ПРИЛОЖЕНИЯ

ПУБЛИЙ ПАПИНИЙ СТАЦИЙ

СИЛЬВЫ

I, 5
БАНИ КЛАВДИЯ ЭТРУСКА
На Геликоне мой плектр вдохновенья лире не просит.
И не хожу докучать я вам, божества мои, Музы;
К хорам сегодня я Феба и Эвана также пускаю:
Звонкую лиру и ты заглуши, крылоносный питомец
Дикой Тегеи: нужны покровители песням другие.
Нимфы, владычицы вод, и царь над пламенем ярким,
Чье еще пышет лицо сицилийских кузниц дыханьем,
Только они и нужны. Отложи свое злое оружье,
Феб, на минутку; хочу развлечь я любезного друга.
Мальчик, кубки поставь и их не трудись перечислить,
Лиру мою разбуди: уходите вы, злые Заботы,
Труд, уходи, пока бани, блестящие искристым камнем,
Я воспеваю; а ты, моя болтливая Клио,
Снявшая мирты и плющ, играешь с правдивым Этруском.
Вы же, богини зеленые, лик покажите мне влажный
И, без одежды совсем, с волос стеклянных снимите
Нежный венок из плюща: так выходите из родниковой
Вы глубины, и ваш вид терзает влюбленных сатиров.
Я не хочу вспоминать тех из вас, кто своею виною
Вод осквернил красоту: Салмакиды обманный источник,
Вы, иссушенные скорбью, Кебреновой дочери воды,
Ты, кем спутник был Геркулеса похищен, - уйдите!
Вы ж, на вершинах семи живущие в Лации нимфы,
Вы, что приносите Тибру всегда его новые воды.
Вы, к кому быстро летит Аниен на помощь, и Дева,
Плаванью давшая путь, и марсийский поток, приносящий
Марсовы холод и снег, которым питаются воды,
Горных громад и до нас текут по бесчисленным аркам, -
К вашим подходим делам. Я ваши дома открываю
Нежным стихом. Никогда вы в пещерах иных не живали,
Этих богаче: сама Киферея учила искусству
Мужнины руки, и, чтобы огни не спалили проходов,
Факелы в руки дала она Амурам летучим.
Не был допущен сюда ни Кариста, ни Фасиса мрамор,
Плачет, не пущен сюда, оникс и мрамор пятнистый:
Пурпурный камень один здесь блестит, металлом умидов
Вытесан, или же тот, из пещер фригийских Синнада,
Камень, что кровью своей запекшейся Аттис окрасил.
Здесь белоснежные скалы блестят из Сидона и Тира,
Место находит едва здесь Эврот зеленый, что длинной
Линией надвое режет Синнад; здесь входы прекрасны;
Пестрым блистает стеклом помещения свод, освещая
Множество разных фигур. Изумляется этим богатствам
Все окружившее пламя и силу свою умеряет.
Много света везде, где солнца лучи пронизали
Крыши, - но жаром иным согрет здесь воздух бесчестно.
Все не обычно вокруг: здесь нигде не увидишь темесской
Меди; счастливые здесь в серебро вливаются воды,
Из серебра вытекая, стоят в водоемах блестящих,
Роскошью поражены и дальше течь не желая.
Здесь же, снаружи, бежит поток в берегах белоснежных,
Весь голубой и прозрачный, и все до дна его видно;
Всякого он приглашает, тяжелые сбросив одежды,
Броситься в волны; из них Киферея хотела б родиться.
Образ бы свой разглядел ты, Нарцисс, в этом зеркале лучше;
Взоров чужих не боясь, и Геката б здесь быстрая мылась.
Что я о досках скажу, покрывших пол и скрипящих,
Мяч услыхав, где огонь притихший в зданья заходит,
Своды подземные где парами легкими дышат?
Если приедет сюда новый гость из Бай прибережных,
Бани он не презрит; и если великое с малым
Можно сравнить, то купавшийся только что в бане Нерона,
Вновь искупается здесь. Ты же, мальчик, прошу, упражняйся
Здесь, набираясь ума, и пусть все это стареет
Вместе с тобой, - и судьба твоя станет блаженней и краше.

IV, 6
НАСТОЛЬНАЯ ЛИСИППОВА СТАТУЯ ГЕРКУЛЕСА
Раз, когда я без забот и в покое оставленный Фебом,
Праздный пошел побродить меж колонн просторной Ограды
В сумерках гаснущих дня, приглашен я на ужин любезным
Виндиком был. Этот ужин навек в душе сохраню я,
В самых глубинах ее. Никаких там чреву угодных
Блюд не отведали мы, никаких иноземных закусок,
Или же вин, по годам расположенных без перерыва.
Жалкие вы, знатоки, кому важно отличье фазана
От журавлей, на Родопе зимующих; потрох какого
Гуся жирней; чем тусский кабан благородней умбрийских,
Или нежней на каких студенистая устрица травах!
Нас радушный прием, разговор, с Геликона идущий,
Шутки и радостный смех скоротать побудили приятно
Ночь в середине зимы и сладостным сном не забыться
Вплоть до того, как с полей Елисейских выглянул Кастор
И над вчерашним столом рассмеялась Тифона супруга.
О, что за ночь! О, быть бы двойной тебе ночью Тиринфской!
Надо отметить тебя эритрейским камнем Фетиды:
Будь незабвенною ты, вековечным да будет твой гений!
Тысячу древних фигур из бронзы, из кости слоновой
И восковых, что вот-вот, казалось, вымолвят слово,
Видел я тут. Да и кто поспорил бы в верности глаза
С Виндиком, коль доказать надо подлинность вещи старинной
И неподписанным дать изваяниям мастера имя?
Бронзу покажет тебе - плоды размышлений Мирона
Умного, мрамор, какой под резцом Праксителя твердым
Ожил, слоновую кость, что писейским лощена пальцем,
То, что заставил дышать Поликлет в своих горных плавильнях,
Линию, что выдает Апеллеса старинного руку.
Это ведь отдых его, всякий раз как он лиру отложит
В сторону; это влечет его из пещер Аонийских.
Но в восхищенье меня наибольшее трапезы строгой
Гений-хранитель привел - Амфитриона сын, и не мог я
Глаз отвести от него и насытиться зрелищем этим:
Так благородна была работа, и в тесных границах
Столько величья. То бог, то бог! Он изволил явиться
Перед тобою, Лисипп, и великим постичь себя в малом
Образе! Здесь, хотя все это чудо искусства размером
Только в стопу, но, взглянув на строение мощного тела,
Всякий невольно вскричит: "Эта самая грудь задушила
Опустошителя - льва из Немеи, а руки держали
Гибельный дуб и ладьи аргонавтов весла ломали".
Вот какой чувства обман заключается в малом предмете!
О, что за точность руки, что за опытность умный художник
Здесь проявил, изваяв лишь прибор для стола и сумевши
Выразить в нем вместе с тем величайшую силу и мощность!
И ни Телхины в своих глубоких пещерах под Идой,
Ни неуклюжий Бронт, ни лемносец, который отделкой
Занят оружья богов, не сладили б с этой фигуркой.
Нет, не угрюмо лицо и не чуждо веселого пира!
Гостеприимному так бедняку он явился Молорху,
В роще Алеи таким его видела жрица Тегеи;
Был он таков, когда, к звездам взнесен из этейского пепла,
Нектар он радостно пил, хоть угрюмо смотрела Юнона.
Ласковый взгляд у него, и, радости полон сердечной,
Он приглашает к столу. Одной рукою он держит
Братнюю чашу вина, а другою - дубину; на жесткой
Он восседает скале, покрытой немейскою шкурой.
Вещи священной судьба достойна. Пеллейский владыка
Этим владел божеством - украшением радостных трапез,
Не расставаяся с ним, на восток уходя и на запад,
Ставя любовно на стол десницей, которой короны
Он отнимал и давал и великие рушил твердыни.
Им вдохновлялся всегда накануне завтрашней битвы,
И о добычах в бою всегда он рассказывал богу, -
Или когда, заковав, он индусов от Бромия вывел,
Иль когда стену пробил Вавилона копьем своим мощным,
Или Пелопа страну и всю свободу пеласгов
Он уничтожил войной. Из всех этих подвигов ратных
Лишь за фиванский триумф, говорят, он просил извиненья.
Но когда рок положил предел его славным деяньям,
И когда гибельный пил он кубок, и смерть осенила
Тучей его, когда лик божества изменился, и бронза
Потом покрылась, - объял его ужас на пире последнем.
После того обладал этим чудом искусства властитель
Назамонийский. Всегда возлиянья могучему богу
Гордый преступным мечом и свирепый десницею делал
Царь Ганнибал. Но его за пролитие италов крови
И за жестокий пожар, сжигавший строения римлян,
Бог ненавидел, - хотя и яства, и Вакхову влагу
Тот приносил, - и ему святотатственный лагерь стал гнусен
Больше еще, как поджег нечестивый факел его же
Крепость, дома осквернив и храмы в безвинном Сагунте.
И охватило народ благородное ярости пламя.
Да и по смерти вождя сидонского бронзою редкой
Дом не плебейский владел, - пиры благородного Суллы
Ей украшались: всегда пребывать среди славных пенатов
У родовитых господ изваяние это привыкло.
Ну, а теперь, - если боги на нрав и на сердце людское
Смотрят еще, - не дворец тебе, тиринфиец, обитель,
Не у царей тебе честь, но тобой обладает достойный
И безупречнейший муж: нерушимы навеки законы
Искренней дружбы ему. Знает это Вестин, что в цветущем
Возрасте к предкам причтен: о нем он денно и нощно
Все продолжает вздыхать и живет дорогой ему тенью.
Радостный здесь ты покой обрел, из бессмертных сильнейший,
Отпрыск Алкея! Ты зришь не жестокие битвы и войны, -
Лиру ты видишь, венки и лавр для поэтов любезный.
Здесь упомянет поэт в торжественной песне тот ужас,
Что пережили Пергам, и готов владенья, и снежный
Стимфал, дрожа пред тобой, и влажный хребет Эриманта;
Как пред тобой трепетал и владелец иберского стада,
И Мареотии царь у своих алтарей беспощадных.
Проникновенье твое и добычу в обители смерти
Он воспоет, и рыдания дев ливийских и скифских.
Нет, никогда бы тебя ни царь македонян, ни дикий
Вождь Ганнибал не сумел, ни грубым голосом Сулла
Так сладкозвучно воспеть. Да и ты, этот дар изваявший,
Быть не желал бы, Лисипп, оцененным иными глазами.

