Римские древности

Ῥωμαϊκὴ ἀρχαιολογία

Автор: 
Дионисий Галикарнасский
Переводчик: 
Маяк И.Л.
Источник текста: 

Рубежи XXI век. 2005.

«Римские древности» Дионисия Галикарнасского были написаны на греческом языке в конце I века до н.э. Это – одно из немногих античных сочинений, которые дошли до наших дней, содержавшее последовательное изложение римской истории с незапамятных времен. Сохранилось оно не полностью. Однако первые книги остались. Это очень важно, потому что в них описаны события древнейшей истории Рима вплоть до конца ранней Республики (IV в. до н.э.), наименее освещенные в не утраченной части античной историографии.
К тому же грек Дионисий писал для своих соплеменников, стараясь осветить непонятные им явления римской жизни. Отсюда его внимание к мелочам, к деталям, на чем обычно не останавливались собственно римские авторы, писавшие на латинском языке для римлян, которые не нуждались в объяснении того, что было неизвестно грекам. Это тоже составляет привлекательную сторону труда Дионисия Галикарнасского.
Несмотря на высокую информативность «Римских древностей», она целиком никогда на русский язык не переводилась. Исключение составляют лишь отдельные, немногие её части или главы, что были выполнены для учебных пособий в основном теми же переводчиками, что и в данной публикации.
Таким образом, предлагаемое издание – это первый полный перевод труда Дионисия Галикарнасского.
Издание носит научный характер. Оно включает комментарии исследовательского плана, кроме того, его сопровождает источниковедческая статья.
В I томе дан перевод книг I–IV; во II – с V по VIII; в III – с IX по XX. В последний том включены статья, посвященная творчеству Дионисия как историка, а также обширный указатель имен, этнических названий и предметов ко всем книгам «Римских древностей».
Вместе с тем произведение Дионисия интересно не только для специалистов-антиковедов, но и для очень широкого круга читателей. Ведь в нем рассказано об увлекательных событиях, запечатлены яркие образы римских деятелей с их сложными судьбами, описаны ушедшие в прошлое традиции оригинальной римской культуры. Все эти сведения полезны историкам, правоведам, особенно исследователям римского права, религиоведам, филологам-классикам. Поясняющий комментарий облегчает понимание рассказа Дионисия, который расширяет знания и оживляет представления современного человека об античном мире и его неповторимой цивилизации.
Мы надеемся, что предлагаемое издание принесет особую пользу преподавателям и студентам, не владеющим древнегреческим языком, потому что позволит впервые ввести в лекции и семинарские занятия недоступный ранее исторический источник.
Одновременно мы выражаем надежду на то, что наш скромный труд будет стимулировать усилия по созданию новых антиковедческих работ, в том числе переводов Дионисия; т.е. послужит отправной точкой и этим в какой-то мере облегчит эти их труды.
Перевод и комментирование осуществлены И. Л. Маяк, Л. Л. Кофановым, A. M. Сморчковым, Н. Г. Майоровой, В. Н. Токмаковым, А. Я. Тыжовым, A. B. Щеголевым. Координатором работ является Л. Л. Кофанов. Ответственным редактором издания – И. Л. Маяк.
Москва, март 2002 Проф. И. Л. Маяк

Книга I

Размышления автора о римской державе - Выбор автором исторических изысканий о древности - Описание автором плана своего повествования - Народы, от которых ведет начало римский род - Происхождение племени энотров - Города, в которых сначала жили аборигины - Разногласия, из-за которых между народами возникла война - Происхождение племени пеласгов - Объединение аборигинов с племенем пеласгов. Их завоевания - Начало бедствий пеласгического племени - Происхождение названия племени тирренов - Ошибочное мнение того, что тирренский и пеласгический народ - это одно и тоже - Походы и завоевания эллинов - Освящение участков, алтарей и изображений богов. Установление священнодействия и жертвоприношения - Аркадцы - Приход в Италию эллинов под предводительством Геракла - Рассказ о прибытии Энея в Италию. Ссылки на исторические источники - Поход и деяния троянцев - Свидетельства о приходе Энея и троянцев в Сицилию - Предание об основании троянцами города - Объединение эллинов с аборигинами. Соглашения между обоими народами - Основание аборигинами и троянцами города Лавиний - Различные рассказы древних писателей по поводу тех времен, в какие был основан Лавиний - Война тирренов и рутулов с латинами - Основание Асканием, сыном Энея, города. Легенда о чуде, свершившимся во время основания города, а также относительно троянских святынь - Наследование власти после смерти Энея. Годы правления властителей Основание Рима. Разногласия относительно времени основания и относительно основателей города. Мифы и легенды - Изложения того, что случилось во время самого основания Рима - Обычай, сохраняемый римлянами при основании городов - Заключение. Об эллинском происхождении римлян

I. Меньше всего желая произносить избитые для вступлений к историческим сочинениям слова, я вынужден прежде сказать о себе самом, но не собираюсь превозносить себя в похвалах, что, я знаю, несносно для слушателей, и решил не злословить по поводу других сочинителей, как это сделали во вступлениях к своим историям Анаксимен[1] и Теопомп[2]. Я лишь изложу мои собственные размышления, которыми я руководствовался, когда приступил к этому труду, и поведаю об источниках, из которых я почерпнул знания о том, о чем пойдет речь далее. 2. Ведь я убежден, что тем, кто хочет оставить последующим поколениям память о своей душе, память, которая не исчезнет во времени вместе с бренными телами, а более всех тем, кто пишет исторические сочинения, в которых, как мы все верим, живет основа разума и мудрости - истина, необходимо прежде всего выбирать темы достойные, о великом, выгодно оттеняющие то, о чем пойдет речь, а затем с большим старанием и трудолюбием подготовить необходимые для разработки этой темы источники. 3. Ведь те, что полагали в основание своих работ дела либо бесславные, либо дурные, или вообще малозначительные, тщась ли достигнуть сколько-нибудь известности, желая ли продемонстрировать избыток способностей к сочинительству, не удостаиваются от потомков ни похвалы за знания, ни одобрения за усердие и оставляют славу тем, кто потом снова возьмется за их рассказы, потому что они восхвалили жизнь тех, чьи писания выпустили в свет: ведь все справедливо полагают, что сочинения - это подобие души каждого. 4. Другие же, хотя и обращаются к предметам примечательным, составляют свои труды наудачу и легкомысленно из того, что случайно ими услышано, вовсе не обретают славы за свой выбор: ведь мы не считаем, что исторические сочинения о знаменитых городах и о мужах, когда-то власть предержащих, должны создаваться скоропалительно либо легкомысленно. 5. Посчитав, что эти правила для историка являются необходимыми и первоочередными, я уделил большое внимание обоим, не пожелав ни пройти мимо них, ни поместить их в каком-либо ином месте, кроме как во вступлении.
II. И вот, поскольку мне думается, что я взялся за тему и достойную, и величавую, и полезную для многих, нет нужды растекаться мыслью перед теми, кто совершенно не знаком со всеобщей историей. Ведь если кто-нибудь обратит свое внимание к сложившемуся с давних времен могуществу городов и народов, а затем исследует каждое явление по отдельности и в сравнении друг с другом и захочет выяснить, который из них установил большую власть и явил более блистательные деяния, как в мирное время, так и на войне, то узрит, что могущество римлян далеко превзошло все, что было до того, сообразно не только с величием их власти и блеском деяний, Из коих ни одно еще достойно не отмечено в писаниях, но и с продолжительностью времени его существования, которое длится еще и в наши дни. 2. Так, держава ассирийцев, будучи древней и восходя к мифическим временам, раскинулась лишь на небольшой части Азии. Мидийское царство, низложившее ассирийское, приобретя еще большее могущество, удерживало его недолго и было низвергнуто на четвертом поколении[3]. Персы же, покорившие индийцев, в конце концов овладели едва ли не всей Азией, но, напав на европейские народы, подчинили себе немногих и господством обладали не более двухсот лет. 3. Македонское же государство, уничтожив державу персов, величием мощи превзошло все, что было до него, но расцвет его длился недолго: после смерти Александра оно начало клониться к упадку. Ведь тотчас разъятое на части многочисленными правителями, из диадохов, хотя сохраняя после них ещё силу шествовать впереди всех вплоть до второго или третьего поколения, царство македонян ослабело из-за собственных распрей и, в итоге было сокрушено римлянами. 4. И даже оно не подчинило себе всю землю и все моря, так как оно не сделало подвластной себе Ливию за исключением лишь небольшой области, что находилась рядом с Египтом, и не завоевало всей Европы, но македоняне продвинулись на север лишь до Фракии[4], а на запад до Адриатического моря.
III. Итак, славнейшие из держав, о которых мы знаем из истории, пережив такой расцвет и такое могущество, были уничтожены; ведь не стоит даже сравнивать с ними эллинские государства, которые не знали ни величия власти, ни столь продолжительной славы, которой обладали те державы. 2. Но Афины властвовали лишь над самым побережьем только шестьдесят восемь лет - и не надо всем даже, а только над тем, что простирается между Понтом Эвксинским и Памфилийским морем, когда их морское владычество переживало расцвет. А лакедемоняне, господствуя над Пелопоннесом и прочей Элладой, простерли свою власть вплоть до Македонии, но власти этой, продлившейся неполных тридцать лет, положили конец фиванцы. 3. А Рим правит надо всей землей, куда только можно дойти и где только обитают люди, и господствует надо всем морем, не только тем, что находится по сю сторону от Геракловых столпов, но и над Океанским простором[5], куда только можно доплыть, будучи первым и единственным из тех городов, что с древнейших времен сохранились в памяти, установив границами своей державы место восхода и захода солнца. И господство его оказалось не кратковременным, но таким продолжительным, какого не было ни у одного города или царства. 4. Рим с самого начала, тотчас после основания, принялся подчинять себе проживающие поблизости народы, сильные и воинственные, и постоянно продвигался вперед, покоряя противников; и этому в консульство Клавдия Нерона (который получил консульскую власть второй раз, и Пизона Кальпурния, избранных на эту должность в сто семьдесят третью Олимпиаду[6]) уже семьсот сорок пять лет. 5. После того как Рим обрел господство над всей Италией и отважился простереть власть вообще над всеми, изгнав с моря карфагенян, обладавших чрезвычайно сильным флотом, и подчинив себе Македонию, которая до той поры считала, что у неё великое могущество на суше, и не имея больше соперником ни варварское, ни эллинское племя, он продолжает владычествовать повсюду уже седьмое поколение. И нет ни одного народа, который состязался бы с ним в господстве или пытался бы выйти из-под его длани. 6. Поэтому, дабы мне не выбрать ничтожнейшую из тем, я решил не тратить время на мелкие и неприметные события (как я говорил), но пишу об известнейшем городе и о таких деяниях, блистательнее которых никто не смог бы явить, и я не ведаю, что еще нужно прибавить.
IV. Так как я не без расчета и не без серьезного размышления обратился к тому, что рассказывают о древности, но будучи в состоянии дать такому выбору разумнейшие объяснения, то я хочу сделать небольшое вступление, чтобы никто из тех, кто все на свете принимает на веру и не стремится получить доказательства и кто, услышав, что воспеваемый нами теперь Рим начало имел безвестное и совершенно незначительное, недостойное упоминания в истории, а к известности и славе пришел лишь немногими поколениями ранее, когда разгромил Македонскую державу и преуспел в Пунических войнах, не упрекнул меня, будто я, имея возможность заняться какими-то значительными страницами его истории, обратился к прежней его совсем не славной жизни. 2. Ведь древняя история римского города неведома почти всем эллинам, и некие намеки, далекие от правды, но возникшие из крупиц случайно услышанного, весьма многих ввели в совершенное заблуждение, дескать, основатели города - это какие-то бездомные, бродяги, варвары, даже несвободные люди, и что он со временем обрел господство надо всеми не вследствие благочестия, справедливости и прочих добродетелей, но из-за какой-то своенравной и несправедливой судьбы, которая наугад бросает больше благ тому, кто менее всего их достоин; и потому такие люди открыто порицали судьбу за то, что она дает блага, предназначенные эллинам, самым дурным из варваров. 3. И что же говорить о прочих, если даже отдельные сочинители дерзнули написать подобное в своих книгах, охотно родня варварских царей, которые ненавидели эту державу и которым сочинители, рабски прислуживая, подносили несправедливые и неправдивые исторические труды?
V. Желая, чтобы эти действительно ошибочные, как я сказал, суждения не удержались бы в мыслях многих читателей, а их место заняла бы правда, я в своем сочинении поведаю о тех, кто основал этот город, каковы они были, при каких обстоятельствах сошлись друг с другом, согласно какому жребию покинули отцовские жилища. И здесь я обещаю показать и то, что сами они являлись эллинами, а не сбродом из немощных или мелких народов. 2. После описания сего, я перво-наперво расскажу и о деяниях, явленных сразу же вслед за основанием города, и о тех деяниях, благодаря которым потомки основателей достигли столь великого могущества, притом не пренебрегая (насколько это будет мне по силам), историческими сочинениями, кои того достойны. Я сделаю это, чтобы познавшим истину открылось, как надо судить об этом городе, если они не питают вражды и злобы к нему, и чтобы им не тяготиться зависимостью от него, возникшей по справедливости (ведь есть закон природы, общий для всех, который не подвластен времени, дабы сильнейшие властвовали над более слабыми), и не винить судьбу, которая подарила достойному этого города столь великую мощь и на столь долгое время. 3. В самом деле, у тех, кто из исторических сочинений узнал, что многие из людей, отличившихся при основании города, не были ни излишне благочестивы, ни слишком справедливы, да и в жизни своей не отличались особым благоразумием, и что ни один город - ни эллинский, ни варварский - не имел более сильных противников в войне, рассказ мой не встретит враждебности: ведь именно ожидание невероятного и удивительного чревато ею. 4. Все, кто приписывает Риму такое величие могущества, не известны эллинам, которым не пришлось располагать историком, достойным упоминания. Ведь о римлянах не вышло - вплоть до нашего времени - ни единого исторического труда на эллинском языке, за исключением очень кратких рассказов, повествовавших лишь о самых главных событиях.
VI. Ибо первым (насколько мне известно) римского прошлого коснулся историк Гиероним Кардийский[7] в сочинении об эпигонах; затем раннюю историю описал Тимей Сицилийский[8] в труде по всеобщей истории, но войны с Пирром Эпирским он поместил в специальный труд. Одновременно же с ними к точно таким же произведениям, но по-разному, приступили Антигон[9], Полибий[10], Силен[11], и многие другие, каждый из которых записал то, что им было собрано, вкратце и без подробностей, составив свои сочинения из случайно услышанного. 2. Подобные и ни в чем от них не отличающиеся исторические сочинения обнародовали и те из римлян, кто изложил по-гречески старинные события, происшедшие в городе. А старейшими из них можно назвать Квинта Фабия и Луция Цинция[12], чей расцвет творчества пришелся на период Пунических войн. Каждый из них описал подробно те события, очевидцем которых выступал, основываясь на собственном опыте, а прежних, случившихся после основания Рима, коснулся лишь в общем. 3. По этим-то причинам мне и не следует оставлять в стороне ту прекрасную историческую эпоху, что была забыта старшими историками: из их подробного изложения получается наилучший и блестящий итог; достойным мужам, которые исполнили то, что им было предназначено судьбой, досталась вечная слава и хвала потомков, что делает природу смертных подобной природе божественной, и дела человеческие не умирают вместе с ними. 4. А потомки этих богоравных мужей - живут ли они сейчас или придут потом - сознают, что, происходя из благородного истока, следует избрать жизнь не приятнейшую и легчайшую, но благороднейшую и в высшей степени замечательную. И им надлежит всерьез задуматься, насколько в их силах не сделать ничего, что было бы недостойно предков. 5. А поскольку я помню и о воспитании, и о прочих благах, которые я вкусил, проживая в этом вот городе, и не похвалы ради пришел к данному труду, но прежде всего помышлял об истине и справедливости, к коим должно стремиться во всяком историческом сочинении и в первую очередь явить собственное мнение, поскольку это полезно для всех людей добрых и ценящих благородные и великие дела, то мне и следует воздать хвалу городу, насколько у меня хватит сил.
VII. Поведав о своем выборе, я хочу еще добавить о тех источниках, которыми я воспользовался, когда вознамерился приступить к этому сочинению; ведь те, кто прочитал Гиеронима, Тимея, Полибия, или кого-либо из прочих историков, о которых я говорил немного ранее как о сочинителях, небрежно составивших свои труды, и не найдя у них много того, о чем пишу я, подумают, что и я делаю все поверхностно, и посчитают необходимым узнать, откуда я получил сведения обо всем описанном. Чтобы такое представление обо мне ни у кого не сложилось, лучше разъяснить, на каких сочинениях и памятных записках я основывался, приступая к своему труду. 2. Я приплыл в Италию одновременно с окончанием внутренней смуты, которая была прекращена Цезарем Августом в середине сто восемьдесят седьмой олимпиады, после этого прожил в Риме в течение двадцати двух лет вплоть до сего дня, выучил римский язык, изучил местные писания, и в течение всего времени занимался тем, что вело меня к означенной цели. 3. Что-то я узнал от весьма сведущих мужей, с которыми мне приходилось беседовать, другое вычитал в исторических сочинениях, которые написали весьма уважаемые самими римлянами Порций Катон[13] и Фабий Максим[14], Валерий Антиец[15] и Лициний Макр[16], Элий[17] и Гелий[18], Кальпурний[19] и многие другие наряду с ними, отнюдь не безвестные люди. Основываясь на таких сочинениях (а они сходны с эллинскими хронографиями), я и приступил тогда к настоящему труду. 4. Но довольно говорить о себе. Теперь осталось сказать о самом историческом сочинении: какое время я охвачу в нем, о каких событиях буду повествовать, какой вид придам своему труду.
VIII. Начинаю же я историю с самых древних сказаний, которые сочинители, писавшие до меня оставили в небрежении, поскольку их трудно разыскать, не приложив к этому большого старания. 2. А довожу я свое повествование до начала первой Пунической войны, которая началась в третий год сто двадцать восьмой олимпиады[20]. Я освещаю все войны с чужеземцами, которые Рим вел в это время, и внутренние смуты, всякий раз когда они его приводили в волнение. Я отмечаю, по каким причинам они возникли и посредством каких дел и слов они были прекращены; я описываю также все виды государственного устройства, которые существовали в городе как во время появления царей, так и после упразднения царской власти, и каков был порядок при каждом из них; и обычаи наилучшие, и законы славнейшие я излагаю и показываю в целом всю прежнюю жизнь Города. 3. Вид же своему труду я придаю не такой, какой давали историческим сочинениям те, кто освещал только войны, и не такой, как те, кто описывал виды государственных устройств, и не такой, как в хрониках, что сделали достоянием публики историки, занимавшиеся историей Аттики. Ведь все их работы просты и быстро утомляют читателей. А мой исторический труд, будучи сочетанием приемов всякого рода: и ораторского искусства, и заставляющих размышлять, и просто приятных для чтения, - кажется, содержит в себе достаточно, чтобы удовлетворить запросы любителей политики и тех, кто занят философскими вопросами, а также тех, кто пожелает проводить время в покое, за чтением исторических сочинений. 4. Таковым будет предмет моего повествования и таковой вид примет моя история. А составил её я, Дионисий, сын Александра, из Галикарнасса. И с этого места я начинаю.
IX. Передают, что древнейшими и приснопамятными обитателями Города, повелителя всей земли и моря, который теперь населяют римляне, были варвары сикелы, туземный народ; о том же, что было до них - владели ли Городом другие народы или он был незаселен - никто с уверенностью утверждать не может. Но позже его захватывают аборигины, отняв его в ходе большой войны у прежних обитателей. 2. Сначала аборигины жили на горах, деревнями без оборонительных стен и отдельно друг от друга, но потом пеласги и какие-то прочие эллины, соединившиеся с ними, помогли им в войне против соседей. Принудив народ сикелов сняться с этого места, аборигины одержали победу над многочисленными городами и сделали все для того, чтобы земля, границами которой служат две реки - Лирис[21] и Тибр, оказалась бы под их властью. А реки эти, беря начало в отрогах Апеннинских гор, которые разрезают всю Италию вдоль на две части, отстоя одна от другой в устье на расстоянии около восьмисот стадиев, изливаются в Тирренское море: Тибр впадает в море севернее, близ города Остин, а Лирис - южнее, огибая Минтурну[22] (оба города - колонии римлян). 3. Аборигины же остались обитать на одном и том же месте, никем более не изгнанные, но хотя они оставались теми же самыми людьми, они дважды переменили название: ведь до Троянской войны они еще сохраняли прежнее наименование аборигинов, но при царе Патине, который правил во время Илионской войны, начали зваться латинами. 4. Когда же шестнадцатью поколениями позже падения Трои, Ромул основал город, названный его именем, они приняли прозвание, которое и сейчас носят. Со временем они достигли того, что народ из малого стал многочисленным, а из безвестного в высшей степени знаменитым, не только человеколюбивым принятием к себе искавших место проживания и предоставлением гражданских прав тем, кто благородно сражался и проиграл им в войнах, но и разрешением любому из рабов, получивших от них свободу, оставаться средь них и тем, что не пренебрегали ни одной человеческой судьбой, если человек мог принести пользу обществу. А превыше всего причина заключается в порядке государственного устройства, который они установили, пройдя через многочисленные испытания, всякий раз как только представится удобный случай, перенимая себе нечто полезное.
X. Одни объявляют аборигинов, от которых ведет начало римский род, автохтонами[23] Италии - племенем, возникшим само по себе. Италией же я называю все побережье, какое охватывают Ионийский залив, Тирренское море, а с третьей стороны, с суши - Альпы[24]. Говорят, что первое название аборигинам было дано потому, что они породили тех, кто жил после них, так что мы могли бы назвать их родоначальниками или прародителями. 2. Другие же утверждают, что какие-то бездомные скитальцы, собравшиеся из разных весей, по воле божества встретились друг с другом именно в этом месте, основали укрепленные поселения и стали жить разбоем и пастушеством, название же им поменяли сообразно с обстоятельствами на более подходящее - аберригины[25], так как в нем они себя явили "скитальцами". Согласно этим писателям, оказывается, что племя аборигинов нисколько не отличается от тех, кого древние называют лелегами[26]; ибо они в большинстве случаев давали наименование аборигинов бездомным, полукровкам и не проживавшим ни в какой земле постоянно, как на родине. 3. А иные плетут, что они были колонистами[27] лигуров[28], граничивших с омбриками[29]; ведь лигуры живут в Италии повсюду и кочуют по ней и по Галлии. Не ясно, какая именно у них родина. Больше о них ничего достоверного не известно.
XI. Наиболее же сведущие из римских писателей, - в их числе Порций Катон[30], тщательнейшим образом собравший генеалогии городов Италии, и Гай Семпроний[31], а также многие другие, - утверждают, что это были сами эллины, населявшие некогда Ахайю и переселившиеся оттуда за много поколений до Троянской войны. Однако они не определяют ни эллинского племени, к коему те принадлежали, ни города, от которого те отложились, ни времени, ни предводителя колонии, ни обстоятельств, в силу которых они покинули отчизну. Следуя греческому преданию, эти авторы все же никого надежного из греческих историков не нашли, так что истина осталась неясной. А если они все же правы, то пожалуй, колонисты не могли принадлежать ни какому иному племени, как к тому, что прозывается ныне аркадским. 2. Ведь именно эти эллины первыми, переправившись через Ионийский залив, под предводительством Энотра, сына Ликаона[32]; заселили Италию. Энотр был пятым от Эзея и Форонея[33], первых владык в Пелопоннесе; ведь от Форонея рождается Ниоба; а сын её и Зевса, как говорят, - это Пеласг; сын же Эзея - Ликаон; а его дочь - Деянира; а сыном Деяниры и Пеласга был другой Ликаон; от него же родился Энотр за семнадцать поколений до похода на Трою. Значит, именно в то время эллины послали колонию в Италию. 3. А Энотр выселился из Эллады, недовольный своей земельной долей. Поскольку у Ликаона родились двадцать два ребенка, понадобилось разделить аркадскую землю на столько же уделов[34]. По этой-то причине Энотр, оставив Пелопоннес и снарядив флот, пересекает Ионийское море в сопровождении Певкетия, одного из своих братьев. За ними последовали многие из их народа (ведь рассказывали, что их народ был первоначально многочисленным) и из прочих эллинов, кто имел земли меньше, чем требовалось. 4. И так Певкетий устраивает свой народ на полуострове Япигия[35], там, где они впервые в Италии высадились, и от него поселенцы этого края стали именоваться певкетами. Энотр же во главе большей части войска прибывает к другому заливу, расположенному с западной стороны Италии, который тогда назывался Авзонийским по живущим там авзонам[36]. Когда же тиррены стали господами на море, залив обрел то название, которое носит поныне.
