт (по–гречески Сарды). Центральная область называлась в честь столицы. Население долины Герма в VII в. до н. э ассирийцы и греки называли лидийцами. Геродот указывает, что лидийцы первоначально назывались мэонами. В значительной степени остаётся открытым вопрос о фригийском влиянии в Лидии, он требует дальнейших исследований. Предполагаемая политическая зависимость Лидии от Фригии в VIII в. до н. э археологически фиксируется слабо. Можно говорить об общих чертах фригийской и лидийской керамики, фригийском воздействии на монументальную архитектуру Сард. Самым убедительным свидетельством фригийского влияния, очевидно, следует считать возникновение курганного обряда погребений у лидийцев. По своему политическому устройству Лидия была монархией. Во главе государства стоял царь. Опору его власти составлял отряд телохранителей и войско; главную роль играли знаменитая конница и лидийские колесницы. Цари Лидии привлекали на службу и наёмников, чаще всего соседей: карийцев, ионийцев и ликийцев. Большую роль при царском дворе играли т. н царские соправители, происходившие из видных аристократических родов. Возможно, существовал и аристократический совет. Для решения важных вопросов внешней и внутренней политики созывалось народное собрание. Однако постепенно, с ростом могущества царской власти, оно утратило своё значение. В социальной и политической жизни Лидии сохранились пережитки архаических общественных отношений: деление по родоплеменному признаку, обычаи предков, древние родовые нормы права и т. д. Расцвет Лидийского царства приходится на VII-VI вв. до н. э. , когда к власти пришла династия Мермнадов, основателем которой был Гигес (первая половина VII в.). Он происходил из знатного, но не царского рода и захватил власть в результате дворцового переворота. Гигес был одним из самых могущественных лидийских царей. Он присоединил к Лидии часть Фригии и Карии, Троаду и Мисию, благодаря чему лидийцы получили выход к важнейшим морским проливам и торговым путям в Причерноморье. С Ионией начата была война, продолжавшаяся полтора столетия; лидийцы жгли сады, разрушали города, грабили храмы. Ионийская культура проникла ко двору Мермнадов и постепенно сгладила следы предшествовавших влияний — хеттского и ассирийского. Нашествие киммерийцев заставило Гигеса обратиться к помощи царя Ассирии Ашшурбанапала, тот ему помог, но заставил платить себе дань. Когда Гигес (Гуггу в ассирийских надписях) перестал платить эту дань и даже послал карийских и ионийских наёмников к возмутившемуся Псамметиху I, киммерийцы снова вторглись в Лидию. Во время этого вторжения Гигес был убит, Лидия опустошена и Сарды взяты, за исключением внутренней крепости (650 г.). Ардис II, сын Гигеса, возвратил большую часть утерянной территории и расширил свои владения за счёт греческих поселений. Начав войну с Милетом, он отрезал тот от остальных городов Ионийского союза, заняв укреплённый акрополь Приены. Садиатт, следующий царь (630-618), дважды разбил пехоту города Милета в долине Меандра. Алиатт (617-560), отчаявшись взять Милет приступом, решил принудить его к сдаче посредством голода, но безуспешно. Он заключил с Милетом мир, и направив силы на другие, менее укреплённые города, взял Смирну. Едва только удалось ему утвердить свою верховную власть до левого берега Галиса, как он столкнулся с Киаксаром Мидийским. Борьба продолжалась 6 лет с переменным успехом. Война между Лидией и Мидией закончилась миром, на заключение которого повлияло солнечное затмение 28 мая 585 года, признанное дурным предзнаменованием (во время битвы обе стороны в ужасе побросали оружие). Солнечное затмение предсказал Фалес Милетский. Границей между враждовавшими государствами была признана река Галис. Договор был скреплён династическим браком: мидийский царевич Астиаг женился на лидийской царевне. Крупным успехом внешней политики Лидии в этот период было изгнание из Малой Азии воинственных племён киммерийцев. После этой войны Алиатту удалось добиться влияния на Эфес; последние годы своего царствования он употребил на постройку гиганской гробницы. Внешнеполитический расцвет Лидии приходится на время правления Крёза (562-547). Он покорил греческие города в Малой Азии, заставив их платить Лидии дань. Но при нём в 546 г. Лидийское царство было разрушено персидским царём Крёзом и с тех пор делило судьбы Передней Азии под владычеством персов, македонян, сирийцев и римлян. Лидийская культура — явление сложное и многообразное. Свою алфавитную письменность лидийцы заимствовали у греков Малой Азии. У лидийцев были популярны гимнастические военные игры и воинские пляски, различные игры в кости, кубы, мяч. Высока была музыкальная культура, были широко известны лидийские музыкальные инструменты (флейты, дудки, трещотки, тимпаны, кимвалы, многострунные лиры). В Лилии была развита медицина, накоплены знания о лекарствах. Лидийцы сооружали неприступные крепости, монументальные царские гробницы, строили сложные искусственные водохранилища (озеро Гигея). Красочным своеобразием отличаются произведения лидийского изобразительного искусства: многоцветные терракотовые рельефы, ювелирные изделия из горного хрусталя, сердолика, золота, серебра, вазы с сюжетной росписью. В лидийской религии большим распространением пользовались культы умирающих и воскресающих божеств (Сандан, Аттис, Сабазий), оргиастические мистерии в их честь. Наибольшую известность получила богиня, известная под именами Великой Матери, Матери богов, Ма, Кибелы и другими, олицетворявшая культ плодородия и одновременно почитавшаяся как божество войны во всей Малой Азии. Лидийская культура оказала влияние на греческую, а также передала Греции ряд культурных достижений Востока. Основой экономики Лидии было развитое земледельческое хозяйство. Лидийская почва, орошаемая реками Герм, Пактол, Меандр и удобряемая илом, отличалась плодородием. В долинах сеяли зерновые культуры, а по склонам гор разводили виноград, смоковницу и другие садовые культуры. Огромные пастбища позволяли в больших масштабах заниматься скотоводством, в особенности коневодством. Богатство металлами (золото, серебро, железо, медь, цинк) способствовало расцвету металлургического производства. Золотоносная река Пактол в изобилии давала самородки и золотой песок. Лидийцы умели добывать золото из породы, имели приспособления для его очистки. Лидийцы изготовляли дорогие узорчатые ткани, роскошные одежды, головные уборы, обувь. Славилась лидийская керамика: расписные сосуды и облицовочная плитка. Они делали прочный кирпич, хорошие минеральные краски, например знаменитую сардскую охру, использовали пурпурную краску. Находясь на стыке западного (греческого) и древневосточного миров, Лидия вела активную торговлю. Об оборотистых лидийских торговцах неоднократно упоминали античные авторы. Для удобства приезжих торговцев в Лидии строились гостиницы. Согласно античной традиции Лидия была родиной монеты — наиболее удобного средства обращения в торговле. В VII в. до н. э при царе Гигесе стала чеканиться монета из электра — природного сплава золота и серебра, затем наладилась чеканка серебряной монеты, а в VI в. при Крёзе чеканилась уже и золотая. Лидийская монетная система была широко распространена, и ею пользовались, например, греческие города Ионии.