УКАЗАТЕЛЬ РАЗМЕРОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ЭПИГРАММАХ МАРЦИАЛА

1. Элегический дистих (дактилический гекзаметр+пентаметр). Схема:

-UU-UU-UU-UU-UU-U
-UU-UU- -UU-UU-
Пример (VI, 6):
Трое в комедии лиц, а любит, Луперк, твоя Павла
Всех четырёх: влюблена даже в лицо без речей.
Такими двустишиями написано большинство (80%) эпиграмм.

2. Одиннадцатисложный (Фалеков) стих. Схема:
- - -UU-U-U-U
Пример (I, 1):
Вот он тот, кого вновь и вновь читаешь.
Этим стихом написано около 15% всех эпиграмм.
В русском стихосложении первые три слога читаются как анапест.
3. Холиямб(скадзон, хромой ямб).
Шестистопный ямбический стих, в котором последняя стопа-хорей, из-за чего получается ритмический перебой в стихе. В русском стихосложении этот перебой передается окончанием стиха на двусложное хореическое слово.
Схема:
U-U-U-U-U- -U
Пример (I, 66):
Не думай, скряга жадный, вор моих книжек.
В латинском стихосложении допускается замена двухсложных стоп трехсложными, но в русском стихосложении такая замена допустима лишь в редких случаях. С такой заменой переведена лишь одна эпиграмма (I, 89), где сочетание "на ухо" в обычном произношении звучит не как три, а как два слога:
Ты шепчешь на ухо всём и каждому, Цинна
.........................................................
Что на ухо, Цинна, ты и цезаря хвалишь.
Пример (1, 53):
Есть страница одна, Фидентин, твоего сочиненья.
Этим размером написаны четыре эпиграммы - 1, 53; I, 77; VI, 64; VII, 98. См. замечание Марциала об этом размере - VI, 65.

4. Дактилический гекзаметр. Схема:

-UU-UU-UU-UU-UU-U

5. Ямбический сенарий (триметр, шестистопный ямб). Схема:
U-U-U-U-U-U-

Пример (VI, 12):
Что покупные косы ей принадлежат. Встречается дважды - VI, 12 и XI, 77.
6. Сотадей (одна из форм нисходящего ионика) Схема:
- -UU- -UU- U-U-U

Пример (III, 29):
С двух ног ты прими цепи, Сатурн, как дар Зоила. В дни прежние он долго носил колечки эти.
Встречается только в этой эпиграмме.
7. Ямбический триметр + диметр. Схема:
U-U-U-U-U-U-
U-U-U-U-

Пример (I, 49):
Средь кельтиберов муж незабываемый И нашей честь Испании.
Встречается четыре раза - I, 49; 111, 14; IX, 77; XI, 59.
8. Холиямб + ямбический диметр. Схема:
U-U-U-U-U- -U
U-U-U-U-

Пример (1, 61):
Верона стих учёного певца любит, Горда Мароном Мантуя.
Встречается только в этой эпиграмме.

М. Валерий Марциал, очерк

Марк Валерий Марциал - выдающийся римский поэт-эпиграмматист, в творчестве которого эпиграмма стала тем, что мы сейчас понимаем под этим литературным термином. Марциал написал 1560 эпиграмм, которые составили 15 книг. Марциал родился в римской провинции Испания Тарраконская (Hispania Tarraconensis), в г. Бильбилис (или Бильбила, Bilbilis, сегодня Cerro de Baubola близ Calatayud), ок. 40 г. н. э. Дата его рождения восстанавливается по одной из эпиграмм (X 24), написанной в конце 90-х гг., где он указывает мартовские Календы (т.е. 1 марта) как свой день рождения и говорит, что ему исполняется 57 лет.
В Бильбиле он получил грамматическое и риторическое образование. В 64 г. он, возможно для того, чтобы подготовиться к профессии адвоката, приезжает в Рим. В столице он налаживает отношения со знаменитыми соотечественниками: философом Сенекой и его племянником, поэтом Луканом. Это был последний период правления Нерона. В 65 г. после раскрытия антинероновского заговора Лукан и Сенека погибли: по приказу императора они покончили с собой, вскрыв вены.
Жизнь Марциала изменилась в худшую сторону. Долгое время он вёл малообеспеченный образ жизни, почти бедствовал, находясь на положении клиента у богатых патронов. В годы правления Тита (79-81 гг.) и Домициана (81-96 гг.) Марциалу сопутствует удача. При Тите он становится известен как литератор, при Домициане к нему приходит слава. В эти годы Марциал сближается с писателями, живущими в столице: ритором Квинтилианом, поэтом Силием Италиком, сатириком Ювеналом, адвокатом и магистратом Плинием Младшим.
Первый сборник эпиграмм Марциала вышел в 80 г. по поводу торжественного открытия амфитеатра Флавиев, Колизея в 80 г. После публикации сборника, который принёс автору литературную известность, со стороны императора последовало почётное вознаграждение: Марциалу было пожаловано "право трёх сыновей" и соответствующие льготы, которыми пользовались римляне, имеющие не менее трёх сыновей. (Во времена Марциала это исключительное право могли получить бездетные и даже холостые мужчины.)
Привилегии, дарованные Титом, были подтверждены и расширены его преемником Домицианом; Марциал был награждён званием всадника. Значительного материального благосостояния это не принесло, но дало возможность жить в достатке и не испытывать нужды. В окрестностях Номентана у Марциала появляется скромное поместье, а в Риме вблизи Квиринала - дом.
К 84 г. были написаны и опубликованы ещё две книги стихотворений: 'Xenia' и 'Apophoreta' ("Гостинцы" и "Подарки"). Сборники составлены из эпиграмм, предназначенные для сопровождения подарков, которые посылались друзьям и которыми обменивались в праздник Сатурналий, в декабре. 'Xenia' были подарками-подношениями съестного типа, 'Apophoreta' - подарки, которые раздавались после праздничной трапезы и уносились гостями с собой.
В 85-96 гг. регулярно (почти каждый год) появляются новые сборники эпиграмм. Они имеют большой успех. Вместе с ростом известности улучшается и материальное положение Марциала, хотя заслугой тому оказались не продажи книг. По поводу своего "всенародного признания" Марциал жалуется: "мой кошелёк вовсе не знает о том" (да и вообще, в стихах Марциал постоянно рисуется своей небогатостью). Книги Марциала продавались у троих книготорговцев, и всё равно за свою обеспеченность он был обязан богатым и влиятельным друзьям. Тем не менее, несмотря на достаток и "всенародное признание", Марциал по-прежнему продолжает вести клиентский образ жизни. (Можно только догадываться, что заставляет его быть клиентом; во всяком случае, не бедность.)
К 88 г. он смог позволить себе длительное путешествие, в Корнелиев форум в Галлии Цизальпийской (где пишет и издаёт третью книгу эпиграмм). Вернувшись в Рим, Марциал не покидает его до тех пор, пока императорами не становятся Нерва, затем Траян. Скорее всего, ему не удаётся снискать должного расположения самодержцев: в 98 г. он покидает город, в котором прожил 34 года, и возвращается в родную Испанию, теперь уже навсегда (деньгами на дорогу его снабдил Плиний).
В последние годы жизни Марциал пользуется расположением богатой Марцеллы, которая дарит ему поместье, где он проводит остаток дней. В 101 г. он публикует последнюю, двенадцатую книгу эпиграмм. Марциал умер в 104 г.; когда известие о его смерти достигло Рима, Плиний Младший написал в одном из своих писем: "Слышу, умер Валерий Марциал, горюю о нём. Был он человек талантливый, острый, едкий; в стихах у него было много соли и желчи, но не меньше искренности".
Творчество М. Валерия Марциала погружает нас в обстановку Рима второй половины I века нашей эры. Со времён последней гражданской войны, когда власть в 31 г. до н. э. взял в руки Октавиан Август, прошло более ста лет. В течение первого века нашей эры Рим возглавляет череда императоров, характер правления которых непохож. Если правление Августа принято называть "просвещённым", то при его приемниках Тиберии и Калигуле устанавливается то, что принято называть "террористическим режимом", который достигает апогея в середине I в. при Нероне. После относительно мягкого режима Веспасиана и затем Тита, признававших права сената, императором становится Домициан (81-96 гг.), на правление которого приходится расцвет творчества Марциала.
Начав при Тите с эпиграмм о цирковых зрелищах (сборник называется 'Liber de Spectaculis' традиционно, само название Марциалу не принадлежит), первые девять из своих двенадцати книг эпиграмм Марциал написал при Домициане остальные три - при Нерве и Траяне, причём двенадцатую прислал из Испании, куда вернулся в 99 г., где вскоре и умер (ок. 104 г.).
Марциал - один из немногих римских литераторов, кто избегает "глобальных философских проблем" и оторванных от жизни абстракций. Марциал - "чистый этик", он "проповедует" здравый смысл психически полноценного, вменяемого человека, который в окружении нравственной вседозволенности верен себе и до конца следует своему пониманию духа. Соответственно, Марциал полностью свободен от лицемерия; он свободно пользуется любыми средствами, руководствуясь одним принципом: "где надо и сколько надо". Отсюда даже самые "обсценные" эпиграммы никогда не производят отталкивающего впечатления, даже скабрёзного, включая такие случаи, когда Марциал откровенно ругается, понося своих адресатов непристойным образом. Будучи человеком высокого нрава и духа, называя явления и людей своими именами, Марциал может не беспокоиться о "негативных последствиях" грубостей (он сам же и замечает: 'lasciva est nobis pagina, vita proba', "страница наша непристойна, жизнь чиста").
Для своих сочинений Марциал пользовался как и старыми греческими образцами, которые были хорошо известны в Риме (первые известные нам собрания эпиграмм относятся к I в. до н. э.), так и новыми латинскими. В предисловии к Книге I он указывает: "Скабрёзную прямоту слов, то есть язык эпиграмм, я стал бы оправдывать, был бы на то мой пример: так пишет Катулл, и Марс, и Педон, и Гетулик, и всякий, кого перечитывают".
Эпиграммы Марциала от "эпиграмматической продукции" предшественников и современников отличаются в первую очередь метрическим разнообразием. Наряду с традиционным элегическим дистихом он использует семь размеров: дактилический гекзаметр, сотадей, фалекейский одиннадцатисложный стих и холиямб (любимые размеры Катулла), холиямбическую строфу, ямбическую строфу, ямбический сенарий. Содержание эпиграмм очень разнообразно: личные замечания, литературные декларации, пейзажные зарисовки, описание окружающей обстановки, явлений и предметов, прославление знаменитых современников, исторических деятелей, лесть в адрес императоров и влиятельных покровителей, выражение скорби по поводу смерти близких, и пр.
Характерная композиционная особенность эпиграмм Марциала - двух- или трёхчастная структура, при которой последняя часть содержит заключение, которое не разумеется из предыдущих частей, но является "нелогичным". При двухчастной структуре эффект достигается антитезой двух строк (предложений): первая содержит "пролог", постановку, вторая - неожиданный вывод. Напр. II 13:

И судье надо дать, и дать защите.
Секст, послушай совет. Дай кредиторам.

