СНИЗУ ВВЕРХ, СВЕРХУ ВНИЗ
Древние авторы мало говорят о подвигах и фактах жизни Дария с момента высадки Александра. Под видом развития вводной части Квинт Курций сообщает нам, что "Дарий в первый период своего царствования приказал заменить ножны коротких персидских мечей на модель греческого образца"[1]. Это решение, возможно, вписывается в царские приготовления, упомянутые Диодором, которые велись для отражения атак экспедиционного корпуса, посланного в Малую Азию Филиппом II. Затем Диодор перескакивает к высадке Александра и к сражению при Гранике, утверждая просто, без каких-либо объяснений, что "персидские военачальники и сатрапы прибыли слишком поздно, чтобы помешать македонскому походу"[2]. Приводя такое же объяснение, - этически связанное скорее с греческой, чем с персидской концепцией - Юстиниан утверждает, что это был выбор Дария: "Уверенный в своих силах, он решил не прибегать к хитрости и утверждал своим приближенным, что скрывать свои намерения - значит украсть у себя победу"[3]. Эта и последующая формулировки свидетельствуют, пусть и ненадежно, о функционировании руководящей цепочки: "Таким образом, первая встреча произошла на равнинах Адраста". Выражение "таким образом" (igitur) почти не оставляет сомнения: сатрапы Малой Азии перенесли сражение во Фригию по прямому приказу Великого царя. Кто, впрочем, мог бы в этом сомневаться?
В целом негативный флер на образе Дария становится все более и более плотным в течение первого года войны, поскольку он видел, как Александр смял сатрапов при Гранике весной 334 года, после чего захватил побережье Малой Азии, в том числе земли сардов, а затем вошел в Гордион весной 333 года. Наблюдение может показаться парадоксальным, так как это период, в течение которого Дарий практически отсутствует в древних повествованиях. Но парадокс этот - только кажущийся. Именно вследствие его удаления от театра военных действий отношение к Дарию становится таким плохим, не только в виде прямого осуждения, но и вследствие того, что все повествование сосредотачивается на его противнике. Это отсутствие фактически интерпретируется как бездействие, так как древние авторы оценивают Дария через призму македонского прочтения, то есть героической маневренной войны, описанной согласно доминирующей литературной модели - гомеровской.
Выбор Аррианом названия "Анабасис" довольно ясно показывает, что он возводит свой труд к Ксенофонту, но при этом описывает Александра в течение длительных походов греков по ахеменидской империи. Исходя из концепции, что у греков есть обширные морские и континентальные пространства, страны на побережье обозначены выражением "страны внизу"; оставляя побережье, чтобы идти внутрь континента, необходимо "подняться" к "верхним странам"; к "странам внизу", наоборот, необходимо "спускаться". Движение наверх - это анабасис; движение вниз - катабасис. Увиденные из Суз или Персеполя греческими авторами страны западной Малой Азии будут "странами внизу", а сатрапии иранского плато и Центральной Азии постоянно называются "верхними сатрапиями" или "сатрапиями вверху"; также эти термины переводятся как "высшие сатрапии"[4].
Это сближение не годится только для анабасиса Кира Младшего, поскольку, если греческие ораторы и даже сам Александр в приписываемых ему речах, предшествующих сражению, были безмерно возбуждены предыдущими кампаниями, доходившими до самого сердца ахеменидской власти, тем не менее война, о которой рассказал Ксенофонт - анабасис в узком смысле (поход к верхним странам), - ведется персидским принцем, взбунтовавшимся против своего брата, законного Великого царя. Несмотря на ошибочно присвоенное им Ксенофонтом центральное положение, греческие солдаты служат делу, которое не является их собственным, кровным. Кроме того, после смерти их нанимателя, катабасис (поход к морю внизу) больше похож на бегство от Великого царя, чем на победоносный поход в эти страны, - то, что Арриан, впрочем, не упустил подчеркнуть в другом своем пассаже[5].
С этой точки зрения, анабазис царя Спарты Агесилая в 396-394 годы имеет в греческом представлении совсем другое символическое значение. Выбор порта посадки, Авлиды, выражает прямую связь между начинающейся войной и походом Агамемнона под стены Трои. Планы, приписанные спартанскому царю его апологетами, имеют совершенно необычный размах и смелость: "И тогда он составил план похода на Персию и план атаки против самого Великого царя... Он готовился пройти как можно дальше внутрь верхних стран. Он считал, что все народы, которых он оставил позади себя, были отданы ему их царями"[6]. Согласно Плутарху, речь шла даже, ни больше ни меньше, о том, чтобы выгнать раз и навсегда Великого царя из его логова в "высоких дворцах":
"Агесилай рвался вперед. Он решил перенести войну подальше от эллинского моря; он хотел вынудить царя сражаться за самого себя и за благополучие, которым он пользовался в Экбатанах и в Сузах. Он решил вырвать его из его праздности, чтобы он больше не мог, спокойно сидя на троне, судить о войнах между греками и развращать политических лидеров" (Ages. 15.1).
Канонический образ Великого царя - тот, который был в ходу в Греции, когда Александр бросился через проливы, восславив греческих героев Троянской войны. Решения, приписанные Дарию, были обдуманы, описаны и объяснены в рамках стандартных греческих представлений о персидском правителе, который скрывает свою нерешительность в глубине своих дворцов, который опасностям и славе личного поединка "предпочитает преимущества и удовольствия, которые дали ему благоприятные условия"[7]. Александр же, напротив, не намеревается "довольствоваться тем, чтобы царить в праздной роскоши власти"[8].
С момента высадки в Троаде Александр, согласно традиции, заявил, что он овладел землей Азии: "Когда они коснулись берега, Александр первый бросил копье, как на вражеской земле... Затем он спрыгнул с судна... обозначая тем самым, что получил Азию из рук богов, как территорию, завоеванную острием копья"[9]. Общий смысл заявлений, вложенных в уста завоевателю, не оставляет никаких сомнений: он бросает вызов Дарию. По образцу Агесилая "он хочет вынудить царя бороться за свою персону и за благополучие, которым он пользовался в Экбатанах и Сузах", то есть ради своей империи. Древние авторы намерены систематически изображать заочные контакты между обоими царями с точки зрения подобного противопоставления, до момента, когда Александр сможет наконец склониться над останками Дария, убитого его приближенными.
В первое время, согласно Плутарху, "Александр думал, образно говоря, о том, чтобы действовать и первым делом укрепиться путем завоевания приморских провинций и их богатств, а уже потом подниматься в верхние регионы страны навстречу царю Дарию"[10]. Затем тот же Плутарх приписывает Александру новое решение, которое он принял весной 333 года, когда царь, будучи в Гордионе, узнал о смерти Мемнона:[11] "Эта новость утвердила его в намерении отправиться в поход в верхние земли. Дарий уже шел из Суз, уверенный в многочисленности своих войск"[12]. Уводя свою армию в нижние земли навстречу Александру, который поднимался со стороны моря, Дарий ответил в конечном счете на вызов, брошенный его противником годом раньше.
Разделенные, и одновременно такие близкие, оба царя были намерены перемещаться по пространству империи согласно предписанной схеме движений между нижней и верхней частью страны. Сами эти движения показывают и определяют размах территориальных притязаний каждого из обоих главных действующих лиц. Вполне однозначный, этот образ одновременно прост и очень значителен: один из царей безостановочно продвигается вперед и закладывает основы новой империи, а другой комбинирует, выжидает, а затем отступает и убегает, теряя день ото дня шансы сохранить свою власть.
Таков сценарий: теперь давайте перейдем к его деталям.
ЦАРЬ, ЕГО СОВЕТНИКИ И ЛЬСТЕЦЫ
Таким образом, чтобы снова ввести Великого царя в игру, в которой Александр до тех пор, казалось, был единственной действующей фигурой, наши авторы решили изобразить персидский военный совет. Заставляя читателей принять участие в дебатах, пусть даже выдуманных, авторы, согласно испытанной технике повествования, создают ощущение активного участия, и таким образом делают из читателей свидетелей подлинности своего повествования. Нынешние читатели, естественно, смогут обнаружить подобную хитрость и избежать подводных камней!
Военный совет подробно изображен Диодором[13]. Его описание помещено перед рассказом о концентрации и подготовке войск в Вавилоне. Квинт Курций также упоминает о военном совете, но относит его ко времени, когда армия была уже собрана в одном месте[14]: вскоре мы увидим причины чисто литературные - этого незначительного различия. Этот совет отнесен ими на весну 333 года, то есть это дата известия о смерти Мемнона, который в течение года устраивал македонцам суровую жизнь, нападая на их морской арьергард. Эта потеря, как считается, стала фатальным ударом для царя[15]. Арриан не говорит об этом совете, но позже, в ходе подготовке к сражениям в Киликии, он приводит - и в очень похожих терминах - жесткую дискуссию между Дарием и македонцем Аминтасом, скрывающимся подле него[16]. Квинт Курций описывает также дискуссию между царем и руководителями греческих наемников, которые по приказу Дария были присланы командующим морским фронтом Фарнабазом (преемником его дяди Мемнона) для того, чтобы усилить царскую армию[17].
Все эти рассказы имеют один общий момент: Дарий и его греческий или македонский советник противятся наилучшей стратегии. Вопрос, поставленный Дарием своим друзьям, был прост: должен ли он сам встать во главе армии "и спуститься на берег, чтобы вступить в бой с македонцами", или он должен предоставить эту миссию военачальникам? Выявляются две позиции: некоторые требуют, чтобы царь сам принял командование над армиями, но им противостоит изгнанный афинянин Харидемос, состоящий на службе у Великого царя. "Он посоветовал Дарию не принимать поспешных решений, особенно когда речь идет о царской власти, и послать вести военные операции опытного военачальника. Соблазнившись вначале советом Харидемоса, царь в конечном счете склонился к мнению своих друзей, которые пробудили в нем подозрение, что Харидемос жаждал получить командование, чтобы передать македонцам Персидскую империю". Великий царь, слыша агрессивный тон афинянина, который ставил под сомнение мужество персов, впал в дикий гнев и немедленно осудил его на смерть. Хотя позднее он раскаивался в том, что "совершил великую ошибку", но было слишком поздно. Дарий был объят страхом перед военным мастерством македонцев и их царя: в конечном счете он решил сам встать во главе своих армий[18].
Так в первый раз мы видим в решающий момент персидский лагерь изнутри. Неудивительно, что эти сведения переданы двумя авторами - Диодором и Квинтом Курцием, - которые любят изображать события подобным образом. Эти пассажи предназначены для того, чтобы дать или предположительно указать ответы на вопросы относительно"стратегии, целей и тактики Великого царя по отношению к македонскому вторжению, не говоря уже о его личных возможностях руководить штабом и войсками на поле битвы. Стоит ли останавливаться на чувстве глубокого недоверия, которое вызывают чтение этих пассажей и первый их анализ?
Разумеется, ничто не указывает на то, что какое-либо обсуждение имело место при дворе Дария. Скорее удивило бы обратное. Крайне важно было взять стратегическую инициативу в свои руки с момента высадки Александра. Нет никакого сомнения, что решение, принятое сатрапами Малой Азии - сопротивляться Александру, - было внушено им непосредственно центральной властью, от которой Арсит, сатрап Фригии и районов Геллеспонта, получил приказ принять на себя командование армиями. Это, без сомнения, объясняет, почему Арсит после поражения, чувствуя себя виновным перед Великим царем, покончил с собой[19]. И даже если считать действия Мемнона - такие, как их описывают в древних преданиях, - переоцененными, все равно нет оснований отрицать, что Дарий после известия о поражении при Гранике назначил его "главнокомандующим Азии в нижних землях и на море"[20]. Можно не сомневаться, что в описываемый момент при дворе проводился военный совет, чтобы понять, что следует делать в связи с наступлением Александра. Нет никакого сомнения, что успехи македонского царя создали совершенно невиданное ранее стратегическое и политическое положение: вопреки крайне активным действиям сил персов на море в тылу македонцев (Фарнабаз был назначен Дарием вместо его дяди Мемнона), лидер греческого анабасиса впервые имел шансы повести победоносное наступление против верхних стран.
Проблема состоит не в том, чтобы таким образом поставить под сомнение сам факт дебатов при дворе Дария. Мы пытаемся просто определить: в какой мере, до какого момента и согласно какой системе оценок современный историк может использовать тексты, в которых приведено описание военных советов при дворе Дария, и часто даже от имени Великого царя.
ВЕЛИКИЙ ЦАРЬ И ЕГО СОВЕТ
Чтобы оценить степень правдоподобности подобных ситуаций и речей, необходимо поместить данный военный совет в длинный ряд других. Греческие авторы всегда любили уводить читателя за кулисы власти. Так что не без причины италийским художник - тот, которого мы называем "художником Дария", - изобразил подобную сцену самое большее десятилетие спустя после поражения Дария III от руки Александра (рис. 42). Под фризом с изображением богов, где очень четко видно противостояние между Грецией и Азией, мы видим Великого царя на троне, подписанном именем Дария, и окруженного солдатами и высокопоставленными придворными; передним стоит человек на маленькой круглой эстраде, помеченной именем Persai, который обращается к царю и другим советникам. Внизу показана сцена выплаты дани, в частности, греками. В целом можно допустить, что в центре показан военный совет перед походом против греков. Согласно одной из гипотез, принимаемых большинством ученых, художник изобразил здесь греческое представление о военном совете Дария I, который был собран для того, чтобы оценить положение в начале мятежа в Ионии; другие полагают, что речь идет о совете перед первой мидийской войной. Когда вазу, на которой был изображен данный рисунок, датировали 330-320 годами, некоторые толкователи подумали, что речь идет скорее о военном совете, созванном Дарием III после известия о смерти Мемнона. В результате этого совета Харидемос, царский советник, был убит за то, что он высказал мнение, не понравившееся царю.
То, что греческий художник начала эллинской эпохи в Великой Греции черпал вдохновение в общепринятых у греков представлениях о персидском дворе, является, конечно, достаточно выдающимся явлением, но это не слишком удивительно по причине громкого эха македонских завоеваний, о чем свидетельствуют другие картины на других вазах, исходивших из рук того же художника или, в любом случае, из той же мастерской. То, что он выбрал сцену совета Великого царя, показывает популярность этой темы, связанной также, с размышлениями о власти и механизме принятия политических решений, абсолютно отличных от принятых при политическом строе греческих полисов. Но насколько важна при этом точная датировка? Да совсем не важна. Действительно, греческие представления о "дворе по-персидски" нельзя считать "фотографиями" событий, имеющих точное расположение во времени и в пространстве. Они начинены условностями, которые пронизывают как конструкцию сцены, так и художественный язык.