{91} Nauck, TGF, p. 743 , Ion, № 54; об Ионе Хиосском см. пр. 37 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
{92} Утверждение Каллимаха; ср. Сic., Tuscul., I, 93 (39); Plut., Moralia, 211a; Троил — в греческой мифологии троянский царевич, сын Приама (по другой версии — Аполлона; Apollod., III, 12 , 5) и Гекубы, убитый на троянской равнине Ахиллом (Verg. , Aen., I, 474-478). По наиболее распространённому варианту мифа, это происходит в самом начале войны, когда Троя ещё не подвергалась осаде и Троил выходит в поле, чтобы напоить лошадей (Apollod., epit., III, 32). Здесь его видит Ахилл, настигает в бегстве и убивает. По другому варианту, убийство Троила относится к последнему году войны, непосредственно предшествуя гибели Ахилла. В обоих случаях в сказании фигурирует храм Аполлона: здесь либо тщетно ищет убежища Троил, либо его подстерегает Ахилл; таким образом, последующее участие Аполлона в убийстве Ахилла рассматривается как месть за осквернение его святыни. Судьбе Троила была посвящена одноимённая не дошедшая до нас трагедия Софокла.
{93} Hom., Il., XXII, 56.
{94} См. Mullach, Frag. Philos. Graec., III, p. 149.
{95} Cтих составлен из Il, XXIII, 109 et Od., I,423 (= Od., XVIII, 306).
{96} Hes., Works and Days, 101; ср. Plut., Moralia, 105 e.
{97} Из неизвестного лирического поэта; см. Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, p. 689.
{98} Mullach, Frag. Philos. Graec., III, p. 149.
{99} Cic., Tuscul., I, 48 (114) et Aristotle, Frag, № 44 Rose; Силены — в греческой мифологии демоны плодородия, воплощение стихийных сил природы. Составляют вместе с сатирами (от которых их часто трудно отличить) свиту Диониса. Сатиры миксантропичны, уродливы, курносы, толстогубы, с глазами навыкате, с лошадиным хвостом и копытами. Они славятся задиристым нравом страстью к вину, ухаживанием за нимфами. Изображаются или в буйном танце с непристойными движениями или сидящими верхом на осле в полном опьянении, потягивающими вино из меха. В ряде мифов изображаются мудрые Силены; мудрый Силен у Вергилия в полусонном и полупьяном виде излагает в песне историю древней космогонии, рождение мира, царство Сатурна, подвиг Прометея, историю Гелиад и др. (Verg., Ecl., VI). В Македонии показывали место, именуемое Садами Мидаса, где Мидас поймал Силена (Hdt., VIII, 138), подмешав вино в воду источника, из которого тот пил (Xen., Anab., I, 2,13). Часто отождествляются с сатирами; Мидас — в греческой мифологии сын Гордия, царь Фригии, славившийся своим богатством (Hdt., VIII, 138). Ещё ребёнку муравьи таскали ему хлебные зёрна, предвещая будущее богатство (Cic. , De divin., I,36). Когда к Мидасу привели связанного Силена, который сбился с пути во время шествия Диониса, царь радушно его принял, беседовал с ним и через несколько дней возвратил Дионису (Aelian, Var. Hist., III, 18 со ссылкой на Феопомпа). Вариант: Мидас сам поймал Силена, подмешав вино в воду источника, из которого тот пил (Paus., I, 4,5; Xen., Anab., I, 2,13). В награду за освобождение Силена Дионис предложил Мидасу исполнить любое его желание. Мидас пожелал, чтобы все, к чему он прикоснётся, превращалось в золото. Но в золото стала превращаться пища, что грозило Мидасу голодной смертью, и он взмолился богу, чтобы тот снял чары. Дионис приказал Мидасу искупаться в источнике Пактол, отчего источник стал золотоносным, а Мидас избавился от своего дара. Мидас был судьёй на музыкальном состязании между Аполлоном и Паном (вариант: Марсием – Hyg., Fab. 191) и признал Аполлона побеждённым. Вариант: судьёй был Тмол, который присудил первенство Аполлону, а Мидас предпочёл Пана. За это Аполлон наделил Мидаса ослиными ушами, которые царю приходилось прятать под фригийской шапочкой. Цирюльник Мидаса, увидев уши и мучаясь тайной, которую никому не мог рассказать, вырыл ямку в земле и шепнул туда: «У царя Мидаса ослиные уши!», — и засыпал ямку. На этом месте вырос тростник, который прошелестел о тайне всему свету (Ovid., Met., XI, 85-193). Возможно, Мидас почитался первоначально как спутник Диониса (или Кибелы – Diod., III, 58) и миф об ослиных ушах связан с пережитками тотемизма. Вариант мифа о богатстве Мидаса отражает представления греков о золотых сокровищах Малой Азии.
{100} Ср. Sophocles, Antigone, 466.
{101} Ср. Theognis, 425 ; Bacchylides, V, 160 ; Soph., Oed. Col., 1225; Cic., Tuscul., I, 48 (115).
{102} Из «Финикиянок» (стк. 555).
{103} Ibid., 556.
{104} Ср. Cebes, Tabula, XXXI et Cic. Tuscul., I,39 (93).
{105} Ниоба (Ниобея) — в греческой мифологии дочь Тантала, жена царя Фив Амфиона. Обладая многочисленным потомством (согласно Гомеру, у Ниобы было шесть сыновей и шесть дочерей; по Гесиоду и Пиндару, десять сыновей и десять дочерей; начиная с афинских трагиков, Ниобе приписывали семь сыновей и семь дочерей (Aul. Gell., XX,7), Ниоба возгордилась перед Лето, имевшей только двоих детей — Аполлона и Артемиду. Разгневанная богиня пожаловалась на Ниобу своим детям. , которые стрелами из луков убили всех детей Ниобы (Ниобидов): Аполлон поразил юношей, Атремида — девушек. Потрясённый гибелью детей, Амфион покончил с собой, а сама Ниоба окаменела от горя. Существовала версия мифа, согласно которой Артемида сжалилась над самой младшей дочерью, а так же вариант: в живых остался младший сын (Apollod., III, 5,6 ; Paus., II, 21,9 ; V,16 ,4). Cогласно одной из версий мифа, Ниоба после гибели детей и мужа вернулась на родину; увидев отца, обречённого богами на мучительное испытание (пребывание над нависающей над ним скалой), не могла более переносить все выпавшие на её долю страдания и взимолилась Зевсу, чтобы он превратил её в камень (Apollod., III, 5,6). По другой версии, Ниоба оцепенела без божественного вмешательства, как только увидела гибель детей; ветер унёс её окаменевшую фигуру на вершину горы Сипил в Лидии, где из глаз Ниобы продолжали вечно литься слёзы (Ovid., Met., VI, 302-312). Лидийская родословная Ниобы и негреческий характер её имени указывают на малоазийское происхождение её образа. Поскольку не вызывает сомнений и принадлежность Лето к малоазийской (ликийской) религии, то в основе сказания о Ниобе лежит, вероятно, культовое соперничество двух женских божеств. Превращение же Ниобы в камень на вершине скалы отражает распространённый в фольклоре многих народов мира мотив отождествления скалы, напоминающей по форме человеческую фигуру, с окаменевшей женщиной (Paus., I, 21,3). В античном изобразительном искусстве часто изображалась группа с Ниобой, пытающейся укрыть младшую дочь от стрел богов («Ниоба с дочерью»); среди других произведений — статуя «Раненая Ниобида» (сер. V в. до н. э), рельефа трона Зевса в Олимпии, метопы храма Немесиды в Рамнунте.