При трёхчастной структуре первая часть содержит "пролог", вторая - вопрос, третья - неожиданный ответ. Напр. V 43:

Зубы Таиды черны, белоснежны Лекании зубы.
Вывод? У первой своё, куплено всё у другой.

К этим схемам тяготеют все "острые" эпиграммы. В "программных" эпиграммах Марциал, как правило, пользуется развёрнутым сравнением-парадоксом, которое заканчивается логично, напр. I 53:

Есть страница одна, Фидентин, твоего сочиненья
в книжках моих, и печать господина её несомненна:
весь твой подлог с головой выдаёт на ней каждая строчка.
Так же, в толпу затесавшись пурпурных тирийских нарядов,
варвара их оскверняет башлык шерстяной лингонийский;
так же горшок арретинский бесчестит хрустальные вазы;
так же смешон чёрный ворон, когда побережьем Каистра
станет случайно бродить с лебедями, созданьями Леды;
так же в благом многозвучном священном лесу Афинянки
вздорная крякнет сорока кекроповым жалобным воплем.
Книжкам моим никогда не нужны ни судья, ни заглавье -
против тебя же страница твоя и кричит она: "Вор ты!".

Хотя сам Марциал признавал, что в эпиграмме уступает Катуллу, которому он отчасти подражает, можно признать, что именно он довёл римскую эпиграмму до возможного совершенства. Начиная от эпиграммы в основном значении этого термина, он подаёт её во многих нюансах: от сатиры-памфлета до элегии, от краткого острого двустишия до средней оды.
Марциал - мастер малой и средней формы, лёгкой, живой, краткой импровизации. Язык Марциала чёток и ясен; он далёк от той искусственной риторики, в которой с самого начала, за небольшим исключением, вязла поэзия императорского Рима. Как свои "коронные" приёмы Марциал наиболее эффектно и эффективно использует антитезу, параллелизм, сентенцию, повтор, неожиданную клаузулу, в гармонии с собственно стилем. Виртуоз эпиграммы, Марциал в этом жанре, по-видимому, намного превосходил всех современных (и последующих) ему эпиграмматистов.
Уже по эпиграммам самого Марциала рисуется тот масштаб, в котором поэты выдавали его эпиграммы за собственные. Вообще, Марциала читали и знали очень многие, и он сам был прекрасно осведомлён о своей известности: его читают и в Британии Дальней и даже такой древнеримской глуши, как г. Вьен в Галлии Нарбонской. Отсюда Марциал, вполне в духе Горация, уже в восьмой книге сулит себе бессмертие: 'me tamen ora legent et secum plurimus hospes ad patrias sedes carmina nostra feret' ("я на устах буду жить, и много с собой иноземцев в отчей пределы страны наши стихи понесут"; это пророчество сбылось точно также как у Горация). По поводу смерти Марциала также писал Плиний, что его ожидает слава и бессмертие: "Бессмертными его стихи не будут, как он писал; может быть и не будут, но писал он их так, чтобы были".
После смерти Марциала продолжали читать и высоко ценить по всему Риму. Известно, например, что император Элий Вер хранил Марциала вместе с "Искусством любви" Овидия у изголовья кровати и называл его "своим Вергилием". (Впрочем, такое соседство показывает, что императора, скорее всего, в большей степени привлекали эротический и/или "обсценный" аспект эпиграмм.)
Между IV и VI вв. Марциала часто цитируют писатели-грамматики; ему подражают поэты Авзоний (IV в) и Сидоний Аполлинарий (V в.). В средние века Марциала знали по многочисленным антологиями; его потихоньку читали схоластики, "целомудренные" епископы и даже папы. В XIV в. Дж. Бокаччо обнаружил и опубликовал рукопись с его эпиграммами. Марциал был одним из самых читаемых авторов Возрождения. Он оказал большое влияние на европейскую эпиграмму XVI - XVII вв. В XVIII в. Лессинг брал его в своих эпиграммах за образец и построил на их основе свою теорию эпиграммы; Марциалом интересовались И. К. Шиллер и И. В. Гёте. Вяземский называл его "кипящий Марциал, дурачеств римских бич". Про Пушкина, любившего "огонь нежданных эпиграмм", С. А. Соболевский писал: "Красоты Марциала ему были понятнее, чем Мальцову, изучавшему поэта".
Творчество Марциала представляет и огромный историко-бытовой интерес (многие аспекты римского быта восстановлены именно по свидетельствам Марциала), и художественный. Марциал - непревзойдённый реалист, умеющий ясно и ярко обрисовать явление или событие, отметить "порок", изобразить своё однозначное к ним отношение, и всё это мастерски выразить в яркой, задорной, лаконичной, убийственной эпиграмме. Своим искусством Марциал не только приобрёл себе первое место в истории римской эпиграммы, стал не только "патриархом эпиграмматистов", но одним из самых заметных поэтов вообще.

По поводу своего "всенародного признания" Марциал жалуется: "мой кошелёк вовсе не знает о том". - Авторского права Рим не знал: издателем книги становился книготорговец, купивший у автора произведение. Приобретая произведение, издатель не приобретал исключительного права на его издание; книга, вышедшая в свет, становилась "публичным достоянием"; каждый купивший мог отдать её в переписку своим или наёмным специалистам-переписчикам и открыть собственную торговлю. Хотя в точности положение дел с выплатой гонораров в Риме нам неизвестно, стать обеспеченным на литературный доход было, во всяком случае, невозможно.
Север Г. М., 2006

Марциал

I

Для Марциала Рим был прекраснейшим изо всех городов, и у него имеются все основания воспевать его, ибо немного есть поэтов, о которых можно было бы с такой уверенностью сказать, что своим именем они благодарны какому-то определенному месту. Кем бы он стал, если бы оставался в своем родном Бильбилисе, если бы не принес свое врожденное остроумие на Форум, если бы не прошел школы римской жизни? Ни в каком другом месте он не смог бы стать тем, кем он был в Риме. Он и сам осознавал это, ведь, находясь в изгнании, он жаловался, что ему не хватает его слушателей, а все, что было им там написано, кажется лишь своего рода дополнением к тому, что было им создано в лучшие времена. Вдали от Рима он был далек и от привычной ему аудитории знатоков; он был лишен не только библиотек и театров, но и тонкой оценки и того духа, который только и оживляет материал. Обсуждаемыми им предметами Марциал обязан городу, возбуждаемым ими интересом - тому обстоятельству, что он повествует о Риме. Деревни и провинциальные города не могут сформировать эпиграмматиста, ибо какую ловкость, какую способность к краткости, к стремительным оборотам речи могут они ему дать? Ему необходимо такое место, где люди теснят друг друга, где все и вся оживляется великим противоборством интересов. Лишь скопление противоречий, столкновение противоположностей, обилие нелепостей могут пробудить остроумие. Римляне изнежены, у них длинные величавые носы, носы весельчаков и насмешников, носы, подобные рогам носорогов. Лишь здесь, где каждый остроумен, возможен триумф остроумия.
К тому же и богатство комических персонажей максимально там, где на ограниченном пространстве города совместно проживает огромная масса людей где количество и многообразие стремлений словно бы спрессовывает остроумие. Какое поле для деятельности предоставляет гигантский Рим таланту, способному воспринять и выразить комические отношения! В нем нет недостатка в охотниках за удачей, в паразитах, в разбогатевших бедняках и разорившихся богачах, в авантюристах самого отчаянного сорта. Чревоугодники и нищие, скряги и транжиры, сладострастники, комические старики, щеголи и хвастуны, подхалимы, льстецы и мошенники, охотящиеся за чужими наследствами, представлены в нем столь же богато, что и люди, которым присущи комические уродства и телесные недостатки. Здесь все словно бы справлено в некоем котле; здесь сталкиваются друг с другом люди со всех краев империи, совершенно различные по своему происхождению, языку, способностям и влиянию.
Город же никоим образом не считается со всеми этими различиями; он требует, чтобы каждый считался с ним, и неумолимо перемалывает в своих мельницах даже самое грубое зерно. То, что не соответствует нравам, обычаям, соглашениям, не имеет здесь никаких шансов на успех; но чем тоньше вкус, тем сильнее он отталкивает от себя все, что не кажется ему однородным. Первым и необходимым условием является овладение языком, а это означает, что он должен быть покорен и представлять собой то, что желает слышать римское ухо. Тот, кто хочет удержаться и добиться признания в Риме, должен вооружиться самыми точными знаниями. Так, у автора, который не живет в Риме и не издает здесь своих книг, едва ли имеются перспективы широкого признания. Марциал сам извиняется, что третью книгу своих эпиграмм он посылает в Рим из Цизальпинской Галлии, то есть из Северной Италии, и желает, чтобы у его книги нашелся покровитель, который сберег бы ее от судьбы оберточной бумаги для перца и ладана или оболочки, используемой для жарки тунца. Ибо то, что появляется на свет в Риме, пользуется большим спросом, и римская книга должна взять верх над галльской.
Благодаря этому становится понятным и то, почему Марциал практически не затрагивает ту плодотворную область комического, в которой специфически городское сталкивается со всем тем, что сами римляне называли варваризмом. Он говорит о комическом творчестве некоего плагиатора, жалуясь, что оно пачкает фиалковый пурпур Рима сальными клочьями капюшона галльского барда. Таким образом, очевидно, что этот плагиатор был галлом, чье остроумие пропахло провинцией. Другого автора, выдававшего свои опусы за творения Марциала, он клеймит как площадного поэта, воспроизводящего лишь ругань уличных девок, сквернословие и остроты домашних рабов, то есть людей, чья речь соединяет в себе грубость и чужеземное влияние. Но в этих сомнительных сферах невозможно добиться того успеха, который удовлетворил бы тонкий вкус. Он может быть достигнут лишь там, где сам материал уже подготовлен для римского вкуса, где чужое по форме и содержанию уже не бросается в глаза. Само остроумие, если оно хочет обрести признание, должно стать римским. Поэтому сатиры Марциала являются свидетельством того, насколько далеко зашла романизация провинций, какие плоды она начала приносить. Кажется, что в этом отношении наиболее быстрыми темпами двигалась Испания - и даже ушла в своего рода отрыв, ведь в эту эпоху выходцами из испанской провинции наряду с Марциалом были не только Сенека и Квинтилиан, но и Траян, первый провинциал на римском императорском троне.
Марциал, которому не приходило в голову раздаривать или раздавать экземпляры своих эпиграмм, сам называет нескольких римских книготорговцев, занимавшихся их продажей. Все говорит за то, что эти книги очень быстро приобрели известность и широко разнесли славу поэта. Эти книги читались отнюдь не только в Риме и римлянами. Офицеры римских легионов донесли их в своих походных мешках до Британии, Африки и границ Парфии. Их читали в провинциях, особенно охотно в Испании и Галлии. Это внимание галльской интеллигенции радовало поэта; он отмечает тот спрос, которым его произведения пользуются в Виенне, городе в Нарбоннской Галлии, и не упускает возможности воспеть это обстоятельство. Он упоминает, что ретии, племя, жившее в районе современного Аугсбурга, называли его имя Норбанусу, офицеру императорской армии. Таким образом, по мере того как образованные круги всех провинций начинают использовать латинский язык, растет и интерес к римской литературе. Не стоит пояснять, насколько этот интерес был вызван резиденцией императора, средоточением всей власти. Достаточно лишь отметить, что всякое точное знание римских реалий само по себе представляло собой значительную ценность и что люди чувствовали себя весьма обязанными, если им его сообщали.