То же самое и с текстами, которые должны по идее ввести читателя внутрь близкого круга советников Великого царя. Квинт Курций сочинил окружение Дария и описал другие военные советы, после сражения при Арбелах и во время пребывания двора в Экбатанах между октябрем 331 и весной 330 года. Он не боится "цитировать" in extenso нескончаемые переговоры и ораторские поединки, которые объединяют и противопоставляют приближенных Дария[21]. Ему нравится также "восстанавливать" разговоры, которые Великий царь вел со своими близкими в частной жизни[22]. Абсолютно ясно, что Диодор и Квинт Курций, или их общий источник (или источники) активно пользовались стандартным набором персонажей, сцен и подходящих реплик.
В более общем плане сцена совета, созванного Великим царем, является совершенно классической в греческой литературе. Известны замечательные "конституционные дебаты" заговорщиков, которые, сгруппировавшись возле Дария, только что устранили "царственного мага", и которые, согласно Геродоту, задают вопросы относительно политического строя, который необходимо установить[23]. Также известен совет, созванный Дарием, чтобы определить, кто будет его преемником: при этом противопоставляются друг другу двое его сыновей, Артобазан и Ксеркс. Последнего яростно поддерживает его мать, Атосса, и ссыльный спартанец Демарат[24]. Другие советы должны были решать вопросы о своевременности военных походов. В частности, хорошо известен очень длинный пассаж Геродота[25], где Ксеркс, "в тот момент, когда собирался отправиться в поход против Афин, созвал на совет главных вельмож Персии", правда, совсем не для того, чтобы посоветоваться, а скорее для того, чтобы познакомить их со своим решением... и посостязаться в греческой риторике!
Эти советы изображаются в стереотипной и повторяющейся форме, и роли на них распределены согласно неизменному плану. Если взять совет, созванный Ксерксом перед походом в Грецию, то на нем противостоят два близких родственника царя: Мардоний, который толкает к войне, и Артабан, который умоляет царя не рисковать с греками, чьи достоинства он описывает. В той же роли Мардоний выступает и в 479 году, когда он спорит со своим коллегой Артабазом: Мардоний, с его жестоким и опрометчивым характером, хочет вести войска в сражение против греческих войск, упоминая при этом "персидскую привычку к сражениям"; Артабаз же, напротив, "имел более точный взгляд на будущее и считал более правильным не бросаться сразу в риск сражения"; ему казалось более правильным дать денег греческим вождям, которые не упустили бы возможности "отступиться от своей свободы"[26].
Аргументы, которыми обмениваются персонажи, и приведенные человеческие типы неудержимо вызывают в памяти военный совет, на который в 334 году собрались персидские сатрапы Малой Азии с идентичной повесткой дня: вступать или нет в сражение против Александра[27]. Роль, которую при дворе Ксеркса играл Артабан, а затем, в Греции, Артабаз, теперь исполняет родосец Мемнон, который предлагает не рисковать; лучше, по его мнению, применить перед лицом Александра тактику выжженной земли, и в то же время начать войну в Европе, чтобы вынудить Александра повернуть назад. Кроме того, очевидно, что - совсем как Артабаз в 479 году, - Мемнон считал, что персидское золото позволило бы убедить многих вождей покинуть македонский лагерь[28]. И также, как Артабаз представлен Геродотом как человек, "у которого был более справедливый взгляд на будущее", Диодор говорит похожие слова о Мемноне: "Как показали дальнейшие события, этот человек дал превосходный совет". Квинт Курций также принимает подобный анализ событий. Он отмечает, что в Киликии Арсам "вспомнил советы Мемнона, данные им в начале войны, и решил, хоть и слишком поздно, выполнить план, который раньше был спасительным: железом и огнем он опустошил Киликию для того, чтобы создать перед врагом пустые земли"[29].
Выступая против Мемнона, персы, которые стояли на стороне Арсита, представляют доводы, близкие к доводам Мардония в Греции: защищая идею встретить Александра в сражении лицом к лицу, они обращаются к понятной им традиции "гордой восторженности"[30]. Использованное выражение напоминает "персидскую привычку к сражениям", о которой говорил Мардоний, выступая против того, что он считал малодушием Артабаза. Именно это старался выразить Юстиниан, приписывая Дарию следующие стратегические мысли, явно объединенные этикой свободной, смелой и радостной войны: "Уверенный в своих силах, он пренебрег обращением к хитрости и заявил своим приближенным, что скрывать свои намерения значило бы украсть победу". Это заявление странным образом напоминает реплику, приписываемую Аррианом Александру, брошенную им перед Гавгамелами в ответ на предложение Пармения прибегнуть к ночной тайной вылазке: "Было бы позорно украсть победу, и Александр считал для себя необходимым победить при свете дня и без хитроумных приемов"[31].
Во всех этих случаях решение принимается по совету тех, кто восхвалял наступление; во всех этих случаях греческий автор выступает в защиту "мудрого" решения и разоблачает авантюризм тех, кто толкает царя к войне. Причина этого в том, что дальнейшие события ясно показали, что действия, приводящие к отсрочке генерального сражения, позволяли избежать поражения! Но фактически обвинение падает на царя, решившегося на риск, который автор считает опрометчивым. В сущности, у Артабана, Артабаза, Мемнона и Харидемоса есть другой общий момент - то, что они предостерегали от недооценки греческих и македонских войск, или, точнее, от слишком сильного презрения, проявленного Мардонием, персидскими сатрапами в 334 году или Дарием III. Квинт Курций очень строго осуждает снисходительное высокомерие, проявленное Дарием по отношению к своему противнику: "Это хвастовство не имело под собой реальной основы"[32].
После смотра своих огромных армий чувства персидского царя представлены Квинтом Курцием следующим образом:
"Таким образом, Дарий ни в чем не испытывал меньшую нужду, чем в количестве солдат; и вот, радостно созерцая огромные толпы, собранные им для этого случая, полный надежд, которые с привычной легкостью внушали ему придворные[33], он повернулся к Харидемосу" (III.2.10).
Весь пассаж построен на принципе mimesis. Квинт Курций копирует действительно замечательную геродотовскую модель, и делает это вполне явственно, подравнивая количество войск, стоящих перед Дарием, к тому, что собрал Ксеркс в 480 году в Абидосе, а затем в Дорискосе[34]. Великий царь был воодушевлен зрелищем в Абидосе: "Видя, как весь Геллеспонт покрыт его кораблями, как повсюду на равнинах Абидоса видны его солдаты, он поздравил себя со своим счастьем". Этому выражению, использованному Геродотом, соответствуют, по всей видимости, слова Квинта Курция, намного более пошлые, которыми он описывает надменное удовлетворение Дария, "очень радостного при созерцании толпы, собравшейся по этому случаю"[35].
Параллель видна не просто в описании и в способе подсчета войск; она также заметна в манере действий персонажей и в их репликах. Согласно Геродоту, после парада Ксеркс приказывает привести к себе греческого беглеца, Демарата-спартанца, и спрашивает у него его мнение. Грек не упускает возможности предостеречь его от неоправданного чувства превосходства, которое тот, по-видимому, питает по отношению к малочисленным греческим войскам, - совсем, как это делает Харидемос перед Дарием III. Очевидно, для того, чтобы быть полностью уверенным в соответствии своей известной модели, Квинт Курций, в отличие от Диодора, помещает описание этого разговора после (а не до) сбора войск. Наиболее заметна разница в концовке истории: "Ксеркс отнесся к словам со смехом; нисколько не разгневавшись, он мягко удалил Демарата". Насколько это отличается от бессмысленного гнева Дария, который приказал казнить Харидемоса!
Греческий советник Великого царя - хорошо узнаваемый литературный типаж. Можно вспомнить Истия, которому Дарий I, желая удалить его из Милета, обещал в случае прихода к нему в Сузы сделать комменсалом и советником[36]. Также обстояли дела с Демаратом при Ксерксе - персонажем, выведенном на известном совете, собранном Дарием I, чтобы решить, кому из сыновей он должен передать власть: согласно Геродоту, именно Демарат сумел представить решающий довод в пользу Ксеркса. Аргумент багря породности казался настолько бесспорным, что, согласно Плутарху, Парисатида пыталась его повторно использовать в пользу своего любимого сына Кира - на этот раз безуспешно[37]! Со своей стороны, 'после того, как "Харидемос сражался на стороне царя [Филиппа?], он стал советником Дария"[38].
Присутствие этих греческих изгнанников, любимых принцами, вводит другой литературный мотив: зависть, которую они порождают у персидских дворян: царь спрашивает греческого советника, и мнение грека систематически перевешивает мнение персидских дворян, которые также принимают участие в совете. Мемнона в 334 году и Харидемоса в 333 году подозревают в одном и том же намерении и в одном и том же преступлении: "Персы придерживались мнения Арсита, потому что они в большей или меньшей степени подозревали Мемнона в том, что он заставляет затягивать войну из-за почестей, которые он получал от царя[39]... Друзья Дария резко противоречили Харидемосу и возбудили в нем подозрение, что он хочет получить командование, чтобы передать Персидскую империю македонцам"[40]. Мнения и советы руководителей греческих наемников перед сражением при Иссе также резко отличаются от того, что говорили царские придворные, которые подозревают их в том, что они готовы продаться тому, кто больше заплатит: "Если они хотят разделить силы, то это для того, чтобы суметь, держась в стороне, передать Александру то, что они ему обещали"[41]. В свою очередь, тексты и подтексты явно говорят о конфликтах, которые, согласно Диодору, происходили между Артабазом - персидским военачальником, возглавлявшим персидский поход в Египет в 373 году, и руководителем греческих наемников, афинянином Ификратом: "Отвага и достоинства Ификрата возбудили подозрения Фарнабаза, который спрашивал себя, не собирался ли тот захватить Египет для себя"[42].
В каждом из случаев наши авторы восхваляют проницательность руководителей и греческих советников. Все авторы считают, что ход истории мог бы быть иным, если бы цари смогли позаимствовать смелость первых и осторожность вторых. По отношению к Мемнону Диодор выказывает то же пристрастие, которое он систематически проявляет в другом месте к греческим командирам, действующим в ахеменидских армиях. В этом у Мемнона и Харидемоса есть по крайней мере один известный прецедент: Фемистокл, который, будучи изгнанным с родины, пришел ко двору Артаксеркса I. Грек "достаточно хорошо знал персидский язык и беседовал с царем без переводчика... Он принимал участие в его охотах... Он был даже допущен к матери царя, и изучил доктрину магов". Можно легко угадать продолжение: "Фемистокл возбудил зависть людей при дворе, наделенных властью, которые полагали, что он осмеливался говорить свободно против них перед лицом царя"[43]. Сама история Фемистокла является перепевом истории Даниила, получившего завидный пост при дворе Дария: "Царь выделял его за чрезвычайный ум и предпочитал его вождям и сатрапам и предложил поставить его во главе всего государства. Тогда вожди и сатрапы бросились искать то, что могло бы причинить ущерб Даниилу; но они не смогли найти ни одного его промаха, настолько он был верен"[44].
ГНЕВ ЦАРЯ: ЛИТЕРАТУРНОЕ ТВОРЧЕСТВО И МОНАРХИЧЕСКАЯ БАСНЯ
Нет никаких сомнений в том, что анекдот про Харидемоса питал образы и вымыслы о персидских царях, об их власти над предметами и людьми - абсолютной власти, которая, как провозглашают Квинт Курций и Харидемос, "часто портит природу человека"[45]. Различные мотивы, собранные здесь под видом анекдотов, предназначены для того, чтобы проиллюстрировать мораль, а в данном случае - монархическую мораль.
В этих историях Дарий постоянно показывает свои слабости характера и суждений. Действительно, наши авторы постоянно нелицеприятно и жестко высказываются о царе. "Гнев лишил его разума, и он действовал вопреки своим же интересам", - пишет Диодор, согласно которому Дарий "связал Харидемоса поясом, согласно персидскому обычаю, и передал его своим слугам, приказав умертвить его"[46]. Сцена прямо заимствована в "Анабасисе" Ксенофонта, описывающего в подобных терминах результат суда над предателем Оронтом в палатке Кира Младшего: "После этого... по приказу Кира все помощники встали и связали Оронта поясом в знак смерти его самого и его родственников; затем он был уведен теми, кто получили соответствующий приказ"[47]. Чтобы добавить последний штрих, Диодор (который особенно любил выразительность) добавляет от себя слова: "согласно обычаю персов". Параллель не в пользу Дария, который, нерешительный от природы, позднее раскаялся, и, "признавая правду слов Харидемоса, приказал похоронить его"[48]. Кир обладал решительным характером, лишенным жалости по отношению к тем, кто шел вразрез с его интересами. Он, напротив, устранил все следы заговорщика: "Никто никогда больше не видит Оронта, ни живым, ни мертвым, и никто не сможет точно сказать, как он умер. Каждый делал свои предположения, и его могилы никогда никто не видел"[49].
Эта сцена и ее персонажи могли бы фигурировать в сборнике exempla, в разделе, посвященном гневу: хороший софист мог бы легко использовать это сравнение для поддержки своей речи по поводу "хорошего царя" и "плохого царя". Дарий мог бы проиллюстрировать и того и другого. Слабость характера присутствует в нем вместе с насилием и жестокостью, новый пример которой он вскоре продемонстрировал:
"Подталкиваемый варварской жестокостью своих неистовых придворных, он приказал отрезать или прижечь руки всех раненых и больных, ставших пленниками, и приказал их водить повсюду, чтобы они убедились своими глазами в его силе; когда они увидели достаточно, он отправил их к их царю [Александру], чтобы они рассказали ему, что видели"[50].
Квинт Курций описывал Дария как "чистосердечного и приятного по своей природе" и даже как "доброго и безупречного"[51]. Но, стало быть, он умеет поддаваться порывам страстей. В другом exemplum, который иллюстрирует "хорошего царя", Дарий утверждает, что "он не совершил бы жестокости и не заставил бы убивать людей, которые стремились к нему, и кто были его солдатами"[52]. Но выражение, использованное Квинтом Курцием, похоже, не столь хвалебно, как это может показаться: на фоне стойкости характера Александра мягкость Дария могла бы означать также и слабость, как это видно у Плутарха в парных портретах Кира Младшего и Артаксеркса, и в их дебатах, которыми они иллюстрируют две модели царской власти:
"Впрочем, в натуре царя [Артаксеркса] была некоторая медлительность, которую многие принимали за умеренность. Вначале казалось, что он хочет повторить во всех отношениях мягкость своего тезки Артаксеркса... Между тем те, кому нравились переменчивость и возбуждение, считали, что ситуация требует другого человека, такого как Кир, ярких достоинств, в высшей степени годного для войны и преданного своим друзьям, и что величие империи требовало гордого и честолюбивого царя" (Art. 4.4; 6.1).