XII. Обнаружив обширные земли для пастбищ, обильные и удобные для земледелия, но преимущественно безлюдные или не населенные большим количеством людей, Энотр очистил часть этой страны от варваров и основал небольшие городки на горах, связанные друг с другом в соответствии с обычаем поселения у древних. И вся обширная страна, которой он завладел, стала называться Энотрией, и все люди под его властью - энотрами, поменяв в третий раз свое наименование. Ведь в царствование Эзея они превратились в эзеев, когда же власть принял Ликаон, опять-таки от него они были поименованы ликаонами. Когда же Энотр привел их в Италию, в течение некоторого времени они назывались энотрами. 2. А свидетелем того мне служит трагик Софокл своим повествованием в драме "Триптолем"; ведь у него изображена Деметра, которая поучает Триптолема необходимости пройти всю страну, засеивая её данными богиней семенами. Упомянув сначала о восточной Италии, которая расположена от Япигской возвышенности до Сикелийского залива и затем, вновь достигнув Сикелии[37], она обращается к западной Италии и перечисляет большую часть населяющих эту прибрежную область народов, начиная с поселения энотров. Достаточно только одного из ямбов, в которых Софокл говорит:
Сзади с правой руки,
И Энотрия вся, и Тирренский
Залив, и земля Лигустикская[38]
Примут тебя.
3. А Антиох Сиракузский[39], очень старинный писатель, перечисляя древнейших обитателей Италии и, отмечая какую часть её каждый из них имел, передает о том, что энотры первые из упомянутых там народов поселились в ней, такими словами: "Антиох, сын Ксенофана, написал об Италии на основе древних преданий самое верное и очевидное, а именно: "той землей, которая ныне зовется Италией, в древности владели энотры". Затем он исследовал, каким образом они управлялись и как со временем царем у них стал Итал, по которому они были переименованы в италиков, а от него власть получил. Моргет, по которому они стали называться морготами, и что Сикел, принятый в качестве гостя Моргетом, установил собственную власть и разделил народ. И вот что приводит Антиох: "Таким образом появились сикелы, моргеты и италийцы, бывшие энотрами".
XIII. Теперь покажем, откуда пошло племя энотров, подкрепив свидетельством другого человека из древних писателей, афинянина Ферекида, никому в учености из генеалогов[40] не уступающего. У него по поводу царей Аркадии сказано следующее: "От Пеласга и Деяниры родился Ликаон; он женился на Киллене, нимфе Неиде[41], от которой получила название гора Киллена". Затем, описывая их детей и местности, населяемые их потомками, Ферекид упомянул об Энотре и Певкетии, говоря так: "И Энотр, по которому именуются энотры, обитавшие в Италии, и Певкетий, по которому называются певкетии, живущие у Ионийского залива". 2. Вот так сказано древними поэтами и мифографами относительно расселения и происхождения энотров. Если действительно племя аборигинов было эллинским, как уверяют Катон, Семпроний[42], а также многие другие, я лично, следуя этому, полагаю, что оно было потомком тех самых энотров. В самом деле, я нахожу, что и пеласги, и критяне, и сколько бы других племен в Италии ни обитало, прибыли в более позднее время. И я не могу обнаружить никаких выходцев из Эллады на запад Европы в более ранние времена, нежели участники этого похода. 3. Я разумею, что энотры не только заняли многие другие области Италии, захватив частично безлюдные, частично малонаселенные края, но и от земель омбриков часть отторгли. А аборигинами они прозывались от привычки жить на горах[43] (кстати и аркадское племя любит горы), подобно тому как жители возвышенностей в Афинах называются гиперакрийцами, а приморской полосы - паралийцами. 4. Если же кто-то имеет обыкновение не принимать с ходу на веру известия о старинных событиях, пусть они не торопятся причислять лигиев, омбриков, или иных варваров к аборигинам, но, подождав сбора полных сведений, отберут из всего наиболее убедительное.
XIV. Из городов, в которых сначала жили аборигины, до моего времени сохранились немногие. Большинство из них остаются брошенными и разрушенными из-за войн и других бедствий. Эти города стояли в Реатинской земле невдалеке от Апеннинских гор, как пишет в "Археологии" Теренций Варрон[44], ближайший из городов на расстоянии от Рима всего одного дня пути. Я перечислю известнейшие из них, следуя повестванию Варрона. 2. Так, Палатин[45] находится примерно в двадцати пяти стадиях от Реаты[46] - города, населенного римлянами еще и при моей жизни близ Квинциевой дороги; Трибола[47], отстоящая от того же города приблизительно на шестьдесят стадиев, расположена на пологом холме; Свесбола[48], удаленная на то же самое расстояние от Триболы, близ Керавнийских[49] гор. А в сорока стадиях от неё - знаменитый город Суна[50]; там находится очень древний храм Марса[51]. 3. А Мефюла[52] лежит примерно в тридцати стадиях от Суны; можно видеть её руины и остатки стен. В сорока же стадиях от Мефюлы - Орвиний[53], как и любой другой из здешних городов, славный и крупный. Ибо сохранились фундаменты его стен, некоторые почтенной древности погребения и очертания обширных погостов, раскинувшихся на высоких холмах; и там же - древний храм Минервы[54], сооруженный на возвышенном месте. 4. А в восьмидесяти стадиях от Реате путникам по Нуриевой дороге[55] вдоль горы Корета[56] предстает недавно разрушенная Корсула[57]. И виднеется некий остров, называемый Исса, который омывается водою болотистого залива. Говорят, что аборигины заселили его без оборонительных укреплений, а используя стоячие воды как городские стены. Близ же Иссы находится Марувий[58], стоящий позади того же самого болота на расстоянии сорока стадиев от так называемых Семи вод. 5. А шествующим в обратную сторону от Реате по Листинской[59] дороге встречается в тридцати стадиях Батик; Тибра же, называемая Матиеной - в трехстах стадиях. Сообщают, что в ней имелось очень древнее прорицалище Марса. А по характеру это прорицалище, как говорят, было близко известному по преданиям и существовавшему у додонцев[60]. Только передавали, что в Додоне пророчествует голубь, сидящий на священном дубе; у аборигинов то же самое совершала посланная богом птица, появляющаяся на деревянном столбе, которую они называют "пик", а эллины на своем языке дятлом. 6. В двадцати четырех стадиях от названного города отстоит Листа, метрополия аборигинов, её еще в глубокой древности, внезапно захватили сабиняне, выступив ночью из города Амитерна. Спасшиеся от плена, будучи приняты реатинцами, они предприняли много усилий вернуть прежнюю землю, но не будучи в состоянии отобрать ее у неприятелей, посвятили ее богам, словно собственную, предав проклятию тех, кто будет впоследствии пользоваться ее дарами.
XV. В семидесяти стадиях от Реате лежит у подножия горы славный город Котилия[61]. Невдалеке от неё находится озеро сорока плетров в поперечнике, как говорят, бездонной глубины, с обильными, постоянно бьющими ключами. Местные жители считают его посвященным Виктории[62], поскольку здесь есть нечто, достойное божества; и они охраняют его как священное, оградив со всех сторон частоколом, чтобы никто не приблизился к озеру, кроме тех кто приходит в определенное время ежегодно на островок и совершает священнодействия, установленные обычаем. 2. Островок же почти пятидесяти футов в диаметре и возвышается над водой не более чем на фут. Он не стоит на месте и время от времени перемещается туда и сюда от легкого дуновения ветра. И растет на нем трава, похожая на "бутом", а также какие-то кустики. И это явление для тех, кто не знаком с чудесами природы, кажется невероятным и удивительным.
XVI. Говорят, аборигины основали в тех местах первое поседение, изгнав из них омбриков. Двинувшись оттуда, аборигины стали воевать за землю с другими варварами, особенно с сопредельными сикелами[63]; а некая, посвященная для этого молодежь - немного людей - была послана родителями в мир искать счастья; это было, как мне известно, древним обычаем[64] и у многих варваров, и у эллинов. 2. Ведь когда в городах скапливалось чрезмерное множество народа, так что возникал недостаток в жилье и пропитании для всех, или когда из-за ниспосланных небом перемен земля не приносила обычных урожаев, или иная беда такого рода постигала города и возникала нужда в сокращении численности населения, эллины, посвящая тем или иным богам поколение молодежи соответствующего года, высылали юношей из своей земли, снабдив их оружием. Если же они воздавали должное богам за доблесть и победу в войне, принося заранее установленные жертвы, то при благоприятных ауспициях[65] выводили колонии. Если же они ощущали гнев божеств, то моля об избавлении от бедствий, совершали такие же обряды, но в печали прося прощения у юношей, изгоняя их. 3. А переселившиеся, понимая, что им не приобрести отчей земли, если они не смогут добыть новую, рассматривали другие края, которые их принимали либо по дружбе, либо в силу завоевания, как свое новое отечество. И божество, которому были посвящены эти изгнанники, как кажется, большей частью содействовало им и укрепляло поселение в соответствии с ожиданиями людей. 4. В самом деле, основываясь в те времена на этом самом законе, иные из аборигинов, по мере того как места обитания оказывались перенаселенными (поскольку они считали, что нельзя убивать никого из потомства, полагая, что нет вины худшей, чем такое убийство), посвятив кому-нибудь из богов потомство определенного года, после его возмужания выселяли из своей земли в колонию, а те, оставив свои пределы, постоянно теснили и грабили сикелов. 5. По мере того как они завоевывали некоторые местности во вражеских краях, и остальные из аборигинов, уже из соображений безопасности, нуждаясь каждый в земле, наложили руку на владения соседей и основали новые города, населенные до сих пор - Антемны, Теллены, Фикулы, которые находятся у так называемых Корникульских гор, а также Тибур, где еще и поныне часть города зовется Сикеликон. И были они наиболее тягостными для обитавших по-соседству сикелов. А из этих распрей между народами возникла война, какой никогда раньше не бывало в Италии, и продолжалась она длительное время.
XVII. Затем иные из пеласгов, обитавшие в стране, которая называется ныне Фессалией, вынуждены были покинуть свою землю, оказались живущими вместе с аборигинами и совместно с ними начинали войну против сикелов. И аборигины приняли пеласгов, может быть, в надежде, что те будут им обязаны, а (как я убежден) более всего из-за родства с ними. 2. В самом деле, племя пеласгов было искони эллинским - пелопоннесским. Оно претерпело множество различных невзгод, но больше всего долгие скитания и отсутствие надежного места поселения; ибо ранее они, будучи туземцами, населяли так называемый ахейский Аргос, как сообщают о них многие. С самого начала они приняли для себя название по царю Пеласгу. А Пеласг был, как говорят, рожден Зевсом и Ниобой, дочерью Форонея; с ней, первой смертной женщиной, по преданию, соединился Зевс. Шестью же поколениями позже пеласги, покинув Пелопоннес, перебрались в землю, называвшуюся тогда Гаймонией, а ныне - Фессалией. Во главе переселенцев стояли Ахей, Фтий и Пеласг, сыновья Ларисы и Посейдона. Придя же в Гаймонию, они изгоняют живущих там варваров и делят страну на три части, поименовав их по предводителям Фтиотидой, Ахайей и Пеласгиотидой. Там оставались они в течении жизни пяти поколений, и достигли на долгое время процветания, пользуясь в полной мере плодами равнин Фессалии; а примерно на шестом поколении они изгоняются из Фессалии куретами[66] и лелегами, которые ныне называются этолийцами, и локрами, а также многими другими, кто обитал близ Парнаса. А предводительствовал этими захватчиками Девкалион, сын Прометея и матери Климены Океаниды.
XVIII. Рассеянная во время бегства часть пеласгов удалилась на Крит, другая же захватила некоторые из Кикладских островов, третья поселилась около Олимпа и Оссы в местности, называемой Гестиатидой, а иные переправились в Бестию, Фокиду и Эвбею. Те же из пеласгов, которые проникли в Азию, завладели большими пространствами Геллеспонтского побережья, а также многими из прилегающих к нему островов, включая и называемый ныне Лесбосом, где смешались с теми, кто основал там их первую колонию из Эллады под предводительством Макара, сына Кринака. 2. Но большая часть пеласгов пошла через внутреннюю область к своим живущим в Додоне сородичам, с которыми никто не предполагал вести войну, так как они считались священными, и провела там определенное время. Когда же они почувствовали свою обременительность для хозяев страны, поскольку земли для прокормления всех не хватало, то они покинули её под влиянием оракула, повелевающего им плыть в Италию, которая тогда называлась Сатурнией. 3. Снарядив много кораблей, пеласги достигают Ионийского залива, стремясь достичь ближайших земель Италии. Отнесенные к северу дувшим с юга ветром, а также из-за незнания местности, они бросили якорь у одного из протоков в устье Пада, называемого Спинетом[67]. Они оставляют там суда и множество соплеменников, наименее выносливых в трудностях, выделив им охрану, чтобы располагать убежищем, если дело у них не заладится. 4. Оставшись в этой местности они окружили стоянку стеной и доставили на судах жизненные припасы, а когда им показалось, что дела у них идут успешно, то пеласги, как они и замыслили, основали город под тем же именем, что и рукав устья реки. И они достигли благоденствия более всех обитавших вокруг Ионийского моря, будучи его властелинами долгое время, и отсылали богу в Дельфы десятину самых замечательных из всех возможных даров моря. 5. Однако позднее, когда соседствующие варвары с огромным войском двинулись на них войной, пеласги покинули город Спину. Варвары же со временем были изгнаны римлянами. Таким образом погибло племя пеласгов, оставшееся в Спине.
XIX. А те пеласги, которые продвинулись во внутреннюю область Италии, перевалили через хребет и прибыли в землю омбриков, граничащую с аборигинами. Омбрики населяли много и других мест в Италии. И был этот народ в те времена многочисленным и древним. Так что пеласги сперва овладели землями, где утвердились поначалу, и захватили некоторые городки омбриков. Когда же на пеласгов двинулось огромное войско, они испугались численного перевеса врагов и отступили, приблизившись к аборигинам. 2. А аборигины посчитали, что к ним приближаются враги, и поэтому быстро сошлись из ближайших окрестностей, чтобы изгнать пеласгов. Пеласги же по воле божества оказались в ту пору в окрестностях Котилии[68], города аборигинов, расположенного близ священного залива. Уразумев, что островок в нем действительно крутится, и услышав от захваченных в поле пленных название места, пеласги поняли, что для них сбылось прорицание. 3. Ведь в Додоне им был дан оракул, который, по его собственным словам, видел Луций Маллий[69], весьма известный муж. Оракул этот был высечен древними письменами на одном из треножников, находившихся на священном участке Зевса, и вот в чем он состоит:
Идите, стремясь в Сатурнийскую землю сикелов
И в Котилию аборигинов, где движется остров;
С ними смешавшись, пошлите десятину Фебу
И головы Зевсу Крониду, и мужа пошлите отцу.
XX. Когда же аборигины выступили крупным войском, пеласги устремились безоружными навстречу, протягивая знаки мольбы[70]; толкуя о своей участи и умоляя по-дружески принять их под свой кров, разъясняя изречение в том смысле, что не послужат они коренным жителям в тягость, недаром ведь божество направляет их именно в эти пределы. 2. Когда аборигины убедились в их добрых намерениях, они рассудили, что следует повиноваться оракулу и заключить общеэллинский союз против враждебных им варваров, тем более что в то время сами они вели тяжкую войну с сикелами. И, соответственно, установив мир с пеласгами, аборигины выделяют им угодья из собственных земель, раскинувшихся вокруг священного залива, среди которых было много болотистых и которые теперь созвучно древнему наречию называются Келией. 3. Ведь у древних эллинов был обычай именам, которые начинаются с гласных, предпосылать "у", которое пишется одной буквой. Был этот знак подобен гамме, связанной двумя боковыми линиями в одну прямую, как это видно по "Велена", "Ванакс", "Войкос", "Ваэр"[71] и т.п. 4. Хоть доля их была не худшей, но когда земли всем хватать перестало, пеласги, убедив аборигинов сняться с места и отправиться вместе с ними, начинают войну против омбриков. Внезапным приступом они захватывают их богатый и большой город Кротон[72]. Используя его как оплот боевых действий против омбриков и укрепление, достаточно пригодное для обороны, притом имеющее сельскую округу с тучным пастбищем, пеласги овладели и множеством других территорий и вместе с аборигинами с особенным усердием принялись превозмогать тяготы войны против сикелов, до тех нор пока не изгнали их из своих пределов. 5. Много городов пеласги начали заселять совместно с аборигинами - одни ранее принадлежали сикелам, а другие ими самими были основаны. Среди них город цэритов[73], тогда именовавшийся Агиллой, Пиза, Сатурния, Алсий и ряд других, которые потом были захвачены тирренами[74].
XXI. Но Фалерии[75] и Фесценний[76] еще в мое время населены римлянами и сохранили мало остатков пеласгийского рода-племени, а сначала принадлежали сикелам. В них пеласги сохраняли долгое время немало из древнего образа жизни, чем ранее пользовалось эллинство, например, прекрасное воинское снаряжение, арголидские щиты и копья. Так, всякий раз как они начинали войну или отражали нападавших, посылая в чужие пределы войско, некие благочестивые и безоружные мужи шествовали впереди в качестве мироносцев. Сохранялось и обустройство храмов, алтари богов, обряды очищения, жертвоприношения и многое другое. 2. А самый знаменитый памятник людям, которые изгнали сикелов, показывающий, что некогда они обитали в Аргосе, это храм Юноны в Фалериях, построенный в духе Аргосского. Бытовал там и подобный аргосскому обычай жертвоприношений, и священные жены обслуживали священный участок[77], и так называемая канефора - незамужняя дева - ведала предварительными обрядами при жертвоприношениях, и хоры девственниц распевали гимны и отеческие песни во славу богини. 3. Пеласги же владели не самой малой частью Кампанских долин, удобных для пастбищ скота, очень живописных, изгнав с них варварский народ аврунков[78]. Они же основали там разные города, в том числе и Ларису, дав ей имя по своей прародине в Пелопоннесе. 4. Кстати, из различных небольших городов имеются и такие, часто меняя состав населения, сохранились до моего времени. Что касается Ларисы, то она была опустошена с давних времен, а если и была некогда густо заселена, то о ней ясного представления сейчас ни у кого не осталось, кроме как об имени, да и то лишь у немногих людей; а находилась она невдалеке от так называемого Попилиева форума[79]. Кроме того, пеласги овладели многими другими областями как в приморской, так и во внутренней зоне, вытеснив оттуда сикелов[80].
XXII. Сикелы же, вовлеченные в противоборство пеласгами и аборигинами и не будучи в состоянии им сопротивляться, забрали с собой детей и жен, а также все имущество из золота или серебра. Повернув на юг через хребет и пройдя всю нижнюю Италию, где их отовсюду изгоняли, сикелы со временем, снарядив в гавани плоты и установив стражу в южных водах, переправились из Италии на ближайший остров. 2. Островом же владели сиканы[81], иберийское племя, незадолго до того там осевшее, беглецы из Лигурии, которые назвали остров, прежде именовавшийся из-за его треугольной формы Тринакрией, по своему племени Сиканией. Однако на большей его части поселенцев было мало, и значительные просторы страны были еще безлюдны. Поэтому сикелы, переместившись на остров, прежде всего заселили западные его области, а затем и прочие местности, и именно по ним остров этот стал называться Сикелией. 3. Итак, сикелийское племя таким вот способом покинуло Италию, как передает Гелланик Лесбосский[82], тремя поколениями ранее Троянской войны и на двадцать шестой год жречества в Аргосе Алкионы. По его же словам, в Сикелию было совершено два вторжения: первое - переселение элимов, которые, как говорит Гелланик, были изгнаны энотрами, а после него (на пятый год) - поход авзонов, которые бежали от япигов; и царем их он объявляет Сикела, по которому и получили имя и люди, и остров. 4. Филист же Сиракузский[83] пишет, что переход из Италии состоялся за восемьдесят лет до Троянской войны, а народ, переселившийся оттуда, не был ни авзонами, ни элимами, но лигиями под предводительством Сикела. Он же, продолжает Филист, был сыном Итала, и люди по его царствованию были названы сикелами. 5. А лигуры были изгнаны из своих пределов омбриками и пеласгами. Антиох же Сиракузский[84] не указывает времени перехода, но утверждает, что сикелы переместились на остров под натиском энотров и опиков[85], сделав предводителем колонии Стратона. А Фукидид[86] пишет, что переселенцами были сикелы, а их изгонителями опики, время же - много лет после Троянской войны. Итак, таковы рассуждения достойных упоминания людей о сикелах, перенесших место обитания из Италии в Сикелию.
XXIII. Пеласги, овладев обширной и прекрасной страной, заняли много городов, а другие возвели сами и превратились скоро в многочисленный и богатый народ и достигли всякого иного благополучия, чем, впрочем, им пришлось наслаждаться недолго. Как только всем стало казаться, что они в полном расцвете сил, они были настигнуты божественным гневом и одни из них погибли от несчастий, ниспосланных богами, а другие - по вине обитавших по-соседству варваров. Большая же часть пеласгов оказалась рассеяна по Элладе и, в том числе, по варварским землям (о чем можно бы поведать гораздо больше, если бы я намеревался писать подробно), а меньшая их часть осталась в Италии по предусмотрительности аборигинов. 2. Дело в том, что вначале пагуба в городах, вероятно, случилась по причине засухи, что опустошила поля, ибо всякий плод на деревьях, не дозревая, опадал неспелым и сколько бы ни всходило семян, ростки их не расцветали, а время, необходимое для наливания колоса, проходило согласно закону природы, и никакой травы не произрастало в достаточной мере для корма скоту, и не хватало воды для питья, некоторые источники летом мелели, а другие пересыхали. 3. Что до потомства как у скота, так и у людей, то приключилось у них нечто сходное: либо происходил выкидыш, либо плод погибал при родах, что нередко губило рожениц. Если же при родах удавалось избежать смерти, то уродливое, неполноценное или в силу других причин немощное потомство не было смысла растить. Кроме того, множество живых существ, уже будучи в полном расцвете сил, страдало от неожиданных болезней и погибало, подобно остальным. 4. Когда же пеласги вопрошали оракул, кого из богов или духов они оскорбили, раз терпят такое, и что сделать, чтобы побудить надежду на прекращение бедствий, бог ответствовал, что они, достигнув желаемого, не исполнили того, что обещали, к тому же самого сокровенного. 5. Ведь пеласги, когда у них в стране возникла всеобщая нужда, дали обет Юпитеру, Аполлону, и Кабирам[87] принести в жертву десятину всего, что у них в будущем появится. Завершив же молебствие, они отобрали часть растительных плодов и скота и принесли её в жертву богам, словно это было всё, что обещано. А повествует об этом Мирсил Лесбийский[88], сообщая об этом почти то же, что и я сейчас, кроме того, что звать их следует не пеласгами, но тирренами. О причине же этого я расскажу несколько позднее.