II

Материал, обрабатывавшийся Марциалом, не слишком разнообразен; кроме того, он любит варьировать один и тот же предмет и, меняя угол зрения, извлекать из него нечто новое. Его сатиры идут вслед за определенными и четко очерченными явлениями римской жизни и кристаллизуют их. Поэтому нам стоит рассмотреть главные занимавшие его темы. К ним в первую очередь относится тема определенного, конкретного места.
Мы уже говорили о ее значении. Лишь она придают всему индивидуальному определенный контекст, прочную основу и четкие очертания, так что можно сказать, что форма целого также определяется городской границей. Образы, взятые из римской жизни, принадлежат к сильнейшей стороне творчества Марциала. Там, где дело касается того, чтобы удержать ускользающее мгновение, столь своеобразно наполненное жизненным духом, там поэт берет верх над историком, ибо последний в силу своего занятия вынужден иметь дело со всевозможными сокращениями. Он бесконечно далек от мгновения, его дело - изображать прошлое в его отношении к настоящему; он должен работать с твердым, готовым материалом. А вот картина, рисуемая поэтом, сохраняет жизнь того мгновения, которое не принадлежит никакой истории. Так перед нашими глазами возникает шумная, много-людная, грязная Субура. [Одна из самых оживленных улиц Рима (здесь и далее прим. пер.).] Мы слышим, как мулы тянут повозки, груженные мрамором для каких-то новых построек. Раздается шум из лавок и ремесленных мастерских; мы успеваем выхватить короткую фразу полуобнаженной девицы, бросившей быстрый взгляд на Субуру и захлопнувшей окно. Видны строения крошечных мастерских, торговцы, скупающие битое стекло для серных нитей, продавцы вареных бобов, дрессировщики змей и продавцы рассола, повара, предлагающие колбасу, дымящуюся в переносных печах. Сутенер из Гадеса предлагает гадесских девок, пользующихся особым спросом из-за присущей им чрезвычайной искусности в любовных делах. Марциал описывает одну такую уличную девку, что жила в устье Субуры рядом со штаб-квартирой городского префекта и сапожными мастерскими. Или перед нами один день живущего в мировом городе бездельника. Он бесцельно слоняется по Септам, [Saeptum - загородка, огороженное место, где римский народ в собрании подавал голос.] по площади, где собирались Центуриатные комиции и где находились самые богатые лавки. Здесь он велит показать ему тех избранных юношей, которых представляют лишь богатым знатокам и в особых помещениях. Затем он требует слоновую кость, изготовленное в виде полумесяца черепаховое ложе для принятия пищи на шесть персон и придирается, что оно слишком мало для его стола из лимонного дерева. Потом он осматривает сосуды для мирры, коринфскую бронзу, старинные вазы, сардоникс и яспис, пока наконец не покупает за один асе два плохоньких кубка и не отправляется восвояси.
Еще одна картина римской повседневной жизни. Слышна поступь смены охраны императорского дворца, мощный столб дыма поднимается от терм Нерона, поэт описывает пир, на котором звучат шутки по поводу синей и зеленой цирковых партий. Вновь мы видим уличную сутолоку, в которой каждый, не обращая внимания на других, с таким рвением продирается вперед, что следует опасаться за свои ребра. Знакомые приветствуют друг друга, никак нельзя избежать целовальников, то есть тех, кто в качестве уличных приветствий раздает поцелуи, против которых бессильны как язвы, оспа, капюшоны и закрытые носилки, так и титул консула или трибуна, сопровождающие ликторы и высокий трибунал, ведь эти целовальники, вытянув губы для поцелуя, готовы преследовать свою жертву даже в нужнике. Жизнь в усадьбах, на курортах представляет собой лишь продолжение этой характерной для гигантского города гонки. Марциал сам владеет усадьбой, не приносящей ему никакого дохода, ибо то, что он дарит посещающим его усадьбу гостям - куры, яйца, оливки, капуста и фиги, выросло, то есть было куплено на Субуре. Такие владельцы усадеб, которые все свое продовольствие привозят в усадьбу из города, отнюдь не редкость. Жизнь на курортах полна роскоши и комфорта. Аполлинарий, предпочитающий всему миру берег Формии, прямо из окна своей комнаты, со своего спального ложа закидывает удочку, его специальный слуга-рыболов тащит к нему камбал и сомов, жирные мурены сами плывут к хозяину пруда, на зов являются даже хариусы и морские окуни.
Зрелища
Менее всего проявляется комическая мощь Марциала в его книге о зрелищах, свидетельствующей о том, что он был заядлым посетителем цирков и амфитеатров. Ведь все эти бои гладиаторов, морские битвы и травля диких зверей мало пригодны для художественного изображения, а завершаются они всегда одной и той же кровавой бойней, однообразной массовой резней. Поднимает ли носорог в воздух быка, разрывает ли тигр льва, убивает носорог медведя или слон быка, все это в равной степени служит удовлетворению дикой потребности в сенсации. Слон, падающий на колени перед императором, беременная свинья, из распоротого живота которой появляется поросенок, или заяц, без опаски залезающий в пасть льва, - таковы цирковые забавы. Не лучше и различные театрализованные действа, демонстрирующие мифологические сцены, скажем, шутка со взмывающим в воздух актером, сидящим верхом на быке и одетым, как Геракл, или изображение на потеху городской черни глубокого мифа о Пасифае, осуществляемое средствами самой пошлой эмпирии. Верхом безвкусицы, пожалуй, является воспроизведение мифа об Орфее, при котором с помощью скрытых механизмов на арене движутся леса и скалы, бегают дикие и домашние животные, птицы вьются вокруг одетого, как легендарный певец, приговоренного к смерти преступника, пока, наконец, он не будет разорван свирепым медведем. Все это описывается Марциалом с заметным удовольствием и куда менее заметным остроумием, и то, что он по этому поводу высказывает, свидетельствует о наивной радости, которая не вызывает никаких мыслей относительно самого этого зрелища.
Места для всадников
Обновляя lex Roscia theatralis, [Театральный закон Росция (лат.).] Домициан издает новые постановления по поводу мест для всадников на зрелищных представлениях. Вследствие этого всадники, занимавшие четырнадцать рядов позади сенаторов, стали строго досматриваться на предмет того, соответствуют ли они всадническому цензу, что вело к комическим сценам в театрах. Иной зритель, поверх тоги которого надета дорогая лацерна, [Верхнее платье (лат.).] бледнеет уже, как только увидит, что к нему приближается императорский надзиратель, следящий за местами для всадников. Другой, носивший прежде зеленые одежды, теперь облачен в пурпур и багрец, хотя он не может предъявить четыреста тысяч сестерциев всаднического ценза. Третьего поэт увещевает встать и скрыться, прежде чем приблизится надзиратель. Нанней, уже дважды или трижды изгонявшийся надзирателем, теперь усаживается между кресел. Когда же его прогоняют и отсюда, он полуоблокачивается на последнее сиденье, так что со стороны всадников кажется, что он сидит, а со стороны надзирателя - что стоит. У Евклида, изгнанного надзирателем, хотя он похваляется своими доходами и ведет свою родословную от самой Леды, во время бегства выпадает огромный ключ, что свидетельствует о том, что у него нет привратника, или даже о том, что рабом-привратником является он сам. Тогда как цирюльник Циннамус благодаря деньгам, подаренным покровительницей, становится всадником. А Руф, который, сверкая великолепными украшениями, в белоснежной тоге сидит в первом ряду, носит на лбу пластырь, под которым, по всей видимости, находится клеймо "f. h. е." (fugitivus hic est) [Это - сбежавший (лат.).] беглого раба.
Пиры