{106} Из неизвестного поэта; см. Nauck, TGF, Adespota, № 373 et Bergk, Poet. Lyr. Graec., III, 720.
{107} Ср. Plato, Protagoras. p. 343 b et Charmides, p. 165 a; Aristotle, Rhet., II, 12, 14; Paus., X, 24, 1 ; Plut., Moralia, 167b, 385d, 511 b et De vita et poesi Homeri, 151 ; Дельфийская максима «избегай крайностей» связана с понятием меры у греков. В античной мифологии символом меры была Немесида, почитавшаяся как богиня справедливости и устроительница космического порядка, согласно Еврипиду: «И меру нам и вес она даёт и числа образует» (Phonic., 541-545). Понятие меры у греков имело этическое значение. Согласно Гесиоду: «Меру в словах соблюдёшь и всякому будешь приятен» (Works, 694). Понимаемая как умеренность в словах и поступках, мера была одним из центральных понятий у греческих мудрецов (Клеобул «мера лучше всего», Солон «ничего слишком», Питтак «знай меру», Фалес «блюди меру»). Мера также имела и космическо–онтологическое значение, характеризуя способ бытия первоначала. Так Гераклит говорил о космосе как о вечно живом огне, «мерно возгорающемся и мерно угасающем». Мифологические истоки философии этого периода проявились в таком фрагменте Гераклита: «Солнце не преступит положенных мер, а не то его разыщут Эринии, союзницы Правды». В учении Диогена Аполлонийского первоначалом является Бог, тождественный воздуху и в то же время сознанию, позволяющему «полагать меру всему, зиме и лету, ночи и дню, дождям, ветрам и вёдру». Пифагорейцы стремились выразить меру с помощью чисел и пропорций. Так справедливость они выражали квадратным числом (4 или 9). В противовес космологической интерпретации меры в античности развивается также её антропологическая трактовка. Так, согласно Протагору, «человек — мера всех вещей, существующих, что они существуют, не существующих же, что они не существуют» (Секст Эмпирик, Против учёных, VII,60). У Платона благо понимается как единство трёх идей — красоты, соразмерности и истины, т. е включает в себя меру. Универсальное значение категория меры приобретает в философии Аристотеля. Отвергая тезис Протагора (ведь этот тезис «ничего не содержит» — Metaph., X,1 , 1053 b1), Аристотель развивает мысль, что скорее вещи являются мерой для человеческого знания: «могло бы казаться, что знание есть мера, а то, что познаётся, — измеряемое, однако на деле оказывается, что (…) в некотором смысле знание измеряется тем, что познаётся» (Ibid., 1057 a10). Категория меры играет значительную роль и в его исследовании добродетелей, которые рассматриваются как середина между двумя крайностями — пороками (так, мужество — это середина между безрассудством и трусостью, скромность — середина между бесстыдством и застенчивостью и т. д). Этика Аристотеля предстаёт как учение о мере, избегающей крайностей излишества и недостаточности и выражающейся в ряде понятий — таких как симметрия, умеренность, середина, этос, равенство, справедливость и др.
{108} См. Nauck, TGF, p. 743 , Ion, № 55.
{109} Pind., fr. 216 (ed. Christ).
{110} Carmina Aurea, 17.
{111} Стобей (Florilegium, CVIII, 43) приписывает этот стих Еврипиду. См. Nauck, TGF, Euripides, № 1078.
{112} Из неизвестной пьесы; см. Nauck, TGF, Euripides, № 965.
{113} Из «Меланиппы»; см. Nauck, TGF, Euripides, № 505.
{114} Sophocles, Oedipus Tyrannus, 379.
{115} Homer, Il., XI, 452.
{116} Homer, Il., XXIV, 744.
{117} Homer, Il., XXIII, 222 et XVII, 37.
{118} Homer, Il., IX, 482.
{119} Из «Гипсипилы» Еврипида, цитируется также в 110 F.
{120} Hom, Il., VI, 486.
{121} Hom., Il., XX, 128.
{122} Ср. Cic., Tuscul., III, 29-30 (71-74).
{123} Ср. Aeschylus, Agamemnon, 848.
{124} Hesiod, Works, 414.
{125} Ср. Aelian, Var. Hist., III, 2 ; Galen, V, p. 418 (ed. Kuhn); Cic., Tuscul., III, 14 (30) et 24 (58); Val. Max., V, 10 , ext. 3; об Анаксагоре см. пр. 73 к трактату «Как осознать свои успехи в добродетели».