XXIV. Когда пеласги узнали изреченное богом, они не сумели постичь его смысл. Но кто-то из старцев, понявший божественный глагол, разъяснил недоумевающим соплеменникам, что они заблуждаются, если мнят, будто боги осуждают их несправедливо. Ведь что касается имущества и плодов, они поступили правильно и справедливо, но надлежало отдать первинки всего, включая часть новорожденных людей, и этот дар по праву считается у богов наиболее ценным. И если на самом деле боги примут положенную часть первинок, то оракул, данный пеласгам, исполнится. 2. В результате, одним виделось, что изречение истинно, а другим - что оно толкуется как сплошь козни. После того как кто-то высказал мнение, что следует узнать у бога, любо ли ему получить десятину в виде людей, пеласги послали вопросить бога вторично. И бог изрек, что надо поступить именно так. С тех пор среди пеласгов начинается раздор по поводу способа определения десятины. И в первую очередь были взбаламучены друг другом лица, начальствующие над городами. 3. А затем и остальную толпу соплеменников обуяли подозрения в отношении руководителей. Развернулось беспорядочное переселение, которое только можно ожидать от безумства и нечестивости, и многие совсем крепкие домашние очаги оказались покинуты, так как часть семей поменяла местожительство. Ведь пеласги считали несправедливым, что близкие теряют уходящих, расстаются с ними и из любимейших становятся их врагами. 4. Действительно, первые, кто выселился из Италии, разбрелись по Элладе и по большей части варварских пределов. А после них и остальных постигла та же самая участь, и это происходило каждый год. Ибо властители общин не переставали отбирать первинки из цвета юношества, стремясь воздать богам должное и боясь скрытых мятежников. И многое было отнесено под всяким благовидным предлогом к враждебным действиям; так что произошло много выселений, и пеласгическое племя рассеялось по большей части земли.
XXV. И переносили вражду к себе люди, обитавшие среди воинственных народов лучше многих, благодаря своему опыту в морском деле, приобретенному в опасностях из-за соседства с тирренами. Последнее побудило живущих в тяготах людей стать отважными. Это обстоятельство оказалось для них как бы вождем и наставником во всех начинаниях, так что они без труда брали верх, куда бы ни приходили. 2. Именовать же их разные люди стали как по названию страны, из которой они произошли, так и в память о древнем племени - тирренами и пеласгами равнозначно. Я высказал о них это мнение, дабы никто не удивлялся всякий раз, когда слышит от поэтов и писателей, что пеласги прозываются также и тирренами, так как один и тот же народ имеет оба наименования. 3. Например, у Фукидида имеется упоминание об Акте на Фракийском побережье и о лежащих там городах, которые населяют двуязычные народы. А по поводу народа пеласгов у него есть такие слова: "есть же там и что-то халкидское, но по большей части пеласгическое, так как тиррены некогда населяли и Лемнос, и Афины". 4. У Софокла же в драме "Инах" устами хора в анапестах дано следующее:
Многоструйный Инах, прародителя
Вод, Океана, дитя. Твою славу блюдут
В утробе Аргоса, на холмах Геры
И среди тирренов-пеласгов.
5. Ведь название Тиррения было тогда распространено по Элладе, и вся западная Италия, лишенная наименования по народам, получила это обозначение, как это случилось повсюду в Элладе и относительно называемого так ныне Пелопоннеса. Ведь, по одному из обитавших там народов - по ахейскому - весь полуостров был назван Ахайей, а на нем проживали и аркадский, и ионийский, и многие прочие народы.
XXVI. Времена, в которые пеласгическое племя начало испытывать напасти, почти на два поколения отстояли до Троянских событий, но продолжались они и после Троянской войны, до тех пор пока численность народа не сократилась до крайности. Ведь кроме Кротона, достойного упоминания города омбриков, если и остались ещё какие-нибудь поселения в земле аборигинов, все остальные небольшие города пеласгов погибли. Кротон же, надолго сохранив древний облик, лишь недавно поменял название и обитателей. И теперь еще существует колония римлян, которая называется Кортонией. 2. После того как пеласги оставили свою страну, их городами завладели другие различные народы, которые оказывались им соседями, а среди них большими и лучшими городами - тиррены. Тирренов же одни объявляют автохтонами Италии, а другие - пришельцами. Те, кто считает народ туземным, говорят, что название им дано по укреплениям, которые они построили на этом месте до прихода новых поселенцев. Ибо у тирренов, как и у эллинов, защищенные стенами и крышами жилища называются "башнями"[89]. По этому случаю, они полагают, им дано имя, подобно тому как в Азии - моссинойкам. Действительно, ведь и те живут в высоких бревенчатых укреплениях, как бы в башнях, называя их массивами.
XXVII. А приверженцы преданий сообщают, будто они - какие-то приблудные, и заявляют, что Тиррен, став предводителем колонии, дал народу имя по самому себе. Родом же он был лидийцем из называемой прежде Меонии и переселился оттуда в древние времена. Утверждают также, что он был пятым рожденным от Зевса, а именно: от Зевса и Геи[90] родился Манес[91], первый царь в этой земле. А у него от Каллирои, дочери Океана, родился Котис. У Нотиса же, женившегося на Галии, дочери Тилла, рожденного Землей, появилось двое детей - Асий и Атис. 2. А от Атиса и Каллитеи, дочери Хорайя, родились Лид и Тиррен. И Лид, оставшись на родине, получил отцовскую власть, и по нему земля была названа Лидией. Тиррен же, став во главе колонии, приобрел большую часть Италии и дал свое имя участникам возглавляемого им похода. 3. У Геродота же сказано, что переселение в Италию детей Атиса, сына Манеса, которые сопровождали Тиррена, а также меонов, не было добровольным. Поскольку он передает, что в правление Атиса в стране меонов разразился неурожай, и люди, пока они испытывали глубокую привязанность к своей отчизне, прибегали ко многим средствам для отвращения беды и в иной день употребляли умеренное количество пищи, а в другой вовсе воздерживались от еды. Так как это бедствие не кончалось, они, поделив весь народ на равные части, бросили жребий для решения своей судьбы - кому выпадет исход из страны, а кто останется на месте - из детей Атиса один присоединился к одним, другой ко вторым. 4. После того, как части, бывшей с Лидом, выпала лучшая доля, другая, собрав свои пожитки, выселилась из страны и, причалив к западным берегам Италии, где имелись поселения омбриков, осталась там и основала города, существующие еще и поныне.
XXVIII. Как мне известно, многие писатели разделяли это мнение о тирренском племени, либо присоединяясь к изложенному, либо изменяя причины и время событий. Так, некоторые говорят, что Тиррен был сыном Геракла от лидийской Омфалы[92], что он, придя в Италию, изгнал пеласгов, но не из всех городов, а только из тех, что распологались по ту сторону Тибра, т.е. в северной части страны. Другие же писатели объявляют Тиррена сыном Телефа[93], явившегося в Италию после падения Трои. 2. Ксанф[94] же Лидиец, более чем кто бы то ни было сведущий в области древней истории, а в отношении отечественной надежный как никто из историков, не назвал нигде в своем сочинении Тиррена правителем Лидии, не знает он и колонии меонов, выведенной в Италию, и не упоминает о Тиррении как о колонизованной лидийцами, хотя помнит о других, значительных вещах. Ксанф говорит, что у Атия родились сыновья, Лид и Торэб, и оба они, поделив отцовскую власть, остались в Азии, а каждому народу, которым правили, дали название по своему имени, и заявляет следующее: "От Лида произошли лидийцы, от Торэба - торэбы". Языки же их мало различаются, и теперь еще они пользуются многими словами друг друга, подобно ионийцам и дорийцам. 3. Гелланик же Лесбосский сообщает, что тиррены назывались раньше пеласгами, а когда они поселились в Италии, то приняли наименование, которое носят и ныне. В "Форониде" у него имеется такой рассказ: "От царя Пеласга и Мениппы, дочери Пенейя, родился Фрастор, а от него - Аминтор, а от этого - Тевталид, а от него - Навас. В его правление пеласги были изгнаны эллинами и, оставив корабли у реки Спинет в Ионийском заливе, захватили город Кротону во внутренней части страны и, двигаясь оттуда, дали начало области, называемой теперь Тирсенией". 4. Мирсил же высказывает противоположное Гелланику мнение и заявляет, что, когда тиррены оставили свою землю, во время блужданий они были переименованы в пеларгов, уподобленные одному виду птиц - так называемым аистам, так как они перемещались стаями в Элладу и в варварскую землю, а у афинян сложили вокруг акрополя стену, называемую "Пеларгикон".
XXIX. Однако мне кажется, что все, убежденные в тождестве тирренского и пеласгического народов, ошибаются. Ведь нет ничего удивительного в том, что они получили наименование друг от друга, поелику и у некоторых иных народов (как эллинских, так и варварских) происходило то же самое. Так, например, троянцев и фригийцев, живших по-соседству друг с другом, многие считали принадлежащими к одному и тому же корню, различными лишь по названиям, а не по природной сущности, и не менее часто, чем у народов, которых смешивали по названиям в различных местах, то же имело местно и в Италии. 2. В самом деле, было время, когда латинов и омбриков, авзонов и многих других эллины называли тирренами, потому что расселение народов на большом пространстве делало неясным и неточным их наименование для людей, живущих вдалеке от них. И многие писатели предполагали, что и сам Рим - тирренский город. Так вот, я убежден, что у народов изменялось название с изменением образа жизни, но не уверен, что они имели общий корень, по той причине (среди прочих), что их языки различны и не сохранили ничего общего. 3. "Ведь и кротонийцы[95], - как говорит Геродот, - не имеют единого языка ни с кем из ныне окрест живущих, как и плакиенцы[96], хотя говорят на одном языке с первыми. Но ясно, что плакиенцы, придя в эти места, принесли с собой характерные черты своего языка и сохраняют его". Хотя кто-нибудь, пожалуй, подивится тому, что с плакиенцами, живущими возле Геллеспонта, кротонийцы имеют общее наречие, но ведь оба народа в древности относились к пеласгам, с тирренами же, ближайшими соседями, их язык не имеет никакого сходства. В самом деле, если предполагать, что родство является причиной близости речи, то отсутствие родства - причиной несходства языков. 4. Ведь нельзя по одному и тому же признаку судить и о том и о другом. Одно дело, когда одни и те же народы, поселившись вдали друг от друга, уже перестают сохранять единый язык из-за общения с близживущими, но чужими людьми. В то же время, если живущие в стране люди, вышедшие из единого племени, не сходятся друг с другом ни в чем по языку, то это представляется лишенным смысла.
XXX. Так вот, опираясь на это рассуждение, я пришел к убеждению, что пеласги отличны от тирренов. И я не думаю, что тиррены были выходцами из Лидии. Так как тиррены не имеют общего языка с ними, и нельзя сказать, что они пусть даже не употребляют близкое наречие, но сохраняют какие-то следы языка метрополии. Ведь тиррены не признают тех богов, каких почитают лидийцы, и не пользуются схожими законами и установлениями, но во всем этом больше отличаются от лидийцев, чем от пеласгов. 2. Сдается мне, что те, кто объявляет этот народ ниоткуда не пришедшим, но туземным, более близки к правде, потому что народ сей очень древен и ни на какое другое племя не похож по языку и образу жизни. И ничто не мешает эллинам называть его именем, которое он носит, как по обитанию в башнях, так и по мужу-правителю. 3. Однако римляне применяют к нему другие названия. Так по стране, в которой они когда-то жили, по имени Этрурия, они называют этих людей этрусками, а по опытности в богослужениях, в чем они отличаются от прочих, именуют тусками, - это ныне совсем непонятно, а раньше римляне точно знали их имя, как и эллины, и называли их "тюосками". Сами же они обозначают себя, по имени какого-то вождя Расенна, также расеннами. 4. О том, какие города населяли тиррены, какие порядки в них установили, какой силой они обладали, и какие приснопамятные деяния совершали, а также какая участь им выпала, будет изложено в другой книге. 5. Так вот, пеласгическое племя, все, которое не погибло и не рассеялось по колониям, но сохранилось малым числом от некогда великого, осталось согражданами аборигинов в тех же краях, где со временем их потомки вместе с другими[97] основали Рим. Вот каковы предания по поводу рода-племени пеласгов.
XXXI. Спустя немного времени эллины отправляются в странствие в эти же земли Италии, а именно за шестьдесят лет до Троянской войны, как говорят сами римляне, выступив из аркадского города Паллантия. А предводительствовал переселенцами Эвандр, как говорят, сын Герма и одной местной аркадской нимфы, которую эллины именуют Фемидой и называют пророчицей, а писавшие о ранней римской истории называют её на отчем языке Карментой. Но возможно на элладском наречии имя нимфы было "Феспиода"[98]. Дело в том, что римляне называют песни "кармина", а женщину эту единодушно считают одержимой божественным духом, прорицающей множеству людей с помощью песни о том, что случится в будущем. 2. А поход этот самый был отправлен не по общему решению, но потому что народ[99] восстал и потерпевшая поражение часть его добровольно удалилась. Тогда же царскую власть над аборигинами обрел Фавн, как говорят, потомок Марса, человек деятельного характера и большого ума; римляне почитают его как местное божество жертвоприношениями и песнопениями. И этот вот муж, приняв с великим радушием аркадцев, немногих числом, дает им из своих земель столько, сколько они пожелали. 3. Аркадцы же, как посоветовала им Фемида, выбирают небольшой холм, невдалеке от Тибра, который находится теперь прямо-таки посреди города Рима, и устраивают близ него небольшое селение, достаточное для пристанища двум рыбачьим суденышкам, на которых они покинули Элладу. Судьба со временем возжелает вознести это селение на такую высоту, какой ни один эллинский ли, варварский ли город ни по размерам ни могуществу, ни по всему прочему не достигнет, и помнить о нем будут средь смертных больше, чем о других городах. 4. А имя этому маленькому городу дают Паллантий по их метрополии в Аркадии. Теперь, однако, он называется у римлян "Палатием"[100], потому что время смешало точность наименований, чем и предоставило многим повод для неуместных этимологии.
XXXII. А как передают некоторые, в том числе и Полибий Мегалополитанец, название было дано в честь некоего отрока Палланта, здесь скончавшегося. Был же он сыном Геракла и Лавинии[101], дочери Эвандра. Дед по матери соорудил ему гробницу на холме, и по этому отроку место стаю называться Паллантием. 2. Я же, однако, не видал в Риме могилы Палланта, не слыхал о совершении возлияний, и не сумел обнаружить ничего другого из подобных обрядов, но род этот не оставлен в забвении и не лишен почестей, которыми люди отмечают божества. Так, я узнал о жертвоприношениях Эвандру и Карменте, совершаемых римлянами публично из года в год, так же как остальным героям и божествам; и увидел алтари, водруженные Карменте под так называемым Капитолием у Карментских ворот, а Эвандру - у другого из холмов, называемого Авентином, невдалеке от Тридимских ворот. К Палланту же, насколько мне известно, ничто из этого не относится. 3. И вот аркадцы, поселившиеся все вместе у подножия холма, принялись и во всем остальном обустраивать основанное ими поселение, согласно отчим законам, и воздвигать святилища - в первую очередь Ликейскому Пану, по велению Фемиды. Ведь у аркадцев самым древним и почитаемым из богов является Пан. Они отыскали подходящее место, которое римляне именуют Луперкалий, а мы могли бы назвать Ликейон. 4. Кстати, ныне, вследствие петой застройки вокруг священного участка, вид древней местности стал неузнаваемым. А представляла она собой, как говорят, во время оно большую пещеру под холмом, защищенную густым лесом, с подземными родниками под скалами, а также примыкающую к крутому отрогу тенистую долину с высокими ветвистыми деревьями. 5. Поставив там алтарь богу, аркадцы совершили жертвоприношение но отеческому обычаю, которое римляне отправляют вплоть до нашего времени в феврале месяце после зимнего солнцеворота, не внося никаких изменений в тогдашнее установление. О виде жертвоприношения будет рассказано далее. Выбрав на вершине холма участок, посвященный Нике[102], они и ей учредили ежегодные жертвоприношения, которые римляне соблюдают и в мое время.
XXXIII. Аркадцы хранят предание, что Ника - дочь Палланта, сына Ликаона, и что почести от людей, которые теперь имеет, она обрела по желанию Афины, будучи вскормленной вместе с богиней, поашку Афина тотчас после рождения была отдана Зевсом Палланту и воспитывалась у него до тех пор, пока не повзрослела. Аркадцы также возвели храм Цереры[103] и приносят ей безвозлиянные жертвы с помощью женщин, как это в обычае у эллинов, который время и доныне никак не изменило. 2. Они отвели также священный участок Нептуну[104] Коннику, и учредили празднество, которое аркадцы именуют Гиппократиями, а римляне - Консуалиями, когда у них по обычаю отдыхают от работы лошади и мулы, чьи головы украшаются венками цветов. 3. Вдобавок они освятили также много других священных рощ, алтарей и кумиров богов и ввели священнодействия но отчим обычаям и жертвоприношения, которые совершаются вплоть до моего времени неизменным образом. И я не удивлюсь, пожалуй, если даже некоторые из них стерлись из памяти потомков из-за их глубокой древности, но их и теперь еще довольно, чтобы засвидетельствовать их принадлежность давним аркадским установлениям. Подробнее о них расскажем в других книгах. 4. Говорят, что первыми эллинскую грамоту принесли в Италию аркадцы, а также и мелодии, исполняемые на инструментах, которые называются лирами, треугольниками и флейтами, в то время как предшественники здесь никаким музыкальным изобретением кроме пастушьей свирели не пользовались. Именно они установили законы и изменили звероподобный образ жизни на в высшей степени культурный, и обучили здешних людей искусствам и ремеслам, а также многому другому полезному для общества. И благодаря этому аркадцы удостоились большого уважения у принявших их жителей. 5. Это второй эллинский народ, после пеласгов, прибывший в Италию, который основал общее с аборигинами поселение - в наилучшей части Рима.
XXXIV. Немного лет спустя после аркадцев заявляются в Италию другие эллины под предводительством Геракла, который предварительно подчинил Иберию и все земли вплоть до крайнего Запада. Некоторые из прибывших, упросили Геракла отпустить их с воинской службы и остались близ этих мест, где и основали город, найдя расположенный в трех стадиях от Паллантия удобный холм, который ныне зовется Капитолийским, а тогдашними людьми назывался Сатурнийским, т.е. можно, пожалуй, на эллинском языке, сказать - Кронийским. 2. Большую часть оставшихся составляли фенеаты, которые были пелопоннесцами, и эпейи, уроженцы Эллады, которые не имели уже желания вернуться домой, так как их родина оказалась разоренной в войне против Геракла; когда Геракл овладал их городом, к ним примешалась какая-то часть пленных троянцев Лаомедонта[105], происходящих из Илиона[106]. Но мне думается, что и все остальное войско, поскольку тяготилось трудами и утомилось в своих скитаниях, испросив увольнения от военной службы, осталось в этой самой местности. 3. Как я уже сказал, некоторые думают, что название холма - древнее, и потому эпейи весьма привязались к холму в намять о холме Кроноса в Элиде. Он находится в области Писатиде, близ реки Алфей, и элейцы[107], считая его посвященным Кроносу, на общих сходках чествуют бога жертвоприношениями и другими способами в установленные для того сроки. 4. Эвксен же, древний поэт, а также некоторые другие из италийских песнопевцев думают, что имя этому месту дано самими писийцами из-за сходства с их холмом Кронием, и что алтарь Сатурну эпейи воздвигли вместе с Гераклом. Алтарь этот еще и теперь находится у подножья холма на подъеме от Форума[108] на Капитолий. Что касается жертвы, то её и в мое время римляне приносят, соблюдая эллинский закон, так, как установили её ещё эпейи. 5. По моему личному разумению, и до прибытия Геракла в Италию холм этот был посвящен Сатурну и назван местными жителями Сатурнийским[109]. И весь остальной приморский край, зовущийся ныне Италией, находился под покровительством этого бога и назывался у коренных обитателей Сатурнией, и эти сведения можно почерпнуть в некоторых Сивиллиных[110] изречениями в других оракулах, данных богами. И повсюду в стране стояли святилища этому богу, и некоторые города назывались тогда, как и вся прибрежная страна, таким же образом, в частности многие земли и даже скалы и небесные явления именовались по этому божеству.
XXXV. А с течением времени Италия получила свое имя по правителю Италу. Антиох Сиракузский сообщает, что Итал, доблестный и мудрый от рождения, покорил всю землю между Напетинским и Скиллетинским заливами, одних из соседей силой убеждения, а других оружием. Именно этот край был первым назван Италией по Италу. Усилившись и подчинив своей власти множество людей, Итал незамедлительно обратился к захватам и овладел многими городами. Происходил же он из энотров. 2. А Гелланик Лесбосский передает такой рассказ: когда Геракл угонял быков Гериона в Аргос, он очутился в Италии, там одна из телок отбилась от стада, убежала, прошла вдоль всего берега и, переплыв морской пролив между Италией и Сицилией, оказалась в Сицилии. Тогда Геракл, преследуя телку, постоянно расспрашивал чуток понимающих эллинский язык местных жителей, среди которых он оказался, не встречал ли ее где-нибудь кто-либо из здешних людей. Поскольку на их родном языке животное в виде телки называлось, как и теперь, uitulus, то по этому слову всю страну, по которой он прошел, Геракл назвал Витулией. 3. Неудивительно, что со временем это название перешло в нынешнюю форму, ведь даже многие из эллинских названий претерпели превращение. Кроме того, будь то Италия поименована, по словам Антиоха, по предводителю (что, возможно, и более убедительно), будь то по мысли Гелланика, по теленку, но и то и другое мнение подтверждают, что страна обрела свое наименование при жизни Геракла или несколько ранее. А до этого эллины называли страну Гесперией[111] и Авзонией, местные же жители - Сатурнией, как я рассказывал ранее.
XXXVI. Но существует и другой рассказ, отраженный местными писателями в предании о том, что до правления Зевса в этой стране правил Сатурн, и, как говорят, жизнь при нем была изобильна всем, что только ни порождает природа во все времена года, так что жизнь у прочих народов оказалась не богаче, чем у них. 2. И если кому-либо, отбросив из рассказа мифологические детали в этой истории, захотелось бы удостовериться в достоинствах страны, от которой только что возникший род людской обрел наибольшую радость, - от её земли или иным каким способом, как сообщают древние, - то он не обнаружил бы ничего удобнее данного края. Ибо при сравнении его с каким-либо другим такого же размера - не только в Европе, но и на прочих частях мира, - то наилучшей, по-моему, окажется Италия. 3. Хотя не секрет, что многие считают, будто и Египет, и Ливия, и Вавилон, и многие другие страны являются счастливыми, лично я все же полагаю, что богатство - не в одной только земле и сорте плодов, и я не завидую поселению, где лишь тучные нивы, а из прочего нет ничего полезного; мне представляется лучшей та земля, которая обладает множеством собственных благ и испытывает лишь самую незначительную нужду в привозимых, и я убежден, что Италия изобилует всем полезным в сравнении с любой другой страной.