Они заполняют обширное пространство и предоставляют неисчерпаемый материал для эпиграмматиста. Объектом злословия становятся то гость, то хозяин, то сама трапеза. Чем более роскошными являются пиры, чем более лакомые блюда на них подаются, тем охотнее они посещаются, тем больше усилий прилагается, чтобы получить на них приглашение. В этих стараниях зачастую заключается нечто в высшей степени комическое, как, например, в хлопотах Селия, бегающего от Марсова поля к храму Изиды и портику Помпея, проносящегося через купальни и возвращающегося к Марсову полю, где он молит о приглашении изображенного в облике быка Зевса и фигуру Европы. Другой неприглашенный в связи с этим бродит повсюду с траурной миной на лице. Третий посещает лекции и судебные заседания, сопровождая выступления докладчиков и ораторов восхищенными выкриками, и вставляет свои "Послушайте, как метко сказано!", "Как великолепно! Как весомо!", стремясь получить заветное приглашение. Иной домогающийся приглашения зарабатывает его, выкладывая политические новости, и, таким образом, вся эта толпа паразитов, составляющих некий единый устойчивый персонаж античной комедии, тратит свои дарования, чтобы прокормиться. Среди этих гостей встречаются бесстыдники, складывающие в мешки стоящих позади них юношей целые куски свиного вымени, антре-коты, отварных голубей вместе с бульоном, так что можно спросить, почему стол для них не накрывается прямо у них за спиной. Более того, иные даже продают эти, так сказать, сувениры на рынке.
Между тем и хозяевам присущи некоторые характерные особенности. Один смешивает свои вина, другой на глазах у гостей в одиночку съедает все поданные на стол грибы, третий не подает на стол ничего, кроме кабаньей туши, которая к тому же настолько мала, что ее мог бы добыть даже безоружный карлик. Четвертый одаривает гостей тонкими благовониями, но не дает им никакой еды. Неприятны также и слишком громкая музыка, и хоровод девушек, танцующих вокруг гостей, отвратительны хозяева, уже при подаче первого блюда, уксусного студня и салатов, начинающие читать вслух своим гостям. Иной хозяин по-разному угощает различных своих гостей: одним предлагает устрицы, камбалу и толстогузых голубей, другим же - мидии, свинушки и издохшую в клетке сороку. Другой сидит развалясь, громко рыгает, ковыряется в зубах, принимает во время еды массаж и доводит свои маленькие слабости до неприличия. Еще один хозяин, отличающийся сильной потливостью, в течение трапезы одиннадцать раз меняет застольное платье. Стелла заставляет поэта прямо во время еды писать стихи. Наиболее приятен для Марциала тот обед, во время которого он не слышит ни лживых слов, ни чтения вслух, когда не танцуют гадесские девушки и не звучит хор флейт, а лишь играет маленькая тростниковая флейта, такой обед, каким сам Марциал потчевал Торания.
Но свободен, признает поэт, лишь тот, кто ест, не предаваясь чревоугодию. Человек свободен лишь тогда, когда он питается не в гостях, а дома, когда он пьет пользующееся дурной славой из-за густого красного осадка вейское вино и принимает утехи Венеры из народа, цена которой - два асса. Лишь тогда он так же свободен, как парфянский царь.
Бани
При одновременном развитии механических приспособлений они способствуют все большей и большей роскоши. Термы и холодные бани, в которых моются все вместе, включая и женщин, чрезвычайно роскошны. Особой славой пользуются частные купальни Лупа, Фортуната, Грилла и Фавста; известен один кутила, растранжиривший в них аж десять миллионов. Каменные термы подогреваются при помощи искусственных теплопроводов (hypocausta), бани (balnea) строятся из дерева. Тукка строит из каристейского мрамора термы, в которых могли бы плавать корабли. Поскольку для их нагрева не хватает дров, Марциал в шутку предлагает топить их при помощи дерева, из которого построена balneum. Как верх роскоши он воспевает термы Клавдия Этруска, построенные из зеленого тайгетского мрамора и пестрого ливийского и фригийского камня.
С банным делом связаны и возрастающее значение косметических профессий, и распространение торговцев мазями и благовониями, лавки которых заполнены самыми дорогими товарами. Самым уважаемым из них удается стать arbiter elegentiarum, [Судья в вопросах изящества (лат.).] как, например, тому Косму, чьего суждения, говорят, страшился сам император Нерон и которому Марциал прямо адресовал свои эпиграммы. Всеми благовониями этого Косма пахнет Геллия, повсюду в городе можно встретить людей, которых поэт сравнивает с ходячими столбами благовонных испарений. Как чрезмерный, так и недостаточный уход за своим телом является плодотворной темой для комического поэта. Мы видим, как сторонники кинического и стоического учений, бородатые, лохматые и неухоженные, идут по улицам рядом с вылизанными, кудрявыми и благоухающими щеголями. Племя педерастов подразделяется на активных и пассивных, причем вторая категория бросается в глаза благодаря их женственному франтовству и элегантности. Вот один из них, чьи непричесанные волосы заставляют предполагать в нем строгого моралью стоика, выбирает любовника. Лаэтин красит волосы, Полла скрывает даже складки своего живота с помощью теста. Кто-то еще натирает лысину и лицо дропаксом и псилотроном. Беззубый плешивец ковыряет во рту покрытыми мастикой деревянными шпильками, чтобы создалось впечатление, что у него есть зубы. Корацин пахнет содержимым свинцовых сосудов торговца благовониями Ницера, а у Феба на лысине нарисованные волосы. Он волосат и в высшей степени облезл.
Ксении (подарки)
Обычай дарить в определенные дни, прежде всего во время празднования Сатурналий, подарки становится все более и более распространенным. Бедные клиенты одаривают своих патронов покрытыми золотистой накипью финиками и монетами в один асе с изображением головы Януса, друзья и родственники дарят друг другу продовольственные товары и пред- меты обихода. Как правило, эти подарки, поскольку речь идет о проявлениях внимания, не слишком ценны, но они могут быть и весьма дорогими. Любезность, первоначально составляющая смысл этого обычая, быстро исчезает, остаются лишь приносимые им неудобства. Ведь и подобающие почтенным женщинам подарки на дни рождения делаются вообще-то для того, чтобы сделать приятное себе самому. Обойденный подарком легко обижается, а подарки, остающиеся без ответа, вызывают раздражение. Кроме того, подарки делаются, чтобы получить в ответ еще более крупный подарок, в силу чего бедняка, ничего не подарившего богачу, уже поэтому можно назвать щедрым. Люди должны внимательно следить за списками подарков, они постоянно заняты покупками и тем не менее постоянно что-то упускают. Отнюдь не исключены злоупотребления, так, чтобы получать подарки, Клит восемь раз в году празднует собственный день рождения, а один хитрец благодаря подаркам и вовсе сумел разбогатеть.
Благодаря обычаю дарить подарки появляются "Ксении", - стихи, написанные специально в сопровождение небольших подарков, которые от этого приобретают большую ценность. Такое стихотворение представляет собой своего рода остроумную шутку, предназначенную для изысканного вкуса. О популярности ксений можно судить уже на том основании, что ими наполнены две книги эпиграмм Марциала. Они представляют собой надписи не длиннее двух строчек, в которых говорится о ладане, перце, бобах, латуке, рыбе, о блюдах фруктов, грибов, о свином вымени, винах и сотнях других вещей. Все, что дарится на Сатурналии, от орехов, досок для письма и писчей бумаги до живых свиней и пышных лож, сопровождается ксениями. Кроме того, они еще и приносят выгоду, ибо используются теми, кто сам не может написать эпиграмму. В конечном счете они образуют отдельный жанр литературы, которая пишется и собирается ради нее самой, в результате чего ксении утрачивают свою сугубо вспомогательную сущность и превращаются в нечто самостоятельное.