{126} Ср. Plut., Pericles, XXXVI (p. 172 C); Aelian, Var. Hist., IX, 6 ; Val. Max., V, 10 , ext. 1 ; Перикл — знаменитый государственный деятель Афин, с именем которого обыкновенно связывается представление о поре расцвета афинской демократии, литературы и искусства («периклов век). Сын Ксантиппа, победителя при Микале и Агаристы, племянницы Клисфена, он родился между 500 и 490 гг. до н. э. Особенно сильное влияние оказал на него Анаксагор своей возвышенной философией, признававшей разум началом регулирующим и управляющим. Начал свою карьеру Перикл воином, а затем выступил на общественно–политическое поприще. Сам знатного происхождения (по матери — Алкмеонид), он примкнул, однако, к демократической партии. Его первым делом было выступление обвинителем в процессе против Кимона, главы аристократической партии, по поводу его действий во Фракии. Перикл был другом Эфиальта, тогдашнего вождя демоса; основываясь на Плутархе, полагали даже, что именно Перикл был истинным виновником и инициатором реформы ареопага, проведённой Эфиальтом и положившей конец политическому влиянию этого учреждения; но это противоречит свидетельству Аристотеля (в «Афинской политии»). Со смертью Эфиальта (462 /1гг.) руководство демократической партией перешло к Периклу. В то время на первом плане стояла борьба с внешними врагами, требовавшая страшного напряжения сил, так как Афинам приходилось воевать и в Египте (с персами), и в самой Элладе (с Коринфом, Эпидавром, Эгиной, затем и со Спартой). Перикл участвовал в битве при Танагре (457), в которой афиняне были побеждены спартанцами. Когда под влиянием этой неудачи обнаружилась реакция в пользу изгнанного посредством остракизма (во время борьбы из–за реформы ареопага) Кимона, то Перикл пошёл навстречу народному желанию и сам внёс предложение о возвращении своего соперника из изгнания раньше срока. Когда спартанцы вопреки заключённому в 451-50 гг. перемирию вторглись в Среднюю Грецию, чтобы помочь дельфийцам против фокидян, Перикл тотчас после их удаления возвратил фокидянам обладание дельфийским святилищем. Вскоре в Беотии поднялось восстание против афинского господства; Толмид, поспешивший туда, вопреки совету Перикла, с небольшими силами, пал в битве при Коронее (447), окончившейся поражением афинян; вслед за тем восстала Евбея, отложилась Мегара, спартанцы вторглись в Аттику. Перикл, переправившийся было с войском в Евбею для подавления восстания, должен был спешить на спасение Аттики. Действуя с большой осторожностью и не вступая в битву, он достиг отступления спартанцев, что объясняли подкупом. Теперь Перикл направил все силы на покорение Евбеи, которая и подчинилась афинянам. В 445 г. между Афинами и Пелопоннесским союзом заключён был Тридцатилетний (иначе Периклов) мир, по которому афиняне оказались от всего, что принадлежало им в Пелопоннесе, и возвратились к тому положению, какое занимали до войны; оба союза взаимно признали друг друга. С прекращением войны снова возгорелась борьба внутренняя. Столкновение произошло по вопросу об употреблении союзной казны на украшение города; глава аристократической партии, Фукидид, находил такое употребление несправедливым. Перикл имел опору преимущественно в городском населении, его противник, вероятно, — в сельском. Только остракизм мог положить конец борьбе, и Фукидид принуждён был отправиться в изгнание. Влияние Перикла достигает теперь своей высшей степени. В течение почти 15 лет он правит Афинами без соперников; из года в год он избирается в стратеги, наделяется иногда особыми полномочиями. Значение Перикла основывалось, однако, не столько на этой должности, в то время очень важной, сколько на самой его личности. Перикл является благороднейшим типом эллина, в котором гармонически сочетались разнообразные таланты и качества. При тогдашнем строе Афин всего важнее был талант ораторский, столь необходимый для того, кто желал подчинять своей воле народное собрание. Перикла называли олимпийцем, говорили, что он мечет перуны, поражая своим словом, как громом и молнией, и что само убеждение восседает на его устах. С талантом ораторским, со способностями государственного человека, с опытностью и благоразумием полководца, Перикл соединял высокую честность и бескорыстие, простоту и умеренность в образе жизни. Почти всё время посвящал он государственным делам; единственным развлечением для него служила беседа в домашнем кругу, среди друзей, избранных умов и талантов Греции. В его доме сходились философы, как Анаксагор, Зенон, Протагор, молодой Сократ, поэты, как Софокл, художники, как Фидий и архитектор–философ Гипподам. Душой этого кружка была талантливая, образованная Аспазия. Демагогом в позднейшем смысле слова Перикл не был, хотя при нём афинская демократия и достигла своего расцвета. «Перикл», — говорит Фукидид, — «был первый из афинян своего времени, сильный словом и делом…Стоя во главе государства в мирное время, он правил умеренно и охранял безопасность. Афины достигли при нём высшего могущества…Не столько масса руководила им, сколько он — массой, потому что он приобрёл власть, не прибегая к недостойным средствам, и не имея вследствие этого нужды льстить толпе, но пользуясь уважением, мог и резко противоречить ей. Когда он видел, что афиняне не вовремя смелы, он своими речами пробуждал в них страх — и наоборот, видя их падающими духом без основания, внушал им смелость. По имени это была демократия, на деле же — господство лучшего мужа». Перикл не был реформатором, пролагающим новые пути: по творчеству и смелости мысли он уступал некоторым из своих предшественников, и его реформы — лишь один из моментов в последовательном, органическом развитии афинской демократии, естественное и логическое следствие предшествовавшего хода афинской истории. Перикл — лишь продолжатель дела Солона, Клисфена, Фемистокла. Неизвестно, способствовал ли Перикл открытию зевгитам доступа к архонтству (457-456) и восстановлению так называемых судей по демам (453-452), но он несомненно внёс закон касательно права гражданства (451-450), по которому тот не мог иметь этого права, кто не происходил от афинянина. Чем больше стекалось разного люда в Афины и чем больше прав и выгод предоставлялось афинскому демосу, тем более казалось необходимым сохранить эти права только за настоящими афинянами и удалить из среды гражданства посторонние элементы. Затем Перикл ограничил права ареопага еще более, нежели Эфиальт (в чём состояло это ограничение — неизвестно). Главной и наиболее характерной реформой его является введение денежного вознаграждения гелиастам (первоначально 1 обол), членам совета (1 драхма пританам, 5 оболов остальным) (есть основание думать, что в то время существовало вознаграждение и архонтам), войску и флоту. Введение платы гелиастам (присяжным) источники объясняют тем, что иначе Перикл был не в состоянии соперничать с богатым и щедрым Кимоном; но это нововведение вызывалось необходимостью и стоит в связи с расширением деятельности геклиэи (суда присяжных). Не будь вознаграждения, не было бы и нужного числа гелиастов; суд очутился бы в руках одних знатных и богатых и не был бы народным; между тем, чем влиятельнее становилось это учреждение, тем важнее было не допускать, чтоб оно очутилось в руках одной аристократической партии; наконец, отправление обязанностей судьи по делам не только сограждан, но и многочисленных союзников было немалым трудом, и плата являлась тут вполне заслуженным вознаграждением. То же в ещё большей степени можно сказать о плате членам совета, а так же о жаловании войску и флоту ввиду войн 50‑х годов и продолжительных морских маневров в мирное время. Плата за посещение народного собрания введена не при Перикле, а лишь в начале IV