У Квинта Курция есть и третье определение: Дарий имел "приятный и управляемый характер"[53]. Быть "управляемым" означает также, что царь нерешителен: "Каждый день он призывал своих советников на совет: их мнения постоянно расходились"[54]. Испытывая нехватку собственного мнения и душевных сил, царь стал игрушкой в руках своих придворных, которые побуждают его изменять принятое решение[55], даже когда "мнение Харидемоса нравилось царю больше, чем точка зрения его придворных"[56]. Он позволяет убаюкивать себя "надеждами, которые внушали ему высокопоставленные лица с присущей им традиционной легкостью"[57].
Использованная терминология ставит Дария в длинный ряд царей, погубленных плохими советниками и льстецами. Дебаты об этом были особенно животрепещущими при дворе Александра[58]. Говоря о Дарий, а затем об Александре - естественно, при весьма отличающихся обстоятельствах, - Арриан обрушивается, практически в идентичных терминах, на "этих людей, которые только и знают, что льстят, и приходят и будут приходить к каждому последующему царю, доводя того до разрушения"[59]. Но вследствие этого Дарий страдает от своих собственных дефектов характера, благодаря которым он является совершенно ужасным военачальником:
"Все это заставило Дария колебаться в принятых решениях: он должен был лично принять сторону той партии, мнение которой казалась ему наиболее правильным... Со всех сторон ему кричали, что их кавалерия раздавит своими копытами македонскую кавалерию. Возобладали плохие советы, потому что в тот момент их было приятнее слышать" (II.6.4,6).
Образ нерешительного царя, игрушки в руках своих советников, чрезвычайно распространен и важен в монархической литературе. Размышления о Дарий четко вписываются в общее течение эллинистической философии, посвященной вопросам царской власти. Книга VI Атенея в большей части посвящена дискуссии пирующих философов, рассуждающих относительно двух похожих человеческих типов, одновременно отвратительных и смехотворных, таких как нахлебник и льстец[60]. Многочисленные эссе о лести были опубликованы, например, Теофрастом, учеником Аристотеля, а также стоиком Клеархом из Сол. Полибий также посвятил множество своих трудов этой теме, поскольку считал, что влияние советников таково, что их следует выбирать с особым тщанием. Он не преминул также гневно высказаться относительно множества подобных царских советников, особенно при дворе Лагидов. Один из морализаторских опусов Плутарха озаглавлен "Как отличить льстеца от друга?" Не используя целенаправленно пример персидских царей, автор клеймит в нем многих "изнеженных владык", которые, предавшись роскоши и удовольствиям, отдают реальную власть в руки льстецов[61]. Он разоблачает лесть, которая, согласно его утверждению, может вызвать "разрушение великих домов и крупных предприятий, часто даже приводя к гибели империй".
Аналогичную формулировку мы обнаруживаем у Сенеки[62]: цари, которые слушают льстецов, "притягивают к себе бесполезные войны и все губят... Они гибнут сами, губят своих близких и огромные империи". Эта фраза извлечена из длинного exemplum, построенного на отношениях между Ксерксом, льстецами и Демаратом. Сенека развивает идею о том, что "тем, кто обладает всем, более всего не хватает тех, кто сказал бы им правду", вместо того чтобы быть оглушенными ложью окружающих их льстецов. В качестве доказательства от противного Сенека использует совет, созванный Ксерксом, о котором он, разумеется, прочитал у Геродота, но который он весьма изобретательно приспосабливает для своих нужд. "Душа самоуверенная и позволяющая себе забыть о ненадежности средств, которым она доверяет, царь, задав вопрос своим советников, нашел только подстрекательство": в результате его придворные, которые толкали его к войне, "перевозбудили человека, уже склонного к безумной заносчивости". Единственный человек, грек Демарат, осмелился поставить под сомнение обоснованность столь щедрых советов. Говоря о будущем, Демарат подчеркнул в своем обращении к Ксерксу, что сама масса его армий стала бы для него непреодолимым затруднением при войне с греческими армиями: "Дальнейшие события подтвердили прогнозы Демарата: перс, который разрушал божественные и человеческие законы... сумел оценить разницу между армией и мятущейся толпой. Ксеркс, более вызывающий жалость вследствие стыда, чем потерь, поблагодарил Демарата за то, что тот сказал ему правду, и позволил ему попросить то, что тот желает... Он заслужил вознаграждение, прежде чем попросил о нем; но сколь должен был быть жалок народ, где не оказалось никого, кто мог бы сказать правду царю!"
Конечно, Сенека прямо не назвал Дария. Но очевидно сравнение с поведением Ксеркса по отношению к Демарату у Квинта Курция и у наших авторов. Дарий действует и реагирует точно по образцу анонимного властителя, описанного Сенекой, "пришедшего к тому, что он более не- знал правды вследствие привычки слышать то, что льстит ему, вместо того, что является истинным... Он уступает гневу вместо того, чтобы тормозить его... Он наказывает за непроверенные факты так же, как если бы они были подлинными, он считает столь же позорным позволить себе уступить, как позволить себе сражаться".
Единое мнение, которое они демонстрируют в размышлениях о царской власти, эти авторы иллюстрируют в форме особенно красноречивого exemplum, где отношения и чувства, приписываемые Великому царю - его проволочки, раскаяние, гнев, страх перед Александром и его македонцами, его жестокость к тем, кто говорит "языком правды", еще более усиливают ужасное впечатление, испытываемое читателем. Великий царь напрасно старается задним числом "упрекнуть себя за то, что совершил страшную ошибку [осудил Харидемоса на смерть], - царская власть не могла помешать свершиться тому, что должно было свершиться", - поучительно комментирует Диодор[63].
Иронический парадокс власти состоит, впрочем, и в том, что ввиду особой почтительности, которую каждый должен испытывать перед лицом царя, Харидемос должен сам винить себя за необдуманный поступок: "Ему недоставало сдержанности... Чрезмерная и несвоевременная свобода его речей погубила все его надежды"[64]. Читатели знали, разумеется, о сложном положении советников, испытавших на себе ярость Великого царя, как это, например, описал Элиан:
"Если кто-то имеет намерение давать советы Великому царю по поводу некоего тайного и трудного вопроса, имея целью отличиться, он встает на золотой кирпич. Если его советы кажутся дальновидными, то, прежде чем попрощаться, он получает этот кирпич как вознаграждение за свой совет; однако его хлещут бичом, поскольку он посмел противоречить царю" (Hist. Van XII.64).
Теперь понятно, почему прежде чем дать совет, приближенный или придворный царя спрашивал его, хотел бы он его слышать[65]! Необходимо, чтобы разумный советник был выслушан царем, но в случае с Дарием этого не произошло, констатирует Квинт Курций, сожалея об этом. В этом контексте особенно замечательно выглядит трогательное простодушие реплики, вложенной тем же автором в уста Великого царя. В то время как придворные толкают его к тому, чтобы убить руководителей греческих наемников, обвиненных в вероломных советах, царь отклоняет это предложение и поучительно замечает, что "никто не должен платить головой за не слишком разумное мнение, так как у него не осталось бы советников, если бы давать советы было бы столь опасным делом!"[66]
ВЕЛИКИЙ ЦАРЬ И ЕГО ДЕЛА
Проанализировав декорации, актеров, диалоги и сценографию, давайте вернемся к результатам военного совета. Вот как освещают их Квинт Курций и Диодор. Первый пишет:
"Как и следовало ожидать, Дария поразила новость о смерти Мемнона; отказавшись от всех прочих намерений, он решил сражаться сам; он осудил все действия своих военачальников, считая, что рассудок оставил всех, за исключением одного, а удача - всех их" (Ш.2.1).
Со своей стороны, Диодор утверждает, что если Дарий решился взять на себя командование, то это произошло потому, что он не доверял никому из своих военачальников:
"Мысленно оценив достоинства македонцев и постоянно представляя себе неутомимую деятельность Александра, он искал военачальника, способного заменить Мемнона. Он не смог найти такого и был вынужден сам, собственной персоной, спуститься на берег и возглавить сражение за спасение империи" (XVII.30.7).
Обвинение в трусости здесь звучит неявно, но оно постоянно проявляется. Если следовать за мыслью наших авторов, царь попытался послушаться Харидемоса и возобновить войну, делегировав при этом руководство другим людям, а сам решил остаться в арьергарде, выжидая.
Полезность этих объяснений необходимо снова оценить в свете литературных прецедентов. Давайте перенесемся во времена царствования Артаксеркса III и к ситуации в долине Нила. Египет сопротивляется всем попыткам завоевания. "Мало пригодный для войны, любящий мир, Великий царь бездействует", доверяя армии военачальникам, которые все потерпели неудачу "ввиду их неспособности и отсутствия у них опыта". Когда финикийцы и цари Кипра присоединились к мятежу египтян, "царь пришел в ярость и решил объявить войну повстанцам. Поэтому он оставил привычку посылать военачальников, и решил сам вести войска в бой ради сохранения своего царства"[67]. Персидские цари не единственные, кто упоминается по этому поводу, поскольку то же самое объяснение применяется тем же автором в рассказе о нерешительности фараона Акориса по отношению к персидский угрозе: "Так как у него не было хорошего военачальника, он привел афинянина Шабрия: его опыт и ум сделали из него заметного стратега и его достоинства покрыли его славой"[68].
От Артаксеркса III до Дария III стереотипные объяснения, даваемые Диодором, подпитывают точку зрения его самого и других древних авторов, которые часто приводят рапорты, при помощи которых Великие цари обмениваются информацией с военачальниками своих армий, посланных воевать со вторжениями или мятежами. Эти рапорты по структуре носят конфликтный характер. Многие придворные истории построены на базе вечной темы неблагодарности царей - например, история Датамеса, рассказанная Корнелием Непотом:
"Эта быстрота действий обеспечила Датамесу милость Великого царя, но возбудила против него не меньшую ненависть придворных, которые видели, что он один значит для царя больше, чем все они вместе взятые. Такая мысль объединила их, всех без исключения, с целью погубить его" (Dat. 6.2).
Датамес был предупрежден другом Пандантесом, который заканчивает свое письмо сентенциозной формулировкой, воспроизведенной косвенной речью Непота:
"Он объяснил ему, что таков обычай Великих царей: они приписывают свои несчастья другим людям, а свой успех - своей счастливой судьбе, что позволяет им легко убедить себя терять военачальников, по поводу которых пришло известие о их поражении" (Dat. 5.4).
Согласно нашим авторам, персидские цари одновременно авторитарны и скупы. Они не оставляют стратегам никакой инициативы, они не имеют права как-то изменять полученные ими от царя инструкции: отсюда, согласно Диодору, невероятная длительность и медлительность в руководстве наступлением, что очень часто позволяет врагу пробить защиту персов и с успехом победить царские армии[69]. Это мелочное наблюдение проявляется также в предоставленных в распоряжение персидских полководцев фондах: бюджет рассчитывается в зависимости от предварительной сметы, и стратег никоим образом не может превзойти предписанную сумму, иначе ему придется возмещать траты из своего кармана. Тактика, направленная на получение прибылей, которой, кажется, пользуется Мемнон, также ограничена. Он отослал жену и детей ко двору: "Он сразу подумал, что хорошо обеспечил их безопасность, и, приняв при дворе таких заложников, царь был бы более благосклонным к тому, чтобы поручить ему высшее командование. Именно это и произошло"[70]. Если история верна, можно подозревать, что именно по приказу царя жена и дети Мемнона были оставлены в качестве "гарантии"!
Артаксеркс III, на первом этапе своего царствования, и Дарий III до смерти Мемнона - оба полностью соответствуют портрету Великого царя, составленному Плутархом[71]: "Он праздно проводил время в глубинах дворцов, спокойно сидя на троне, судя войны между греками и подкупая политических лидеров". Считается, что подобная характеристика относится к Артаксерксу II до атаки Агесилая, но ее можно легко переносить с одного царя на другого. Согласно Диодору[72], перед весной 333 года "Дарий рассчитал, что театр войны будет перенесен из Азии в Европу". И похоже, что, какими бы ни были реальные планы Мемнона, его контратака в Эгеиде возбудила серьезные опасения у греков[73], которые уже готовились увидеть высадку персидских войск. Для этой цели Мемнон использовал золото и серебро, переданные Дарием: "Золотом Мемнон испортил множество греков, которых он убедил действовать заодно с персами". В письме, которое, как считается, македонский царь послал Дарию после сражения при Иссе, Александр обвиняет своего противника в том, что тот пытался, еще до македонского наступления, "подкупить друзей македонского царя и разрушить мир, который Александр установил в Греции"[74].
Традиционная претензия к Великим царям частично основана на искажении при переводе греческих слов, означающих "подарок" и "злоупотребление". Но это не искажает образ "праздного" Великого царя, который, прячась в глубине своих великолепных дворцов, отказывается встать во главе войск и предпочитает использовать свои сокровища для растления противника. Отсюда знаменитая реплика, вложенная в уста Агесилая, который был вынужден уйти из Малой Азии: "Он сказал, уходя, что царь прогнал его из Азии при помощи тридцати тысяч лучников: таким было количество дариков, переданных в Афины и Фивы и розданных политическим лидерам, чтобы повлиять на решение их народов вступить в войну против Спарты"[75]. Весьма символический образ греческого анабасиса, в котором царь верхней страны может обороняться, даже не взяв в руки оружия!
Другое обвинение, выдвинутое Александром, дополняет картину. Не слишком торопясь возглавить армию, Дарий прибег к заговорам и к убийствам. Он не только обязан своим восшествием на трон физическому устранению Арсеса, но, кроме того, как пишет Александр, он состоял в заговоре с убийцами его отца Филиппа[76]. Того же Дария подозревают в том, что в течение первого года войны он нанимал наемных убийц и отравителей для того, чтобы трусливо избавиться от своего врага. Древние авторы сообщают, - относя этот эпизод к различным датам между Граником и Иссом, - что под предлогом послания сатрапу Великой Фригии Дарий вступил в контакт с Александром Линкастом, членом высшей македонской аристократии, и обещал ему, что "если бы он убил царя Александра, Дарий сделал бы его царем Македонии и дал бы ему, помимо царской власти, тысячу золотых талантов". Сисинес, посланец, был схвачен и признался; Александр Линкаст также признался в этом и был заковал в железо[77]. Согласно другому обвинению, на этот раз приписанному Пармениону и, вероятно, полностью выдуманному во всех деталях, Дарий, кроме того, связался с Филиппом, врачом Александра. Он обещал ему тысячу талантов и руку своей сестры, если бы тот отравил своего великого пациента. Эта история позволяет древним авторам отметить великодушие Александра и его мужество по отношению к смерти, а также преданность тех, кто ему служит[78]. Нет ничего удивительного в том, что этот exemplum будет фигурировать в сборнике Валерия Максима в сопровождении пристроенной к нему монархической морали: "Бессмертные боги... не позволили, чтобы несправедливый донос вынудил его оттолкнуть средство, способное спасти ему жизнь"[79].