III

В своих эпиграммах Марциал использует элегейон, скацон и гендекасиллаб, и это художественные формы, созданные для эпиграмматической обработки материала и позволяющие обострить мысль на самом минимальном пространстве, повернув ее в комическое русло. Элегейон подходит, как правило, и для изображения возвышенного, которое в то же самое время заключает в своей форме и нечто остроумное. Однако Марциал отнюдь не является мастером в изображении возвышенного. Он использует возвышенное исключительно в декоративных целях, поскольку мифы, к которым он прибегает, берутся им как нечто готовое, исключительно как некое украшение, и он обращается с ними столь же холодно и виртуозно, как ремесленник, который, изготавливая по определенному шаблону карниз, переносит на него изображения с кубков и амфор. При этом он точно ориентируется на римский вкус. В сущности, для него мифы представляют собой не более чем шутки, и он гордится тем, что в его стихах не встретишь кентавров, горгон или гарпий, но что в них дан образ человека и его нравов. И вот здесь, в изображении комических ситуаций, он достигает наибольших высот именно тогда, когда несколькими острыми штрихами набрасывает картину городской жизни и людского движения, которым она полна. К тому же он не страшится и карикатурности. Он обладает уникальным талантом создавать при помощи скудных средств нечто завершенное, легко возбуждаясь и столь же быстро утоляя свое возбуждение творениями, приносящими ему полнейшее счастье. Несправедливо отвергать такое дарование лишь потому, что оно не порождает масштабных, связных произведений. Скорее следовало бы согласиться с его похвалой коротким книжкам, которые он славит за то, что они требуют немного бумаги, быстро пишутся и не вгоняют в скуку.
Он - фланер до мозга костей; его эпиграммы рисуют нам картину праздных шатаний по всемирному городу. Мы можем понять это уже на основании тех сведений о римской топографии, которые он нам предоставляет. Слоняясь и фланируя по городу, он хорошо изучил цирки, зрелища, бани, рынки и площади, книжные и художественные лавки, антикварные магазины. Он знает Рим так же хорошо, как складки собственного платья; свыше тридцати лет жизни в нем позволили ему стать подлинным знатоком этого города. Он живет на Mons Quirinalis [Квиринал, Квиринальский холм (лат.).] и хвалит свое место жительства, ибо отсюда ему видны лавровые деревья в роще Випсания Агриппы. Он весел и способен наслаждаться жизнью, а то описание, которое он посвящает себе самому (его голос глубок, его волосы непослушны, его грудь и бедра покрыты густыми волосами), указывает на крепкую конституцию. Он наслаждается захватывающей и одновременно быстротечной городской жизнью, как знаток, располагающий неограниченным количеством свободного времени. Даже тогда, когда он описывает прелесть и очарование пейзажа своей родной Испании, Рим остается для него самым прекрасным местом в мире. Он весь устремлен к римской жизни, пожираемой им глазами и ушами. Он погружен в нее целиком и полностью, он наслаждается ее богатством, ее силой, ее утонченностью, ее живым остроумием и ее новинками. Неусыпное чувственное любопытство поддерживает его наблюдательность; его эпиграммам присуща некоторая болтливость, и при их чтении мы чувствуем, какую роль в них играют отфильтрованные им городские сплетни.
Защищаясь от предъявляемых ему упреков в непристойности, Марциал не без основания утверждает, что эпиграммы пишутся для тех, кто имеет обыкновение наблюдать за флоралиями, [Празднества в честь богини Флоры.] тогда как празднество в честь Флоры отнюдь не клеймится как непристойное, а девиц для любовных утех отнюдь не красит целомудренность столы. [Длинное платье, доходящее до пяток.] Изгнание непристойности из эпиграммы означает ее полное выхолащивание, оно превращает Приапа в презренного скопца. Он прав, ибо порицаться может не само изображение непристойного, а лишь способ изображения. Ведь когда непристойно само изображение, поэт заслуживает порицания. Упрек Марциалу вызван тем, что он в целом слишком много размышлял о непристойном, слишком легко его отыскивал и слишком часто возвращался к этому предмету. Он обращает внимание не столько на сладострастное, сколько на отвратительное и вызывающее омерзение, а такие вещи следует рассматривать с величайшей осторожностью, ибо они обладают свойством прилипать к тому, кто на них нападает. Поэтому многие эпиграммы дурно попахивают, ведь зловонием отличается сам их предмет.
Но еще больше им вредит то, что Марциал настолько податлив и подобострастен, что не только переходит границы всяческих приличий, но и забывает о какой бы то ни было осторожности и разумности. Слащавая лесть, которую он расточает императору Домициану, его прямо-таки сочащаяся преданность ему просто невероятны. Этот холодный, угрюмый, вероломный тиран, живший в своем дворце, словно в пещере, с одобрением читал марциаловы эпиграммы. Марциал славит его то как победителя германцев, даков и хаттов, то как величайшего из всех цензора и царя царей. Он молится за долгую жизнь императора и восхваляет его за то, что тот расширил римские улицы и запретил кастрацию во всей империи. Он приветствует его как обновителя lex Julia de adulteriis et stupris, [Закон Юлия о прелюбодеянии и развратном бесчестии (лат.).] lex Papia Poppaea [Закон Папия Поппея (лат.).] и закона о нарушении супружеской верности, хотя не может не знать, что сам Домициан неравнодушен к кастратам и в нарушение супружеской верности сожительствует со своей племянницей Юлией. Домициан, повелевавший именовать себя "Наш господин и бог", еще более усилил культ императора, и Марциал добровольно в этом ему содействовал. Он возвышает императора над Геркулесом, над Юпитером, он утверждает, что Геркулес как менее значительный по своему рангу бог приносит жертвы императору как богу, более значительному, и даже, что все боги делают это. "Призови меня Юпитер, - ничуть не смущаясь, заявляет Марциал, - я скажу ему: "Поищи себе другого гостя, мой Юпитер держит меня здесь, на земле"". Юлия, возлюбленная и племянница Домициана, возводится им в ранг богини, а умерший сын императора - в ранг бога. "Поистине, - восклицает он, - век Домициана превосходит все прочие века". И сводя почти все эти характеристики воедино, категорически заявляет: "Ты - император и бог, власть твоя священна". Чувствуется, как мало во всем этом истины, что он лишь пытается удержать и укрепить свое собственное положение. В своих эпиграммах он не только обращается к самому императору, он принюхивается ко всем закоулкам императорского дворца, он так неустанно пытается попасть на глаза императорскому окружению, что для него хорош кто угодно, кто пользуется хоть каким-нибудь влиянием. Он льстит пользующимся дурной славой денунциантам Регулу и Суре, рекомендует себя архитектору Домициана Рабирию и возносит хвалы Криспину. Этого последнего, египтянина и сына рабыни из Канопуса, ставшего рабом некоего торговца рыбой, а при Домициане ставшего придворным шутом и денунциантом, Марциал умоляет, чтобы тот сказал императору: "Марциал - слава твоей эпохи и стоит ненамного ниже Марса и Катулла".
В конечном счете эти старания скомпрометировали его самого и его музу, ибо, вне всякого сомнения, именно в них заключалась причина его изгнания Траяном и возвращения в окрестности Бильбилиса. После убийства Домициана он сам признает, что его лесть - убогая износившаяся дрянь. Он уверяет, что более никого не желает называть господином и богом и, не переводя дыхания, изливает похвалы на Траяна, уверяя его, что при Домициане все были бедными, а теперь благодаря Траяну и его храмовым пожертвованиям все стали богатыми.
Это чрезмерное подобострастие раздражает, ибо в нем ощущается пустота и нарочитый энтузиазм. Сюда добавляется и то, что в самоуверенных высказываниях, которые Марциал вставляет то там, то тут, есть нечто наивное; в них обнаруживается детское тщеславие провинциала и выскочки. Он неустанно обращает внимание других на свое значение, свою славу, на то влияние, которое он будет оказывать на самое далекое будущее, а когда он в самодовольной скромности отказывается признать себя первым среди всех поэтов, то тем не менее утверждает, что место первого ниже второго. Гавру, называющему его небольшим талантом, поскольку он пишет небольшие вещицы, он возражает: да, но зато живые, тогда как Гавр изготавливает гигантов из глины. Кое-кто лопается от зависти, ибо Марциала читает весь Рим, ибо народ указывает на него пальцем, ибо он обладает унаследованными правами, владеет усадьбой за городом и домом в Риме, ибо его часто зовут в гости, ибо каждый его знает и хвалит. Неволу, который никогда не приветствует его первым, а лишь отвечает на приветствие, он замечает, что ему воздавали хвалы два императора, что он пользуется правами трибуна и всадника, сидит в одном из четырнадцати рядов и уже выхлопотал кое-кому право гражданства. Он превозносит самого себя, не жалея красок. Его книгам присуще чувство такта, они бичуют пороки, а не людей. Бильбилис обязан ему своей славой не менее, чем Верона Катуллу. Его книги читают суровые центурионы в покрытых инеем гетских лугах, его читают даже в Британии. Он известен во всей ойкумене. Это раболепие и это несокрушимое самодовольство несколько снижают силу его эпиграмм. В них не оказывается ничего решительного, в общем и целом они представляют собой некий компромисс, примиряющий остроумие с окружающим миром. Марциал предупредителен и любезен, ему не свойственны злоба и безжалостность. В его сангвиническом и чувственном темпераменте, в его живом характере отсутствует какая бы то ни было суровость. Он - не стоик, он сторонник разумного удовольствия. Кроме того, взор, обращенный им на мир, никоим образом не ответствен за череду встающих перед ним предметов, за оценку вещей; Марциал воспринимает их, сравнивает, затем обращается к чему-то иному. Он не обладает ни силой, которая требуется непримиримой ненависти и презрению, ни терпением, чтобы пополнить ее своей свежей кровью, духом и жизнью. Он ловко увертывается от упрека в том, что занимается исключительно незначительными предметами, и возносит похвалу своей музе, которая, по его словам, хотя и играет лишь тоненькой соломинкой, но воздействует сильнее, чем иная медь звенящая.
Таким образом, его сатиры охватывают некую срединную область, то есть движутся в том круге, который исхожен самим автором. Император, сенат, влиятельные люди, всякий человек, способный навредить автору, остаются нетронутыми. Он ограничивает свое остроумие зоной, в которой оно может быть терпимо, ведь там оно не только безвредно, но живительно и приятно. Политическое честолюбие ему чуждо; он не испытывает ни склонности к сотрудничеству в этой сфере, ни потребности быть в оппозиции, даже лишь молчаливой. Он не питает симпатий к республиканскому прошлому. И его сатиры также не достигают корней целого; они порождены не болью и не той радикальной горечью, в силу которой все видится прогнившим и истлевшим в самой своей основе. Ведь это просто невозможно, ибо какой традиции обязан этот испанский кельтибер, какой, в конечном счете, ответственностью он связан? Ему нет никакого дела до сущности Древнего Рима, как провинциал, он уже не может быть благосклонно настроен по отношению к ней, ведь чем быстрее империя расправляется с этими консервативными остатками, тем лучше обстоит дело с его гражданскими правами, тем свободнее он может выгодно подавать свой талант. А следовательно, его творчество представляет собой определенный вклад в ту романизацию империи, предпосылкой которой является уничтожение римского полиса. Сама идея империи разрушает старый Рим и превращает его в столицу мира.
Пер. с нем. К. В. Лощевского. Юнгер Ф. Г.

Марциал и его поэзия

Марк Валерий Марциал - выдающийся римский поэт-эпиграмматист, в творчестве которого эпиграмма приобрела свою окончательную форму и стала тем, что мы понимаем сейчас под этим литературным термином - коротким сатирическим стихотворением.
Марциал написал свыше 1500 эпиграмм, составивших 15 книг. Творческая продуктивность поэта поразительна, ведь речь идет о небольших по размеру стихотворениях, состоящих нередко из двух-четырех строк. Безупречные по форме, они представляют собой блещущие остроумием и поэтическими находками миниатюры, запечатлевшие разные стороны окружающей поэта реальной действительности.
Литературная известность пришла к Марциалу сразу после публикации первого сборника эпиграмм "Книги зрелищ", написанной под впечатлением торжественного открытия Колизея в 80 году. С каждой новой книгой росла его популярность поэта и острослова, причем не только в Риме: во всех уголках обширной империи самые разные люди, старики и подростки, мужчины и женщины, читали и заучивали наизусть его эпиграммы. Всадники и сенаторы, стряпчие и коллеги по ремеслу повторяли его остроты. В далеком морозном краю его книги зачитывали до дыр суровые центурионы (XI, 3). Чужеземцы увозили их с собой на родину. Ценителей и почитателей его поэзии становилось все больше, вместе с тем неудержимо росло и число недоброжелателей, завистников, людей, случайно или намеренно задетых его стихами. Но Марциалу была по душе любая, даже непредсказуемая, реакция читателей (VI, 60):

Любит стихи мои Рим, напевает повсюду и хвалит,
Носит с собою меня каждый и держит в руках.
Вот покраснел, побледнел, плюнул кто-то, зевнул, столбенеет. . .
Это по мне! И стихи нравятся мне самому.