XXXVII. В самом деле, в ней много добрых нив, но нет недостатка в лесах, как в хлебородной стране. С другой стороны, хотя она пригодна для произрастания всех видов растений, Италия при засевании не производит скудных урожаев, словно лесистая страна. А кроме того, хотя она изобильна как зерном, так и лесом, она будто отнюдь не пригодна для скотоводства. И никто, пожалуй, не скажет, что хотя она богата плодами и в ней много лесов и прекрасных пастбищ, она, скорее, предоставляет людям непривлекательные условия обитания. Напротив, всякий скажет, что в ней полно всего для удовольствия и пользы. 2. Что же до плодородных земель, орошаемых не реками, а небесными водами, так Италия располагает так называемыми кампанскими равнинами, на которых я сам видел пашни, трижды в год плодоносящие, где вызревает посев летний - после зимнего, а осенний - после летнего; а какие там земли из маслиноносных, так это - мессапийские[112], давнийские, сабинские и многие другие, что до производящих вино - так это тирренские, альбанские и фалернские области, удивительно богатые виноградной лозой и пригодные для получения множества отменных плодов при незначительных усилиях труда. 3. Но кроме плодоносной, возделанной земли можно, пожалуй, найти и обширную часть её незасеянных полей, удобных для пастбищ, пригодных для пропитания овец и коз, но еще более замечательных - для разведения лошадей и крупного рогатого скота. Ведь изобильные болотные и луговые травы, освежаемые росой, в безграничном количестве летом и зимой, обеспечивают благополучие стад. 4. Самым удивительным из всего являются дубовые рощи вокруг скалистых кряжей, долин и невозделанных холмов, где добывают много отличной древесины для постройки судов, а также для разных поделок. И ни одно из этих мест не труднодоступно и не удалено от всего, что необходимо человеку, но все удобно расположено и достигаемо благодаря множеству рек, которые пересекают все побережье и делают легкой и выгодной перевозку плодов земли и обмен ими. 5. Край богат также источниками теплых вод, которые встречаются во многих местностях, способными доставить приятные купания и отменно вылечить хронические заболевания, и всевозможными рудами металлов. Он благоприятствует охоте на диких зверей, богат многообразными дарами моря и множеством другого полезного и удивительного. Но самое замечательное из всего - это воздух, который равно благоприятен во все времена года и наносит меньше всего вреда ужасными перепадами морозов или жары созреванию плодов и живым существам.
XXXVIII. Так вот, ничего нет удивительного в том, что древние предполагали, будто страна эта - священная обитель Сатурна. Понеже они думали, что этот бог является подателем и умножителем всяческого благоденствия для людей. II называть бога надо то ли Кроносом, как считают эллины, то ли Сатурном, как римляне, но как бы его ни называли, божество это включает в себя всю природу мира. Древние люди видели, что страна эта исполнена всевозможными изобилием и благодатью, к коему стремится род смертных. Они также считали, что и для богов, и для людей она является самым желанным даром: горы и леса - для Папа; луга и цветущие местности - для нимф; побережья и острова - для морских божеств; а прочее - что каждому богу и божеству подходит. 2. Говорят, что древние совершали человеческие жертвоприношения Сатурну, как в Карфагене, пока существовал этот город, как это происходит теперь у кельтов и у некоторых других западных племен, умерщвляющих в этих целях людей. Геракл же положил конец обычаям подобных жертвоприношений, пожелав воздвигнуть алтарь на холме, посвященном Сатурну, и начать непорочные приношения на очищающем огне. Но, чтобы у людей, лишившихся привычных жертв, не осталось уныния в душе, Геракл научил туземцев умилостивлять бога сбрасыванием в Тибр вместо людей, которых они связывали, чтобы лишить сил, изображения, изготовленные наподобие человеческих фигур, чтобы действительно зло, что когда-то пряталось в душах, изымалось, хотя приверженность древним обычаям еще сохранялась. 3. И римляне совершают этот обряд вплоть до моего времени, проводя его ежегодно немного позднее весеннего равноденствия, в мае месяце, в так называемые Иды[113], которые они считают серединой месяца. И они хотят, чтобы в этот день, подготовив установленные священнодействия, понтифики[114], знаменитейшие из жрецов, и вместе с ними девы, хранящие неугасимый огонь[115], а также преторы и другие граждане, которые имели право присутствовать при священнодействиях, скидывали со священного моста в ноток Тибра тридцать человеческих изображений, называя их Аргеями. 4. Однако о жертвоприношениях и других священнодействиях, которые город римлян совершает и по эллинскому, и по собственному обряду, мы поведаем в другом месте, а настоящий момент требует рассказать тщательнейшим образом о прибытии Геракла в Италию и не упустить каких-либо достопамятных свершений там.
XXXIX. Дело в том, что в сказаниях о Геракле присутствует и сказочное, и вполне правдивое. Так вот, сказочная история о пребывании его такова: когда по приказанию Эврисфея[116] Геракл наряду с другими испытаниями должен был пригнать коров Гериона[117] из Орифеи в Аргос, он завершил этот подвиг и на обратном пути миновал многие края в Италии и достиг той части земель аборигинов, которая примыкает к Паллантию. 2. Обнаружив обилие отличной травы для скота, он отпустил коров на пастбище, а сам, отягощенный усталостью, улегся на землю и предался сну. А в это время на пасущихся без присмотра коров наталкивается местный разбойник по имени Как и заманивает их к себе. Когда же он увидал, что здесь расположился Геракл, то смекнул, что не сумеет скрытно отогнать всех животных, и понял, что дело это - нелегкое. Однако, немногих из них, он укрывает в ближайшей пещере, в которой проживал сам, при этом таща каждую корову за хвост задом наперед. Это и помогло ему скрыть улики, так как путь в пещеру оказался ведущим в сторону, противоположную направлению следов. 3. Спустя немного времени, Геракл встал и пересчитал коров. Как только он понял, что некоторых недостает, то, поскольку он не знал, куда они подевались, решил, что они покинули пастбище и принялся искать их по всей стране. Когда же он вернулся ни с чем, то отправился к пещере, но хотя обманулся следами, все же подумал, что следовало бы обыскать местность. Но Как, стоя у входа в пещеру, па вопрос Геракла отрицал, что видал коров, и не позволил их разыскивать, да еще воззвал за помощью к находящимся поблизости, будто терпит оскорбление от чужеземца. Тогда Геракл, не зная, чем ещё можно помочь делу, придумал пригнать к пещере остальных коров. И вот, значит, когда находившиеся внутри пещеры коровы учуяли голос и запах стада, в котором все вместе паслись, они замычали, обращаясь к тем, кто был снаружи, и рев их разоблачил похищение. 4. Когда стало ясно, что Как совершил злодеяние, он призвал на защиту знакомых пастухов. Тут Геракл убивает его дубиной и выводит коров. Увидев, что местность подходит для совершения разбоя, он разрушает пещеру, засыпав ее вместе с вором. Очистив же себя речной водой от убийства, он воздвигает близ этого места алтарь Зевса Эврисейского[118], который находится в сегодняшнем Риме у Тридимских ворот, и приносит богу за возвращение коров одну телку в качестве благодарственной жертвы. Данное жертвоприношение римский город совершает еще и в мое время, пользуясь всеми эллинскими установлениями именно в том виде, в каком их учредил Геракл.
XL. Как только аборигины и обитавшие в Паллантии аркадцы узнали о смерти Кака и узрели Геракла, то первого возненавидели за воровство и изумились наружности второго, в котором усмотрели нечто божественное, и воздали ему почести за большое счастье избавления от разбойника. А бедняки из них, сорвав ветви лавра, который во множестве рос в этих местах, увенчивали ими героя и себя, а цари их пришли, приглашая Геракла быть их гостем. И как только они узнали его имя и его род, ибо он поведал обо всех делах, то из дружеских чувств вручили ему страну и самих себя для дружбы. 2. Эвандр же, еще давно от Фемиды наслышанный, что Геракл, рожденный Зевсом и Алкменой, благодаря своей доблести определен судьбой поменять смертную природу на бессмертную, как только проведал про него, желая упредить всех остальных, первым стал воздавать герою божеские почести. Эвандр немедленно со всем тщанием воздвиг отдельный алтарь и принес Гераклу в жертву безъяремную телку, сообщив ему о данном богами пророчестве, и молил его возглавить священнодействия. 3. А Геракл в благодарность людям за их гостеприимство начинает угощать народ, принеся в жертву некоторых из коров и выбрав из прочей добычи десятину. Царей же он одарил большой территорией лигиев и других соседей, над которой они получили великую власть, и выслал из неё некоторых нарушавших закон людей. Говорят, что сверх этого Геракл совершил моления за местных поселенцев, так как они первые посчитали его богом, с тем чтобы они вечно воздавали ему почести, принося ежегодно в жертву безъяремную телку и отправляя священнодействия по эллинским обычаям. И дабы научить их жертвоприношениям, чтобы они всегда их ему совершали, он вменяет эту обязанность двум самым знатным семьям. 4. И были тогда обучены эллинским священнодействиям Нотации и Пинарии, потомки которых долгое время продолжали заботиться о совершении жертвоприношений в том виде, как их установил Геракл: Петиции предводительствовали священнодействиями и начинали сожжение жертв, Пинарии же были лишены в кушания внутренностей, но во всем другом, что полагалось для обоих родов, получили вторую по значению почесть. Такое умаление почести было им определено из-за опоздания, так как им было велено явиться на заре, а они прибыли в то время, когда другие уже прикоснулись к внутренностям жертвы. 5. Ныне, однако, попечение о священнодействиях уже не возлагается на их потомков, но совершают их юноши из рабов на общественный счет. По каким причинами изменился обычай и какие были божественные явления, касающиеся смены жрецов, я расскажу, когда дойду до этого в соответствующей части повествования. 6. А алтарь, на котором принес десятинные жертвы Геракл, называется у римлян Величайшим и находится близ так называемого Бычьего рынка, и местные жители чтут его как никакой другой. Ведь у алтаря даются клятвы и заключаются договоры теми, кто хочет надежно устроить дело, а также взимаются десятины всякого рода по обету. По внешнему украшению алтарь уступает своей славе. Но и повсюду в других местах Италии выделяют священный участок этому божеству и водружают алтари в городах, а также на дорогах, и редко кто сыщет там место, где бы не почитался этот бог. Вот таков мифологический рассказ о нем, каким его и передают.
XLI. А более правдивое, чем то, каким воспользовались многие из излагавших деяния Геракла в виде истории, таково: став сильнейшим из всех в его время полководцем, предводительствуя большими силами, пройдя всю землю вплоть до Океана, уничтожая всякую тиранию, тягостную и горестную для подданных, или город, оскорбляющий и позорящий близлежащие города, или преобладание людей дикого образа жизни, применявших нечестивые убийства чужестранцев, Геракл учредил законные царства, мудрое управление и для всех приемлемые и человеколюбивые обычаи. Сверх того, он перемешал эллинов и варваров, живших в глубине страны, с прибрежным населением, отношения которых до той поры были недоверчивы, и которые были отчуждены друг от друга. Он основал в пустынных землях города и повернул реки для орошения равнин, прорубил тропы в неприступных горах, а также изобрел еще и другое, так что вся земля и все море стали открытыми для всеобщей пользы. 2. Геракл прибыл в Италию не в одиночку и не вслед за стадом коров (ибо местность не лежала на пути переправлявшихся в Аргос из Иберии и не считалась достойной чести проходу через неё), но для подчинения и властвования в ней над людьми, ведя за собой большое войско и уже прибрав к рукам Иберию. Он вынужден был провести в Италии долгое время из-за отсутствия флота, наступившей зимней погоды и поскольку не все народы, обитавшие в Италии, охотно к нему присоединялись. 3. Ведь помимо прочих варваров многочисленное и воинственное племя лигуров, поселившееся в проходах Альпийских гор, попыталось оружием воспрепятствовать его вторжению в Италию. И произошло у них такое великое сражение с эллинами, что даже все стрелы во время битвы у них иссякли. Об этой войне из древних поэтов рассказывает Эсхил в "Освобожденном Прометее". Он говорит, как Прометей, предсказывая Гераклу будущее, знает в том числе и о том, как именно случится с ним каждое событие во время похода к Гериону и, конечно, о том, какой нелегкой будет Лигистикская[119] война. В поэме сказано следующее:
Ты идешь на бесстрашное войско лигуров,
Где, я знаю точно, если ты неутомимый,
За битву не будешь судьбу порицать, ведь
Определено судьбой стрелам тебя миновать.
XLII. Когда же Геракл, покорив лигуров, овладел годными проходами, некоторые из их союзников добровольно открывали ему города, особенно те, что имели эллинское происхождение или не обладали достаточными силами для сопротивления, большая же часть была подчинена войной и осадой. 2. Среди побежденных в битве оказался Как, отмеченный в римских преданиях, вождь вполне варварский, предводительствовавший совершенно дикими людьми; обитал он в неприступных местах и в силу этого представлял немалую трудность для соседей. Когда же Как узнал, что Геракл расположился лагерем в соседней долине, он, по-разбойничьи изготовившись, совершил внезапный набег, пока войско спало, окружил и угнал все, что сумел захватить из неохраняемой добычи. 3. Позже Как был осажден эллинами, охрана его силой взята была в плен, а затем и он сам был уничтожен в своих укреплениях. Когда крепости были уничтожены, спутники Геракла - аркадцы, которые были с Эвандром, и Фавн, царь аборигинов - взяли и поделили между собой окрестные земли. Пожалуй, можно предположить, что те эллины, что остались там, а это эпеи и аркадцы из Фенея, а также троянцы, были оставлены победителем для защиты страны. 4. В самом деле, среди деяний Геракла это присуще ему как воителю и ничуть не менее иных достойно удивления. Ведь, он привлек изгнанников из покоренных тогда городов к участию в походе, а после того как воодушевил их на совместное военное предприятие, начал расселить их по завоеванным краям и даровал богатства, отнятые у других. Именно благодаря этому деянию возвеличилось имя и воссияла слава Геракла в Италии, а вовсе не из-за того, что он-де проследовал через страну, в чем не содержалось ничего достойного преклонения.
XLIII. Иные передают, что Геракл в тех местах, кои ныне населяют римляне, оставил детей от двух женщин: во-первых, Палланта - от дочери Эвандра, имя которой, говорят, было Лавиния; во-вторых Латина - от некой гиперборейской[120] девы, которую он взял себе, отданную отцом в залог, и хранил её непорочной для брака. Но приплыв в Италию, Геракл влюбился в неё, и она понесла, а когда он вознамерился вернуться в Аргос, то отдал её в жены царю аборигинов Фавну. По этой причине многие считают, что Латин был сыном Фавна, а не Геракла[121]. 2. Ещё рассказывают, что Падлант, не достигнув юношеского возраста, умер, Латин же, возмужав, взял власть над аборигинами. Так как он, сражаясь против соседних рутулов, погиб, не оставив мужского потомства, власть перешла к Энею, сыну Анхиса[122], который был зятем Латина. Но это случилось уже в другие времена.
XLIV. Когда же Геракл установил по Италии все по своему усмотрению и к нему прибыл из Иберии в целости и сохранности военный флот, он принес богам десятину из добычи и основал названное по нему поселеньице[123], где у него стоял на якоре флот, которое и теперь населяют римляне. А расположено оно между Неаполем и Помпеями на берегу залива и обладает надежными гаванями в любое время года. Достигнув у всех жителей Италии славы, восхищения и богоравных почестей, Геракл отбыл в Сицилию. 2. Оставленные же им в Италии ополченцы и поселенцы обосновались около Сатурнийского холма и пока стали сами управлять собой. Но спустя немного времени, объединив свои уклад жизни, законы и святилища богов с аборигинскими, подобно аркадцам (а еще раньше пеласгам), они воссоединились в одном и том же городе и сошлись на том, чтоб считаться единым народом. Пусть этого будет достаточно сказано о походе Геракла и о пребывании пелопоннесцев в Италии. 3. Двумя же поколениями после отбытия Геракла (и на 55-м году от этого события, как считают сами римляне) царем аборигинов стал Латин, сын Фавна, потомок Геракла, который удерживал власть тридцать пять лет.
XLV. В это время троянцы, которые спаслись бегством вместе с Энеем из И ли она, после взятия города врагом, прибыли к Лавренту на побережье Тирренского моря, расположенное невдалеке от устья Тибра, которое принадлежало аборигинам. Получив от аборигинов место для поселения и все, чего ни посчитали нужным, троянцы основали на холме невдалеке от моря город, и нарекли его Лавинием[124]. 2. А спустя недолгое время, троянцы поменяли свое древнее наименование и стали вместе с аборигинами прозываться по имени царя этой страны латинами[125]. Выселившись из Лавиния вместе с туземцами, они основали более крупный, окруженный стенами город, который назвали Альба. Тронувшись из него далее, они возвели и другие города так называемых древних латинов, из коих многие обитаемы вплоть до моего времени. 3. Шестнадцатью же поколениями позднее взятия Илиона латины вывели колонию в Паллантий и в Сатурний, где устроили первое поселение пелопоннесцы и аркадцы и где еще сохранялись остатки древнего племени. Латины начали заселять эти места и окружили Паллантий стенами, так что тогда он впервые приобрел вид города. Основанному городу они дают имя Рома по выславшему колонию Ромулу, который являлся потомком Энея в семнадцатом колене. 4. Но поскольку одним писателям рассказ не известен, а у других он звучит по-разному, мне хочется не походя, а собрав сведения у наиболее достойных доверия эллинов и римлян, поведать о появлении Энея в Италии.
XLVI. После захвата Илиона ахейцами то ли обманом с помощью деревянного коня, как говорится у Гомера, то ли из-за предательства Антеноридов[126], то ли как-то иначе, масса людей в городе - и троянцы и союзники - были застигнуты и умерщвлены еще в постелях - действительно, так случилось, что на них, беззащитных, ночью обрушилось бедствие. Эней же и те, кто находился при нем в качестве помощников илионцев, т.е. троянцы из городов Дардана и Офриния, а также все прочие, кто заранее почуял опасность, сколько их осталось в живых после падения нижнего города, сообща ускользнули в крепость Пергам[127] и захватили акрополь, защищенный особой стеной. В нем у троянцев хранились и отеческие святыни, и огромные денежные богатства (что принято было содержать в укрепленном месте), а также отборная часть войска. 2. Очутившись там, они принялись отбивать попытки врагов взобраться на кручу и путем тайных вылазок, поднимать на гору толпу, рассеянную в поисках спасения от плена, для чего использовали теснины в обрывистых кручах. Так большинство жителей избежало пленения. Эней разгадал замысел врагов внезапно уничтожить город целиком, и, дабы укрепленный город с ходу не был весь Захвачен, замыслил собственный план. Проницательно глядя в будущее и понимая, насколько безнадежно спасать город, большая часть которого уже утеряна, он задумал уступить противнику часть стены, лишенную защитников, а живую силу, отеческие святыни и сколько можно унести денег спасти. 3. Сообразуясь со своим планом, он приказывает детям, женщинам, престарелым и всем прочим, кто вынужден медленно передвигаться, покидать город по дорогам, ведущим к Иде[128], пока ахейцы, рвавшиеся захватить крепость, не додумались преследовать толпу, ускользающую из Трои. Одну часть войска Эней выделил охранять беглецов, чтобы по возможности обезопасить и облегчить их бегство. Этим же воинам было велено занять наиболее неприступные отроги Иды. Остальное войско, самое отборное, он оставил на стенах и обеспечивал уходящим щадящие условия для бегства, благодаря тому что враги в схватке за стену оказались разобщены. 4. Когда же Неоптолем[129] вместе с товарищами ворвался в одну из частей акрополя при общей поддержке ахейцев, Эней оставил крепость врагам и, открыв ворота, ушел с выстроенными колонной остатками беглецов, увозя на лучших колесницах отца, отчих богов, жену, детей, а также прочий люд и наиболее ценное имущество.
XLVII. Тем временем ахейцы овладели городом и предались грабежу, тем самым предоставив беглецам полную свободу для спасения. А спутники Энея, нагнав уже по дороге своих и, объединившись, заняли самую укрепленную из вершин Иды. 2. К ним явились не только тогдашние жители Дардана[130], которые как только увидели огромное пламя, бушующие в Илионе, покинули ночью опустевший город (кроме тех, кто вместе с Элимом[131] и Эгестом[132] подготовили несколько кораблей и еще ранее отчалили оттуда), но и все население Офриния и остальных троянских городов, жаждавших свободы. И военные силы у троянцев вскоре стали весьма значительны. 3. Конечно спасенные вместе с Энеем от порабощения, обретаясь в этих местах, спустя некоторое время возымели надежду вернуться назад в свои земли, когда враги отплывут. Ахейцы же, поработив полис и близлежащую округу, перерезав стражников, стали готовиться прибрать к рукам и тех, кто оказался в горах. 4. После того как троянцы отправили вестников с предложением прекратить военные действия и просили не заставлять их вновь браться за оружие, ахейцы, сойдясь на народное собрание, заключили с ними перемирие на следующих условиях: Эней и его спутники, забрав столько имущества, сколько спасли во время бегства, в назначенный срок удаляются из Троады, передав ахейцам укрепления. Ахейцы же, согласно договору, предоставляют изгнанникам безопасность на всей захваченной ими земле, а также и на море. 5. Эней принимает эти условия, посчитав их в данных обстоятельствах самым лучшим и посылает старшего из детей, Аскания[133] вместе с отрядом союзнического войска, в большинстве состоявшего из фригийцев, в землю, называемую Даскилитийской, где расположен Асканийский залив. Ведь Асканий был призван местными жителями царствовать над ними, но проживал там недолго. После того как к нему явились Скамандрий[134] и другие Гекториды[135], отпущенные из Эллады Неоптолемом, он повел их в отеческую землю и прибыл в Трою. 6. Вот что сообщается об Асканий. Собрав остальных своих детей, а также отца и изображения богов, Эней со снаряженным для этого флотом, переплыл Геллеспонт, держа курс на близлежащий полуостров, который лежит у побережья Европы, а зовется Паллена. Владел же им союзный фракийский народ, именуемый крусейским, который проявил наибольшую преданность из всех, поднявшихся вместе с троянцами на войну.
XLVIII. Так выглядит самый достоверный рассказ о бегстве Энея, которым из числа древних писателей воспользовался Гелланик в своем повествовании "О троянских делах". Но у некоторых других писателей встречаются и иные сообщения о том же самом событии, каковые лично я полагаю менее убедительными. Пусть каждый из читателей судит, как он пожелает. 2. Так, трагик Софокл в драме "Лаокоон" изобразил Энея в тот момент, когда городу предстояло пленение, собирающимся по приказу отца Анхиза на Иду, памятуя о тех, за кого просила Венера[136] и о тех знамениях в отношении Лаоконтидов, какие все вместе возвещали грядущую гибель города. И содержатся в драме следующие ямбы, которые произносит некто под видом вестника:
И вот Эней, сын богини, находится в воротах,
Неся на плечах отца, орошающего слезами
Мягкую ткань на пораженной молнией спине;
А кругом - вся масса ойкетов[137],
И сопровождает толпа, которую ты не представляешь,
Как говорят, присоедините к этой колонии фригийцев.
3. Менекрат же Ксантий[138] заявил, что Эней предал город ахейцам из вражды к Александру[139], и благодаря этому благодеянию ахейцы согласились на то, чтобы была спасена его семья. Примыкает же этот рассказ к тому, который начинается с похорон Ахилла, таким образом: "Тоска взяла ахейцев, и им показалось, что войско лишилось головы. Однако после погребального костра они стали воевать в полную силу, пока не был пленен ими Илион, отданный Энеем. Ведь будучи отлученным от святых даров из-за Александра, Эней отверг Приама. Совершив же это, он превратился в одного из ахейцев". 4. Некоторые же другие уверяют, будто Энею случилось в то время оказаться у троянской корабельной стоянки, а иные - что он с войском был послан Приемом по какой-то военной надобности во Фригию; но находятся и такие, которые изображают его изгнание более сказочно. Пусть каждый держится своего убеждения.