Незадолго до Гавгамел Великий царь возобновил свои махинации. Поскольку он тщательнейшим образом выбирал место предполагаемой битвы, его обвинили в том, что он хочет избежать генерального сражения. С одной стороны, он пытается помешать своему врагу продвигаться вперед, применяя тактику выжженной земли, что вызывает тревогу Александра: "Он боялся увидеть, что враг скрывается во внутренних районах царства, после чего ему придется следовать за ним в одиночестве и отчаянной нищете"[80]. Кроме того, Великий царь пытается найти союзников в лагере Александра, в особенности среди греческих войск, поскольку надеется на то, что их верность Александру не слишком крепка:
"Перехватили письмо Дария, в котором он торопил греческих солдат, подбивая их убить царя или выдать его при помощи предательства; Александр решил прочитать его перед войсками - настолько он доверял приверженности и верности греков. Но Парменион, как и другие, убедил его не делать этого, утверждая, что не надо допускать, чтобы подобные посулы доходили до ушей солдат: "Чтобы расставить ловушку царю, было достаточно одного человека; жадность не познает страха перед святотатством". Александр признал обоснованность этого мнения и снялся с лагеря" (Квинт Курций IV. 10.16-17).
ЦАРЬ В ЛОВУШКЕ
В ходе подготовительных маневров, происходивших перед сражением при Иссе, и под градом критических замечаний греческих военачальников, Дарий с явным пылом возражает: "Если бы он продолжал отступать, он без сомнения отдал свое царство врагу; исход войны зависит от славы лидера, и тот, кто отступает, создает основу для бегства"[81]. Эта выразительная мужская уверенность напоминает слова, которые Юстиниан вкладывает в уста Дария, на этот раз перед приходом Александра. Царь хвалится, что он намеренно позволяет Александру проникнуть в глубь своих земель, прежде чем приказать своим сатрапам остановить его на равнине Адраста (сражение при Гранике):
"Между тем царь Дарий, уверенный в своих силах, пренебрег хитростью и утверждал перед своими приближенными, что скрывать свои намерения означает просто украсть победу. Вместо того чтобы отразить врага от своих границ, он позволил ему проникнуть в центр своего царства; он был уверен, что больше славы в том, чтобы изгнать врага, чем в том, чтобы не дать ему войти" (XI.6.8-9).
Заявления несколько парадоксальные, если вспомнить слова Диодора: "вынужденный необходимостью", Дарий после сильных колебаний возглавил армию, чтобы повести ее навстречу Александру[82].
Согласно Квинту Курцию, Дарий оправдывал, также свое решение долгом, который велел ему оставаться верным персидскому обычаю: "Разделять войска было никоим образом невозможно, ввиду соблюдения обычая предков, которые всегда единым фронтом безбоязненно вставали перед армиями врага"[83]. Можно долго теряться в догадках о смысле этой формулировки и о природе обычая, упомянутого Дарием, который внезапно становится сильно озабоченным и стремящимся немедленно устремиться в бой. И снова решение приносит Геродот. Когда Ксеркс собирает высшую персидскую знать, чтобы представлять им свои планы и выслушать их мнения, он предваряет свою речь словами:
"Персы, не я ввел этот обычай (nomos), который был передан мне моими отцами и с которым я сейчас сообразуюсь: как завещали нам наши древние предки после того, как они отняли власть у мидийцев, а Кир победил Астиага. Мы никогда не оставались в бездеятельности; бог ведет по этому пути; и мы сами, в ряде случаев, старались ему следовать к нашему благу" (VII.8).
Здесь ясно обнаруживается сближение с mimesis. Квинт Курций тщательно прочитал Геродота, и ему - как, впрочем, и многим другим древним авторам, - нравится оправдывать такую интерпретацию персидских нравов ссылкой на обычаи незапамятного времени (о реальности которых можно обоснованно задать вопрос). В этом случае, как и во многих прочих, царь находит в них аргумент, чтобы объяснить и оправдать свое решение.
Но, расценивая уверенность царя как "хвастовство", Квинт Курций не добавляет в это определение никакого комплимента. Вначале он осуждает бессмысленное презрение, которое Дарий выказывает по отношению к Александру, обвиняя того, что тот симулировал болезнь в Тарсе, затем в том, что тот "съежился в узкую колонну, как неблагородные звери, которые от шума, производимого проходящими мимо них, скрываются в лесных чащобах!"[84] "Его со всех сторон подзуживали, говоря, что их кавалерия легко раздавит своими копытами македонскую кавалерию", согласно утверждению Арриана[85]. В то же время Квинт Курций осуждает глупость царя, чей тактический выбор (узкое место) привел его к поражению[86], которое Арриан считал неизбежным[87]. Упоминая, что в тот момент, когда царь вывел свою армию на равнину, Аминтас "побудил его оставаться на месте"[88], Арриан констатирует также непостоянство Великого царя. Дарий, как уточняет Квинт Курций, мог бы добавить аргумент, относящийся к организации тыла и снабжению: в любом случае, он не мог больше вернуться назад, так как его огромная армия "не нашла бы достаточно продовольствия в опустошенной местности, попеременно опустошавшейся как его солдатами, так и врагами"[89]. Это объяснение, годное для любого случая, Квинт
Курций позаимствовал, очевидно, у Ксенофонта: таково мнение, которое Арией высказал грекам после Кунакса, чтобы убедить их в том, что они не смогут возвратиться к нижним странам тем же путем, которым они добрались в Вавилонию[90]. Таким образом, видно, что ни одно из этих (предполагаемых) царских заявлений, ни что-либо из древних комментариев по-настоящему не возвеличивает царя, который, превозносимый льстецами-придворными, кажется все более и более самодовольным вследствие своего иллюзорного превосходства.
Можно также удивиться этому литературному подходу, состоящему в осуждении Великого царя за то, что он не стремился действовать против Александра, но при этом и в том, чтобы отвести эффектную роль советникам, которые точно так же советуют политику выжидания, осторожности, и к которым, по этой причине, Дарий плохо отнесся. Противоречие лежит только в области слов и вещей, так как и тот и другой аргумент отягощают образ Дария. Действительно, с точки зрения наших авторов, Дарий виновен в том, что не принял с энтузиазмом вызова, порывисто брошенного ему Александром: по примеру Великого царя, описанного Плутархом[91], он не сам избрал возможность бороться и защищать себя и свою империю; он был скорее "вырван из своей праздности" обстоятельствами.
Дария также осуждают за то, что он решил в конечном счете принять генеральное сражение. Резоны ясно выражены глашатаями наших авторов: совсем как Ксеркс в 480 году, Дарий в 333 году ощущает неуместный комплекс превосходства. Именно в этом смысл речи, написанной по образцу той, которую Геродот приписывал Демарату. Квинт Курций вкладывает ее в уста Харидемоса после того, как он увидел царскую армию: если этой армии может быть достаточно для того, чтобы удерживать в повиновении народы своей империи, она ничего не сможет против хорошо обученной и опытной армии, солдаты которой приучены жить в суровых условиях и презирают золото и серебро[92]. Кроме того, Великий царь выбрал абсурдную тактику, которая обеспечивает ему неотвратимое поражение. При этих условиях, действительно, лучше бы он послушал своих советников и переждал, или даже отступил! Память о Великом царе, таким образом, стала пленницей хитросплетений софизмов, закрученных умелыми риторами.
Эти хитросплетения доходят до совершенства, если переместиться в лагерь Александра. Там роль разумного советника приписывается Пармениону. Старый товарищ Филиппа II, поседевший в походах, Парменион был в пяти эпизодах введен в этом качестве Аррианом[93]. Этот прием позволяет автору проиллюстрировать качества Александра в разгар событий, согласно рецепту, проверенному древними биографиями: ввести замечания о царях в связи с событиями, в которых они принимают Участие[94]. В четырех из этих притч обсуждение явно вращается вокруг личных качеств царя, который постоянно стоит перед выбором между его любовью к опасности и необходимым пониманием ситуации.
Какое бы мнение ни высказывал Парменион, оно ставится под сомнение Александром и Аррианом. Если он советует осторожность (как перед сражением при Гранике или узнав о предложениях Дария после Исса), Александр предпочитает действие: "бежать от опасности было бы недостойно моей сообразительности"; таким образом, он противится своему военачальнику, признанному счастливым потому, что он "больше не должен в будущем встречать опасности". Когда Парменион, напротив, предлагает вступить в морское сражение около Милета, Арриан считает, что в данном случае недостаточно объявить о своей "готовности разделить опасность"; здесь намного важнее подтвердить свое суждение, то есть принять в расчет специфические условия. Когда накануне Гавгамел Парменион предлагает предпринять ночную атаку, Арриан берет слово и одобряет отказ Александра: "он достаточно находчив, чтобы бежать от опасности... необходимо выиграть победу без хитростей"; военачальник должен одновременно проявить "свою устойчивость перед лицом опасности" и "рассуждать со справедливостью и точностью". В единственном случае, по мнению Арриана, Александру следовало бы последовать совету Пармениона, а именно - не губить Персеполь. Упрек выражен достаточно твердо, но он смягчен в то же самое время решением Александра весной 330 года: снова посещая Персеполь на обратном пути из Индии, "Александр сам не мог гордиться тем, что сделал"[95].
Видно, как введение выдуманных диалогов между Александром и Парменионом позволяет Арриану восхвалять достоинства Александра, которые делают из него исключительного лидера: принятие на себя риска, а также разумное и уравновешенное рассуждение, соблюдение правил честной войны и способность сожалеть о вероятной ошибке, - короче, полная противоположность Дарию, "мягкому и недостаточно рассудительному", если пользоваться определениями, использованными тем же Аррианом[96]. Таким образом, логически получается, что какое бы решение он ни поддержал или ни принял, действия Великого царя в любом случае остаются обесценены сопоставлениями, хитро организованными нашими авторами. Вследствие козней риторики и ловушек софистики состязание двух образов ведется нечестно: Дарий не имеет никаких шансов выиграть.
КИР МЛАДШИЙ, АРТАКСЕРКС И ДАРИЙ III
Дарий III не просто раздавлен тенью Александра; как мы можем заметить, он также неблагоприятным для него образом сравнивается с его предком, Артаксерксом II. Читатель может быть удивлен появлением этого героя, так как мы видели, что - в особенности у Арриана, - образы Дария и Александра моделируются на базе парных портретов Артаксеркса и Кира Младшего, выписанных Ксенофонтом, Ктесием и некоторыми другими более поздними авторами[97]. Если я и возвращаюсь к этому, то только потому, что в ходе общего сражения (при Кунаксе), образы обоих братьев путаются и даже частично заменяют один другой. Самое большое историографическое несчастье Дария состоит в том, что он не имеет права на такой льготный режим: в греческой галерее персидских царей сходство с другими рассказами нагружает его ошибками и дефектами обоих: и Артаксеркса II, и Кира Младшего.
Для сравнения приводится встреча между царем верхней страны и царем нижней. Положение Дария по отношению к Александру несколько напоминает ситуацию между Артаксерксом и Киром: и тот и другой должны ответить на атаку из нижней страны противника, который, как в первом, так и во втором случае, считается достойным быть царем, и который намеревается свергнуть правящего царя с престола. Кир и Александр, кроме того, считаются способными привлечь к себе "людей из верхней страны"[98]. В ответ Артаксеркс и Дарий должны как-то определить свою стратегию. Мы видели, как стратегия Дария оценивается нашими авторами; давайте теперь переместимся на совет в штаб-квартире Артаксеркса.
Увиденные Плутархом и его вдохновителями, дебаты, имевшие место вокруг Артаксеркса, звучат как почти точные прецеденты той речи, в которой Харидемос обвиняется в том, что он предложил Дарию не возглавлять армию - но полностью обратный прецедент. Роль царского советника принадлежит здесь персидскому дворянину Тирибазу:
"Говорят, что он осмелился первым сказать ему, что не надо было избегать сражения, оставлять Мидию и Вавилон, а также Сузы, чтобы отвести войска в Персию в то время, когда у него была армия во много раз более многочисленная, чем армия его противника, и большее число сатрапов и хороших стратегов, чем у Кира, для совета и для боя. Царь решил тогда в кратчайший срок дать решающий бой" (Art. 7.3).
Все понятно: следуя мнению своего советника, царь решает не отступать в верхнюю страну и остановить Кира в Вавилонии, воспользовавшись своим превосходством в живой силе, количестве военачальников и советников. Если Великий царь может принять такое решение, то потому, что, в отличие от Артаксеркса III и Дария III, про которых говорится, что они испытывали недостаток стоящих военачальников[99], у него есть только проблема выбора "из своих сатрапов и стратегов".
Сомнение и нерешительность теперь переносятся в лагерь Кира. Там роль осторожного советника играет грек Клеарх, который, по примеру Харидемоса у Дария, пользуется полным доверием своего хозяина: Кир даже ввел его в круг "семи персов своего окружения", созванных для того, чтобы судить предателя Оронта, так как "ему казалось, что в качестве советника, - и это было мнение других персов, - он был наиболее рассудительным из эллинов"[100]. Как и Харидемос при Дарий III, Клеарх советует Киру быть осторожным и проводить политику выжидания. Будучи весьма критичным, Плутарх приписывает поражение робкой осмотрительности греческого военачальника, и считает, что было смешно действовать таким образом, "отойдя на десять тысяч стадий от моря, чтобы взять оружием верхние земли, не получив отпора ни от кого"[101]. Ясно, что введение образа Клеарха имеет целью отмыть Кира от любого осуждения: скорее всего, именно этим вызвано явное изменение тона высказываний по отношению к Артаксерксу. Необходимо было указать на ответственного за катастрофу, даже путем приписывания мужественному Клеарху неподходящей ему роли.
Этот пример показывает, что древние авторы анализируют все положения через неизменную канву. Вначале неполноценность Дария III по отношению к Александру была выражена в терминах, идентичных тем, которыми описывался Артаксеркс II по отношению к Киру. Начиная с Кунакса маятник качнулся в другом направлении, но авторы все время используют ту же самую бинарную схему: хороший и плохой советник, советник персидский и греческий, наступать или отступать, подниматься к верхней стране или спускаться навстречу противнику, с точки зрения мужества и трусости, способность понимать советы или неспособность понять ситуацию, и т.д. И заочное сравнение между Артаксерксом и Дарием у разных авторов становится все более нелицеприятным для последнего, поскольку первый, будучи победителем на поле битвы, намерен поиздеваться над телом смертельно раненного противника.