Марциал родился в испанском городе Бильбиле. В одной из эпиграмм, написанной в конце 90-х годов, поэт говорит о том, что он появился на свет в мартовские календы, то есть 1 марта, и достиг пятидесятисемилетнего возраста (X, 24). Следовательно, дата его рождения приходится приблизительно на 40 год.
В Бильбиле будущий поэт получил грамматическое и риторическое образование. В 64 году он, возможно, для того, чтобы подготовиться к профессии адвоката, приезжает в Рим, где сразу налаживает связь с выходцами из Испании; посещает дома своих знаменитых соотечественников - философа Сенеки и его племянника, эпического поэта Лукана. Однако завязавшейся между ними дружбе не суждено было окрепнуть. В 65 году после раскрытия антинероновского заговора Лукан и Сенека пали жертвами императорских репрессий. По приказу Нерона они покончили с собой, вскрыв себе вены.
Жизнь Марциала резко изменилась в худшую сторону. Он долгое время бедствовал и под угрозой нищеты был вынужден смириться с участью клиента. Вместе с другими такими же, как он, бедняками, он обивал пороги влиятельных особ, получая от них небольшие денежные подачки или угощение. О своем унизительном положении клиента поэт сообщает с чувством нескрываемой горечи.
В годы правления Тита (79-81 гг. ) и Домициана (81-96 гг. ) Марциалу сопутствует удача. Он пользуется расположением императоров и не скупится на похвалы, нередко доходя до неприкрытой лести и заискивания перед ними. Этим он навлек на себя осуждение и упреки потомков, обвинявших его в низкопоклонстве и пресмыкательстве перед жестоким императором Рима Домицианом, которого традиция рисует только черными красками. В эти годы Марциал сближается с писателями, живущими в столице, ученым-ритором Квинтилианом, поэтом Силием Италиком, сатириком Ювеналом, Плинием Младшим. О них он говорит с неизменной почтительностью, сердечностью и восхищением.
После публикации в 80 году "Книги зрелищ" последовало почетное вознаграждение со стороны императора: Марциалу было пожаловано "право трех детей" и соответствующие льготы, которыми пользовались римляне, имевшие не менее трех сыновей. Но во времена Марциала это исключительное право могли получить даже бездетные и, более того, холостые мужчины. Привилегии, дарованные Титом, были подтверждены и расширены его преемником императором Домицианом, наградившим поэта всадническим званием. Надежды на ожидаемое благополучие оправдались лишь частично. Значительного материального благосостояния достичь не удалось. Однако Марциал мог жить в достатке и не испытывать нужды. Влиятельные друзья оказали ему помощь, и в окрестностях Номентана у него появилось скромное, но доставляющее ему покой и умиротворение поместье, а в Риме вблизи от Квиринала - собственный дом. Тем не менее, в стихах он постоянно жалуется на свою бедность.
К 84 году были написаны и опубликованы еще две книги стихотворений, озаглавленные "Гостинцы" и "Подарки". В них вошли эпиграммы, представляющие собой двустишия, предназначенные сопровождать разного рода подарки, которые посылались друзьям и которыми обменивались в декабрьский праздник Сатурналий. Это были подношения съестного типа ("гостинцы") Или дары, раздаваемые после праздничной трапезы и уносимые гостями с собой ("подарки").
Между 85 и 96 гг. более или менее ежегодно появляются сборники эпиграмм Марциала. Их успех превосходит все ожидания. Но несмотря на всенародное признание Марциал продолжает вести клиентский образ жизни. Можно лишь догадываться, что вынуждало его быть клиентом, во всяком случае не бедность.
В 88 году какое-то беспокойство и тревожное состояние духа заставляют Марциала покинуть Рим и уехать в Цизальпинскую Галлию в Корнелиев форум, где он издает книгу эпиграмм. Вскоре он возвращается в столицу империи и там продолжает выпускать одну книгу за другой.
Смерть Домициана ознаменовала поворот в жизни поэта. Изданием очередных сборников эпиграмм он стремится снискать милости императоров Нервы и Траяна, но, похоже, это ему не удается, и в 98 году он, теперь уже навсегда, оставляет Рим. С тяжелым сердцем, разочарованный и несчастный, он направляется в Испанию, покинув город, в котором прожил 34 года. Деньгами на дорогу его снабдил Плиний Младший.
Марциал надеялся обрести покой и независимость в родной Бильбиле, где он пишет еще одну, последнюю, книгу эпиграмм, увидевшую свет в 101 году. Богатая испанка Марцелла, почитательница таланта поэта, подарила ему небольшое поместье. Но в провинциальной Бильбиле Марциал тоскует по римским библиотекам, зрелищам и столичному обществу. Как прежде, он недоволен своей жизнью, предается хандре, забрасывает стихи.
Умер Марциал в 104 году. Когда известие о его смерти достигло Рима, опечаленный Плиний Младший написал в одном из своих писем: "Я слышу, умер Валерий Марциал; горюю о нем; был он человек талантливый; острый, едкий; в стихах его было много соли и желчи, но немало и чистосердечия".

* * *

История эпиграммы уходит в глубь веков, и ко времени появления первых книг Марциала насчитывала не одно столетие.
Как указывает само название, эпиграмма - первоначально надпись, сделанная на могильной плите, статуе, посвятительной дощечке или предмете, принесенном в дар богу. Первые стихотворные эпиграммы на греческом языке относятся к VII веку до н. э. Позднее эпиграмма потеряла свою первоначальную функцию надписей и стала формой книжной поэзии, сохранив при этом свое основное свойство - краткость.
Литературная эпиграмма в пределах нескольких строк фиксировала мимолетное впечатление, демонстрируя игру ума и фантазии поэта. Эпиграмма - это своеобразная поэзия на случай. Она могла быть эротической, застольной, напутственной и т. д. До нас дошло немало любовных эпиграмм, пронизанных чувственной нежностью. От первоначальной надписи книжная эпиграмма сохраняет некоторые темы (например, надгробные или посвятительные эпиграммы), которые нередко трактуются в пародийном, а подчас откровенно сатирическом духе. Со временем сложился определенный круг тем, разрабатываемых в эпиграммах, но этот традиционный репертуар каждый поэт варьирует в соответствии со своим талантом и вдохновением.

* * *

Первые известные нам собрания греческих эпиграмм относятся к I веку до н. э. В своем творчестве Марциал использовал эти антологии, имевшие широкое хождение в Риме. Но гораздо чаще он обращается к латинским образцам эпиграмматической поэзии. В предисловии к первой книге он пишет: "Игривую правдивость слов, то есть язык эпиграмм, я бы стал оправдывать, если бы первый подал пример ее, но так пишет и Катулл, и Марс, и Педон, и Гетулик, и каждый, кого читают и перечитывают". И все же главным источником его вдохновения служит сама жизнь, современная ему римская действительность и окружающие его люди. В эпиграммах бурлит жизнь столичного города, изображенная поэтом во всех ее красках.
Поистине, надо было обладать острой наблюдательностью и сатирическим даром Марциала, чтобы так живо и сочно показать быт и нравы столицы огромной империи. Рим Марциала наполнен дельцами, аферистами и разного рода проходимцами. На страницах его книг оживают разбогатевшие выскочки, философствующие болтуны, мерзкие скряги, наглые мошенники. Наибольшее отвращение испытывает поэт к честолюбцам, занятым пустяками и показухой. Он создает впечатляющую галерею отвратительных образов - воров, охотников за чужим наследством, врачей-шарлатанов, безобразных старух, ненасытных женщин, гнусных развратников - всех тех темных личностей, которыми кишели улицы Рима.
Традиционные и сделавшиеся уже стереотипными персонажи эпиграмматической поэзии, такие, как врач, сводящий в могилу своих клиентов, самонадеянный стихоплет, искатель наследств, у Марциала нарисованы ярко и самобытно, как правило, в шаржированном виде. Изображая этих людей, поэт не скупится на колкости и едкие остроты. Но есть некоторые человеческие недостатки, которые относительно безвредны и являются скорее слабостями, чем пороком; над ними Марциал не издевается, а только подсмеивается. В этих случаях злоречие сменяется у него шуткой, и сам поэт не язвит, а забавляется.
Эпиграммы Марциала от эпиграмматической продукции предшественников отличаются прежде всего своим метрическим разнообразием. Наряду с традиционным элегическим дистихом, он использует гекзаметр, ямбический триметр, а также излюбленные размеры Катулла - фалекий и холиямб. Еще более разнообразным является содержание эпиграмм: мы находим в них авторские признания, литературные декларации, пейзажные зарисовки, описание окружающей обстановки и отдельных предметов, прославление знаменитых современников и деятелей, увековеченных историей, лесть в адрес императоров и влиятельных покровителей, выражение скорби по случаю смерти близких людей и многое другое.
Главная забота Марциала - понравиться читателю. Как уже отмечалось, его эпиграммы пользовались успехом среди самых разных слоев населения. Они часто звучали во время публичных чтений, поэтому поэт всеми доступными ему способами стремится произвести незабываемое впечатление и для этого обращается к всевозможным средствам художественной выразительности, прежде всего к тем, которые служат достижению комического эффекта - шаржу, карикатуре, гиперболе, гротеску.
Как правило, эпиграммы Марциала имеют ударную концовку, насыщенную озорным юмором и потому яркую и остроумную, оставляющую неизгладимый след в памяти слушателей и читателей. Мастер неожиданной концовки, Марциал использует этот эпиграмматический прием с большим разнообразием. Нередко он обращается к словесной игре, достигая замечательного результата. Вот с какой язвительностью высмеивает он некоего кичливого человека по имени Циннам (VI, 17):

Циннам, ты называться хочешь Цинной.
Разве нет в этом, Цинна, варваризма?
Ведь коль раньше бы ты Вораном звался,
Ты таким же манером стал бы Вором.