XLIX. То же, что произошло после ухода Энея, ставит многих перед еще большими трудностями. Ибо одни доводят его до Фракии, говоря, что он окончил жизнь там, - в их числе Кефалон Гергитий[140], а также Гегесинп[141], написавший о Паллене, мужи старинные и достопамятные. Другие же, выводя его из Фракии, доводят его странствия до Аркадии и уверяют, что он поселился в аркадском Орхомене и в местечке Остров, который, хоть и расположен на суше, но получил название от влажных низин и реки. И добавляют, что Энеем и троянцами были основаны так называемые Капни[142], а прозваны они так по троянцу Капию. Рассказывают, что данные об этом встречаются и у других писателей, в том числе у Ариайта[143], создавшего "Аркадику". 2. Находятся и такие, кто упоминает, будто Эней пришел в Аркадию, однако конец жизни встретил не в тех краях, но в Италии, об этом же свидетельствуют и многие другие и в числе прочих поэт Агатилл Аркадский, который пишет в элегии:
Он пришел в Аркадию и поселил
На Несе двух детей от ложа Кодоны и Антемоны.
Сам же поспешил в Гесперийскую землю,
А сына произвел Ромула.
3. Относительно прибытия Энея и троянцев в Италию являются надежными свидетелями все римляне, да и деяния их, нашедшие выражение в жертвоприношениях и празднествах, указывают на это событие, и речения Сивиллы и пифийских оракулов[144], как и многое другое, чем никто из-за величия дела не станет пренебрегать. Много ясных сведений сохраняется у эллинов до сего времени: где троянцы бросили якорь и среди кого пребывали, отказавшись от продолжения плавания из-за погоды. Хотя таких данных несть числа, суть их я изложу настолько кратко, насколько сумею. 4. Сначала троянцы достигли Фракии, полуострова Паллены, и бросили там якорь. Владели же полуостровом, как я упоминал, варвары-крусеи. Они предоставили пришельцам безопасное пристанище. Пережидая зимнее время, троянцы воздвигли здесь на одном из мысов храм Венеры и основали город Энея[145], в котором оставили тех, кто не способен был продолжать плаванье из-за усталости, и всех тех, кто хотел там задержаться, чтобы обосноваться, как на родной земле. Город этот существовал вплоть до начала власти македонян, которая установилась при диадохах Александра. Но в правление Кассандра, когда был основан горел Фессалоники, он подвергся уничтожению, и энеаты вместе со многими другими народами перебрались в новый город.
L. Покинув Паллену, троянцы прибывают на Делос, в то время когда им правил Аний[146], и много следов присутствия Энея и троянцев на Делосе сохранилось до тех пор, пока остров был населен и процветал. Затем, переправившись на другой остров, Киферу[147], который расположен близ Пелопоннеса, они воздвигают там святилище Венеры. 2. Совершая плавание от Киферы, они одного из спутников Энея, скончавшегося Кинетия, погребают невдалеке от Пелопоннеса на одном из мысов, что по нему ныне носит имя Кинетий. Памятуя о своем родстве с аркадцами (о чем я поведаю в следующем рассказе[148]), троянцы остановились ненадолго в этих местах и оставили некоторых сотоварищей. Наконец, троянцы добираются до Закинфа[149]. 3. Надо сказать, закинфяне приняли их дружески благодаря родственным связям; говорят ведь, что у Дардана, сына Зевса, и Электры Атлантиды, имелось двое детей, от Батейи - Закинф и Эрихтоний[150], из них второй стал предком Энея, а Закинф - первым поселенцем острова. В самом деле, изгнанники задержались здесь подольше как в память об этом родстве, так и в ответ на расположение туземцев, к тому же лишенные возможности продолжать плавание. Они приносят около сооруженного святилища жертву Венере (её закинфяне совершают сообща вплоть до настоящего времени) и устраивают состязания эфебов[151] в разных видах борьбы и в беге, а победной награды удостаивается вбежавший в храм первым. Бег называется Энеевым и Венереным, а в храме поставлены деревянные статуи обоих. 4. Оттуда морем троянцы попадают на Левкаду[152] в те времена, когда этим островом владели акарнанцы. И в ней они опять-таки воздвигают святилище Венеры, которое и сейчас еще сохраняется на островке между Диориктом и городом, а зовется оно храм Венеры Энеады. Снявшись оттуда с якоря, по направлению к Акцию, они пристают к мысу в Амбракийском заливе. А оттуда они посещают город Амбракий, где правил царь Амбрак, сын Дексамена, сына Геракла. И там и там они оставляют памятники своего пребывания: в Акции - храм Венеры Энеады и близ него - святилище великих богов (оба действующие в мое время), в Амбракий - святилище той же богини и героон Энея близ небольшого театра, в котором находилось маленькое деревянное старинное изображение Энея, о котором уже говорилось, и почитали его жертвами люди, называемые у них прислужниками.
LI. Направляясь из Амбракий на корабле вдоль берега, Анхис вместе со спутниками, достиг Бутрота[153], в заливе в Эпире. Эней же с воинами самого цветущего возраста, совершив двухдневный переход, прибывает в Додону, дабы вопросить бога[154], и застает там троянцев, бывших с Эленом[155]. Получив же оракул по поводу колонии и отблагодарив бога различными троянскими дарами, в том числе медными сосудами, некоторые из которых еще сохранились, а весьма древние надписи указывают на тех, кто их возложил здесь, они прибывают к стоянке флота после примерно четырехдневного пути. Присутствие в Бутроте троянцев подтверждается неким холмом, известным как Троянский, которым тогда воспользовались для разбивки лагеря. 2. Из Бутрота, идя вдоль берега до залива, тогда называвшегося Анхисовым, а теперь непонятно как, они воздвигли и здесь святилище Венеры, и переправились через Ионийское море. Водителями их флота были акарнанцы, которые добровольно отплыли вместе с ними, увлекая за собой тех, кто был с фурийцем Патроном[156]. Когда войско в целости и невредимости высадилось в Италии, большинство из них снова разошлись по домам. Патрон же, убежденный Энеем совместно основать колонию, и ряд его друзей остались вместе с ним продолжать поход. Некоторые писатели сообщают, что троянцы остались жить в сицилийском Алунтии. В память об этом благодеянии римляне со временем и подарили акарнанцам Левкаду и Анакторий, лишив такого подношения коринфян, и позволили эниадцам[157], желающим того, отложиться, а также разрешили жителям Эхинадских островов[158] собирать плоды сообща с этолийцами. 3. Что же касается Энея и его спутников, то они сходили на берег не в одном только месте Италии, большинство кораблей пристали к мысу Япигии, который тогда назывался Салентином, а другие на остальных кораблях шли по так называемому Атенею и высадились там, где и сам Эней вступил в Италию. Это был мыс, а рядом с ним - летняя гавань, которая с той поры зовется гаванью Венеры. Так вот, они проследовали до пролива, имея по правую руку Италию, оставив и в этих местах следы своего пребывания, в том числе в святилище Юноны - медный фиал с древней надписью, содержащей имя Энея, одарившего богиню.
LII. Приблизившись к Сицилии, троянцы, то ли решив бросить здесь якорь, то ли прибитые неблагоприятными ветрами, какие дуют в этом море, высаживаются на острове у так называемого Дрепана[159]. Там они встречаются с троянцами, которые во главе с Эгамом и Эгестом ранее вышли из Трои. Подстегнутые удачей и попутным ветром - к тому же не отягощенные грузной поклажей, - те быстро переправились прямо в Сицилию и поселились у реки Кримис, в земле сиканов, приняв от них по дружбе это местечко, благодаря родству их с Эгестом, родившимся и воспитанным в Сицилии вот по какому тяжкому случаю. 2. Кто-то из его предков, знаменитый муж троянского происхождения, воспротивился Лаомедонту, и царь, схватив его по какому-то обвинению, предал смерти его и все мужское потомство со страха, как бы не претерпеть чего от них. Дочерей же их, бывших еще девицами, умертвить он посчитал не приличествующим, но пренебречь тем, что они живут вместе с троянцами - небезопасным. Поэтому он отдает их купцам, приказав отвезти как можно дальше. 3. Вместе с ними отплыл некий отрок из знатных, охваченный любовью к одной из дев, на которой женился по прибытии в Сицилию. И родилось у них в Сицилии дитя по имени Эгест, который изучил обычаи и язык местных жителей. После смерти своих родителей в царствование в Трое Приама он добился того, чтоб ему дозволенно было вернуться. Эгест перенес вместе с троянцами войну против ахейцев, а после того как троянский град пал, он снова отплыл в Сицилию, совершив побег вместе с Элимом на трех кораблях, которые имелись у Ахилла, когда тот грабил города Троады, но поскольку они сели на подводные рифы, Ахилл их бросил. 4. Встретившись с упомянутыми мужами, Эней благосклонно принимает их и закладывает для них городки Эгесту и Элиму, а также оставляет в них некоторую часть своего войска - как мне кажется, по доброй воле, чтобы отягощенные усталостью или иначе пострадавшие на море обрели бы отдых и безопасные стоянки. Но по словам некоторых, после потери части флота, которую подожгли некие женщины, измученные блужданиями, Эней поневоле оставил там весь сброд со сгоревших кораблей, который по сей причине был лишен возможности продолжать совместное плаванье.
LIII. Имеется много других свидетельств о приходе Энея и троянцев в Сицилию, но самые явные - это алтарь Венеры Энеады, воздвигнутый на высоте Элимы, и святилище Энея в Эгесте. Первый Эней водрузил здесь в честь матери, второе же - отставшими от похода в честь своего спасителя. А троянцы с Элимом и Эгестом осели в этих местах и зажили под именем элимов[160]. Ведь Элим, будучи царского рода, отличался достоинством, потому от него все остальные и обрели имя. 2. А Эней со спутниками, плывущие из Сицилии через Тирренское море, сначала пристали к Италии в заливе Палинур[161], который, как говорят, получил это название от одного из кормчих Энея, здесь скончавшегося. Затем они причалили к острову, которому дали имя Левкасия по двоюродной сестре Энея, почившей неподалеку от этого места. 3. Направившись оттуда к глубокому и прекрасному заливу в стране опиков, троянцы после смерти и там одного из знатных людей, Мисена, по нему окрестили этот залив. Волею случая пристав к острову Прожита и мысу Кайета, странники по той же причине, желая увековечить память умерших тут троянов, так их называют. Как передают, одна из них была родственницей Энея, а другая кормилицей. Наконец, изгнанники в Италии[162] достигают Лаврента, где и закончили странствия. Они воздвигают укрепления, а место, где они разбили лагерь, с той поры зовется Троей. Оно отстоит от моря примерно на четыре стадия. 4. А поведал я обо всем об этом и отступление сделал в силу необходимости, поелику одни из писателей утверждают, будто Эней с троянцами не достигал Италии, другие - что приходил совсем другой Эней, рожденный (не от Венеры и Анхиса, третьи же - что это был Асканий, сын Энея, а иные уверяют, будто заявлялись какие-то другие люди. Но есть и такие, кто рассказывает, что Эней, сын Венеры, отправив в Италию отряд, вновь возвратился домой и царствовал в Трое, а присмерти оставил царство сыну Асканию, и род, пошедший от него, удерживал власть очень долго. Но мне лично кажется, что они были сбиты с толку неверно понятыми словами Гомера. 5. Ведь у него в "Илиаде" выведен Посейдон, который предсказывает будущее чудесное явление относительно Энея и его потомков таким манером:
Будет отныне Эней над троянцами царствовать мощно,
Он, и сыны от сынов, имущие поздно родиться[163].
Потому-то предполагая, будто Гомер знал, кто властвовал во Фригии[164] (ибо невероятно, живя в Италии, царствовать над троянцами), писатели и измыслили возвращение Энея. На деле, возможно, что Эней властвовал над троянцами, которых привел с собой, хотя и создававшими государство в других краях. Но у кого-нибудь, может быть, найдутся и иные причины поддаться обману.
LIV. Если же некоторых смущает, что повсюду рассказывают о могилах Энея и показывают их, хотя невозможно быть похороненным в нескольких местах, то - принимая во внимание, что именно это обычно затрудняет всех, особенно коли речь заходит о мужах блистательной судьбы, но проведенной в скитаниях жизни, - пусть смущающиеся постигнут, что место упокоения их тел было единственным, памятники же им установлены во многих краях и весях из-за благорасположения людей, испытавших от них добро, в особенности, если остаются от последних некие следы, например, основанный город или знаки их длительного и милосердного пребывания и деяний. Вот такие предания мы знаем об этом герое. 2. В самом деле, Эней сделал для Илиона так, чтобы город не погиб окончательно в пылу погрома, и дал возможность вспомогательному отряду найти спасение в так называемой Бебрикии[165]. Во Фригии же он поставил царем своего сына Аскания, а в Паллене основал город под тем же именем. В Аркадии он выдал замуж дочерей, а в Сицилии оставил часть войска, во многих других краях явил свое человеколюбие, за что и встретил везде искреннее расположение, благодаря чему, оставив земной мир, он был повсюду почтен возведенными в его честь памятниками и героонами[166]. 3. Разве возможно измыслить причины установления ему памятников в Италии, не правь он в тех местах, не пребывая в них и будучи совершенно у них не известен? Но об этом опять-таки пойдет речь тогда и в том случае, если повествованию потребуются объяснения.
LV. Причинами, по которым троянская экспедиция не двинулась дальше в Европу, стали как предсказания, исполненные в этих краях, так и многократно являвшее свою волю божество. Ведь вначале те троянцы, которые пристали в Лаврентской бухте и разбили на морском берегу палатки, страдали от жажды, так как место было безводным, (я сообщаю то, о чем узнал от местных жителей). Но затем они узрели родники с вкуснейшей водой, бьющие сами по себе прямо из-под земли. Из них потом утоляло жажду и все воинство, а участок стал орошаем до моря, куда стекала вода из всех ключей. 2. Однако ныне родники уже не так полноводны, чтобы переливаться через край, но лишь немного воды собирается во впадине, которую местные жители зовут Солнечным святилищем. А близ него показывают два алтаря троянцев: один - обращенный к востоку, другой же - к западу. На алтарях, рассказывают, Эней совершил первое благодарственное жертвоприношение богу за воду. 3. Затем, поскольку им пришлось трапезничать прямо на земле, для чистоты многие подстелили сельдерей послужить столом для яств, которыми стали, по словам некоторых, пшеничные лепешки. Когда же с пищей покончили, кто-то съел самую нижнюю лепешку, принялись и за подстилку из сельдерея. И так случилось, что то ли один из детей Энея, то ли из разделивших с ним шатер спутников, воскликнул: "Ну вот, у нас уже и стол съеден!" Лишь только эти слова достигли ушей остальных, все сразу всполошились и закричали, что сбылась первая часть пророчества. 4. Дело в том, что троянцам было дано прорицание, по словам одних, в Додоне, а по письменам других - в прорицалище Иды в Эритрах, где проживает местная нимфа, предсказательница Сивилла. Она молвила им плыть на запад, пока не достигнут они того места, где съедят столы; когда же они узнают, что это произошло, то сделают своим вожаком четвероногое животное и там, где оно притомившись остановится, изгнанники и заложат город. 5. И правда, вспомнив об этом пророчестве, одни, по приказу Энея, принялись выносить на предназначенные места кумиры богов из корабля, другие - устанавливать для них постаменты и алтари, женщины же, стеная и приплясывая, сопровождали святыни. Эней со товарищи приготовив жертвы, с венками на головах окружили алтарь.
LVI. Во время совершения молебствия супоросая свинья, предназначенная в жертву, как только жрецы подступили к ней, задрожала и, вырвавшись из рук державших её, бросилась прочь. Эней же, сообразив, что этот четвероногий вожак и являет собой пророчество, устремился с немногими людьми преследовать свинью, держась от нее поблизости из спасенья, как бы от шума преследователей свинья не отклонилась от предначертанного божеством пути. 2. Свинья же, промчавшись без малого двадцать четыре стадия[167] вглубь от моря, подбегает к какому-то холму и, сраженная усталостью, валится с ног. Когда Эней увидел (ибо стало ясно, что предсказанное свершилось), что местечко не имеет пригодной земли и далеко от моря, к тому же лишено удобной корабельной стоянки, то ему сделалось не по себе, и он пришел в недоумение, неужели, веря пророчеству, суждено осесть именно здесь, и провести безрадостную жизнь, не изведав ничего хорошего, им надлежит следовать далее на поиски лучшей земли. 3. Во время его размышлений об этом и порицаний богов, Энею внезапно, как сообщают, послышался из леса некий глас, причем сам возвещавший остался незрим. Глас повелел остановиться здесь, поспешить заложить город, и не отвергать хотя еще не наступившего, но грядущего счастья, если он устроит жизнь в благодатной земле, презрев трудности в настоящем. 4. Ведь ему выпало на долю, положив началом это унылое и крохотное поселение, со временем приобрести обширную и благодатную землю, а детям его и потомкам предстояло править, обладая огромной властью, весьма длительное время. И хотя теперь именно это поселение послужит убежищем троянцам, через такое количество лет, сколько свинья принесет поросят, его потомками будет основан другой город, счастливый и большой. Услышав такое и сочтя, что изреченное гласом - из рода божественного, Эней поступает, как велел ему бог. 5. Другие же уверяют, что сему мужу, впавшему в уныние и изнемогшему от горя до того, что он не смог ни вернуться в лагерь и ни добыть хлеба, но провел в этом месте ночь, предстало во сне великое и восхитительное видение, образом подобное одной из богинь его краев, которое подтвердило изложенное нами чуть немного, раньше. Насколько это правда, известно только богам. На следующий день, говорят, свинья родила тридцать поросят, и столько же лет спустя троянцами был основан новый город в соответствии с прорицанием, о чем я поведаю в своем месте.
LVII. Эней же посвятил потомство свиньи вместе с производительницей отеческим богам в том самом месте, где ныне высится его храм, который лавинийцы, охраняя совместно с другими как зеницу ока, считают священным. Приказав троянцам раскинуть лагерь на холме, он на самом лучшем участке воздвигает кумиры богов и тотчас же с головой окунается в обустройство города. Рыща по окрестностям, Эней завладевает всем, что потребно для строительства поселения, преимущественно железом, деревом и земледельческими орудиями, что обескуражило тех, кто лишился всего этого. 2. Латину же, который был тогда царем, воевавшим против соседнего народа рутулов и терпел неудачи в битвах, доносят о том, что творится, в очень преувеличенном виде, будто бы все побережье разоряется иноземным войском и, если он поспешно не пресечет все бесчинства, то тяжкая борьба с соседними городами покажется шуткой. В душу Латина, услышавшего такое, вселяется беспокойство, и он, тотчас оставив текущую войну, обрушивается на троянцев с большим войском. 3. Но при виде троянцев, вооруженных подобно эллинам и ожидающих сражения в боевом строю в полной готовности и бесстрашии, Латин мигом отказывается от рискованного предприятия, ибо ему не одолеть их первым же натиском, как он намеревался, выходя из дому. Расположившись лагерем на холме, Латин предпочел сначала дать роздых войску, утомленному долгим путем и изматывающим преследованием противника. 4. Проведя ночь под открытым небом, Латин принимает решение с восходом зари сойтись с врагами. Но представшее ему во сне одно из местных божеств просветило его, что надлежит принять эллинов в страну для совместного житья. Ведь они явились в качестве серьезной помощи Латину и для общего блага аборигинам. А посетившие той же самой ночью Энея отечественные боги призывают его убедить Латина добровольно предоставить им поселение в том месте, где они пожелают, и воспользоваться эллинским войском, как скорее союзным, чем враждебным. Таким образом обоим видения во сне помешан! начать битву. А как только занялся день и боевые силы изготовились к сражению, примчались гонцы, передавшие, чтобы предводители обеих сторон в едином порыве сошлись друг с другом на переговоры. И это свершилось.
LVIII. Первым же Латин, обвиняя пришельцев во внезапной и необъявленной войне, посчитал необходимым потребовать, чтобы Эней доложил, кто он таков и чего желает, раз грабит местность, не претерпев никаких обид и зная, что всякий защищается от развязавшего войну. Местные жители могли бы по доброй воле предоставить ему из чувства дружбы помощь, в которой он нуждается, но пренебрегши законными требованиями людей, он решил получить то же самое гнусно, неблагородно и насильно. 2. После того как Латин высказал это, Эней ответствовал: "Мы родом троянцы, а произошли из славного среди эллинов града. Когда он был захвачен ахейцами в итоге десятилетней осады, то мы оказались скитальцами. Блуждая вокруг в поисках города и края, в которых нам суждено прожить в силу безысходности, мы и прибыли сюда, ибо мы повинуемся велениям богов. И для нас, как говорится в предсказании, конечной пристанью скитаний станет единственно данная земля. И мы добываем себе в краю то, что нам необходимо, скорее из горести, чем для обогащения, в то время как до сих пор желали только самого малого. 3. Но мы взамен возместим ущерб многими добрыми деяниями, вручая вам и тела и души наши, достаточно привыкшие ко всяческим бедам, чтобы вам использовать нас по своему усмотрению для защиты вашей земли от разора или для совместного и единодушного приобретения новой у врагов. И мы умоляем вас не принимать содеянное во гнев, а учесть, что не с намерением обидеть, но подгоняемые нуждой, творили мы это. А все, что совершено без умысла, достойно прощения. 4. И вам не следует решать, что надо попытаться как-то навредить нам, тем, кто протягивает вам руки. В противном случае мы, прося богов и гениев[168], которые владеют здешней землей, о снисхождении за наши невольные проступки, предпримем все усилия для защиты от вас, если вы начнете военные действия. Понеже ныне уже не первой и не самой тяжкой войны мы хлебнем". 5. Выслушав это, Латин сказал Энею: "Лично я питаю расположение ко всему эллинскому роду и весьма сокрушаюсь по поводу вынужденных страданий людских. Я расценил бы превыше всего ваше спасение, если бы ясно убедился, что вы пришли в поисках крова и земли в количестве достаточном, а не чрезмерном, и по дружбе станете сообща с нами владеть тем, что будет вам подарено, но что вы не намереваетесь отобрать у меня власть силой. Если речь мря покажется вам искренней, то, по моему разумению, надо взаимным образом обменяться залогами, которые будут блюсти наше соглашение без обмана".
LIX. После одобрения Энеем сказанного, между обоими народами заключаются клятвенные соглашения такого рода: аборигины выделяют троянцам земли столько, сколько считают нужным - около сорока стадиев во все стороны от холма. Троянцы же разделят с аборигинами ведущуюся теми в настоящее время войну и будут сообща сражаться, где бы те ни потребовали. И обе стороны приложат все усилия чтобы стоять друг за друга и словом и делом. 2. Заключив такой договор и подкрепив доверие взаимной отдачей детей в заложники, они вместе двинулись войной против городов рутулов. Немного времени спустя аборигины и троянцы, прибрав к своим рукам все, что было у рутулов, возвращаются к небольшому городку троянцев, еще наполовину недостроенному, и все войско, в едином порыве, обносит его стенами. 3. А имя городу Эней дал "Лавиний", как полагают сами римляне, в честь дочери Латина, которую, говорят, звали Лавинией; но по сообщениям отдельных эллинских сказителей - в честь дочери царя делийцев Ания, имя которой тоже было Лавиния[169], так как она скончалась от болезни примерно во время закладки первого города; поскольку ее погребли там же, где она страдала, то город сделался ей памятником. Передают, что она сопровождала троянцев, отданная отцом Энею, который нуждался в ней как в мудрой прорицательнице. 4. Согласно легендам относительно города Лавиния, троянцев посетили следующие знамения: когда самопроизвольно вспыхнул огонь, волк, таща в пасти сухое полено из рощи, бросил его в огонь, а прилетевший орел раздул взмахами крыльев пламя. Лиса же, замышляя обратное, стала бить намоченным в реке хвостом и тушить разгорающийся пожар; и тогда те, что поджигали, брали верх, а лиса старалась им помешать, но в конце концов победила первых двоих и удалилась, в бессилии что-либо еще сделать. 5. Эней, узрев такую картину, объявил, что колония станет и знаменитой и дивной, и шествующей к вершинам славы, но с ростом превратится в предмет зависти и укоризны для соседей, однако все же осилит противников, обретя по воле богов лучшую долю, невзирая на людскую корысть. Таким образом, говорят, были явлены полису ясные знаки грядущего. И на форуме лавинийцев сохранились памятники этих знамений в виде медных фигурок животных, издревле оберегаемые.