в. Что касается феорикона (зрелищных денег), то тут возникает сомнение: если феорикон отличать от диобелии и видеть в последней отдельную от него денежную раздачу в праздники, то мы имеем основание введение феорикона приписывать Периклу; если же отождествлять их, согласно обычному мнению, то введение феорикона нужно приписать не Периклу, а Клеофонту, по словам Аристотеля ( в «Афинской политии»), впервые введшему диобелию (в конце V в.). При Перикле получила большое развитие система колоний и клерухий, служивших средством поднятия благосостояния наименее состоятельных граждан путём наделения их землёй за пределами Аттики. Клерухии являлись в то же время наблюдательными пунктами, опорой и охраной афинского могущества; они имели также большое торговое значение. При Перикле они основывались обыкновенно в важных стратегических или торговых пунктах. Так, афинские клерухи поселены были Херсонесе Фракийском для поддержки тамошних греков, в отдалённом Синопе и в некоторых других припонтийских городах, на островах Наксосе и Андросе и, вероятно на Имбросе и Лемносе. Во Фракии основана колония Брея. На нижнем течении Стримона, где был узел дорог, ведших по разным направлениям, и окрестности были богаты корабельным лесом и драгоценными металлами, основан Амфиполь (437 г.); в Италии, недалеко от прежнего Сибариса, положено начало Туриям, куда отправились поселенцы из разных греческих городов. В связи с демократическим направлением перикловой политики находится и его строительная деятельность. С одной стороны она имела целью укрепление и украшение города, с другой — доставку заработков городскому населению, массе рабочих и ремесленников; «весь город», выражаясь словами Плутарха, «находился как бы на жаловании, сам себя украшая и в то же время содержа». И в строительной деятельности Перикл являлся, в сущности, лишь продолжателем и завершителем дела своих предшественников, в том числе Кимона. Еще в 457 г. , около времени Танагрской битвы, возведены были так назывемые «Длинные стены», из которых одна шла от Афин к Пирею, другая — к Фалеру, но пространство между ними не было защищено. Чтобы завершить укрепление Афин и сделать их неприступными, по предложению Перикла построена была третья, так называемая «средняя» или «южная» стена, между двумя уже существовавшими, параллельно северной и недалеко от неё, т. е от Афин к Мунихии. С возведением этой стены значение Пирея еще более поднялось. При Перикле он был перестроен вновь; арсеналы, верфи, доки приведены в исправность, число их увеличено, военная гавань отделена от торговой; на берегу последней тянулись хлебные магазины, из которых самый большой построен при Перикле; при нём же построена и биржа. В Афинах воздвигнуты замечательные памятники искусства, по выражению Плутарха, «величественные по своей громадности, неподражаемые по красоте и изяществу», которых «и время не коснулось, как будто кто вдохнул в них вечно цветущую жизнь и нестареющую душу». При Перикле закончена постройка Парфенона, начатая еще при Кимоне или, может быть, даже при Фемистокле, а также и Одейона; начат Эрехтейон, построены так называемые Тезейон и Пропилеи, вне Афин на мысе Сунии — храм Афины, в Рамне — храм Немезиды; в Элевсине возобновлена постройка святилища для мистерий. Созданы статуи Афины Промахос, Афины Лемнии и Афины Парфенос. Украшенные такими зданиями и произведениями Фидия Афины являлись как бы «школой» и столицей Эллады. Средства на украшение города брались не только из союзной казны, но также из городской кассы, их храмовых сумм и проч., причём деньги союза употреблялись, по–видимому, лишь на такие здания или произведения, которые имели какое–либо отношение к союзу или к его покровительнице богине Афине. Несмотря на крупные расходы, финансы Афин никогда не были в таком цветущем состоянии, как при Перикле. Понимая, каким могущественным орудием являются денежные средства, особенно на случай войны, Перикл старался увеличить финансовые силы Афин. В середине 30‑х гг. в казне хранилось 9700 талантов и ещё к началу Пелопоннесской войны, несмотря на громадные издержки по постройка пропилеев и на осаду Потидеи, в ней хранилось 6000 талантов, не считая священных предметов, которыми в крайнем случае государство также могло воспользоваться. В самом управлении финансами господствовали порядок и строгая отчётность, о чём свидетельствуют дошедшие до нас постановления; одно из них определяет порядок уплаты долга «другим» (кроме Афины) богам и полагает основание казны этих богов, другое касается казны богини Афины. Материальное благосостояние афинян в век Перикла достигло своего наивысшего развития. Владычествуя на море, они властвовали и над торговлей, господствовали на денежном рынке. Их торговые связи обнимали Восток и Запад; Афинам принадлежало посредничество между восточной и западной половинами Средиземного моря; они были торговым центром и главным складочным местом греческого мира, богатейшим и многолюднейшим городом, Пирей — самой оживлённой гаванью. Сюда свозились самые разнообразные продукты из отдалённых краёв. Главную силу Афин Перикл видел во флоте и обращал на него особенное внимание. Афинский флот состоял при нём из 300 триер. Перикл завёл морские маневры, происходившие ежегодно в течение 8 месяцев. Сухопутное войско при Перикле состояло из 29000 гоплитов разных категорий, 1600 всадников, 200 конных и 1600 пеших стрелков. Внешняя политика Перикла направлена была к расширению сферы влияния Афин и к упрочению и охранению существующего. Перикл был враг рискованных предприятий, от которых старался удержать афинян. Борьба с Персией прекратилась. Экспедиция Перикла к Херсонесу Фракийскому имела в виду лишь оказать помощь тамошним грекам, экспедиция в Понт (Чёрное море), предпринятая им во главе многочисленного и блестящего флота, имела целью, кроме того, показать во всём блеске могущество Афин, подчинить их протекторату припонтийские города и упрочить торговые связи, что было особенно важно, так как из припонтийских стран Аттика получала столь необходимый для себя хлеб и многие другие сырые продукты. На Западе заключены были договоры с Эгестой (еще около середины V в.), затем, накануне Пелопоннесской войны — с Регием и Леонтинами (433-432гг.). Перикл сделал попытку созвать в Афины национальный конгресс из представителей греческих городов по вопросам религиозно–национальным, в интересах мира и общей безопасности, но попытка эта не удалась вследствие противодействия Спарты. Зависимость союзников от Афин при Перикле увеличилась, союзная казна с острова Делоса перенесена была в Афины (вероятно — в 454 г.), но это было лишь естественным развитием процесса, начавшегося уже раньше, ещё при Кимоне, и заключавшегося в том, что члены делосско–аттического союза из автономных мало–помалу превращались в зависимых, а афинская гегемония — в αρχη. Общая сумма ежегодного фороса (дани) перед Пелопоннесской войной равнялась, по Фукидиду, 600 талантам, а по надписям — приблизительно 400-500 талантам. Характерно, однако, что, несмотря на перенесение казны, форос при Перикле не увеличивался, а напротив, с прекращением войны 50‑х гг. обыкновенно понижался. Тем не менее, союзники были недовольны своей зависимостью, особенно аристократическая партия, вообще враждебная Афинам. В 450-49 гг. произошли смуты в Милете, в 440 г. восстал Самос, бывший автономным союзником и имевший сильный флот. В восстании приняла участие и Византия. Перикл, разбив самосский флот у Трагии, осадил Самос; несмотря на применение усовершенствованных орудий, прошло около 9 месяцев, прежде чем Самос сдался, обязавшись выдать флот, срыть стены, дать заложников и уплатить контрибуцию. Пока Афинам не грозил внешний враг, они могли справляться