Беспристрастный наблюдатель повседневной жизни, Марциал запечатлел ее в карикатуре, язвительной остроте или в ярком описании, нередко пикантном, а иной раз и грубо натуралистическом.
Порой чувство меры все же изменяет ему, как, например, в стихотворении XII, 28, в котором он обращается к теме, уже разработанной до него Катуллом, создавшим настоящий шедевр о вороватом сотрапезнике. Это стихотворение Катулла вдохновило Марциала на ряд виртуозных вариаций, но в указанной эпиграмме он явно злоупотребляет гиперболой. Если катулловский Асиний крадет в гостях платки, то марциаловский Гермоген кражей платков не ограничивается: он тащит скатерти со столов и, если бы их вовремя не спрятали, стянул бы из театра занавеси; моряки, заприметив в гавани Гермогена, в страхе спешат убрать с кораблей паруса.
Эпиграммы Марциала имеют, как правило, двухчастную или трехчастную композицию. При двухчастной структуре комический эффект достигается смысловой антитезой двух предложений: в первом - содержится описание, во втором - заключение, но не само собой разумеющееся, а имеющее, вопреки ожиданию, неожиданное разрешение.
Иллюстрацией могут служить следующие двустишия:

Вслух собираясь читать, ты что же себе кутаешь горло?
Вата годится твоя больше для наших ушей!

(IV, 41)

Хлоя-злодейка семь раз на гробницах мужей написала:
"Сделала Хлоя". Скажи, можно ли искренней быть?

(IX, 15)

Лесбия слово дает, что любить она даром не станет.
Верно: всегда за любовь Лесбия платит сама.

(XI, 62)
В приведенных эпиграммах сначала дается описание, затем раскрывается его подлинный смысл. Комический эффект здесь достигается несоответствием между благополучной видимостью и неприглядной сущностью. Это обычная схема многих эпиграмм Марциала.
При трехчастной структуре последовательность частей такая: описание - вопрос - ответ. Например IV, 51:

Хоть и шести у себя никогда ты не видывал тысяч,
Цецилиан, но шесть слуг всюду носили тебя.
Ну, а когда получил ты богини слепой два мильона
И распирают мошну деньги, ты ходишь пешком.
Что по заслугам твоим и во славу тебе пожелать бы?
Цецилиан, да вернут боги носилки тебе!

В обоих случаях заключительная часть стихотворения содержит остроту, которая неожиданно раскрывает некое новое качество, выходящее из ряда привычных представлений, и таким образом заставляет осмыслить сказанное прежде в совершенно другом свете. Тезис и пояснение к нему, на первый взгляд парадоксальное, выражают самую суть описываемого явления. То, что обычно скрывается от людей, Марциал разоблачает и выставляет на всеобщее осмеяние.
Иногда Марциал отступает от этой схемы и все внимание концентрирует на описании, как в знаменитой эпиграмме на смерть девочки-рабыни Эротии (V, 43) или в поэтическом послании, в котором он описывает другу Ювеналу, беспокойно снующему по шумным улицам Рима, безмятежную жизнь в провинциальной Бильбиле (XII, 18). Впрочем, в другом месте те же самые темы Марциал трактует в привычной ему манере, снабжая описание неожиданно шутливой концовкой (V, 37; V, 38).
Вот прелестная эпиграмма, в которой завершающая часть не содержит никакой насмешки, демонстрируя, однако, тонкое остроумие и исключительную изобретательность автора (VI, 15):

Ползал пока муравей в тени Фаэтонова древа.
Капнул янтарь и обвил тонкое тельце его.
Так, при жизни своей презираемый всеми недавно,
Собственной смерти ценой стал драгоценностью он.

Нередко за язвительным смехом Марциал скрывает свое недовольство и меланхолию. Раздираемый непримиримым противоречием между идеалом и реальностью, между миром, который он изображает, и тем, о котором он может лишь мечтать, поэт сбрасывает с себя маску насмешника и становится простым и милым собеседником. Хотелось бы, вздыхает он, хоть на какое-то время побыть счастливым, иметь немного денег, полученных без хлопот в наследство, владеть кусочком земли, который можно сдать в аренду, забыть все тяжбы, быть здоровым, жить просто, без тревог и забот, иметь возможность спать всю ночь и не желать того, чего нет, не бояться смерти, но и не призывать ее.
Но даже эти очень скромные желания оказываются недостижимыми для него: он не является хозяином своего времени, ему не удается выспаться в Риме, потому что всегда найдется человек, которому он нужен по какому-нибудь неотложному делу. Если он хочет разбогатеть, говорит о себе поэт, то вовсе не затем, чтобы предаваться бесстыдной роскоши, а только для того, чтобы иметь собственный дом, скромный достаток и не кормиться чужими щедротами. Его давно уже тяготит жизнь клиента, но, к сожалению, в его время поэты бедны, а времена Мецената давно миновали. К этой мысли Марциал возвращается постоянно и всякий раз с тяжелым вздохом. Он говорит о необходимости довольствоваться малым и с горечью взирает на разбогатевших выскочек.
Хотя Марциал сообщает немало сведений о самом себе, он, тем не менее, не относится к числу тех поэтов, которые охотно исповедуются перед читателем. Гораздо чаше он говорит о людях, которые его окружают, о человеческой природе, но ревностно оберегает от посторонних глаз свой внутренний мир.
Марциал - один из немногих римских писателей, кто избегает глобальных философских проблем и оторванного от жизни абстрактного теоретизирования в духе моральной проповеди. Он руководствуется этикой здравомыслящего человека и охотно смеется над окружающим его миром, изливая душу в насмешливо-язвительных стихах.
Черпая поэтическое вдохновение из реальной жизни, Марциал старается отразить ее во всей ее полноте. Для этого, как ему представляется, лучше всего подходит жанр эпиграммы. Сама жизнь "узнает себя" в его стихах, пишет Марциал. "Человеком у нас каждый листок отдает" (X, 4). Действительно, на его страницах ощущается присутствие живого человека. В моментальных шаржированных зарисовках поэт сообщает нам множество интересных сведений из истории быта и нравов современного ему римского общества.
Стремление отражать жизнь во всем ее многообразии, острая наблюдательность и вкус к исторической конкретности обусловили реалистическую манеру Марциала. Погруженный в реальную действительность, он дает резкую отповедь любителям мифологической поэзии, оторванной от жизни. Его эпиграммы, говорит поэт, не являются пустой забавой. То, что он пишет, - гораздо серьезнее, чем воспевание мифологических персонажей - Фиеста, Дедала или Киклопа (IV, 49). В его поэзии "жизнь узнает свои нравы" (VIII, 3).
Не следует, однако, ставить знак равенства между жизнью поэта и его стихами. Он хочет влить в свои эпиграммы "капельку горькой желчи", ведь без нее они потеряют свою привлекательность (VII, 25, 5-6):

Пища и та ведь пресна, коль не сдобрена уксусом едким;
Что нам в улыбке, коль с ней ямочки нет на щеке?

Но это вовсе не означает, что сам поэт злонамерен. Просто он считает, что откровенная манера изъясняться и называть вещи их собственными именами не вредит его поэзии. В этом он лишь следует Катуллу и Овидию. "Страница у нас непристойна, - признается Марциал, - жизнь чиста" (I, 4, ср. XI, 15). Поэта мало беспокоят цензоры наподобие Катона, его стихи не предназначены этим людям, но если они их все же читают, то должны воспринимать такими, каковы они есть.
"Мои книжки, - пишет Марциал в предисловии к первой книге эпиграмм, - подшучивая даже над самыми незначительными лицами, сохраняют к ним уважение". Через много лет он, автор десятка поэтических сборников, вновь считает необходимым разъяснить свою установку поэта-эпиграмматиста (X, 33, 9-10):

Книжки мои соблюдать приучены меру такую:
Лиц не касаясь, они только пороки громят.

Марциал сближается здесь с Горацием-сатириком, который с беспощадностью отмечал человеческие пороки, не нападая при этом на личности. Конечно, под вымышленными именами у Марциала часто скрываются реальные личности, но не его вина, если в сатирических персонажах его эпиграмм многие люди узнают себя.
Большое количество эпиграмм написано Марциалом на литературные темы. В полемике ревнителей древней и новой поэзии он принимает сторону последних, хотя испытывает явную тягу к римскому классицизму. Он восхищается Катуллом и продолжателями неотеризма и делает мишенью своей критики почитателей архаических поэтов. Он искренне возмущен тем, что еще находятся любители литературы, предпочитающие Вергилию древнего Энния. Однако далеко не все современные поэты получают его одобрение. С величайшим презрением отзывается он о самонадеянных виршеплетах, создателях легковесных и многословных поэм.
Жизненность марциаловской поэзии во многом обусловлена ее стилем, в котором нет ничего искусственного. Создается впечатление, что поэт импровизирует и стихи складываются сами собой, экспромтом. Но это впечатление кажущееся, потому что его эпиграммы - результат высокого мастерства и тщательной отделки.
Сила Марциала, внимательно вглядывающегося в окружающих его людей и повествующего о них часто с горечью и нескрываемым скептицизмом, заключается в его умении вскрывать смешную сторону людей и их поступков и запечатлевать ее с непревзойденным искусством поэта-эпиграмматиста.

* * *

Поэзия Марциала очень быстро получила широкое признание. Свидетельством популярности римского поэта является большое число издателей, которые состязались в тиражировании и распространении его книг. Между IV и VI веками Марциала часто цитируют писатели-грамматики. Ему подражают поэты Авзоний (IV в. ) и Сидоний Аполлинарий (V в. ). В Средние века его стихи знали по многочисленным антологиям. В XIV веке Дж. Боккаччо обнаружил и опубликовал рукопись с его эпиграммами. Марциал был одним из самых читаемых авторов в эпоху Возрождения. Его творчество оказало значительное влияние на европейскую литературную эпиграмму XVI-XVII вв. В XVIII веке Г. Э. Лессинг под влиянием поэзии Марциала строит свою теорию эпиграммы. Его эпиграммами увлекались И. К. Шиллер и И. В. Гете. "Кипящий Марциал, дурачеств римских бич" (по определению поэта П. А. Вяземского) вызывал живейший интерес у А. С. Пушкина.
На русский язык эпиграммы Марциала были переведены А. А. Фетом в 1891 году и Н. И. Шатерниковым в 1937 году. Оба перевода безнадежно устарели. В 1968 году появился перевод Марциала, выполненный замечательным знатоком античности и блестящим переводчиком Ф. А. Петровским. С того времени прошло четверть века и этот перевод стал библиографической редкостью. К тому же в издание 1968 года по независящим от переводчика причинам не вошли более 80 эпиграмм. Теперь русскоязычные любители литературы получают возможность познакомиться с действительно полным Марциалом. Мы уверены: эпиграммы Марциала найдут живой отклик у современного читателя; написанные без малого две тысячи лет назад, они по-прежнему остры и злободневны.
Дуров В. С.