LX. После основания троянцами своего города, всех охватило воодушевление обрести обоюдную пользу, и первыми пример подают цари, укрепив достоинства местного и пришлого племен взаимными браками - например, Латин отдал свою дочь Лавинию в супруги Энею. 2. А затем и прочий люд перенял от царей то же стремление и в скором времени они смешали обычаи, законы, святилища богов, а также священнодействия богам, завязали родство друг с другом, и стали сообща воевать. Все они вкупе обозначили себя по имени царя аборигинов латинами и нерушимо соблюдали условия соглашения, так что уже никаким обстоятельствам не суждено было отторгнут их друг от друга. 3. В итоге, сошлись вместе и объединили свой жизненный уклад следующие народы, от которых пошел римский корень, прежде чем населить существующий ныне город: во-первых, это были аборигины, которые изгнали из этих мест сикелов, они родом были древними эллинами из Пелопоннеса (после того как они вместе с энотрами переселились из области, называемый ныне Аркадией, в чем я лично убежден); затем из тогдашней Гемонии, ныне Фессалии, пришли пеласги; третий же поток перебрался вместе с Эвандром в Италию из города Паллантия; вслед за ними появились воевавшие вместе с Гераклом пелопоннесцы - эпейи и фенеаты[170], с которыми смешалась какая-то часть троянцев; наконец, прибыли с Энеем спасенные троянцы из Илиона, Дардана и других троянских городов.
LXI. О том, что троянский народ по большей части принадлежал к эллинскому и некогда выселился из Пелопоннеса, отмечено у некоторых старинных писателей и будет поведано вкратце мной. Суть легенды такова. Первым царем в нынешней Аркадии был Атлант, обретавшийся близ Таумасийской горы[171]. У него родилось семь дочерей, которые ныне, как говорят, находятся на небе под именем Плеяд. Одну из них, Электру, взял в жены Зевс и произвел от нее детей - Ясона и Дардана. 2. Так вот, Ясон остался холостым, Дардан же женился на Хрисе, дочери Палланта, от которой у него родились дети - Идей и Деймант. В то время когда они, восприняв власть Атланта, правили Аркадией, во всей стране произошло страшное наводнение, равнины оказались залиты водой и на долгое время непригодны для земледелия. Людям пришлось жить на горах, с трудом добывая себе пропитание. Тогда по зрелому размышлению они пришли к заключению, что оставшейся в их распоряжении земли не хватит всем для прокормления, и разделились на две части. Одни из них остались в Аркадии, выбрав царем Дейманта, сына Дардана, а прочие, собрав пожитки, отправились в дальнее странствие из Пелопоннеса. 3. Плывя вдоль европейского побережья, они достигают Меланского залива и случайно пристают к какому-то острову близ Фракии - не могу сказать, был ли он ранее заселен или необитаем. И они наделяют его прозвищем, составленным из имен человека и места - Самофракия. Ведь островок относился к Фракии, а основателем колонии был Самой, сын Гермеса[172] и нимфы Киллениды, которая звалась Репой. 4. Недолго странники оставались на острове из-за тяжкой доли, ибо им приходилось бороться со скудной землей и бурным морем. Поэтому они, оставив на острове немногих поселенцев, в большинстве своем возобновили путешествие в Азию, где сделали основателем колонии Дардана (поскольку Ясон, как гласит молва, скончался на острове от удара молнии, ибо возжелал взойти на ложе Деметры). Сойдя с кораблей в Геллеспонте, они осели в краю, позднее названном Фригией. Идэй, сын Дардана, с частью воинства обосновался в горах, которые теперь в честь него зовутся Идэйскими. Там он воздвигнул святилище Матери богов и учредил таинства и празднества, кои справляются во Фригии и по сию пору повсеместно. Дардан же основал в Троаде город своего имени, поскольку выделил ему для этого землю Тевкр[173], отчего и земля эта в старину звалась Тевкрией. 5. Многие однако, в том числе Фанодем[174], написавший "Аттические древности", приписывали ему переход в Азию из Аттики в качестве правителя дома ксипетэев, и приводили немало свидетельств в пользу этого предания. А Тевкр, повелевая страной обширной, благодатной и мало населенной, охотно принял Дардана и прибывших с ним эллинов в надежде на союз с ними в войнах против варваров, а так же чтобы земля не оставалась безлюдной.
LXII. Однако необходимо прояснить происхождение самого Энея; что я и сделаю кратким отступлением. Когда пришел срок скончаться Хрисе, дочери Палланта, которая подарила Дардану первых детей, он женился на Батиэе, дочери Тевкра. От нее родился у него Эрихтоний, который, как говорят, оказался благополучнейшим из всех людей, так как унаследовал власть от отца и деда по матери. 2. От Эрихтония и Каширой, дочери Скамандра, произошел Трос[175], который и передал народу свое имя. От Троса и Акаллариды, дочери Эвмеда, родился Ассарак; от него и Клитодоры, дочери Даомедоига, - Капис; от Каписа же и наяды Гиеромнемы - Анхис; а от Анхиса и Афродиты - Эней. А об исконных эллинских корнях троянского рода я уже сообщал.
LXIII. Существуют иные мнения разных авторов о времени основания Лавиния. Мне представляется, однако, более вероятными те, что переносят это событие на второй год исхода из Трои. Ведь Илион пал уже летом, за семнадцать дней до летнего солнцеворота и в восьмой день до конца месяца Таргелиона[176] по афинскому летоисчислению, поэтому в том году выпали лишние двадцать дней, наступившие после солнцеворота. В течение тридцати семи дней после падения Трои ахейцы, я думаю, расселились но окрестностям, приняли посольства от переметнувшихся к ним племен и обменялись с ними клятвами. 2. На следующий же год после падения Трои около времени осеннего равноденствия троянцы, с молитвами, снимаются с места, переправляются через Геллеспонт и, добравшись до Фракии, зимуют там, принимая в свою среду товарищей по изгнанию и готовясь к дальнейшему плаванию. С началом весны они из Фракии совершают промежуточный морской переход до Сицилии. Бросив там якорь, троянцы проводят лето и вторую зиму на острове, участвуя в заселении городов вместе с элимами. 3. Когда же открылся сезон мореплавания, троянцы покидают остров и направляются в Тирренское море. Наконец, в середине лета они достигают Лаврента на побережье племени аборигинов. Заняв местность, троянцы основывают в ней Лавиний на второй год после пленения Трои. И мое мнение об этом уже изложено выше.
LXIV. Эней же, устроив в городе святилища и другие живописные сооружения, большая часть которых сохранялась еще и по сию пору, в следующем году - на третий год от исхода - стал править одними троянцами. На четвертый же год, после смерти Латина, Эней принимает и его царство по причине как свойства по супружеству (ибо Лавиния стала наследницей Латина), так и ожидавшихся стычек с соседями. 2. Ведь от латинов вновь отложились рутулы[177], избрав себе предводителем некоего перебежчика но имени Тиррен[178], родственника супруги Латина Аматы. Тиррен порицал своего свойственника Латина за замужество Лавиний, потому что та пренебрегла узами родства, вступила в брак с чужеземцем, да и Амата подстрекала своего родича, нашлись также другие пособники. В результате Тиррен с возглавляемым им войском присоединился к рутулам. 3. Поскольку из-за этих козней разразилась война и жестокая битва, уже после смерти Латина, то Тиррена и всех прочих одолевают все те, кто был с Энеем. С этого момента Эней и принимает царскую власть, оказавшуюся у него ранее благодаря свойству. Процарствовав три года после смерти Латина, он погибает во время войны. 4. Дело в том, что рутулы единодушно двинулись против Энея, а с ними царь тирренов Мезенций, опасавшийся за свои владения. Ему было отчего беспокоиться, наблюдая за усилением и численным ростом эллинского войска. В ходе кровопролитной битвы близ Лавиния, в которой пали многие с обеих сторон, с наступлением ночи вражеские войска были разделены, но тело Энея нигде не могли обнаружить. Поэтому одни уверяют, что он вознесся к богам, а другие, - что погиб в реке, на берегу которой разыгралось сражение. 5. Латины устроили ему героон, отмеченный таким посвящением: "Отцу и подземному божеству, который разгоняет воды реки Нумик". Но находятся такие, кто утверждает, что этот памятник сооружен Энеем Анхису, почившему за год до этой войны, От него остался небольшой холмик, а вокруг него - деревья, выросшие в ряд, приятно ласкают взор.
LXV. После того как Эней покинул мир людей, точно на седьмой год после гибели Илиона, предводительство над латинами принял Эврилеон, еще во время скитаний получивший имя Аскания. Троянцы в тот период подверглись осаде, причем силы врагов все возрастали, а латинские войска были бессильны оказать помощь осажденным в Лавиний. 2. Вначале Асканий со товарищи попытались склонять неприятелей к дружбе и к справедливым соглашениям. Но так как те не шли ни на какие уступки, латины вынуждены были обратиться к ним с предложением прекратить войну на условиях, которые те сочтут приемлемыми. Однако царь тирренов выставил им как почти порабощенным всякие непосильные условия, в том числе доставлять тирренам ежегодно все вино, производимое на латинской земле. Латины посчитали это бремя нестерпимым и постановили, чтобы священный плод виноградной лозы принадлежал Юпитеру. Эту мысль подал им Асканий, после чего латины, ободряя друг друга, призывая к борьбе и моля богов разделить с ними опасную долю, в безлунную ночь совершили вылазку из города. 3. Тотчас же они обрушились на ту часть лагеря врагов, что была расположена ближе всего к городу и являлась передовым укреплением остального войска. Он был разбит на хорошо защищенной местности, и в нем находился цвет тирренской молодежи, которым предводительствовал сын Мезенция по имени Лаве. Внезапным приступом латины Аскания с легкостью овладели этим оплотом. После захвата сего укрепления неприятель в лагере на равнине, увидев неурочные огни и услышав вопли гибнущих людей, бросил лагерь и устремился с равнины в горы. 4. Тотчас всех охватило сильное смятение и начался переполох, обычный при ночном передвижении войска, так все боялись, что на него внезапно нападут враги, пока оно в беспорядке и при расстроенных боевых рядах. Когда же латины захватили внезапным натиском крепость и обнаружили, что остальное войско врагов рассеяно, они обрушились на них, сея смерть и преследуя. Никому из тирренов не пришло в голову не то чтобы проявить боевой дух и сопротивляться, но даже осознать, в каком тяжком положении они очутились. От смятения и неразберихи одни погибали, бросаясь с круч, другие попадали в плен, застревая в непролазных ущельях, большинство же, не узнавая друг друга во тьме, всех и вся принимали за врагов, а потому гибли страшной смертью от рук своих же. 5. Мезенцию удалось захватить с горсткой людей какой-то холм, где он узнал о судьбе сына. Но когда от недостатка припасов он лишился всего войска на том самом пятачке, где он закрепился, он принялся слать гонцов в Лавиний для мирных переговоров. Асканий счел положение безопасным и посоветовал латинам решить его судьбу по-хорошему. Поэтому, заключив перемирие, Мезенций удалился вместе с остатками войска, и с той поры навсегда прекратил вражду и сделался надежным другом латинов.
LXVI. На тридцатый год после основания Лавиния сын Энея Асканий закладывает новый город, согласно явленному Энею знамению, и переводит как жителей Лавиния, так и часть других латинов, кто возжелал лучшей доли, во вновь созданное поселение, назвав его Альбой[179]. А на эллинском языке Альба значит "Белая"; и чтобы легче было отличить название города от одноименного другого, то его обозначили по его форме. Таким образом, название города оказалось сложенным из двух - Альба Лонга, или "Белая Длинная". 2. Ныне она в запустении, ибо в правление римского царя Тулла Гостилия Альба Лонга была разгромлена, потому что вступила в распрю с колонией из-за верховенства; но население ее принял Рим, уничтоживший метрополию. Но это произошло гораздо позже; в самом же начале заселения город был выстроен между горой и озером, и они служили как бы оборонительной стеной города, делающей его неприступным. Ведь гора в тех краях очень кряжистая и высокая, а озеро глубокое и широкое, и равнина принимает его словно через открытые ворота, так что люди пользуются водой вдоволь. 3. А раскинувшиеся вокруг долины - дивные на вид, плодородные и обильные виноградом и всяческими плодами, нисколько не уступающими дарам природы остальной Италии. Особенно же славится Альбанское вино, сладкое и вкусное, оно превосходит по своим качествам все прочие, за исключением, разумеется, небезызвестного Фалернского.
LXVII. Во время основания города случилось, как говорят, великое чудо. После того как в неприступном месте был сооружен храм для богов, статуи которых Эней вывез из Троады и водрузил в Лавиний, а затем кумиры были перенесены во внутреннее помещение святилища, с наступлением ночи - при том, что двери были заперты, стены ничуть не повреждены и крыша не тронута - они были обнаружены поставленными на прежних постаментах в Лавиний. 2. А когда их опять переправили из Лавиния с молитвами и умилостивительными жертвами, они вновь заняли прежнее положение. И люд терялся в догадках, как поступить в подобных обстоятельствах, не желая ни разделить людей и богов на две части, ни вернуться на покинутое поселение. Вдруг их осенила мысль, способная утолить обе возможности: дозволить богам пребывать на старом месте, а людей для попечения о них, возвратить из Альбы в Лавиний для проживания. И были выделены шестьсот блюстителей священнодействий, которые перебрались обратно вместе со своими домочадцами. Предводителем их был назначен Эгист. 3. Именуют же римляне этих богов Пенатами. Перелагая их имя на греческий язык, одни толкуют их "Отечественными", другие - "Родовыми", третьи видят в них "Основателей", иные - "Внутренних", а прочие переводят как "богов Домашнего очага". Но складывается впечатление, что каждый нарицает их по чему-то близкому ему самому, и сдается, что все подразумевают одно и то же. 4. Вид и форму кумиров описывает Тимей: это железные и медные жезлы и троянские глиняные сосуды, которые установлены в качестве святынь в заповедном месте в Лавиний, - а узнал он об этом от местных жителей. Я же лично полагаю, что не следует глазеть всем на все и расписывать все, что узрели, и не полезно слушать всяческие россказни от видавших. И я негодую на охотников совать нос, куда не следует, и разузнавать больше дозволенного обычаем.
LXVIII. Но то, чему я сам был очевидцем и без всякой опаски могу поведать об этом, состоит в следующем: в Риме недалеко от Форума по кратчайшей дороге, ведущей к Каринам[180], возведен храм, довольно угрюмый и небольшой, а место на тамошнем[181] языке зовется Вашей. Вот там-то находятся изображения троянских божеств, которые открыты для обозрения, а сопроводительная надпись сообщает, что это и есть Пенаты[182]. 2. Они представляют собой двоих сидящих юношей с копьями, которые являются творениями древнего мастерства. Мы лицезрели в древних святилищах немало иных изображений тех же богов, но всегда в виде двух юношей в облике воинов. И действительно, видеть их можно, а узнать и сообщать о них следует то, что рассказывает Каллистрат[183], оставивший сочинение о Самофракии, и Сатир[184], собравший древние предания, а также многие другие, старейшим из которых, как мы знаем, был поэт Арктин[185]. 3. Так вот, передают следующее: дочь Палланта Хриса, выданная замуж за Дардана, принесла в качестве приданого дары Афины: Палладий и святыни великих богов, будучи сама сведущей в обрядах этих таинств. Когда же аркадцы, спасаясь от наводнения, покинули Пелопоннес и обосновались на острове "Фракия", Дардан поставил там святилище этих богов, сокрыв от других людей их собственные имена, и учредил мистерии в их честь, которые совершаются самофракийцами вплоть до данного времени. 4. Когда Дардан перевел большую часть народа в Азию, то предоставил святыни богов и мистерии пожелавшим не покидать остров, Палладий же и изображения божеств он собрал и увез с собой. Гадая о выборе поселения, Дардан среди прочего и по поводу сохранности святынь получил любопытный оракул:
В город, который ты заложил,
Доставь предметы вечные почитания
И блюди их с помощью стражи, и жертв, и хоров.
Пока на нашей земле будут стоять эти святыни,
Дары твоей дочери Зевса для супруга,
Город твой останется невредим на вечные времена.
LXIX. Дардан в городе своего имени выделил специальные места для хранения святынь. Когда же основал позднее поселение Илий[186], святыни были перенесены туда потомками Дардана. А илионцы воздвигли для них храм и священный участок на вершине неприступной горы и стерегут его с величайшим тщанием, на какое только способны, рассуждая, что они ниспосланы им богами в качестве залога спасения города. 2. После того как была захвачена низовая часть Трои, Эней продолжал удерживать крепость и спас из неприступных укрытий святыни великих богов и Палладий[187], еще сохраненный (ведь, существуют домыслы, что следующей ночью проникнув в Илион, его выкрали Одиссей с Диомедом). Эней же вынес Палладий, покидая город, и доставил его в Италию. 3. По словам же Арктина, Дардану Зевсом был дарован единственный Палладий, именно он был сокрыт в неприступном убежище и оставался в Илионе вплоть до падения города. А копия его, изготовленная с целью обмануть злоумышленников, ни в чем не отличалась от оригинала и выставлялась открыто, ее-то и похитили злокозненные ахейцы. 4. Итак, я следую помянутым выше авторам, святыни доставленные Энеем в Италию были изображениями великих богов, которых из всех эллинов более всего почитают священнодействиями самофракийцы, а также Палладием, который, как известно, хранят святые девы. Он находится в храме Весты[188], где поддерживается неугасимый огонь, о чем будет сказано в свою очередь. Все же остальное в сравнении с изложенным, для нас, непосвященных, сокрыто мраком. А потому ограничимся сказанным о троянских святынях, и этого будет довольно.
LXX. По завершении на тридцать восьмом году царствования Аскания правление принял его брат Сильвий, родившийся уже после смерти Энея от дочери Латина Лавиний. Поговаривали, что его воспитывали в горах пастухи. 2. Ведь после того как Асканий вступил на царствование, Лавиния, будучи в тугости, опасалась какой-либо каверзы с его стороны, поскольку приходилась ему лишь мачехой. Поэтому она вверила себя попечению некоего Тиррена[189] из царских свинопасов. Она знала, что он слыл самым близким советником у Латина. Тиррен же отвел ее в непролазный лес, словно простолюдинку, из опасения, как бы не углядели знакомые. Там он содержал ее в срубленном им домишке в мало кому известной лесной долине. Родившееся у неё дитя Тиррен забрал к себе и стал воспитывать, нарекши его Сильвием от слова "лес", что на эллинском языке звучит как "Лесовик". 3. По прошествии срока он проведал, что латины сбились с ног в поисках царицы, а в глазах простонародья на Асканий лежит вина за убиение младенца. Тогда Тиррен раскрыл народу правду и призвал Лавинию вместе с ребенком из леса. Таким вот образом благодаря уготованной ему необычайной судьбе Сильвий обрел означенное имя, а после него и весь его род. Когда его брат скончался, возникло сомнение в правах на царство одного Юла, старшего из детей Аскания, считавшего себя достойным принять отеческую власть. 4. Но народ вынес справедливое решение не без влияния всяческих соображений и более всего того, что мать Сильвия была единственной наследницей царства. Юл же вместо царской власти был наделен некой священной силой и почетом, как для безопасности свойственной монархии, так и для приятной жизни[190], чем еще и в мою пору пользуется пошедший от него род Юлиев. Род этот прославился величием и вместе с тем стал блистательнейшим из всех родов, какие мы знаем. Он дал самых выдающихся полководцев, доблести которых не позволяют усомниться в их благородном происхождении. Подробнее о них будет рассказано в другой книге.
LXXI. Сильвий двадцать девять лет находился у власти. Сын его, Эней, унаследовал ее и царствовал тридцать один год. А вслед за ним пятьдесят один год правил Латин; затем тридцать девять лет - Альба; после же Альбы двадцать шесть лет - Капот; потом двадцать восемь лет - Капис. А после Каписа около тринадцати лет владел троном Кальпет. 2. Его сменил Тиберин, который процарствовал всего восемь лет. По слухам, он погиб в бою у реки и был унесен ее потоком. В память об его имени река получила название Тибр, вместо прежнего - Альбула. Потомок Тиберина, Агриппа, властвовал сорок один год. 3. Вслед за Агриппой в течение девятнадцати лет власть пребывала в руках Аллодия, который отличался тираническими повадками и был ненавистен даже богам. Презирая все божеское, он велел изготовить некие подражания молниям и механизмы, издававшие шумы, подобные громам. Они использовались по его требованию для устрашения людей, будто бы их насылало божество. Когда же настоящие ливень и молнии поразили его жилище, а озеро, на берегу которого, как получилось, стоял его дом, словно по волшебству, вышло из берегов, Аллодий потонул и погиб со всеми домочадцами. И теперь еще, когда определенный участок озера просвечивает, а вода схлынет, а рябь устоится, то на дне видны обломки колоннад и другие руины. 4. От Аллодия власть перешла к Авентину, по которому получил имя один из семи холмов Рима. Он удерживал ее тридцать семь лет, а вслед за ним Прока - двадцать три года. Затем Амулий неправым образом отнял царскую власть у Нумитора, который приходился ему старшим братом, и правил сорок два года. 5. Когда же Амулий был свергнут Ромулом и Ромом[191], родившимися от священной девы, как вскоре будет сказано, то власть по закону вернулась к Нумитору, деду этих юношей по матери. А в следующем году правления Нумитора и на четыреста тридцать второй год после взятия Илиона альбанцы, выслав колонистов под водительством Ромула и Рома, основывают Рим в первый год седьмой Олимпиады, в которой победил в беге на стадий Даикл Мессенский, в то время как у афинян архонтом был Хароп в первый год десятилетия[192].
LXXII. Поскольку существует много разногласий относительно как времени, так и основателей Рима, мне и самому кажется, что не следует без предварительных замечаний подступить к рассказу, как если бы все были согласны. Так, Кефалон Гергитий, писатель очень древний, сообщает, что город был основан при втором поколении после Илионской войны людьми, спасшимися из Илиона вместе с Энеем; a основателем он объявляет предводителя колонии Рома, который был одним из детей Энея. По словам Кефалонау Энея было четверо детей - Асканий, Эврилеон, Ромул и Ром. Демагор[193] же, Агатилл и многие другие согласны с ним в отношении как времени, так и личности основателя колонии. 2. Но создатель[194] истории жриц Аргоса и событий, происходивших при каждой, утверждает, что Эней прибыл в Италию вместе с Одиссеем от молоссов[195] и, стал основателем города, а назвал его по одной из троянок Ромой[196]. Именно она, продолжает он, устав от блужданий, подговорила остальных троянок сообща сжечь корабли. С ним соглашается Дамаст Сигейский[197] и некоторые другие. 3. Но философ Аристотель дает свое толкование, что некоторые из ахейцев, возвращавшиеся из-под Трои, после того как обогнули мыс Малею[198], были застигнуты суровой бурей и сбитые с пути гонялись ветрами по волнам туда и сюда, наконец, достигли того самого места Опики[199], которое простирается вдоль берега Тирренского моря и называется Латанием[200]. 4. Исполнившись радости при виде земли, они выволакивают на берег корабли и зимуют, готовясь к дальнейшему плаванию с наступлением весны. Но после ночного поджога кораблей они лишились возможности сняться с места, а потому против воли и по нужде они обосновываются в том краю, где оказались. Приключилось с ними это из-за пленных женщин, которых они увезли из Илиона. Они-то и спалили суда из страха, что по возвращении ахейцев домой им предстоит рабство. 5. Каллиас же, описавший Агафокловы деяния, упоминает, что какая-то троянка Рома из прибывших вместе с другими троянцами в Италию вышла замуж за Латина, царя аборигинов, и родила ему трех детей - Рома, Ромула и Телегона[201]... которые заложили град и нарекли его именем матери. Писатель Ксенагор[202], сообщает, что у Одиссея и Кирки[203] родилось трое сыновей - Ром, Антей и Ардей, которые основали каждый по городу и дали им свои имена. 6. А Дионисий Халкидийский[204] объявляет основателем города Рома и заявляет, что он, по одним версиям, был сыном Аскания, по другим - Эматиона[205]. Но есть и такие, кто уверяет, будто Рим был основан Ромом, сыном Итала, а матерью его была Левкария[206], дочь Латина.