Можно найти параллели в суждениях относительно главных действующих лиц. Вначале сравнение оборачивается не в пользу Артаксеркса и Дария III, чьи военные приготовления и манера боя строго осуждаются, Точно так же, как, согласно Диодору[102], Артаксеркс не получил отрядов от "индийцев и других народов, ввиду отдаленности их стран", так и в армию Дария не вошли "бактрийцы, согдийцы, индийцы и другие прибрежные жители Красного моря, так как выступление войск произошло в большой спешке"[103]. Это сближение было сделано с намерением проиллюстрировать неизменность персидских методов боя, поскольку моменты, связанные с управлением и организацией тыла и снабжения, являлись, безусловно, одним из элементов выбранной стратегии. Тем не менее присутствующая в литературе начиная с V века тема медлительности персидских военных приготовлений напоминает скорее тяжелую mimesis. Мы обнаруживаем этот мотив у Лукиана, современника Арриана. В пародии "Судно или пожелания" Самипп, военачальник, руководящий походом против Великого царя, собирает своих советников и просит у них совета: один, Адимантос, советует проявлять осторожность и даже трусость, другой же, Тимолай, предлагает скорее "двигаться со всеми армиями навстречу врагу, не ожидая, чтобы тот усилил свою армию союзниками, пришедшими к нему на помощь". "Пока враги еще в дороге, давайте атакуем их", - заключает он. И действительно, в этот момент царь сумел объединить "людей из ближних и дальних земель своей империи"[104].
Вначале Артаксеркс уклоняется от боя: "Он не вступил в бой и сражался отступая[105]. Ксенофонт подчеркивает преступное доверие, проявленное Киром в начале столкновения со своим братом: "Царь не мешал армии Кира пройти, и тот подумал, как и многие другие, что царь отказался от сражения. Поэтому на следующий день он продвинулся вперед еще дальше, не обращая внимания на его оборону"[106]. И здесь параллель с событиями войны Дария и Александра достаточно очевидна: в то время как Александр "явно показывал, что он продвигается вперед... Дарий не продвинулся больше. Он остался на берегу реки, в некоторых местах довольно крутом: он даже приказал поставить в некоторых местах преграждающие изгороди, которые казались вполне доступными; действуя таким образом, он продемонстрировал окружению Александра, что стал пленником своего собственного решения"[107].
Иными словами, Дарий решил обороняться за укреплением. Арриан развивает те же доказательства, осуждая персов эпохи Дария, который, по его мнению, преградили русло Тигра серией "katarraktes", представленных как настоящие долговременные укрепления, - в действительности же это были легкие заграждения, сделанные из фашин и земли, предназначенные для повышения уровня воды в периоды спада вод, и таким образом улучшающие оросительную систему. Согласно Арриану, Александр старался их разрушить, "говоря, что это не годится для людей, стремящихся продемонстрировать свое военное превосходство"[108]. Это размышление, очевидно, вдохновлено рассуждениями философов и греческих ораторов, среди которых были Платон и Ксенофонт: город не должен надеяться на свои стены, он должен положиться на мужество своих граждан.
Дарий совмещает недостатки Артаксеркса (расположившегося посреди своей армии и укрывшегося за рукотворными защитными сооружениями, вместо того чтобы сражаться) и пороки Кира (хвастовство перед сражением, в котором он показывает свою убежденность в том, что Александр опасается продвигаться и сражаться с ним[109]). Он демонстрирует свой еще более низкий уровень в качестве руководителя, и даже бравирует им, показывая не только военную, но и духовную, и психологическую несостоятельность. Кроме того, он отказывается вести наступление или контрнаступление во главе своих войск, хотя именно так делает его противник: "Александр убедил своих соратников вести себя храбро... Со всех сторон войска отвечали ему криком, требуя немедленно броситься на врагов"[110]. Как и после высадки Александра, один из царей движется вперед, радостный и победительный, а другой остается застывшим на место, нерешительным и как бы парализованным юношеской радостью его противника.
ЛЕГЕНДА О ПОЕДИНКЕ МЕЖДУ ДАРИЕМ И АЛЕКСАНДРОМ
Эта легенда, добавляющая новые штрихи к портрету Дария, рассказывается только авторами Вульгаты и не упоминается Аррианом. Согласно этой легенде, Александр искал возможность добиться личного поединка с Дарием. Квинт Курций[111] описывает это следующими терминами: "Александр искал возможности, убивая царя, обрести славу и добычу". Та же версия встречается у Диодора:
"Александр бродил повсюду, осматривая окрестности, пытаясь найти Дария. Как только он его заметил, он лично бросился со своими всадниками против самого Великого царя, так как более всего стремился лично стать инструментом победы, больше даже, чем взять верх над персами" (XVII.33.5).
Формулировка предполагает соревнование: "Все македонцы желали найти Великого царя"[112]. Она главным образом стремится подчеркнуть желание Александра добиться единоличной славы, и она не слишком далека от той идеи, которой автор объяснил инициативу перса Спифробата при Гранике: то есть идеи о том, что мономахия - единоличный поединок - может решить исход общего сражения[113]. Диодор действует аналогичным образом, описывая сражение при Гавгамелах и приписывая те же мысли Александру: "Озабоченный тем, чтобы загладить поражение своих войск, Александр бросился на Дария с царским эскадроном и остатком элитной кавалерии"[114].
Даже если бы Арриан ничего толком не сказал по этому поводу, легенда о царском поединке была очень широко известна в его эпоху. Доказательством тому служит пародия, написанная Лукианом. Один из ее персонажей, Самипп, воображает себя новым Александром, завоевывающем Азию, и ставит себя против Великого царя; он даже ранен, как в версии, относящейся к Александру и Дарию:
"Что касается меня, как ты видишь, я собираюсь вступить в личный поединок (monomakhein) с царем: он бросает мне вызов, и скрыться мне было бы абсолютно недостойно... Я ударил его и пробил его и его коня одним копьем! Затем я отрезал ему голову и снял его венец: отныне я царь и все падают ниц передо мной. Пусть все варвары падут передо мной ниц!" (Судно,37)
Факт реального поединка ставится под сомнение Полибием, который по своей привычке приводит крайне рациональное доказательство. Среди всех причин, которые он подвергает критике, есть описание сражения при Иссе, данное Каллисфеном, в котором сказано:
"Говорят, что Александр устроил все так, чтобы предложить личный поединок Дарию, и что у Дария была приблизительно та же мысль по отношению к Александру, но что он затем изменил свое мнение. Но как они узнали друг о друге, где кто находится в другой армии? И куда Дарий направился после этого? Об этом не говорится абсолютно ничего" (XII.22.2).
Легенда была настолько широко распространена, что, согласно Эратосфену, личный поединок изображался в лицах в лагере македонян. Александра проинформировали о том, что в лагере войска разделяются на группы, одна возглавляется "Александром", а другая "Дарием", после чего солдаты сталкиваются, бросая друг в друга комья земли, прежде чем взяться за камни и палки. Александр приказал осуществить следующую постановку:
"Он приказал обоим вождям сойтись в личном поединке. Он лично вооружил одного из предводителей, Александра, а Филот вооружил другого, Дария. Армия наблюдала за поединком и выискивала в нем то, что она считала предзнаменованием грядущего. После жестокой борьбы тот, которого прозвали Александром, вышел победителем и получил в подарок двенадцать деревень, а также право носить персидский наряд. Вот в любом случае то, о чем рассказывает Эратосфен" (Плутарх, Алекс. 31.4).
В ходе пересказа и переработки, естественно, появлялись варианты, которые вызвали сомнения и пересуды. Сообщая версию поединка, высказанную Харесом из Митилены, Плутарх цитирует "письмо" Александра Антипатру, где царь говорит о своей ране, но "не указывает, кем он был ранен"[115]. Рана на бедре также упомянута Квинтом Курцием при описании столкновения - но без упоминания Дария[116], и Диодором - без связи с каким-либо конкретным поединком[117]. Упоминание о подобной ране также приводит Арриан, но без какой-либо ссылки на поединок с Дарием[118]. В описании сражений, где постоянно дрались врукопашную[119], было удобно ввести рассказ о царском единоличном поединке. Кроме того, рана на бедре - мотив, который часто повторяется в легендарных рассказах. Возможно, что легенда об этой ране, вполне реальной, послужила своего рода спусковым механизмом для прочих измышлений.
По правде говоря, этот вопрос не требует первостепенного внимания современного историка, более заинтересованного возникновением и распространением литературного сюжета. Итак, ясно, что такой сюжет особенно хорошо вписывается в идею македонского вызова. Отвергая предложения Дария после сражения при Иссе, Александр писал в своем письме к Дарию: "Если, впрочем, ты не согласен передать мне царскую власть, сразись за нее еще раз, уверенно ожидая меня; но не убегай, так как я настигну тебя, где бы ты ни был"[120]. В том же ключе звучит и реплика, приписываемая Александру, отклоняющему в подобных терминах предложения, которые Дарий сделал несколько ранее битвы при Гавгамелах: "То, что он потерял и то, чем он еще обладает, есть военная добыча"[121]. Сохранение императорской власти предполагает прямое участие царя в боях, согласно утверждениям древних авторов, которые все как один говорят следующее: чтобы сохранить свою власть или свою империю, царь должен сражаться лично[122]. О том, что царская власть может быть завоевана в результате победоносного поединка, свидетельствует легенда, относящаяся к приходу к власти самого Дария. Именно эту популярную тему подхватил Лукиан, герой которого мечтает, как он столкнется в поединке с Великим царем, так как "это признак царя - быть раненным в поединке за свою империю"[123].
Этот сюжет разрабатывался не только авторами повествований об Александре, но использовался и авторами, описывавшими столкновения между Киром Младшим и царем Артаксерксом II. Вот как Ксенофонт представляет личную встречу между двумя братьями в ходе сражения при Кунаксе:
"Со своими сотрапезниками Ксенофонт замечает царя и группу людей, которая его окружала. Он больше не мог сдержаться: "Вот он, - закричал он, - я его вижу!" и бросился к нему, ударил его в грудь и ранил через щель в доспехах, как подтверждает его врач Ктесий, который утверждал, что он лично вылечил рану" (Anab. 1.8.26).
Согласно Диодору, "случай поставил обоих противников, которые оспаривали царскую власть, в центре их армий. И они набросились друг на друга, желая лично решить судьбу сражения... Кир первым бросил копье и попал в царя, который упал на землю. Эта информация, без сомнения, восходит к Динону, который сообщил, что Кир встретился с Артаксерксом, и заставил того упасть на землю. При третьей атаке царь решил встретить своего брата лицом к лицу: "Он атаковал Кира, который смело и безрассудно бросился на него, несмотря на летевшие в него стрелы. Царь поразил его своим копьем, а воины из его окружения также нанесли ему свои удары". Напротив, Ктесий утверждал, что раненый Артаксеркс отступил на соседний холм и решающий удар Киру нанес перс Митридат. После победы официальная версия навязала всем мнение, что именно Артаксеркс убил своего брата[124] - по этой причине были казнены двое, которые претендовали на то, что именно они нанесли Киру решающий смертельный удар: победа в поединке, по всей видимости должна была узаконить власть победителя.
Как в описании битвы при Кунаксе, так и при Иссе и Гавгамелах, mimesis безусловно сделал свое дело. Поединок, которого так страстно желал Александр, отлично сочетался с его неудержимым движением вперед, навстречу персидскому царю, например перед Гавгамелами: "Он сам бросился к Дарию широким шагом, испустив боевой клич"[125]. Или перед сражением при Иссе у Диодора: "Александр ходил повсюду, выискивая глазами Дария. Сразу же как только он его заметил, он сам бросился со своими всадниками в атаку на царя"[126]. История этого поединка была передана Плутархом, рассказывающим о сражении при Иссе: "Сражаясь в первом ряду, он был ранен Дарием мечом в бедро, как об этом сообщает Харес"[127]. Подобный мотив мы обнаруживаем у Юстиниана: "Оба царя сходятся с гордой неустрашимостью... Они ранены в ходе поединка"[128].
Еще более ясно это высказано авторами Вульгаты при описании битвы при Гавгамелах. В то время как у Арриана Дарий, видя Александра, бросившегося на него со своими всадниками, быстро убегает[129], изображение обоих царей, стоящих лицом к лицу, описано у Квинта Курция следующим образом:
"Войска обоих царей практически сошлись вплотную, и сражение разгорелось с новой силой. Все больше персов падало на землю. Количество раненых было почти одинаковым с обеих сторон. Дарий ехал на колеснице, Александр был верхом: оба были защищены лучшими, невероятно самоотверженными воинами... Каждый страстно желал добиться славы, убив вражеского царя" (IV. 15.23-35).
У Квинта Курция затруднения македонцев по прорыву строя персов разрешаются вмешательством рока, который возвращает солдатам веру в успех, "и особенно тогда, когда возница Дария, сидевший перед ним и правивший лошадьми, был пробит копьем... Левое крыло рассеялось и бежало: оно бросило царскую колесницу"[130]. Диодор же приписывает смерть возницы Александру и говорит о том, что Великий царь сам принимал участие в боях:
"Александр бросился на Дария с царским эскадроном и остатками отборной кавалерии. Персидский царь выдержал удар врага: сражаясь (agonizomenos) собственной персоной на своей колеснице, он бросал копья в сторону нападающих, в то время как многочисленные персы также сражались на поле боя. Так как оба царя направлялись навстречу друг другу, Александр бросил свое копье в Дария и не попал; но он сумел поразить возницу, который находился рядом с царем, и обрушил его на землю... [Войска думают, что Дарий умер]... Великий царь также был охвачен страхом и бежал" (XVII.60.1-3).
Рассказ создает впечатление единоличного поединка, принятого Дарием и проигранного им ввиду парадоксального и чисто случайного успеха Александра: не попав в противника, он поражает возницу и провоцирует таким образом панику у Великого царя. Во всех случаях очевидно, что исход поединка поддерживает и подтверждает царские амбиции Александра: он "сражался в первом ряду"[131], и только бегство позволяет Дарию уйти от своей судьбы.
БОЙ ИЛИ ПОДАРОК!
Не слишком удачливый на поле битвы, Великий царь, помимо того, обвинен в уклончивых маневрах. Известно, что в результате сражения при Иссе его собственная семья (мать, жена, их сыновья) попала в руки Александра. Согласно древним авторам, к македонскому царю были отправлены три посольства; датируют их по-разному. Таким образом, Дарий подозревается в том, что его основной целью было заключение мира с Александром, чтобы вернуть себе семью, рискуя при этом оставить врагу всю Анатолию и даже земли между Средиземным морем и Евфратом. То есть это означало, так сказать, зафиксировать создавшееся положение: желаемый Дарием мир предлагал сосуществование - на этот раз мирное, - между царем верхних земель и царем нижних.