с недовольными союзниками; опасность увеличилась, когда началась Пелопоннесская война. Когда Керкира, вступившая в столкновение с Коринфом, обратилась в Афины, ища там союза, то Перикл склонил афинян в пользу этого союза ввиду того, что Керкира обладала сильным флотом и занимала важное географическое положение на пути в Италию. До тех пор старавшийся сохранить мир Перикл высказался теперь в народном собрании против требований спартанцев, видя в них лишь предлог к заранее решённому разрыву. Он старался ободрить афинян, указывая на их богатые денежные средства и сильный флот; он предостерегал лишь от рискованных предприятий, и согласно его совету афиняне дали ответ, сводившийся к тому, что «сами они войны не начнут, но с тем, кто начнёт её, будут сражаться». К общим соображениям в пользу войны у Перикла могли присоединяться и мотивы личные: положение его начинало колебаться; против него была крайняя демократическая партия; враги, не смея ещё нападать на него самого, преследовали процессами его друзей — Анаксагора, Фидия, Аспазию. Перикл мог надеяться, что война отвлечёт внимание от внутренней борьбы, заставит умолкнуть мелкие интриги и раздоры, даст почувствовать всю необходимость его для государства. Первый год войны закончился торжественным погребением павших в бою воинов, причём Перикл произнёс знаменитую речь, приводимую Фукидидом и являющуюся, быть может, более произведением самого историка — речь, в которой прославлялась и идеализировалась афинская демократия. На следующий год, когда в Афинах появилась чума, положение Перикла было тяжёлое. Предпринятая под его начальством экспедиция к берегам Пелопоннеса не имела существенного результата; подавленные бедствиями афиняне негодовали на него, винили во всех несчастьях и готовы были просить мира у Спарты. Перикл созвал народное собрание и убеждал не падать духом, терпеливо переносить невзгоды и прервать переговоры со Спартой. Афиняне последовали совету Перикла, но недовольство не прекратилось. Он не был избран вновь в стратеги и с целью окончательно уничтожить его влияние был даже обвинён в растрате денег и приговорён к штрафу. Правда, вскоре Перикл был опять призван к государственной деятельности, но прежнее влияние к нему не возвратилось; силы его падали и осенью 429 г. он умер.
{127} Скрытая цитата из Гомера (Il., II, 273).
{128} Ср. Aelian., Var. Hist., III, 3; Diog. Laert., II, 54; Val. Max., V, 10 , ext.2 ; о Ксенофонте см. пр. 59 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{129} Ср. Plut., Dion, IV (p. 982c); Aelian., Var. Hist., III, 4 ; о Дионе см. пр. 33 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{130} Ср. Plut., Demosth., XXII (855d); Cic., Tuscul., III, 26 (63); о Демосфене см. пр. 148 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{131} Contra Ctesiph., 77 ; Эсхин (389-314) — выдающийся греческий оратор, современник и соперник Демосфена, сын школьного учителя Атромета и жрицы Главкотеи, которая зарабатывала деньги тем, что посвящала желающих в мистерии. Первоначально Эсхин готовился к деятельности секретаря (писца), затем был некоторое время актёром, наконец избрал карьеру оратора и государственного деятеля. Впервые он выступил в качестве оратора в 348 г., после падения Олинфа, убеждая созвать панэллинскую конференцию для борьбы с Филиппом, но вскоре резко изменил свои политические взгляды и до конца оставался верным приверженцем партии мира. В начале 346 г. Эсхин участвовал вместе с Демосфеном и Филократом в посольстве, которое было направлено афинянами в Македонию для переговоров с Филиппом о мире. Демосфен, неизменно поддерживавший политику войны с Филиппом, сумел воспользоваться донесением Эсхина о дружественных намерениях Филиппа, чтобы обвинить Эсхина — недавнего врага македонского царя — в измене; но Эсхин удачно отразил удар, выступив с встречным обвинением против союзника Демосфена по обвинению, Тимарха, о котором в обществе ходили слухи, бросавшие тень на его политическую правоспособность. Разыгрался скандальный процесс против Тимарха, который благодаря образцово составленной речи Эсхина и разоблачениям пикантного свойства был осуждён: это спасло Эсхина и заставило Демосфена бросить начатое обвинение. Впрочем в 343 г. Демосфен возобновил процесс против Эсхина, приписывая ему ответственность за все беды, которые постигли афинян, как следствие мира, заключённого по его настоянию с Филиппом. Не имея в своём распоряжении ни одного положительного доказательства, Демосфен употребил все старания для того, чтобы казуистикой и внешними эффектами речи возбудить народные страсти; Эсхин не менее искусной речью, но вместе с тем искренностью аргументации добился оправдания, чему содействовало отчасти то обстоятельство, что Эвбул и Фокион, пользовавшиеся большим влиянием и безупречной репутацией, выступили на суде в качестве его защитников. В 339 г. Эсхин был одним из пилагоров (депутатов) на собрании амфиктионов в Дельфах. Афинам, по обвинению локрийцев, угрожало объявление Амфиктионами и Филиппом связщенной войны; Эсхин, верный своей политической программе, постарался отвратить от Афин опасность, удачно обвинив в святотатстве самих локрийцев. Последние понесли наказание (исполнителем его явился не кто иной, как сам Филипп), но мир между афинянами и Филиппом не состоялся, и Эсхин, которому нечего было делать в то тревожное время, уступил место своему политическому противнику, Демосфену. В 337 г. Эсхин выступил с обвинением против Ктесифона, который внёс в народное собрание предложение наградить Демосфена золотым венком. Процесс, отложенный ввиду важности текущих событий, состоялся только в 330 г., причём Эсхин получил лишь одну пятую голосов и был приговорён к уплате тысячи драхм штрафа. Решив, что его политическая карьера кончена, он предпочёл уйти в изгнание и поселился в Эфесе; позднее он жил на Родосе и Самосе; на Родосе им была открыта школа красноречия. Демосфен в своих речах клеймит Эсхина как изменника, получающего подарки от Филиппа Македонского; но, принимая во внимание преувеличения, свойственные ораторам, и успех двух первых политических речей Эсхина, сумевшего защитить себя в пору всеобщего возбуждения против Филиппа, следует признать эти нарекания противника не имеющими фактического основания. До нашего времени дошли три подлинных речи Эсхина — «Против Тимарха», «О несчастном посольстве» и «О венке», но не в той редакции, в какой они были произнесены, а в позднейшей, принадлежащей самому автору. Других речей Эсхина до нас не дошло, так как Эсхин обыкновенно импровизировал и речей по заказу, для других — как делали это Антифонт, Лисий, Исократ и другие логографы — не писал. Кроме названных произведений, из которых лучшим считается «Речь о несчастном посольстве», Эсхину неправильно приписывались т. н «Делийская речь» и сборник 12 писем (дошедших до нас), которые представляют собой не что иное, как школьные упражнения. Дошедшие до нас речи Эсхина обнаруживают крупный ораторский — природный, а не приобретённый школьными упражнениями — талант, увлекающий ясностью, разнообразием, силой, грацией и пафосом изложения. Длинные периоды Эсхина воспринимаются легко, внимание и любопытство непрерывно подстрекаются умелыми переходами. Слог Эсхина не тривиален: оратор умеет пользоваться поэтическими приёмами речи (эпитетами и проч.), которые придают изложению благородный и порой возвышенный тон. По содержанию речей Эсхин уступает первоклассным греческим писателям и ораторам, отличаясь сравнительной бедностью мысли, отсутствием эрудиции и вдумчивости и склонностью к посредственности и умеренности (εικοσμια) в области морали и политики. Он хороший юрист, но без творческой мысли и сильной воли политического деятеля.