LXXIII. Хотя можно привести мнения многих других эллинских писателей, которые по-разному именуют основателей города, дабы не показаться многоречивым, я перейду к писателям римским. Так вот, у римлян нет ни одного старинного писателя или логографа[207]. Однако сохранились древние писания на священных таблицах, и каждый потом в своих сочинениях что-либо заимствовал из них. 2. Одни утверждают, что основателями Рима являются Ромул и Ром, сыновья Энея; другие же - что они являлись детьми дочери Энея, не уточняя отцовства, и уверяют, что они были даны Энеем царю аборигинов Латину в качестве будущих заложников, когда у местных жителей с чужестранцами будут заключены договоры о доверии. Латин же полюбил их, окружал всяческими заботами и, умирая без мужского потомства, оставил их преемниками своей власти над какой-то частью страны. 3. Другие же отстаивают мнение, что после смерти Энея Асканий, став единоличным властителем над латинами, разделил страну и власть на три части между собой и братьями - Ромулом и Ромом. Сам он основал Альбу и другие небольшие города; Ром - Капую, названную по имени прапрадеда Каписа, Анхису - по пращуру Анхису, Энейю (позднее ставшую Яникулом) - по отцу, и Рим, наименованный по себе самому[208]. Рим на какое-то время был покинут, но после того как появилась новая колония, которую вывели альбанцы во главе с Ромулом и Ромом, город принял свое древнее имя. Таким образом, Рим был основан дважды: в первый раз спустя немного времени после Троянских событий, а во второй - через пятнадцать поколений после первого. 4. Если же кому-нибудь придет охота заглянуть еще дальше вглубь веков, то он сможет обнаружить и третий Рим, еще древнее первых двух, и возникший раньше, чем Эней и троянцы явились в Италию. Но об этом не поведал никто ни из старинных, ни из современных писателей, а только Антиох Сиракузский, о котором я упомянул ранее. Он уверяет, что в царствование в Италии Моргета - а Италией называлась тогда прибрежная страна от Таранта до Посейдонии - явился к нему некий беглец из Рима. И рек он следующее: "Когда Итал состарится, воцарится Моргет. А к нему прибудет беглец из Рима. Имя ему - Сикел". 5. Действительно, согласно сиракузскому историку, существовал какой-то древний Рим, предшествовавший троянской эпохе. Я лично не могу прийти к определенному выводу, так как Антинох оставил неясным, стоял ли он в тех самых краях, где ныне находится заселенный город, или иное место носило такое название. Как бы то ни было, я полагаю, что вполне достаточно высказался по поводу древних оснований Рима.
LXXIV. Тимей Сицилийский, не знаю, на основании каких источников, передает, что возникновение последнего по времени поселения Рима или его основание, или как бы иначе ни назвать это событие, произошло одновременно с основанием Карфагена[209] за триста восемь лет до первой Олимпиады. Луций же Цинций[210], муж из сенаторского совета, относит его примерно к четвертому году двенадцатой Олимпиады, а Квинт Фабий[211] к первому году восьмой Олимпиады. 2. Порций Катон, не разделяя эллинского летоисчисления, но как никто заботясь о собирании фактов древней истории, заявляет, что основание произошло позже Троянских дел на четыреста тридцать два года. Срок этот, согласно "Хронографиям" Эратосфена[212], падает на первый год седьмой Олимпиады. А о точности используемых Эратосфеном канонов летоисчисления и о порядке соразмерение римских дат с эллинскими, изложено у меня в другой истории. 3. К тому же я не счел оправданным, как Полибий Мегалополец[213], ограничиться только заявлением, что убежден, будто Рим основан на втором году седьмой Олимпиады, и оставить без внимания доказательство, содержащееся в одной-единственной таблице, хранящейся у жрецов[214]. Но я решил в центр внимания поставить свои обоснования, которые окажутся полезными для желающих разобраться в данном вопросе. 4. Так вот, в той таблице содержится точное указание, но подробности о выводах, заключенных в ней, воспоследуют далее. А дело обстоит таким образом: нашествие кельтов, во время которого был захвачен город римлян, что признается почти всеми, произошло, когда архонтом в Афинах был Пиргион, иными словами в первом году девяноста восьмой Олимпиады. Период же от захвата до первых в Риме после ниспровержения царей[215] консулов Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина, охватывает сто двадцать лет. 5. Еще более проясняют дело и многочисленные так называемые цензорские списки, которые передаются от отца к сыну и выше всего ценятся потомками как семейные святыни; и немало выдающихся мужей из цензорских семей хранят их. В этих заметках я нахожу двумя годами ранее захвата города цензовую перепись римского гражданства, в которой, как и в других, отмечено его время: "В консульство Луция Валерия Петита и Тита Манлия Капитолийского на сто девятнадцатом году после изгнания царей". 6. Как видим, кельтское нашествие, случившееся на второй год после того ценза, отстояло на сто двадцать лет от первого консульства. Поскольку данный период укладывается в тридцать Олимпиад, необходимо согласиться, что первые избранные консулы приняли власть, когда в Афинах архонтом был Исагор, т.е. на первом году шестьдесят восьмой Олимпиады.
LXXV. Так вот, время, исчисляемое от изгнания царей до первого правителя города Ромула, составляло двести сорок четыре года. Оно устанавливается по количеству царей и по времени правления каждого. Считается, что основатель города Ромул владычествовал тридцать семь лет. А после смерти Ромула город оставался без царя в течение одного года[216]. 2. Затем Нума Помпилий, избранный народом, царствовал сорок три года. После же Нумы Тулл Гостилий правил тридцать два года. А вслед за ним царствовал двадцать четыре года Анк Марций. После же Марция Луций Тарквиний, прозванный Приском[217], находился у власти тридцать восемь лет. Наследовавший ему Сервий Туллий занимал трон сорок четыре года. Устранивший Сервия Луций Тарквиний, человек тиранического склада и заслуженно прозванный за надменность Супербом[218], удерживался у власти двадцать пять лет. 3. А поскольку исполнилось двести сорок четыре года правления царей и прошла шестьдесят одна Олимпиада, остается признать, что первый правитель города, Ромул, принял власть в первый год седьмой Олимпиады, когда в Афинах в первый год десятилетия архонтом был Хароп. Ведь это вытекает из подсчета лет. А число правления лет каждого из царей мне кажется точным, благодаря свидетельству таблицы, изложенному выше. 4. Таковы рассуждения обремени возникновения господствующего ныне города как моих предшественников, так и мои собственные. А кем являлись основатели Рима, какими судьбами они создали колонию и какая разноголосица звучит при рассказах многих об этом событии, обо всем поведаю и я, но все же ограничиваясь наиболее правдоподобными сведениями. Начнем же так.
LXXVI. Приняв царствование над альбанцами, Амулий[219] отстранил старшего брата Нумитора от трона отцов, отняв у него власть насильно, высказав полное презрение ко всякой справедливости. Он совершил и другое злодеяние, замыслив в конце концов из страха перед неотвратимым возмездием и из желания никогда не потерять власть лишить дом Нумитора продолжения рода. 2. Давно задумав это, он сперва завлекает только еще взрослеющего сына Нумитора Эгеста в лес и подбивает на охоту, предварительно устроив в потайном месте засаду. Решившего же поохотиться племянника он приказывает убить и подстраивает все так, чтобы после злодеяния разнесся слух, будто юноша погиб от рук разбойников. Однако надуманная ложь не заслонила Амулия от правды, которую он пытался скрыть, и у многих вопреки опасности достало смелости говорить о том, что было действительно содеяно. 3. Нумитор прознал об этом, но предпочтя расчет чувству, притворился, что ничего не ведает, решив отложить возмездие до более подходящего случая. Амулий же в уверенности, что преступления в отношении отрока остались сокрыты в тайне, совершает второе, вот какое деяние: дочь Нумитора Илию, а, как именуют ее некоторые, Рею и по прозвищу Сильвию, находящуюся в брачном возрасте, он назначает жрицей Весты[220], так, чтобы она не вошла в сношения с мужчиной и не родила мстителей за свой род. Не менее пятилетнего срока[221] нужно было священным девам оставаться безбрачными. На них была возложена обязанность поддержания неугасимого огня, и все другие таинства, что были установлены законом и исполнялись девами ради общего блага. 4. Амулий же воспользовался для своих целей благовидным предлогом, как бы во имя чести и славы рода. Притом, он не сам вводил закон, a принудил брата последовать общему правилу, ведь в обычае (причем добром) у альбанцев было назначать служительницами Весты самых знатных девственниц. Нумитор же почуял, что брат руководствуется в этом отнюдь не лучшими побуждениями, но не стал проявлять гнев, чтобы не вызвать недовольства народа, и затаил в себе обиду за эту каверзу.
LXXVII. Четыре года спустя Илия посещает как-то священную рощу Марса[222] ради святой воды, которую она намеревалась использовать для жертвоприношений, и в этом святом месте подвергается насилию со стороны кого-то. Некоторые рассказывают, что это был один из женихов девушки, влюбленный в нее с детства. Иные же сообщают, что это был сам Амулий, скорее не из похоти, а по злому умыслу, прикрытый доспехами, в которых он собирался выглядеть устрашающе, так что смог сделать свою известную всем внешность неузнаваемой. 2. Большинство же предпочитает сказ о явлении божества, которому принадлежала эта роща, и наряду с этим о многих других божественных знамениях, возбуждающих чувства, а именно: о затмении солнца, о тьме и мраке в небе. Видение имело необычайно дивный облик, который превосходил человеческий статью и очарованием. И, говорят, что надругатель, утешая горюющую деву, произнес нечто такое, что прояснило его божественную сущность, - что нечего огорчаться из-за приключившегося, ибо она вступила в союз с божеством, владеющим этой местностью, и произведет на свет двух мальчиков, самых могучих среди людей по доблести и по воинственности. Изрекши такие слова, он окутался облаком и, оторвавшись от земли, вознесся ввысь. 3. Здесь не место решать, как же следует относиться к взглядам на это происшествие: то ли пренебречь ими как примером человеческого легковерия касательно богов (хотя божество не способно к какому-либо поступку, недостойному его бессмертной и блаженной природы), то ли принять эти предания как проявление смешанной сущности мироздания - т.е. о находящейся между богами и смертными некоей третьей природе, каковой является племя демонов, норой смешивающихся с людьми, порой - с богами, из чего, как говорят, рождается мифологический род героев. Как я уже сказал, тут не время рассуждать об этом, да и к настоящему времени философы достаточно высказались по этому поводу. 4. Так вот, после насилия девушка на людях выглядела немощной (необходимость такого поведения ей внушила мать ради ее безопасности и благочестия к богам), она уже не приближалась к святыням, но пребывала среди других дев, которые исполняли все те обязанности, что были возложены на нее.
LXXVIII. Амулий же, то ли зная о том, что случилось, то ли одолеваемый подозрениями о вероятном ходе дел, учинил следствие, по какой-такой причине происходит столь длительное воздержание племянницы от святынь, и пригласил наиболее доверенных знахарей. А когда женщины принялись растолковывать, что существует неведомая для мужчин хворь, он приставил к деве соглядатаем собственную жену. 2. Она-то сумела изобличить причину тягости девушки, с женской сообразительностью догадавшись о непонятном для мужчин, и сообщила об этом мужу. Тогда Амулий приставил к девушке водруженную стражу, чтобы она не родила тайно, ведь она была на сносях. А сам он, призвав брата на совещание в сенате, стал обличать скрытую для остальных пагубу потери девственности и обвинять родителей в сообщничестве с ней, а также потребовал от Нумитора не прятать виновника и привести его на суд. 3. Нумитор возразил, что слышит чудовищные речи и что дочь неповинна в предъявленных прегрешениях. Он потребовал времени для выяснения истины. С трудом добившись отсрочки, Нумитор выведал подробности дела от своей жены, которая сообщила, что именно рассказала сама девушка. После этого он объявил о насилии, совершенном божеством, и сообщил о его словах по поводу рождения близнецов, а также потребовал установить их истинность - окажется ли потомство после родов именно таким, как предсказал бог. Ведь дева вот-вот родит, так что, если она бесчестна, это скоро обнаружится. Поэтому он приставил к девушке прислужниц в интересах расследования, дабы ни одна из улик не была оставлена без внимания. 4. Во время речи Нумитора большинство сената склонилось к признанию правоты его доводов, но Амулий не признал его требования здравыми, а изо всех сил старался погубить роженицу. Пока суть да дело, примчались отряженные наблюдать за родами и доложили, что дева произвела на свет младенцев - близнецов мужского пола. И Нумитор тотчас же в пространной речи объявил это делом бога и потребовал не подвергать девушку противозаконным карам, ибо она невиновна в своем позоре. Однако Амулию почудились какие-то людские махинации в связи с родами, будто бы кто-то из повитух тайком от стражи или при ее содействии подложил второго младенца, и он долго распространялся на этот счет. 5. Когда же члены сената уяснили, что царь преисполнен непреклонной решимости, они также осудили запятнанную, как он того и требовал, т.е. что надлежит применить закон, предписывающий опозорившую свое тело весталку забить палками до смерти, а ее отродье выбросить в речной поток[223]. Теперь, однако, священный закон велит таких закапывать заживо.
LXXIX. До этого момента большинство писателей излагают почти одно и то же, склоняясь, одни к мифологическому варианту, другие к житейскому. Но в изложении последовавших событий они расходятся. 2. Ведь одни говорят, что дева была умерщвлена немедленно, другие - что она сгинула в неизвестной темнице, что дало народу повод подозревать о тайной казни. Амулий же был подвигнут на это из-за своей собственной дочери, которая умоляла его пощадить двоюродную сестру, ибо они вместе воспитывались, были ровесницами и любили друг друга, как родные сестры. И будто бы Амулий из любви к дочери, поскольку она была у него единственной, избавляет Илию от казни, но запирает ее в темницу. Однако со временем после смерти Амулия, она была освобождена. 3. Насколько древнейшие сказания об Илии разнятся друг с другом, настолько каждое содержит зернышко истины. Поэтому я и упомянул об обеих версиях, а какой нужно верить, пусть каждый из читателей решает сам. 4. О судьбе потомства Илии Квинт Фабий, прозванный Пиктором (ему следовали и Луций Цинций, Катон Порций, Пизон Кальпурний, и большинство других сочинителей) написал, что некие слуги по приказу Амулия, положили младенцев в корыто и отнесли к реке на расстояние от Альба-Лонги примерно в сто двадцать стадиев. 5. Приблизившись к Тибру, слуги застали его в разгар половодья вздувшимся от непрерывных бурь и затопившим долины. Они спустились с вершины Паллантия к поднявшейся воде, - ведь они сумели приблизиться лишь к тому месту, где разлив реки достигал предгорья, - и бросили корыто в воду. Корыто некоторое время держалось на воде, а затем вода немного отступила от залитых участков и корыто, зацепившись за камень, перевернулось, и младенцы вывалились из него. 6. Они лежали в образовавшемся болоте, хныча, но тут появилась недавно ощенившаяся волчица с налитыми млеком сосцами и вложила их в уста младенцев, принявшись слизывать языком грязь, в которой они полностью вымазались. Случайно в это время пастухи выгоняли стада на пастбище - поскольку луга уже обнажились для прохода, - и один из них, увидав как волчица ласкала младенцев, на какое-то время застыл с разинутым ртом от изумления, не веря глазам своим. Затем, он бросился прочь, собрал, сколько мог из людей, пасших поблизости скот, и повел их взглянуть на это чудо, ибо словам его не поверили. 7. Когда же и остальные пастухи приблизились и увидели, что волчица обходится с близнецами, как со своими детенышами, а они льнут к ней, как к матери, то они возомнили, что узрели нечто божественного рода, и всем скопом подступили поближе, пугая зверя криком. А волчица, не селившаяся при виде людей, но словно ручная, спокойно отошла от младенцев и удалилась с полным безразличием к толпе пастухов. 8. Неподалеку имелось священное урочище, густо заросшее дремучим лесом, а в нем - полая скала с бьющими из нее родниками. Поговаривали, что роща принадлежит Пану и помещался там алтарь этого бога. В этом-то месте волчица и скрылась. Так вот, священная роща уже не существует, но пещера, из которой изливается струя, расположенная рядом с Паллантием по дороге, ведущей к Цирку[224], еще виднеется. И поблизости расположен священный участок, где стоит бронзовое изделие старинной работы, изображающее это явление - волчица, протягивающая сосцы двум детям. Говорят, что это место считалось некогда самым священным у аркадцев, живших здесь с Эвандром. 9. Когда же зверь отошел, пастухи подбирают младенцев, и порываются их накормить, поскольку боги возжелали их спасти. Среди них был один добродетельный человек, смотрящий за царскими свиными хлевами, по имени Фаустул, который оказался в городе по какой-то надобности как раз тогда, когда обнаружились погибель Илии и рождение детей. Когда после этого младенцев доставляли к реке, он шел по той же самой дороге вслед за несущими их, держа путь по божескому наитию к Паллантию. Смешавшись с прочими и делая вид, будто бы в неведении об обстоятельствах дела, он просит уступить ему младенцев, с общего согласия забирает их у пастухов и относит жене. 10. Застав ее после родов и опечаленную, поелику ребенок оказался мертвым, он утешает ее и взамен него как бы подменяет его детьми, поведав с самого начала всю постигшую их судьбу. Когда они подросли, он дает имена - одному Ромул, другому Ром. Возмужав, они внешней статью и остротой ума выказали себя не свинопасами, не пастухами, но всякий готов был отнести их к царскому роду или считать их порождением божественного семени, как распевается еще и теперь римлянами в отечественных гимнах. 11. Но жизнь они вели пастушескую и пропитание добывали собственным трудом, живя в горах в хижинах, которые они построили из дерева и покрыли камышом. Одна из них стояла еще в мое время на кряже Паллантия, обращенном к Цирку. Называется она Ромуловой, ее как святыню охраняют те, в чье попечение она входит. И ничего в ней не утрачивают, но чинят ее и возвращают ей прежний облик, буде в ней что-нибудь приходит в негодность от непогоды и времени. 12. Когда же близнецам исполнилось около восемнадцати лет, у них возник спор с пастухами Нумитора, которые держали загоны вокруг Авентина, - холма прямо напротив Паллантия. Они нередко обвиняли друг друга то в делении пастбища ненадлежащим образом, то в том, что только одна группа занимает общий луг, то в чем-то еще. И из-за этих перепалок вспыхивали драки то в рукопашную, а то и с оружием. 13. Люди же Нумитора, получив множество увечий от юношей и потеряв нескольких своих людей и будучи изгнаны уже силой соперников с этой земли, стали строить козни против них. Они устроили засаду в скрытой части лещины и, условившись о времени нападения с теми, кто поджидал юнцов в засаде и остальные целой толпой ночью набросились на их загоны. Так вышло, что Ромул в это самое время вместе с наиболее уважаемыми из поселян направился в местечко под названием Ценина, собираясь справить там священнодействия на общее благо в соответствии с обычаями отечества. 14. Ром же, проведав о нападении противников, быстро схватил оружие, собрал немногих из поселян и бросился на выручку брату. Но враги уклоняются от боя с ними и отступают туда, куда хотели, чтобы, развернувшись в удобном для себя месте, напасть на преследователей. Ром же, не подозревая до поры до времени об их кознях и преследуя их, минует место засады, тотчас же оттуда выскакивают люди, а бегущие разворачиваются назад. И все они, окружая соратников Рома и забрасывая их градом камней, захватывают в полон попавших в их руки, так как они получили приказание от хозяев доставить юношей живыми. Вот таким образом схваченный Ром и был ими уведен.
LXXX. А как пишет Элий Туберон, почтенный муж, старательно собиравший сведения по истории, люди Нумитора, узнав, что юноши собираются праздновать посвященные Пану[225] Луперкалии[226] по аркадскому обычаю, который установил Эвандр, и устроили засаду, подгаданную ко времени, когда полагаюсь, чтобы живущие вокруг Паллантия юноши, принеся жертву и выйдя из Луперкала, нагими обежали селение, прикрыв стыд свежими шкурами жертвенных животных. Эта церемония служила неким очищением поселян, и оно совершается и поныне. 2. Вот тогда-то пастухи и сделали в теснине засаду юношам, отправлявшим священные обряды; когда же появился перед ними первый отряд во главе с Ромом - остальные же, которые были с Ромулом, а также третьи, запаздывали (они были разделены на три отряда и бежали на расстоянии друг от друга), - то не дожидаясь этих отставших, пастухи двинулись против первых, с дружным кличем окружив их, и забросали их кто дротиками, кто камнями - что у кого оказалось под рукой. Будучи приведенными необычайным нападением в замешательство и не зная что делать, сражаясь безоружными против вооруженных, близнецы со товарищи были с легкостью пленены. 3. Затем Ром, оказавшись в руках врагов, как передал Фабий, был в оковах препровожден в Альбу. Когда Ромул узнал о беде брата, то вознамерился тотчас преследовать похитителей с самыми отборными пастухами, чтобы перехватить Рома еще в пути. Но его удержал от такого шага Фаустул. Он видел, что рвение юноши слишком безрассудно. Считаясь их отцом и сохраняя до сих пор для отроков тайну, он поступал так, чтобы они не отважились быстро на что-либо рискованное, прежде чем вступят в пору расцвета. Но теперь Фаустул, побужденный необходимостью, рассказал обо всем Ромулу наедине. 4. Когда же юноша узнал подробности о постигшей их участи, с самого начала он был тронут страданиями матери и заботами Нумитора. Поэтому после многократных бесед с Фаустулом он решил удержаться от немедленного броска, но подготовив силы побольше, освободить всю свою семью от беззакония Амулия. И он отважился на крайний риск за величайшие награды судьбы и уже вместе с дедом по матери совершить то, что тому показалось бы угодным.
LXXXI. Когда Ромул решил, что так будет лучше всего, он созвал всех поселян и попросил их поспешить изо всех сил в Альбу, но не входить всем вместе в одни и те же ворота, дабы у находящихся в том городе не возникло никакого подозрения, а затем дожидаться на площади и быть готовыми выполнить любое приказание, после чего сам он первым отправился в город. 2. Тем временем те, кто вел Рома, представили его царю и начали рассказывать про все оскорбления, полученные от близнецов. Они выставляли свои раны, грозясь покинуть загоны, если не добьются отмщения. Амулий же, возжелав угодить как сошедшейся толпе, так и Нумитору (тот случайно присутствовал там и разделял негодование вместе с клиентами[227]), а также стараясь, чтобы в стране был мир и вместе с тем с подозрением глядя на самонадеянность юноши, в чьих словах сквозила непреклонность, изрекает такой приговор: назначить Нумитора ответственным за наказание Рома, говоря, что лучше всего, чтобы совершивший ужасное деяние претерпел бы за это не от кого иного, как от пострадавшего. 3. Пока пастухи Нумитора вели Рома со связанными сзади руками и осыпаемого оскорблениями, сопровождавший их Нумитор был поражен какой-то царственной красотой тела юноши и заметил благородство духа, которое тот сохранил в тяжелых обстоятельствах, не взывая к жалости, не проявляя назойливости, как поступают все в подобных случаях, но шел навстречу своему жребию в благопристойном молчании. 4. Когда же они добрались до своего поселения, Нумитор, приказав прочим удалиться, спросил оставшегося с ним наедине Рома, кто он и из каких, так как он способен оказаться не тем человеком, кем был. На это Ром ответствовал, что знает от своего воспитателя лишь то, что он с братом-близнецом еще младенцем был выброшен в лес сразу после рождения и воспитан, подобранный пастухами. Помедлив немного после краткого раздумья, Нумитор, то ли заподозрив толику правды, то ли по внушению божества, для прояснения дела говорит ему: 5. "То, что ты оказался передо мной, Ром, дабы претерпеть, что бы я тебе ни присудил, и так как доставившие тебя сюда много ущерба понесли от твоих рук и свято уверены, что ты должен умереть, - все это понимающему человеку объяснять не надо. Если же я избавлю тебя от казни и всякого другого наказания, почувствуешь ли ты ко мне благодарность и поможешь ли мне в нужде, что послужит общему благу для нас обоих?" 6. Отрок в ответ заявил, что надежда на спасение вдохновляет лишенного ее все говорить и обещать владыкам. Нумитор, повелев освободить его и всем уйти прочь, знакомит его со всеми перипетиями собственной судьбы: как его брат Амулий, лишил его царства и отнял у него детей, тайно умертвив сына на охоте и заключив дочь в темницу, а кроме того совершал все прочие злодеяния, обращаясь с ним, как господин с рабом.