Легко понять, что древняя легенда может быть истолкована историками только в пользу Александра: их трудно заподозрить в снисходительности по отношению к Дарию. Жорж Раде без колебаний помещает начало переговоров в длинный ряд "восточных" приемов: "Военная удача отвернулась от него, и он решил на сей раз попробовать использовать дипломатические махинации!" Внимательно читая древних авторов, охотно вбирая в себя их сущность и стиль, автор делает на этом основании малоприятные для Великого царя выводы: "Мозг становится бессильным, если не будет подчиняться урокам фактов. Они указывают на общее отсутствие психологического смысла... Почтительный сын, нежный отец, терзаемый ревностью супруг, он соскальзывает к капитуляции, привычной для слабых душ. Расслабляющее влияние семейных привязанностей приводит к тому, что он вынужден отвергнуть гордые политические убеждения" (Александр, стр. 73-74, 78, 80).
Таким образом родился образ Великого царя, который, раздавленный внутренней скорбью, готов жертвовать империей отцов за то, чтобы освободить близких родственников. Это то, что английский историк Тарн выразил безжалостной формулировкой: "Возможно, он обладает высокими личными достоинствами; в противном случае это был бы несчастный пример бездействующего деспота и труса" (I, стр. 58). И даже при том, что сегодняшние историки расценивают содержание писем между Великим царем и Александром в основном с критической точки зрения, тем не менее странное поведение, приписываемое Дарию, передает одновременно ощущение как досадной политической слабости, так и трогательного выражения личных чувств - то и другое достаточно сильно переплелось между собой при восстановлении образа Великого царя.
Древние тексты нередко внимательно просматривались и тщательно изучались, чтобы попытаться определить реальность и содержание этих дипломатических событий. Цель здесь, разумеется, состоит не в том, чтобы выяснить точные даты отправки посольств или детали предложений персов. Нет никаких причин сомневаться в реальности самых первых двух посольств в 333-332 годах. Что касается того, чтобы узнать, что же именно там говорилось, то это совсем другое дело. Речи и письма, приписываемые царям, являются не чем иным, как литературной и риторической композицией, более или менее умелой, близкой к фантастике или просто смешанной с нею. Эти тексты мало дают для истории дипломатии, больше - для истории образа: ведь именно на их основании были созданы и распространились парные образы Великого царя и Александра.
Ведение переговоров в особенности призвано проиллюстрировать ограниченность Великого царя как военачальника. Согласно Арриану, второе посольство нашло Александра, когда он осаждал Тир, то есть спустя несколько месяцев после Исса. Информированный об отказе Александра, Дарий "начал снова готовиться к войне"[132]: формулировка предполагает, что он оставался неактивным все месяцы, прошедшие после сражения при Иссе, или по крайней мере прервал приготовления на время переговоров. Диодор, напротив, уверяет, что Великий царь не потерял своей решительности, когда возвратился в Вавилон после Исса[133]. Тем не менее тот же автор утверждает, наравне с другими, что в ходе третьего посольства, посланного незадолго до сражения при Гавгамелах, Дарий предложил Александру оставить ему все территории к западу от Евфрата. Ответ, приписываемый Александру, звучит как духовное и политическое осуждение его противника: "Если он стремился быть первым, он должен был бороться против меня за единую монархию. Если он, напротив, презирал славу и предпочитал удобства и удовольствия, ему придется повиноваться всем приказам Александра"[134].
Финансовые предложения, выдвинутые при переговорах о судьбах знаменитых пленников, еще больше омрачают образ Дария, который намеревается выкупить царевен и юного царевича за деньги, как выкупают простых лиц, попавших в руки разбойников и пиратов. Александр, который, напротив, старается не относиться к пленникам из членов царской семьи как к простым заключенным, не мог оценить такие предложения иначе, кроме как "недостойные его, так как он сделал более достойных поступков, чем могут возместить дары, которые ему предлагают"[135]. И здесь обнаруживается хорошо известный монархический сюжет, отлично проработанный монархической идеологией и проиллюстрированный Александром и его преемниками. Двигаясь по дороге из Суз в Персеполь, Александр также отказался платить местным народам дары и дань, которые Великие цари, напротив, имели привычку давать, чтобы обеспечить себе безопасные перемещения из столицы в столицу. Несколькими годами позже один из его преемников, Антигон Одноглазый, столкнулся с той же проблемой, на этот раз идя из Суз в Экбатан горной дорогой - наиболее прямой, - на которой другое племя также намеревалось потребовать подарки и дань: "Антигон счел недостойным себя получать их согласие или делать им подарки, когда с ним шла столь сильная армия". Но позднее, ввиду неслыханных трудностей, которые он встретил на своем пути, "он сожалел о том, что не оплатил свободный проезд деньгами". Как бы то ни было, в обоих случаях горячее желание македонских вождей не покупать победы деньгами определенно противопоставляется слабости, которую таким способом Великие цари демонстрировали в самом центре их царства[136].
Именно в этом ключе и на этом фоне следует анализировать диалог между Александром и Дарием. Разбитый в сражении, Великий царь опять намеревается взять реванш или просто остановить противника ценой золота вместо того, чтобы встать во главе своих войск. Он действует как один из своих предшественников, против которого хотел недавно выступать Агесилай, "чтобы вынудить его сражаться лицом к лицу"[137]. Вместо этого спартанский царь был изгнан из царства "лучниками царя", то есть серебряными сиклями и золотыми дариками с изображением лучника, разосланными по Греции с коррупционными целями. Идея довольно прозрачная: Александр не позволяет отклонить себя от намеченной им цели. Напротив, ответы, которые он отправляет Великому царю, говорят достаточно ясно, что если Дарий хочет вернуть царевен и царевича, он сможет это сделать только в результате победы в сражении: как и земли, которые Дарий уже потерял или еще контролирует, царская семья является частью оспариваемой добычи[138].
Конечно, портрет Дария не абсолютно отрицателен, так как царь решает в конечном счете сражаться. Но упрек остается: он не решился на этот выбор по своему желанию, а предпочел прекратить войну дипломатическим путем. В результате Дарий был вынужден снова сражаться с противником намного более решительным, чем был он сам: "Услышав этот ответ, Дарий оставил надежду достигнуть соглашения", - пишет Диодор[139]. То же мы видим у Квинта Курция, описывающего Великого царя после провала его второго посольства: "Не преуспев в достижении мира, он начинает активно собирать свои силы и готовиться к войне"[140]. Даже положительно оцененный отказ Дария, противопоставленный требованиям Александра, остается встроенным в оправу из повествовательной и семантической логики, которая демонстрирует малодушие Великого царя, или, во всяком случае, его нерешительность, поскольку в конечном счете предъявляемое ему обвинение состоит в том, чтобы он предпочел тайные подарки и переговоры прямому столкновению лицом к лицу на поле битвы.
Кроме того, именно царевнам авторы приписывают самое решающее осуждение. Если они издают душераздирающие стоны, то это менее всего вызвано страхом смерти, позора или жестокой боли: они убеждены, что их сын, муж и отец погиб в ходе сражения. Они знали это, или верили, что знают, - с этим согласны все авторы, рассказ которых меняется только в деталях. У Квинта Курция носителем дурной вести является "пленный евнух, который случайно остановился перед их палаткой и узнал в руках того, кто его нашел, одежду, от которой Дарий избавился, чтобы ее вид не выдал его: заключив, что одежду сняли с убитого, он принес ложную весть о смерти царя". У Плутарха[141] "при виде колесницы и лука царя, они били себя в грудь и рыдали, считая, что он погиб". У Диодора[142] царевны бросаются на землю в скорби, когда им сказали, что "Александр бросился в погоню, чтобы привезти останки Дария". Для того чтобы их успокоить, Александр заставляет Леоната сказать им, что он "не привез ничего, кроме оружия и одежды, которые Великий царь оставил в своей колеснице"[143].
Каковой бы ни была версия, постановка выглядит достаточно однозначно. Реакция царевен на очевидную для них смерть царя предполагает, что царь, достойный этого имени, не оставил бы никогда "знаков власти", наоборот, он скорее умер бы, защищая их. Этот вставной эпизод служит для того, чтобы показать существующее трагическое противоречие между образом Великого царя, который представляют себе персидские царевны, и его недостойным образом, выведенным авторами, которые намереваются навязать македонское видение событий, причем оно выдается за фактическую реальность, которую никто не может поставить под сомнение.
Даже образ юного сына Дария использован для того, чтобы выразить немое осуждение его отца. Квинт Курций и Диодор в похожих выражениях описывают сцену, происходившую в палатке персидских женщин, когда Александр и Гефестион пришли уважительно поприветствовать их:
"Александр обнял сына Дария; ребенок, который видел его тогда в первый раз, совсем его не испугался и схватил за шею. Впечатленный неустрашимостью ребенка, он посмотрел на Гефестиона и сказал ему: "Как я хотел бы, чтобы Дарий имел что-то от этого характера!" (III. 12.26)
Диодор высказывается еще яснее: "Александр говорит Гефестиону, что этот шестилетний мальчик выказал мужество, невероятное для своего возраста, и проявил себя более достойным, чем его отец"[144]. Чуть позже еще одна деталь усугубит потрет. Рассказывая о прибытии к Александру третьего посольства Дария, Квинт Курций утверждает, что, озабоченный в первую очередь освобождением матери и двух дочерей, Великий царь предложил своему противнику сохранить взамен возле себя своего сына Оха[145]. Дойдя до предложения оставить в руках врага молодого царевича, "которого само рождение предназначало для верховной власти"[146], Дарий доказывал, что его личные чувства были сильнее, чем долг царя, и он "полностью подтвердил" суждение, высказанное Александром в присутствии мальчика!
ПАНИЧЕСКОЕ БЕГСТВО В ВЕРХНИЕ ЗЕМЛИ
Изображение труса, пытающегося задержать час гибели, подпитывается также античными свидетельствами о непрерывном бегстве Дария, прерванном его жалкой смертью в парфянском поселке. Как только опасность делается слишком серьезной, Дарий отступает и бежит, и, что еще хуже, тем самым подает сигнал к беспорядочному бегству всего войска. Этот сюжет повторяется особенно ярко и часто Аррианом, начиная с описания битвы при Иссе:
"Персы не дрогнули до момента, когда узнали, что Дарий бежал... Но с этого момента поражение было явственным и общим... Что касается Дария, то как только Александр обратил его левое крыло в бегство и он понял, что его левое крыло смято, он немедленно развернулся и бежал в арьергард на своей колеснице, в первых рядах беглецов..." (II.11.2,4).
Преследуемый Александром, Дарий по мере бегства освобождается даже от всех знаков царского достоинства:
"Поскольку при бегстве он двигался по довольно ровной местности, то он сумел выбраться с поля боя целым и невредимым на своей колеснице; но, когда на пути начали попадаться овраги и другие неровности поверхности, он оставил колесницу и избавился от своего щита и одежды (kandys); он оставил в колеснице даже свой лук. Затем он снова бросился в бегство верхом, и опустившаяся ночь избавила его от попадания в руки Александра" (II. 11.5).
Теперь Александр может объявить себя победителем, поскольку он вернулся в свой лагерь с колесницей, щитом, платьем и луком Дария. Вскоре он завладевает палаткой Великого царя и его богатствами - это яркий знак передачи власти[147].
Согласно тому же Арриану, поведение Великого царя было не менее недостойным и при битве при Гавгамелах. Дарий снова находится в центре своих войск, окруженный элитными отрядами[148]. Затем в ходе сражения Александр переходит в наступление:
"Он быстрым шагом бросился к Дарию, выкрикнув воинственный клич... Он повел за собой своих всадников... Дарий, которому положение казалось ужасающим, находясь во власти страха, в момент, когда события были еще достаточно благоприятны, первым повернул назад и бежал... Персы правого крыла не знали еще ничего о бегстве Дария и, налетев на левый фланг Александра, атаковали войска Пармениона... [преследование Александра]... Он прибыл в Арбелы на следующий день... Он не мог найти и захватить Дария, который ускользал, не останавливаясь ни на миг; но он нашел там сокровища Великого царя, весь его багаж и снова (authis) колесница Дария был взята, и снова (authis) захватили щит, лук и стрелы" (III. 14.2-3,6; 15.3-5).
Арриан повторяет тот же образ в звонкой элогии, посвященной мужеству, проявленному индийским царем Пором перед лицом Александра. Он создает удаленное сравнение, и оно снова не в пользу Дария. Несмотря на массу затруднений и ударов, нанесенных македонцами его войскам, "Пор не убегает, давая сигнал бегства своим собственным войскам, как это сделал Великий царь Дарий"[149]. Он снова возвращается к Пору в виде короткой ретроспекции при описании сражения у Гавгамел, "в ходе которого Дарий бежал и бежал не останавливаясь, пока не попал в руки Бесса, а затем умер, когда Александр уже приближался"[150].
Даже если авторы Вульгаты делают позитивные замечания о поведении и привычках Великого царя в ходе сражений, все они описывают его страх и бегство в резких терминах: "Успех [Александра] оставался сомнительным до того момента, когда Дарий бежал", - пишет Юстиниан[151]. Описав беспощадные бои, которые шли в ходе сражения при Иссе вокруг царской колесницы, Диодор продолжает:
"Но лошади, которые несли квадригу Дария, были изрешечены ранами, и вид неисчислимого количества трупов вокруг них пугал их: они неистово грызли свои мундштуки и, еще немного, и они унесли бы Дария в окружение его врагов. Чтобы избежать этой серьезной опасности, Великий царь сам быстро схватил вожжи, вынужденный одновременно потерять священное величие и нарушить обычай, который персы установили для своих царей. Слуги привели Дарию другую квадригу. Но возник момент неясности в тот момент, когда царь переходил с одной колесницы на другую, и Дарий, которого враг тесно окружал, был охвачен паникой и страхом. Отметившие тревогу Великого царя персы (из ближнего окружения) побежали... Дарий, царь, побежденный силой оружия, быстро бежал и, хватая поочередно лучших своих лошадей, бросился галопом, пытаясь ускользнуть из рук Александра: его план состоял в том, чтобы добраться до верхних сатрапий" (XVII.34.6-7; 37.1).
Прибегнув, очевидно, к тому же источнику, Квинт Курций также описывает страх лошадей царской колесницы, а затем страх Великого царя, который обращается к окружающим его бойцам:
"Он опасался попасть живым в руки своих врагов, спрыгнул с колесницы и вскочил на лошадь, которая следовала за ним для этой цели, постыдно избавившись от знаков царской власти, которые могли бы выдать его при бегстве. Затем, когда все остальные бежали, напуганные, он бросился туда, где они нашли свободный путь для бегства..." (III. 11.11).
То же самое можно встретить при описании битвы при Гавгамелах, даже если в этом случае Диодор и Квинт Курций указывают, что не сам Великий царь дал сигнал к бегству:
"Он сам сражался на колеснице и бросал копья в нападающих... (XVII.60.2)... Все были убеждены, что царь был убит. Скорбные крики, дикие стоны родных и приближенных Дария привели в замешательство и беспорядок персидскую армию, которая до этих пор сражалась с равными шансами" (Квинт Курций IV. 15.28-29).