{132} Ср. Aelian, Var. Hist., III, 5 ; Антигон II Гонат (277-239 до н. э) — царь Македонии из династии Антигонидов. Прозвище «Гонат» означало «из города Гонны», по имени города в Фессалии, где он родился. Отцом его был Деметрий I Полиоркет, матерью — Фила, дочь Антипатра, братом — историк Кратер. Детство и юность Антигона пришлись на первые десятилетия войн диадохов. После разгрома в битве при Ипсе Деметрий I еще 15 лет сохранял своё влияние на Балканах. Отправляясь на войну с Селевком I, Деметрий оставил Антигона управлять делами в Греции. После смерти Деметрия в 286 г. до н. э Антигон сохранил командование над его гарнизонами в Акрокоринфе, Халкиде и Деметриаде (гарнизоны в этих городах были названы «оковами Эллады»). После гибели последних диадохов — Лисимаха и Селевка в 281 г. — Антигон вмешался в борьбу за власть над Македонией, но победу в морском сражении (281 г.) одержал Птолемей Керавн, ненадолго ставший царём Македонии. Антигон был вынужден отойти в Малую Азию, где воевал против Антиоха I. Вторжение кельтов в Македонию снова привело к анархии в Македонии, сопровождавшейся быстрой сменой её правителей. В 277 г. Антигон внезапно высадился в Геллеспонте, разгромил кельтов в битве при Лисимахии, и в 276 г. занял македонский трон. Для этого ему пришлось заключить союз с этолийцами и нанять в свою армию отряд кельтов в 9000 человек. Царствование Антигона началось с попыток навести порядок в греческих делах. Первые шаги царя, направленные против образовавшегося на Пелопоннесе антимакедонского Ахейского союза, были прерваны вторжением в 274 г. в Македонию эпирского царя Пирра. Антигон Гонат выступил ему навстречу с наёмной армией, основу которой составляли кельты, но потерпел поражение, уступив противнику Фессалию, Верхнюю Македонию и даже старую македонскую столицу, Эги и бежал в Фессалонику. В 273 г. набрав новую наёмную армию и вторгнувшись в Эпир, Антигон потерпел поражение от сына Пирра Птолемея и был вынужден снова бежать на побережье. В 272 г. Пирр двинулся против Спарты в Пелопоннес. Воспользовавшись этим, Антигон снова завладел Македонией и отправился вслед Пирру. Во время штурма Аргоса Пирр погиб, и власть над Македонией оспаривать у Антигона было уже некому. Одержав победу над Пирром, Антигон начал укреплять своё влияние на Пелопоннесе, устанавливая лояльные к себе тиранические режимы. Он воздерживался от насаждения своих гарнизонов в пелопонесских городах, за исключением Трезены, Мантинеи и Акрокоринфа, причём последний обеспечивал Макеедонии контроль над всем Пелопоннесом. Кроме того гарнизоны были оставлены в Халкиде и Деметриаде. Эти меры Антигона позволили восстановить в Греции относительный мир — кельты сохраняли спокойствие, этоляне приостановили проведение агрессивной политики. Началось укрепление Македонии, которая во многом смогла улучшить своё внутреннее положение и усилить внешнюю политику. Спокойствие было нарушено в 266-265 гг. , когда Афины объявили о своей независимости, подстрекаемые Хремонидом, служившим советником у царя Египта Птолемея Филадельфа. Египет до того времени не вмешивался в дела Балканского полуострова, но его начало тревожить возраставшее могущество македонского флота, который, будучи усилен пиратами, теперь господствовал в Эгейском море. Номинально войну начали Афины. Фактически, это была война Египта против Македонии. При получении известий о восстании Афин, Антигон немедленно вторгся в Аттику и осадил Афины, окружив их плотным кольцом. Осада облегчалась тем, что в руках македонян был Пирей. В то же время из Александрии вышел египетский флот, а к восстанию присоединилась Спарта и некоторые пелопонесские города. Спартанцы и их союзники были, однако, заперты в Пелопоннесе македонским гарнизоном в Коринфе и не могли прийти афинянам на помощь. Египетский десант в Аттике тоже не смог оказать Афинам существенной помощи. В Мегаре подняли мятеж наёмные отряды кельтов, ранее служившие Антигону, но он разбил их в сражении. В следующем году спартанцы предприняли попытку атаковать Антигона под Коринфом. В происшедшем крупном сражении спартанцы были разбиты. В битве погибли спартанский царь Арей I и один из сыновей Антигона — Алкионей. Сын Арея Акротат II, не будучи в состоянии предпринять что–либо против Коринфа, выступил против промакедонски настроенного Мегалополя. Мегалопольский тиран Аристодем нанёс тяжелое поражение спартанцам, которые в этой войне во второй раз потеряли своего царя — Акротата. Воспользовавшись отсутствием Антигона, в ослабленную войной Македонию вторгся эпирский царь Алекесандр II. Это вынудило Антигона снять осаду Афин, заключить вынужденный мир, и срочно двинуться назад, в Македонию. Там он потерпел поражение и потерял войско, перешедшее на сторону врага. Его брат Деметрий Красивый, будучи ещё подростком, победил Александра в битве при Дердии и отобрал у него Верхнюю Македонию и Фессалию. Антигон внезапно вернулся под Афины. В то же время разведка Антигона сообщила, что к египетскому флоту, стоявшему на рейде Афин, из Афин вышло подкрепление. Антигон не дал противникам соединиться — он вышел с флотом в море и разбил египетскую эскадру в битве у острова Кос. Победа над египтянами позволила Антигону восстановить господство в Эгейском море, он захватил Кикладский архипелаг и побережье Карии, вернул контроль над Эвбеей. Антигон также возглавил Лигу островитян. Осенью 262 г., испытав все ужасы осады и голода, сдались Афины. В Афинах, Мегаре, Эпидавре, Трезене встали македонские гарнизоны. Война закончилась в 261 г. победой Македонии. Антигон направил все свои дальнейшие усилия на укрепление Македонии. Он окружил Афины македонскими гарнизонами; в Аргосе, Мегалополе и некоторых других городах Пелопоннеса правили дружественные ему тираны. Греция была умиротворена. Эпир был низведён до второстепенного государства, вскоре упразднившего царскую власть. Этолийский союз был лоялен к Македонии. Кроме того, Антигон женил своего брата Деметрия Красивого на дочери правителя Кирены, в результате чего Киренаика отпала от Египта. Обеспечив себе прочный тыл на Балканах, Антигон начал укреплять экономику государства и пополнять казну. Правление Антигона ознаменовалось усилением Македонии и увеличением её влияния в Восточном Средиземноморье. На севере Македонии Антигон Гонат основал город Антигония (ныне — Неготин). Антигону приходилось противостоять интересам египетских Птолемеев, пытавшихся ослабить позиции македонян в Пелопоннесе. В 252 г. родставенник Антигона Александр захватил Акрокоринф, объявив себя самостоятельным правителем. В 246 (или в 245 г.) в морской битве при Андросе македонский флот нанёс поражение египтянам. В 243 г. , после смерти Александра, Антигон возвратил Коринф, заключил соглашение с этолийцами против ахейцев и вернул в Спарту изгнанного оттуда царя Леонида. Этим он восстановил своё влияние на Пелопоннесе, несмотря на потерю Коринфа, присоединившегося к Ахейскому союзу. Вскоре между Македонией и Ахейским союзом был заключён мирный договор (241 г.), фиксировавший текущее положение дел. Антигон Гонат умер в 239 г. , передав македонский трон сыну — Деметрию II Этолийскому. Антигон Гонат был решительным и энергичным политиком, способным достигать своих целей окольными путями. Вместе с тем он был великодушным и незлобивым человеком. Он также был другом философа–стоика Зенона Китийского, а когда тот умер, организовал его пышные похороны.
{133} $ XVII (111 B).
{134} Из комедии «Двойной обман»; см.Kock, Com. Att. Frag., III, p. 36 , Menander, № 125 et Allinson’s Menander (LCL), p. 345. Мысль эта многократно повторяется у других писателей, напр. Plautus, Bacch., IV, 7,18 «quem di diligunt adulescens moritur».
{135} Т. е его предсмертными словами было «судьба призвала меня»; ср. предсмертные слова Алкеста «Харон призвал меня» у Еврипида (Alcestis, 254) и Платона (Phaedro, 115a).
{136} Из неизвестной пьесы; см. Nauck, TGF, Euripides, № 966.
{137} Fr., 129 (ed. Christ); две строки так же цитируются в Moralia, 17c и также мысль эту Плутарх распространяет в Moralia, 1130 c.
{138} Fr., 131 (ed. Christ); ср. также Plut., Romulus, XXVIII (p. 35 d).
{139} О Горгии Леонтинском см. пр. 114 к трактату «Как отличить друга от льстеца».
{140} Минос — в греческой мифологии один из трёх сыновей (наряду с Сарпедоном и Радаманфом) Зевса и Европы, рождённых ею на Крите и усыновлённых критским царём Астерием. Минос царствовал на Крите после смерти Астерия. Женой Миноса была Пасифая (дочь бога Гелиоса), которая навлекла на Крит бедствия, породив чудовищного Минотавра. Минос заключил его в лабиринт (Apollod., III, 1, 2-4). Когда сын Миноса и Пасифаи Андрогей был после победы на состязаниях в Афинах убит марафонским быком, Минос потребовал от афинян постоянной дани: присылать на съедение Минотавру раз в девять лет семерых юношей и девушек. Однако Минотавра убил с помощью Ариадны (дочери Минотавра) Тесей (Ibid., III, 15, 7-8). Другая дочь Миноса Федра впоследствии стала женой Тесея (Ibid., epit., I, 17-19). Владея огромным флотом, Минос стал господствовать на море. Он захватил Мегару, где царствовал Нис, которого предала дочь, влюбившаяся в Миноса; взяв город, Минос утопил ей (Ibid., III, 15,8). Минос хотел наказать Дедала за его помощь Пасифае и Ариадне, но Дедал бежал в Сицилию, где Минос был обманным путём умерщвлён дочерьми Кокала. Минос дал критянам законы (Ibid., III, 1,2). Раз в девять лет в Идейской пещере он беседует с Зевсом (Plato, Legg., 624a-b). В Аиде он вместе с Радаманфом и Эаком судит умерших, держа в руках золотой скипетр (Plato, Gorg., 526 c-d). Позднегреческая крито–микенская основа мифа (Минос — царь, законодатель, глава морской державы ) настолько возобладала над архаическими чертами, что Минос даже стал восприниматься как полуисторическое лицо, тем более, что археологические раскопки на Крите дают некоторые основания сопоставить мифы о Миносе с историей острова XVII-XV вв. до н. э.
{141} Радаманф — в греческой мифологии сын Зевса и Европы, брат Миноса и Сарпедона. Радаманф родился на Крите, куда прибыл Зевс, похитивший, приняв облик быка, дочь финикийского царя Европу. Когда критский царь Астерий вступил в брак с Европой, он усыновил её детей. Радаманф дал критянам законы, но затем бежал в Беотию и женился на Алкмене (Apollod., III, 1, 1-2), оставшейся вдовой после гибели Амфитриона. Будучи самым справедливым из всех людей, Радаманф после смерти стал вместе с Миносом и Эаком судьёй над мёртвыми в Аиде (Ibid., III, 1,2; Pind., Ol., II, 75). О блаженной жизни Радаманфа на елисейских полях и о его поездке на остров Эвбея к великану Титию сообщается у Гомера (Od., IV, 563-565; VII, 321-324). Сыновья Радаманфа Гортин и Эритр — эпонимы городов Гортины на Крите и Эритры в Беотии.
{142} Эак — в греческой мифологии сын Зевса и речной нимфы Эгины. От дочери Скирона Эак имел сыновей Пелея и Теламона, от нереиды Псамафы — сына Фока. Среди греков Эак слыл самым справедливым и благочестивым, поэтому во время долгой засухи, поразившей Элладу, посланцы со всех концов страны прибыли к Эаку, чтобы он попросил уЗевса дождя. Зевс внял мольбам сына. В святилище Эака на Эгине еще во II в. до н. э находилась картина, изображающая посольство греков к Эаку. Вместе с Аполлоном и Посейдоном Эак строил стены Трои для царя Лаомедонта (Pind., Ol., VIII, 31). Согласно версии, восходящей к Платону (Gorg., 523e), Эак после смерти был за свою справедливость сделан одним из трёх (вместе с Миносом и Радаманфом) судей в подземном царстве (гомеровский эпос знает в загробном мире только одного судью — Радаманфа).
{143} Plato, Gorg., p. 523a.