В этом случае Квинт Курций утверждает также, что, "как говорят", оставленный своим левым крылом, Дарий извлек свой короткий меч и спросил себя, не избежал ли бы он, умирая с честью, стыда бегства. Но, стоя высоко на колеснице, "он отказался оставить своих воинов, которые не были готовы единогласно покинуть поле битвы"[152].
Если Дарий не является, таким образом, первым ответственным за панику, тем не менее он поддается общему пораженческому настроению ввиду того, что видит, что его фланги прорваны:
"Он также был охвачен страхом и бежал... Было невозможно понять, в каком направлении бежал Дарий... Слышался только стон людей, лежавших повсюду, топот кавалерийских отрядов и непрерывное хлопанье кнутов... Он бежал в верхние сатрапии, желая оставить между собой и Александром как можно большее пространство[153]... Когда Дарий развернулся на колеснице и бежал, это уже был даже не бой, а массовое убийство... Слышалось хлопанье вожжей - это возница не переставал хлестать царскую упряжку: это были единственные следы, которые Дарий оставил в своем бегстве" (Квинт Курций IV. 15.32-33).
В то время как Арриан утверждает, что в Иссе Дарий бежал на своей колеснице, прежде чем бросить ее и пересесть на коня[154], Квинт Курций вводит один особенно унизительный мотив, доказывающий, что бегство царя было подготовлено заранее: "Он опасается попасть живым во власть врага, спрыгивает с колесницы и садится на лошадь, которая следовала за ним для этой цели"[155]. Плутарх также отмечает, что паника не зародилась вследствие действий Дария, наоборот, он отмечает его мужество. Плутарх рассказывает, как царская колесница не могла более маневрировать, поскольку ее колеса были заблокированы трупами, валяющимися вокруг нее: "Тогда Дарий оставил свою колесницу и свое вооружение; он сел верхом на кобылу, которая, как говорят, была подведена ему, и бежал"[156]. Эта тема была снова рассмотрена, в более расширенной и аргументированной форме, Элианом, автором римской эпохи, в морализаторском анекдоте, включенной в его труд, где были собраны анекдоты о животных:
"Похоже, что кобыла была хорошей матерью и с нежностью вспоминала своих жеребят. Последний Дарий отметил это. По этой причине ему нравилось, чтобы его сопровождали на поле битвы несколько кобыл, которые недавно ожеребились, но у которых отняли их жеребят. Жеребята, которые теряют свою мать, выращиваются на молоке другой кобылицы, как это делается и у людей. Таким образом, когда сражение при Иссе стало неблагоприятным для персов, и когда Дарий был побежден, он вскочил на кобылу, озабоченный тем, чтобы как можно быстрее бежать и спасать свою жизнь. Известно, что кобыла, вспоминающая о своем жеребенке, которого она оставила позади, способна со всей возможной скоростью и заботой спасти своего хозяина в момент ужасной опасности" (Anim. VI.48).
Разумеется, автор сборников exempla, каким является Элиан, должен пользоваться всем, что попадает к нему в руки. При чтении его рассказов следует отличать то, что составляет основу истории и морализаторские комментарии, которыми он их приукрашивает. В данном случае речь идет о привязанности, которую, согласно Элиану, испытывают кобылы по отношению к своим жеребятам: даже когда они отделены от них, они их не забывают. История отношений кобылы/жеребята должна была быть довольно известной, так как, в самом разном повествовательном контексте, мы обнаруживаем ее в "Романе об Александре" и в "Искандар-наме" Низами[157]. Для того чтобы сделать повествование еще бодрее и забавнее, Элиан вставил его в описание поведения Дария III в ходе сражения. Даже если в повествовании не присутствуют определенные термины, все равно мы обнаруживаем там topos подлого царя и беглеца. Повествование просто приводит к подобной характеристике, так как, если верить Элиану и Плутарху, Дарий, знающий о привязанности кобыл к жеребятам, преднамеренно выбрал кобылу. Торопливый читатель, таким образом, вынужден думать, что еще до начала сражения Дарий подготовил все для того, чтобы обеспечить себе неизбежное бегство, откуда появилось выражение Квинта Курция: "Лошадь, которая следовала за ним для этой цели (ad hoc)". В результате возникла история, крайне принижающая царя, готового к любым уверткам и хитростям, чтобы не рисковать своей собственной жизнью. Именно основываясь на этой легенде, комментаторы интерпретировали присутствие лошади около царской колесницы на Неапольской мозаике (рис. 43): перс, который держит в поводу лошадь, готов передать повод Великому царю[158]. Надо ли уточнять, что иконографическая интерпретация исходит также от предполагаемых слабости и трусости Великого царя, и это мнение еще более усиливается в результате совпадений между Аррианом и Вульгатой?
Совершенно ясно, что, использованные друг за другом, соответствующие друг другу и ассоциативно усиливающие друг друга, использованные слова и выражения будут позорить Дария и лишать его достоинств, единогласно признанных характеристиками законного царя, неважно, идет ли речь об испытании боем, - стоя в первых рядах перед лицом всего войска вместо того, чтобы постоянно показывать врагу спину, - или о долге государя попытаться испытать судьбу вместо того, чтобы готовиться к поражению, о духовном обязательстве защищать своих солдат от краха и унижения вместо того, чтобы подготовить свои тылы и все необходимое для бегства еще до начала сражения.
Необходимо отметить и еще один сюжет. Дело в том, что, если Дарий ускользнул в конечном счете от Александра, то, с одной стороны, он оставил поле битвы еще в тот момент, когда битва была в самом разгаре (в особенности при Гавгамелах), но при этом он воспользовался ночью, чтобы скрыть свое бегство. Невозможно не обнаружить связь этого момента с одним из эпизодов переговоров, описанных Аррианом, между Александром и Парменионом, накануне сражения у Гавгамел[159]. Старый военачальник уговаривал Александра атаковать персов ночью; при этом атака получилась бы неожиданной, в условиях полной неясности, тем более что ночью люди более склонны пугаться. Ответ Александра, а главным образом Арриана, выводит на первый план тактические и практические аргументы (ночь может быть благоприятной для слабейших), и даже политические: побежденный при таких обстоятельствах, Великий царь мог бы "отказаться признать свою неполноценность и неполноценность войска, которым он командовал, из-за того, что атака македонцев происходила бы скрытно и в ночи". Аргумент, отведенный Великому царю, содержит явную ссылку на нормы, принятые в обоих лагерях, и являющиеся, по всей видимости, этическими нормами: ночной бой не может выявить истинного победителя.
Если аргументы практического и тактического характера по большей части исходят от Арриана, этические аргументы выдвигаются в основном Александром: "Он ответил Пармениону, что для него было бы позором украсть победу, и что Александр должен победить при свете дня и без фокусов"[160]. Эта реплика очень точно напоминает то, что Юстиниан вкладывает в уста Дария в контексте, посвященном началу войны[161], и она довольно точно воспроизведена арабо-персидским автором Таалиби, написавшим "Историю персидских царей", который, не называя Пармениона, приводит тот же самый диалог: "Ночная атака - это разбой, а разбой не к лицу царям" (стр. 408), - отвечает Искандер. Царская реплика очень точно соответствует традиционной ментальности, согласно которой солдат ведет свой бой при свете дня; ночь, напротив, используется людьми хитрыми и недостойными. К противопоставлению Александра и Дария присоединяется, таким образом, контраст между преследователем и беглецом; он соединяется с героизмом, проявленным македонским царем в первых рядах своих войск и при свете дня, в противовес позорному бегству Великого царя, который пользуется ночью, чтобы постыдно скрыться обманным путем от своего долга, по крайней мере с точки зрения греческих этических норм: необходимо встречать противника лицом к лицу, без хитростей или уловок.
СЮЖЕТ С БЕГСТВОМ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ
Во многих моментах изображение бегства Дария смешивается с историей Ксеркса в 480 году. В конечном счете и тот и другой были осуждены практически в идентичных терминах за то, что они привели империю к падению из-за их любви к тлетворной роскоши и последующей расслабленности[162]. К тому же кажется весьма вероятным, что подобный эпизод из "Романа об Александре" был напрямую вдохновлен апокалиптическими описаниями отступления Ксеркса, которые можно найти, например, у Эсхила: точно так же, как часть армии Ксеркса тонет в реке Стримон, вначале замерзшей, а потом растаявшей под солнечными лучами, так же и Дарий и люди из его свиты смогли перейти замерзшую реку Странга, прежде чем крах поглотил "основные силы персов и варваров"[163]. Другие сопоставления более заметны: Ксеркс, покидая Сарды, бросил колесницу Зевса/Ахура-Мазды, которая находилась в его кортеже - такая же точно колесница числилась в официальном кортеже Дария при выходе из Вавилона[164].
Рассказы, повествующие об этих двух Великих царях, отличаются своим обезличенным характером. Они разрабатывают две взаимозависимые темы - бегство побежденного царя и превратность фортуны. Эти темы многократно обрабатывались и развивались классическими авторами, во-первых, в связи с поражением Ксеркса, а затем в связи с тем, что они единогласно считали его непрерывным бегством в Азию после сражения при Саламине:
"Ксеркс испускает долгий стон и сетует на пучину страданий... Он разрывает свою одежду, исторгая крик, а затем внезапно отдает приказ своим сухопутным войскам и бросается в паническое бегство [Эсхил, Персы, стр. 465-470]... Ксеркс, узнав о своем поражении, боялся, как бы какой-нибудь иониец не посоветовал бы грекам - или как бы эта идея не пришла в голову им самим, - поплыть к Геллеспонту, чтобы разрушить там мосты и заблокировать его в Европе, где он оказался бы в смертельной опасности. Ксеркс решил бежать... Царь направился к Геллеспонту и за сорок пять дней достиг места, где он переправлялся. Из его армии, можно сказать, почти никто не вернулся... Возвращаясь, ему не удалось найти в этой стране [Пеония] священную колесницу Зевса, которую он оставил там, когда шел на Грецию" (Геродот VIII, стр. 155-177; см. IX.108).
Портрет Ксеркса, который рисует Юстиниан, содержит также некоторые из черт, обычно приписываемых Дарию, например чувство превосходства и даже высокомерия, а также бахвальство[165]. Давайте обратим внимание на описываемое автором противопоставление безграничности армии, парад которой Ксеркс недавно принимал, и недостатков и дефектов самого царя:
"Но эта столь значительная и отличная армия осталась без военачальника. Если оценивать царя, то можно хвалить его богатства, но не таланты военачальника... Он первый в бегстве и последний в битве, робкий в опасности, надменный, когда не нужно ничего опасаться и, наконец, исполненный уверенности в своих силах безо всяких реальных на то оснований..."[166]
У Валерия Максима бегство столь могучего царя было, естественно, возведено в трусость:
"Этот человек, который окружил море цепью своих кораблей, на земле превратился в животное, которое бежит изо всех сил, чтобы сбежать от опасности. Он был вынужден повернуть назад, полный страха, чтобы вернуть себе свою империю" (1.6, ext. l).
В истории также не раз встречалась не менее избитая тема - тема изменчивости фортуны, которую безо всякого смущения выражали при помощи полных напыщенности образов:
"Насколько его поход в Грецию был ужасен, настолько и его отступление было позорным и несчастливым... Ксеркс нашел, что мосты разрушены зим-ними бурями, и быстро пересек море в рыболовецкой лодке. Это был удивительный спектакль, замечательный и хорошо сделанный, позволивший показать людей без прикрас: в маленькой лодке находился тот, кому еще недавно не хватало целого моря" (Юстиниан, II.11.1; 13.9-10).
Изображения персидских царей в состоянии поражения были столь сильны и столь содержательны, что они были использованы другими авторами римской эпохи, описывавшими, например, паническое бегство Помпея с поля Фарсальской битвы. Так же как и Дарий, Помпей "освободился от знаков власти"[167] и, совсем как это сделал Ксеркс у Юстиниана, "он бросается в лодку, неспособную сопротивляться ветрам и потокам... которая уносит его в открытое море: тот, чьи весла ударяют еще в воды Корцира и залива Левкады, хозяин Сицилии и либурнийской земли, прокрадывается, дрожа, на утлом челноке"[168].
Легко понять, что в эллинскую эпоху изображение бегства царя Дария на колеснице особенно сильно привлекало художников. Подобный сюжет можно увидеть на вазе в Апулии. На амфоре из Неаполя (рис. 44) царь стоит на колеснице, запряженной четырьмя лошадьми и управляемой колесничим, который хлещет упряжку, в то время как его преследует всадник в коринфском шлеме, вооруженный копьем, появляющийся слева; справа изображен бой между греком и персом. Так же, как на Вазе персов, где изображен царский совет, созванный царем, под фигурой которого написано имя "Дарий" (рис. 42), описываемая сцена заполнена фигурами божеств: Зевс приказывает Нике (богине Победы) увенчать олицетворение Эллады перед лицом униженной Азии. На трех других вазах мы обнаруживаем сюжет того же периода (из которых одна ныне потеряна). Сегодня считается, что эти вазы были сделаны в 330-320 годах. И те и другие могли выйти из мастерской "Художника Дария" или ему подобной.
В том же десятилетии, прошедшем со времени смерти Дария и Александра (произошедшей с семилетним интервалом), художники Апулии были наслышаны об основных эпизодах эпопеи Александра, так как рассказы об этих событиях непрестанно циркулировали среди людей. Но намерение художников не состояло в том, чтобы проинформировать всех о реальных исторических событиях: они работают с повторяющимися мифологическими моделями. Картина не собирается становиться ни реалистичной, ни документальной, даже тогда, когда изображается царский совет. В наименьшей степени художник стремится изобразить исторических персонажей - речь идет о персонажах условных и представленных как таковые: колесница изображена греческого типа; Великий царь носит одежду, которую обычно надевали актеры в театре, изображавшие персов, а также амазонок; царь представлен в виде изнеженного "восточного" царя, который не оказывает никакого сопротивления - образ, совершенно не похожий на изображение бойца (пусть даже побежденного), который мы видим на мозаике. Что касается преследователя на коне, который предположительно является Александром, то он изображен с бородой, и его черты совершенно не похожи на тот физический облик, который хорошо известен и широко распространен. Стоит добавить, что сцена предполагает, что Александр захватил Дария, и даже что он его убил (этот сюжет достаточно слабо представлен в литературной традиции)[169]. На самом же деле иконографический контекст позволяет утверждать только, что объединенные единым движением, созданным воображением художника, эти анонимные персонажи не могут быть никем другим, как Дарием и преследующим его Александром. Каким бы ни было при этом графическое выражение, необходимо констатировать, что изображения "бегства Дария" появились очень рано; рано сформировался и "канон" этого изображения: победа Александра, отображенная движением копья, которым македонский царь угрожает своему врагу, безоружному и напуганному, стоящему на своей колеснице.[170]
ПОДРОБНОСТИ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ
Контраст между царем-беглецом и царем-преследователем, отображенный художниками, является основной идеей античных рассказов. Об этом свидетельствует особенно резкое выражение, использующееся Аррианом: в то время как македонский царь находится в первом ряду сражающихся, Дарий - в первом ряду бегущих[171]. Здесь мы обнаруживаем изображение молодого завоевателя, полного лихости и порыва, который, высадившись на побережье, без колебаний выбирает путь в глубь страны, навстречу Великому царю[172], так как "решено было застигнуть Дария, где бы он ни находился"[173]. Это то, о чем перед Иссом Аминтас напоминает Дарию, убежденному в том, что Александр-не осмелится атаковать: "Он утверждал категорически, что Александр немедленно бросится навстречу Дарию, где бы он его ни увидел"[174]. После первых дипломатических переговоров молодой царь провоцирует своего противника на бой за царскую власть и предупреждает его: "Не убегай, так как я настигну тебя везде, где бы ты ни был"[175]. Это предупреждение было повторено в ходе второго посольства: "Везде, куда мог бы бежать Дарий, он будет преследовать его"[176]. Согласно Плутарху, он очень огорчился из-за уклончивой тактики, выбранной противником, - настоящее "посягательство на славу"[177], - и очень обрадовался тому, что может встретиться с ним в общем сражении, так как он сказал Пармениону в утро перед Гавгамелами: "Это - уже победа, что не надо больше бегать туда-сюда по огромной и опустошенной стране в погоне за ускользающим Дарием, чтобы заставить его сражаться"[178]. Впрочем, то же самое, по словам Квинта Курция, считал и Дарий, который решил дать сражение:
"Но когда из достоверных источником пришло известие, что Александр со всеми своими войсками пошел бы в любое место, куда решил бы направиться Дарий, то Великий царь, понимая, с каким человеком он имеет дело, приказал собрать в Вавилоне все разноплеменные отряды" (IV.9.2).
Повторяющийся характер подобных выражений у различных авторов показывает, до какой степени тема личного столкновения между обоими царями тесно связана с темой преследования со стороны Александра. Приняв решение выйти навстречу своему противнику, Дарий в действительности, начиная с момента завершения битвы при Иссе, не перестает убегать. Напротив, в македонском царе есть твердое и непрекращающееся желание подняться в глубь страны и вынудить своего противника поспорить с ним за верховную власть на поле битвы. В сознании читателя, таким образом, не остается сомнений относительно того, что каждый из царей параллельно проходит урок перемещений в пространстве, тем более, что он легко может связать его с дипломатическими предложениями, приписываемыми Великому царю: убегая безостановочно в глубь страны, Дарий оставляет власть над территориями македонскому завоевателю, который спешит по его еще теплым следам. Именно эти рассуждения приписывает Квинт Курций Александру, обращающемуся к своим войскам перед сражением при Гавгамелах: "Наилучшим доказательством потери ими боевого духа было то, что персы сжигали свои города и поля, как все то, что будет принадлежать их врагам"[179].
Как и при любом подобном столкновении, цель каждого из противников состояла в том, чтобы захватить лично военачальника вражеской стороны: "Каждый страстно желал добиться славы и убить вражеского царя[180] [...]. Все македонцы желали найти Великого царя"[181], и Александр думает только о том, чтобы захватить своего убегающего врага. Так было при Иссе, где, согласно Плутарху, у Дария "был запас в четыре или пять стадий"[182], и где, согласно Диод ору, Александр, "в конце пробега в двести стадий, повернул назад и вернулся в лагерь к середине ночи"[183]. Давайте посмотрим у Арриана[184]:
"[Оставив колесницу и знаки власти], Дарий возобновил свое бегство верхом, и только наступившая ночь помогла ему не попасть в руки Александра. Поскольку этот последний вел преследование при свете дня, когда наступила ночь и ничего больше не было видно, он вернулся в лагерь... Надо сказать, что преследование было замедлено, потому что, как только фаланга была разбита, он сделал полукруг и сам лично не начал преследования до тех пор, пока не увидел, как от реки были отброшены иностранные наемники и персидский кавалерийский отряд" (II.11.5-7).
Александра вновь постигла неудача, как и в Гавгамелах: "Победитель не сдержал беглецов"[185]. В каком-то смысле "он демонстрировал победоносный вид прежде, чем исход боя стал несомненным", за что его приветствует Квинт Курций, который считает, что, делая так, он выказал "больше рассудочности, чем нетерпения"[186]. Но в то же самое время наступление, руководимое Мазеем, поставило македонцев в положение, когда они сами были вынуждены убегать. Перед столь явной опасностью Парменион послал гонца, чтобы попросить Александра вернуться назад, и таким образом заткнуть брешь. Только обеспечив успех, царь мог возобновить преследование, которое он вел до наступления ночи. Он разбил свой лагерь, преодолев реку Ликос, на которой немного времени тому назад, согласно Квинту Курцию, Дарий оставил мост для того, чтобы позволить своим войскам ускользнуть от македонцев[187]:
"Затем, оставив свой кавалерийский отряд отдыхать до полуночи, Александр снова отправился на полной скорости в Арбелы, с идеей найти там сокровища и остатки имущества Дария. Он прибыл в Арбелы на следующий день, покрыв с момента завершения сражения шестьсот стадий. В Арбелах он не смог найти Дария, который без малейшего промедления бежал"[188].
Таким образом, понятно разочарование Александра:
"Царь сильно торопился настигнуть своего бегущего врага, когда получил плохие новости от Пармениона. Он приказал всадникам остановить лошадей; пехота прекратила продвижение; он скрипел зубами из-за того, что у него вырвали победу из рук: "Дарий оказался счастливее в своем бегстве, чем он сам в его преследовании" [189].
Впоследствии Пармениона обвиняли в том, что он позволил Дарию во второй раз убежать: "Недовольный сообщением, царь не сказал правды своим солдатам; под предлогом того, что он уже насытился резней и что наступила ночь, он дал сигнал отступать".
Тем не менее терминология, использованная Диодором при описании принятия "знаков власти" Дария, заставляет считать, что Александр снял с Дария доспехи и забрал его оружие[190], как это мог бы сделать римский победитель в поединке, помещая доспехи врага на алтарь, посвященный Юпитеру Феретрийскому в виде "трофейных доспехов"[191]. В конце концов, именно в таких терминах Квинт Курций выражает надежду, жившую в Александре во время битвы при Иссе: "Убивая царя, он искал славы получения трофейных доспехов"[192].
ЦАРЬ ВЕРХНИХ И НИЖНИХ ЗЕМЕЛЬ
Согласно Квинту Курцию, вечером вдень поражения, в то время как Александр шел по его следам, Дарий держал со своими близкими друзьями короткий военный совет в Арбелах: он решает не защищать Вавилонию и отойти к Экбатанам, где он мог бы собрать новую армию[193]. Диодор передает это в следующих терминах:
"Дарий убежал в верхние земли. Он желал увеличить расстояние между собой и Александром и получить достаточную отсрочку, чтобы собрать новую армию. Дойдя до Экбатан в Мидии, он сначала находился там, собирая всех, кто вернулся целым и невредимым после краха, и вооружая тех, кто еще не воевал. Он также призвал воинов из соседних народов, посылал сообщения сатрапам и стратегам, находящимся в Бактрии и Верхних сатрапиях, чтобы убедить их оставаться ему верными"[194].
Как и предполагалось, Александр направился к Вавилонии, и в течение следующих месяцев (ноябрь 331 - апрель 330 года) посвятил себя завоеванию крупных царских резиденций и укреплению своей власти в Персии. Вопреки положению, которое создалось и доминировало после сражения при Иссе и после наступления из Египта, македонская армия не идет больше по следам ахеменидской армии; каждый из двух царей следует собственным путем. Очевидно, именно по этой причине Великий царь снова исчезает из повествований древних авторов, чье внимание приковано к делам и подвигам Александра.
Тем не менее, разумеется, оба противника оставались настороже. Мысль о Дарий не оставляла македонца, который получал новости, исходящие из лагеря Дария в Экбатанах. Ввиду того, что положение в Персеполе в апреле - мае 330 года стабилизировалось, преследование возобновилось, еще более ожесточенное и ускоренное, чем ранее. Вот как Арриан описывает надежды и планы Великого царя:
"Дарий решил, что если Александр остался бы в Сузах и Вавилоне, он будет ожидать, стоя на месте, в Мидии, чтобы увидеть, не изменилось ли что-то снова в положении Александра: но если бы Александр пошел против него, он поднялся бы по Парфии и Гиркании до Бактрианы, опустошая всю страну и обеспечивая тем самым скорость, невозможную для Александра. Он послал к Каспийским Воротам... женщин, остатки движимого имущества, которые к тому времени еще были при нем, а также крытые повозки, в то время как он, с армией, которую он смог собрать в его положении, ожидал врага в Экбатанах" (III. 19.1-2).
Продолжение рассказа показывает, что сообщения, получаемые Александром в это время, были противоречивыми: одни констатировали желание Дария сражаться в генеральном сражении; затем очень быстро выяснилось, что, будучи неспособным вынудить скифов и кадусиев прислать ему воинские отряды, Великий царь решил возобновить бегство вглубь страны:
"Александр был в трех днях пути от Экбатан, когда ему навстречу вышел Бисфан, сын Оха [Артаксеркса III], бывшего царем Персии перед Дарием. Бисфан сообщил ему, что Дарий бежал четыре дня назад с сокровищами Мидии, приблизительно в семь тысяч талантов, и армией, насчитывающей около трех тысяч всадников и шесть тысяч пехотинцев" (III. 19.4-5).
Затем Арриан сообщает о заговоре против Дария Бесса, сатрапа Бактрии, и Барсента, сатрапа Арахосии и Дрангианы, которые, объединившись с хилиархом Набарзаном, задержали Дария и "увезли как пленника в крытой повозке"[195].
Этот момент истории Дария и Александра описывается Квинтом Курцием на протяжении книги V, в которой автор излагает события, начиная со следующего дня после битвы при Гавгамелах и до смерти Великого царя. Автор не колеблется, как уже подчеркивалось[196], воспроизводить в мельчайших деталях как общественные речи, так и частные разговоры. После объявления о возобновлении преследования Александром, Дарий, согласно Квинту Курцию, "опасался, что Александр сумеет его обогнать, и изменил свой план и свой путь". Квинт Курций добавляет, что Великий царь "больше готовился к тому, чтобы сражаться, чем к тому, чтобы бежать"[197], и что самый близкий друг царя, Артабаз, предлагал всем "надеть свою самую красивую одежду, взять самое богатое оружие, которое у них было, и следовать за царем в бой, настроившись на надежду на победу и готовность умереть с честью"[198]. Но, хотя "эти слова были приняты общим согласием", Квинт Курций никогда не позволяет читателю предположить, что общее сражение готовилось со всей серьезностью. Напротив, "Дарий решил затем пойти в Бактрию, а Александр шел так быстро, что расстояние между ними никак не оказывалось достаточным"[199]. Очевидно, тем временем Бесс и его сообщники сделали все возможное, чтобы подорвать власть и престиж, которыми еще пользовался Великий царь.
Таким образом, дальнейший контекст является действительно контекстом бегства. Квинт Курций показывает, как царь, обладающий "простым и прямым характером", дает свое прощение заговорщикам, а затем оставляет Экбатаны в большом экипаже, согласно правилам двора: "Дарий дал сигнал к походу и, согласно древнему правилу, поднялся на свою колесницу... Не осознавая опасности, которая ему угрожала, он торопился ускользнуть от рук Александра, единственного предмета его опасений"[200]. Самое меньшее, что можно сказать - это то, что подобные слова не возвеличивают царя, который уже долгие годы кажется преследуемым единственной заботой: оставить между собой и своим преследователем как можно большее пространство. Затем описываются измена, арест и приводятся рассуждения о превратности фортуны:
"Этот царь, которого недавно везла колесница и которому оказывались божественные почести, стал теперь без вмешательства иностранной силы пленником, посаженным на позорную повозку... Чтобы царь не был лишен почестей, его связали золотыми путами: это еще одна из насмешек, которыми судьба не переставала его осыпать. И чтобы нельзя было узнать царя по его поведению, повозку покрыли мерзкими кожами" (IV. 12.16,20).
Предупрежденный об этих событиях, Александр еще больше ускоряет темп, как никогда ранее настроенный захватить царя, который ускользает от него начиная с осени 333 года: "Только в нем заключена наша победа"[201], - говорит он своим военачальникам, чтобы передать им свою энергию, когда готовится к тому, чтобы удвоить темп, пересекая засушливые районы в ужасную жару, без достаточных запасов воды[202]:
"Он гнал свою армию в ужасной спешке; это был скорее бег, чем поход; даже ночью они не отдыхали от дневных трудов[203]... По дороге он видит, что, продвигаясь со всей возможной скоростью, он оставляет в арьергарде очень много солдат." Много лошадей пало. Темпе менее он продолжил свой путь с той же скоростью и прибыл на одиннадцатый день в Рей, расположенный в дневном переходе от Каспийских Ворот, которых тот достиг в том же темпе, что и Александр... Отчаявшись захватить Дария за счет скорости, Александр оставался на месте пять дней, позволяя своей армии отдышаться, а затем выступил против Парфии... [Предупрежденный об аресте Дария] он еще более ускорил движение, взяв с собой только отборных воинов [элитные войска]... Он двигался всю ночь и весь день, и следующий день до полудня; затем, дав своим людям немного отдохнуть, он снова двигался всю ночь..... [Информированный о развитии и последних событиях заговора] он считал, что должен изо всех сил продолжать преследование. Уже и люди, и лошади были обессилены от непрерывной усталости, но Александр продолжал свой путь... [Выбирая короткий путь] который пересекал пустынную, безводную местность, он отправился в путь к вечеру и двигался с максимально возможной скоростью. Пройдя в течение ночи приблизительно четыреста стадий[204], на заре он напал на варваров" (Арриан I 1.20-21, извлечения).
После нескольких месяцев, когда он жил "изгнанным из своей собственной империи"[205], Дарий достиг конца своего отчаянного бега, умирая в нищете, оставленный всеми - за исключением своего пса[206]! Хозяин останков своего врага, которые он приказал похоронить в царских гробницах, Александр стал победителем. Совсем как Дарий до весны 334 года, он мог наконец считаться царем нижних и верхних земель. Тем не менее триумф был неполным, так как Бесс в Бактрии намеревался захватить венец Ахеменидов под именем Артаксеркса. Бегство Дария закончилось, но Александру, его преемнику, пришлось преследовать нового соперника, хозяина сатрапий внутренних земель[207]!