LXXXII. Высказав это и пролив много слез вместе со словами, Нумитор начал просить, чтобы Ром сделался мстителем за все бедствия, причиненные его семье. После того как юноша охотно принял его предложение и потребовал, чтобы тот немедленно приступил к делу, Нумитор похвалил его пыл и сказал: "Я выберу подходящее время, а ты пока пошли брату тайно от всех других весть, давая знать, что ты жив, и требуя, чтобы он явился как можно скорее". 2. Вслед за ним находят и отправляют того, кто способен добросовестно выполнить службу. Тот же, встретив невдалеке от города Ромула, разъясняет доверенную ему весть. Ромул же возрадовался и устремился к Нумитору. Заключив обоих в объятья, он сначала приветствует их, а затем рассказывает о том, как его с братом выбросили и воспитали и обо всем прочем, что он узнал от Фаустула. А так как остальные ждали, чтобы история оказалась правдой, то нуждались в немногих свидетельствах, чтобы поверить, и рассказ был им в радость. Когда же они узнали друг друга, то сразу условились обо всем и стали раздумывать, каким способом и случаем удобнее предпринять нападение. 3. Пока они занимались этим, Фаустула отводят к Амулию. Поскольку он из опасения, как бы Нумитору не показалось неправдой, то, что говорит Ромул, который оказался обличителем столь важного дела без достаточных доказательств, захватив в качестве свидетельства корыто, в котором выбросили младенцев, вскоре поспешил в город. 4. Но когда он проходил в большом смятении через ворота и больше всего старался, чтобы никто не понял, что он несет, его заметил один из стражников (так как из опасения перед нападением врагов ворота охраняли самые верные царю люди). Этот страж хватает Фаустула и, считая, что можно разузнать то, что он скрывал, силой срывает с него одежду. Но как только он увидел корыто и опознал смущенного человека, он потребовал сказать, откуда такое смущение и с каким намерением он не вносит открыто барахло, которое не имеет смысла скрывать. 5. Тем временем к нему стекаются многие стражники, один из них узнает корыто, в котором он сам доставлял детей к реке, и он возвещает об этом присутствующим. Тогда собравшиеся влекут Фаустула к самому царю и рассказывают о том, что случилось. 6. Амулий начал запугивать Фаустула угрозой пытки, если он добровольно не скажет правду, но прежде спросил, живы ли дети. И как только узнал об этом, поинтересовался, каким образом они спаслись. А после того как Фаустул изложил, как все случилось, царь сказал: "Ну-ка, коли ты действительно владеешь истиной, скажи, где они теперь могут находиться? Несправедливо ведь им влачить жизнь среди пастухов, в то время как мне они приходятся родственниками и спасены не иначе как по промыслу богов".
LXXXIII. Фаустул же, заподозрил неладное в такой необъяснимой нежности и встревожился, что тот говорил не то, что думал на самом деле, а поэтому отвечает такими словами: "Дети находятся в горах, ведя жизнь пастухов, я же лично был послан ими к матери, чтобы открыть ей, какова их участь. Услыша, что она под твоей охраной, я намеревался связаться с твоей дочерью, чтобы она отвела меня к ней. А корыто я нес, чтобы сопроводить слова ясными доказательствами. И вот теперь, когда ты решил доставить юношей сюда, я рад. Так что отправь, кого хочешь вместе со мной. Я предоставлю пришедшим детей, и они расскажут им о твоих намерениях". 2. На самом деле он так сказал, пытаясь найти для юношей отсрочку от верной смерти и вместе с тем надеясь скрыться от ведущих его, когда он окажется в горах. Амулий же срочно посылает вернейших из оруженосцев с тайным приказом схватить тех, на кого им укажет свинопас, и как можно скорее доставить к нему. Проделав это, он замыслил тотчас призвать брата и держать его под стражей без оков, до тех пор пока обстоятельства не улучшатся. Так что он призывает Нумитора под видом каких-то дел. 3. Но отправленный вестник, благодаря расположению к находящемуся в опасности Нумитору и жалея его в беде, и из сострадания к его судьбе, изобличает перед Нумитором замысел Амулия. Нумитор, указав юношам на нависшую над ними опасность и приказав им проявить себя доблестными мужами, прибыл ко дворцу, ведя немалый вооруженный отряд из клиентов, друзей и верных слуг. К ним присоединились люди, крепким боевым строем пришедшие с полей в город, минуя Форум, спрятав под одеждой мечи. Все они единым натиском преодолевают вход, охраняемый немногими тяжеловооруженными пехотинцами, без труда закалывают Амулия и после этого захватывают крепость. Такое освещение событий дано Фабием.
LXXXIV. Другие же, уверенные, что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических росказней, утверждают, что выбрасывание младенцев так, как было приказано слугам, невероятно. Они насмехаются также над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей, свойственной драматургическому жанру. 2. Возражающие против этого говорят, что, когда Нумитор узнал о беременности Илии, приготовив других новорожденных, он подменил у роженицы младенцев. Затем он дал присутствующим при родах избавиться от чужого потомства, то ли купив верность за деньги, то ли замыслив подмену детей с помощью женщин. Амулий, взяв их, действительно каким-то способом избавился от них. А дед по матери, выше всего ставя спасение рожденных <Илией, вручил их Фаустулу. 3. Фаустул же этот, говорят, был родом аркадец из потомков тех, что прибыли с Эвандром, а жил он около Паллантия, опекая владения Амулия. И угодил он Нумитору взятием на воспитание детей, послушавшись своего брата по имени Фаустин, который пас около Авентина стада Нумитора. 4. Добавляют, что выкормившая детей и давшая им сосцы была не волчицей, но, вероятно, женщиной - сожительницей Фаустула по имени Ларенция[228]. Так как она предоставляла свое цветущее тело в общее пользование тем, кто проживал около Паллантия, то ей дали прозвище "Лупа". Это эллинское древнее наименование, которым наделяются те, кто получает плату за любовные утехи - ныне они называются более пристойным именем гетер. Некоторые же неосведомленные писатели сочинили миф о волчице, так как на языке латинского народа этот зверь зовется "лупой"[229]. 5. Когда же дети были отняты от груди, они были отданы воспитателям в город Габии[230], расположенный недалеко от Паллантия, чтобы они усвоили греческое образование. И там у людей, которые были связаны узами частного гостеприимства с Фаустулом, они и росли вплоть до юношеских лет, изучая литературу, музыку и владение греческим оружием. 6. А когда они вернулись к тем, кто считался их родителями, возникла у них ссора с пастухами Нумитора по поводу пастбищ. После они их даже побили как прогонявших стада. Сделано это было по указанию Нумитора, чтобы дать повод к обвинению и одновременно создать предлог для присутствия в городе толпы пастухов. 7. Когда это случилось, Нумитор взывает к Амулию, заявляя, что терпит ущерб от его пастухов, и требует, что, если за ним нет ни в чем вины, следует пастуха и его сыновей передать ему, Нумитору, для суда. Амулий же, желая очистить себя от обвинения, приказывает не только тем, кто действительно виновен, но и всем прочим, обвиненным в участии в этих событиях, явиться пред Нумитором, чтобы тот все-таки произвел разбирательство. 8. А когда многие пришли вместе с обвиненными под предлогом суда, дед по матери подробно рассказал юношам о доставшейся им судьбе и, сказав, что сейчас (или никогда) наступил удобный миг для воздаяния, внезапно вместе с толпой пастухов напал на Амулия. Вот что сообщается о рождении и воспитании основателей Рима.
LXXXV. А к изложению того, что случилось во время самого основания Рима (ведь мне остается еще эта часть сочинения), я теперь и перехожу. Так вот, когда Амулий умер, Нумитор восстановил свою власть, спустя немного времени вернул прежние порядки в городе, пребывавшему до последнего времени в расстройстве, и тотчас задумал подготовить для юношей их собственную власть путем основания другого города. 2. Вместе с тем, когда толпа граждан[231] возросла, он подумал, что было бы полезно избавиться от какой-то части людей, особенно некогда несогласных с ним, чтобы ему не питать к ним подозрения. Договорившись с юношами и получив их согласие, он выделяет им земли, которыми им предстоит править, расположенные там, где они детьми воспитывались. И в частности он решил, что не только оказавшиеся у него на подозрении в том, что вот-вот устроят переворот, но и все те, кто желал добровольно, могли удалиться. 3. Были же среди них, как это обычно бывает в городе при отселении, множество простого люда, но также знатнейшие из наилучшей части народа, а также из троянцев признаваемые благороднейшими, потомки которых сохранились еще до моего времени, - а именно пятьдесят семей. И Нумитор стал собирать для юношей и деньги, и оружие, и хлеб, и рабов, и тягловый скот и все прочее, потребное для строительства города. 4. После того как юноши вывели своих людей из Альбы и смешали их с местными жителями на Паллантии и вокруг Сатурнии, они поделили всю эту массу на две части. Это было сделано для возбуждения честолюбия и стремления во взаимном соперничестве скорее завершить начатое даю, но это же стало причиной величайшего зла - их распри. 5. Суть в том, что каждая часть присоединившихся к близнецам, восхваляя своего предводителя, стала возвеличивать его как способного начальствовать над всеми; и сами братья, более не испытывая согласия и не считая нужным питать друг к другу братские чувства, так как каждый предполагал командовать другим, отбросили принцип равенства власти и стали стремиться к преобладанию. До поры до времени их корыстные побуждения не были заметны, а затем прорвались при следующих обстоятельствах. 6. Местность, где они намеревались основать свой город, каждый выбрал свою. Так, у Ромула была мысль заселить Паллантин среди прочего и потому, что место оказалось счастливым, так как предоставило им и спасение, и пропитание; Рому же представлялось нужным заселить участок, теперь называемый по нему Реморией. Действительно, там было место, подходящее для города, - холм, неподалеку от Тибра, примерно в тридцати стадиях от центра Рима. И из этого соперничества вскоре стала проступать разобщающая страсть к власти. Ведь для уступившего в выборе места победа брата грозила распространиться вообще на все.
LXXXVI. При этом время тянулось, а раздор нисколько не стихал, тогда они прибыли в Альбу поведать деду по матери о своих замыслах. Он же предложил им такой выход: сделать судьями богов, дабы они определили, кому принадлежать колонии и кому иметь власть в ней. Назначив определенный день, Нумитор приказал им сесть на заре отдельно друг от друга в том месте, которое каждый из них сочтет достойным для себя, и, заранее принеся богам установленные жертвы, поджидать вещих птиц; тому же, кому птицы первому окажут благоволение, и править колонией. 2. Юноши, воздав хвалу этому решению деда, удалились и в соответствии с соглашением явились в условленный для проверки день. Ромулу местом для птицегадания послужил Паллантий, где он счел нужным основать колонию, Рому же - лежащий напротив него холм, называемый Авентином, а как передают некоторые - Реморией. И к обоим была приставлена стража, дабы не позволить им объявить то, что не было явленным. 3. Когда же они заняли надлежащие места, Ромул некоторое время спустя от ревности и зависти к брату, - а может быть и божество подталкивало его к тому же, - и даже прежде чем увидеть какое-либо знамение, послал к брату вестников и потребовал, чтобы он как можно быстрее шел, так как он первым увидал вещих птиц. В то время как посланные им, посчитав обман позором, двигались не спеша, Рому дали знак шесть коршунов, летящих справа. И он, увидев птиц, возликовал, но немного времени спустя, посланные Ромулом, попросили его подняться и повели на Паллантий. 4. Когда они сошлись вместе, Ром спросил Ромула, каких именно птиц он увидал первым, а Ромул оказался в затруднении, не зная, что ответить. И в это время появились двенадцать вещих коршунов. При виде их Ромул осмелел и, указывая на них, ответил Рому: "Что тебе за нужда узнать о случившемся прежде, ты ведь, небось, сам видишь этих птиц". Тот же вознегодовал и посчитал ужасным, что он обманут братом, поэтому заявил, что не уступит ему колонии.
LXXXVII. А от этого вражда разгорается пуще прежнего, так как каждый тайно преследуя цель получить преимущество, открыто присоединяется к законному равенству по следующим причинам. Ведь дедом по матери им было установлено: кому первому показался знак в виде большего числа птиц, тому и править колонией. Так как род птиц обоим явился одинаковый, то один утверждал, что победил тот, кто увидел их первым, а другой, что тот, кто насчитал большее число птиц. Остальной люд также ввязался в их ссору и, кое-как вооружившись, развязал войну без приказа вождей; и разразилась жестокая битва, и много крови пролилось с обеих сторон. 2. Некоторые говорят, что во время этой битвы Фаустул, который вскормил юношей, желая покончить с враждой братьев, но ничего не в состоянии сделать, безоружным ворвался в гущу сражающихся, ища скорой смерти, что и случилось. Сообщают также, что каменный лев, который стоял на римском Форуме в самом лучшем месте около ростр[232], был воздвигнут над телом Фаустула, которого нашедшие погребли там, где он упал. 3. Поскольку Ром погиб в этом бою, Ромул, одержавший несчастную победу над братом и соплеменниками, хоронит Рома на Ремории, потому что при жизни тот сам определил это место для поселения. Сам же Ромул с горя и раскаяния в содеянном, потеряв интерес к жизни, впадает в угнетенное состояние. Так как Ларенция которая, приняв новорожденных, вскормила их и любила не меньше чем мать, умоляла и утешала его, он, повинуясь ей, воспрял духом. Собрав латинов, всех, избежавших гибели в бою, числом чуть более трех тысяч из той, вначале весьма многочисленной толпы, когда он выводил колонию, Ромул строит город на Паллантии. 4. Итак, мне кажется, что мое мнение наиболее убедительно из всех рассказов о конце Рома. Однако, если кто-нибудь сумеет передать это по-другому, пусть поведает. Все же, некоторые говорят, будто уступив первенство Ромулу, Ром в печали и гневе на обман, когда была построена городская стена, желал показать, что защита эта негодная, заявил: "Пожалуй, любой из ваших врагов перешагнет ее без труда, как и я", - и тотчас перепрыгнул через стену. А Целер[233], один из стоявших на стене, который был надзирателем за строительными работами, воскликнул: "Ну, что до этого-то врага, то кто угодно из нас может отразить его без труда", - ударил Рома заступом по голове и тут же на месте убил его. Так вот, рассказывают, закончилась вражда братьев.
LXXXVIII. Когда же не осталось никаких препятствий для основания города, Ромул назначил день, в который он намеревался, умилостивив богов, положить начало строительству, приготовил все, сколько необходимо для жертв и для приема людей, и собрался употребить это с пользой для дела. Как только наступил условленный час, он и сам первым принес жертвы богам и приказал остальным делать по мере сил то же самое. Сначала же он замечает вещих птиц, которые дают благоприятные знамения. После этого, повелев зажечь костры перед палатками, он выводит людей, чтобы они прыгали через пламя ради очищения от скверны. 2. Когда Ромул решил, что все, что было угодно богам, уже исполнено, он созывает весь люд в намеченное место и начертывает на холме плутом четырехугольник, проводя с помощью быка, сопряженного с телкой, длинную борозду, на которой будет воздвигнута стена. С того времени при основании городов у римлян сохраняется этот обычай опиливания их территории. Закончив это и принеся в жертву обоих животных, а также совершив многие другие жертвоприношения, он приставляет людей к работам. 3. Еще и по сию пору город римлян ежегодно чествует этот день, считая, что он не менее значителен, чем любое другое празднество, а называют его "Парилии"[234]. В этот день в начале весны земледельцы и пастухи приносят умилостивительную жертву за приплод четвероногих. Но проводили ли раньше этот день в отдохновении и поэтому "Ч. ш именно его наиболее подходящим для основания города, или он знаменовал начало города и священным днем сделали его те, кто полагал, что следует почитать в этот день богов -покровителей пастухов, я точно сказать не могу.
LXXXIX. Вот, что удалось найти мне, с большим тщанием изучив многочисленные сочинения эллинов и римлян о корнях римского племени. Так что действительно любой, отважившись многократно повторить "прощай" тем, кто представляет Рим убежищем варваров[235], беглецов и бездомных, может утверждать, что это - город эллинский, показав, что он - самый общедоступный и приветливый из городов, обратив также внимание на то, что племя аборигинов было энотрским, а оно в свою очередь - аркадским. 2. Следует вспомнить и о поселившихся вместе с ними пеласгах, которые, будучи родом аргивянами, оставили Фессалию и пришли в Италию. Надо учесть также, прибытие Эвандра и аркадцев, которые осели близ Паллантия, где аборигины предоставили им место; а еще сказать о пелопоннесцах - спутниках Геракла, которые поселились на холме Сатурний; наконец, об изгнанниках из Троады, которые смешались с предыдущими. Ведь, пожалуй, не найдешь ни единого средь народов ни более древнего, ни более эллинского. 3. А смешение с варварами, вследствие чего полис подзабыл многие из древних установлений, началось в более поздние времена. И для многих, размышляющих об этом, пожалуй, поразительно, как это Рим весь не варваризовался, приняв опиков и марсов, самнитов и тирренов, бруттиев, и омбриков, а также лигиев, иберов и кельтов, и мириады других народов вдобавок к уже названным, одних - из самой Италии, прочих - пришедших из других мест, не имевших ни общего языка, ни схожего образа жизни; и естественно, поскольку жизнь случайно собравшихся вместе людей пришла в расстройство из-за такого разноязычия, это вносило много нового в древнее устройство полиса. 4. Так как другие народы, жившие среди варваров, спустя какое-то время утратили все эллинское, так что и не говорили по-эллински, и не пользовались эллинскими нормами жизни, и не почитали тех же самых богов, и не пользовались подобающими законами (чем особенно отличается эллинская природа от варварской), и не принимали других признаков эллинства и вообще чего бы то ни было эллинского, это доказывают живущие по берегам Понта[236] ахейцы: элейцы по происхождению, т.е. из глубин эллинства, являющиеся ныне самыми дикими из всех варваров.
ХС. Римляне же не употребляют ни чисто варварской речи, ни полностью эллинской, но, говорят на какой-то смешанной из обеих, основная часть которой - эолийская, испытывая от смешения многих народов только то неудобство что они не все звуки произносят правильно. В отношении же всего остального есть признаки их эллинского происхождения. Они, как никто другой из покинувших родину, сохранили их, сразу начав жить в дружбе со всеми, а не теперь только, когда имеют великую и удачно текущую судьбу, являясь наставником прекрасного, и не оттого, что сперва устремились к заморским краям, сокрушив владычество карфагенян и македонян, но все время с тех пор, как они воссоединились здесь для основания города, они ведут жизнь на эллинский манер. И они не упражняются ни в чем более выдающемся в доблести ныне по сравнению с прошлым. 2. Я имею бесчисленные возможности поведать об этом и в состоянии подкрепить мои слова множеством свидетельств, а также привести суждения людей, достойных доверия, но я все это оставляю для своего повествования, которое будет посвящено их государственному устройству. Теперь я продолжу по главам свое сочинение, подытожив вкратце во введении к следующей книге то, что содержалось в данной.


[1] Анаксимен из Лампсака, греч. писатель-историк, живший в конце IV в. до н.э.
[2] Теопомп (Феопомп) Хиосский, греч. историк IV в. до н.э.
[3] Поколение у Дионисия – около 30 лет.
[4] Фракия – территория к востоку от Македонии и Эпира, ограниченная с юга Эгейским, а с востока Черным морями.
[5] Геракловы Столпы – Гибралтар. Здесь речь идет о так называемом «Внутреннем, или Нашем море», т.е. о Средиземном море. (Страбон. География. V. I. 18).
[6] Олимпиада – календарный срок в четыре года. Дата первых Олимпийских игр (776 г. до н.э.) реконструирована в IV в. до и. э.
[7] Иероним Кардийский – греческий историк второй половины IV – первой половины III в. до н. э
[8] Тимей Сицилийский – греческий историк второй половины IV – первой половины III в. до н.э.
[9] Антигон – греческий историк, творивший после Тимея (см. примеч. 47), но до Полибия (см. примеч. 50).
[10] Полибий – величайший греческий историк эпохи эллинизма. Сведения о древнейшей истории Рима из его труда, к сожалению, сохранились лишь в скудных фрагментах. См. примеч. 210.
[11] Силен – из Кале Акте греческий историк, живший в конце III – начале II в. до н.э.
[12] Луций Цинций Алимент – старший анналист, как и Фабий (см. примеч. 14), писал на греческом языке.
[13] Марк Порций Катон Цензорин (или Старший) (234–149 гг. до н.э.), римский политический деятель, прославившийся строгостью цензуры, и историк, писавший на латинском языке. От его труда «Происхождение» сохранились лишь фрагменты.
[14] Дионисий имеет в виду Квинта Фабия Пиктора – старшего анналиста (III в. до н.э.), писавшего на греческом языке.
[15] Валерия Анпиат – историк, – принадлежал к «младшим анналистам» (I в. до н.э.), писал на латинском языке.
[16] Гай Лициний Макр – младший анналист.
[17] Квинт Элий Туберон – (I в. до н.э.) – анналист младшего поколения, написал историю Рима от основания города до гражданских войн после смерти Цезаря.
[18] Геллий Гней – историк, принадлежавший к так называемым средним анналистам (2-я половина II в. до и. э.), писал на латинском языке.
[19] Луций Кальпурний Пизон Фруги – так называемый «средний анналист».
[20] 205 г. до. н.э.
[21] Лирис – река (древний Кланис, современный Лири), течет южнее Рима.
[22] Минтурны – город к югу от Рима, между Формиями и Синуессой (Страбон. География. V. III. 6).
[23] Автохтоны – греч. «местные, туземцы». Это одна из версий объяснения лат. этнонима, связанная с ab origine, т.е. «изначально», «древнего происхождения».
[24] Дионисий не случайно называет северной границей Италии Альпы, так как со времени завоевания римлянами в 222 г. до н.э. области бассейна р. Пад (совр. По) и до 49 г. до н.э., т.е. до получения её населением прав римского гражданства, север современной Италии до р. Рубикон назывался Цизальпинской Галлией. Италией же первоначально считалась лишь южная часть Апеннинского полуострова.
[25] Наименование аберригинов Дионисий связывает с лат. глаголом aberrare (блуждать), что соответствует греч. πλανάω.
[26] Лелеги – догреческое население Малой Азии, Средней и Южной Греции и прилегающих островов, неясной этнолингвистической принадлежности. Античные авторы чаще всего сближают их с карийцами (Геродот. I. 171; Павсаний. I. 39. 6; III. 1, 1; IV. 1. 1; VII. 2. 8) либо из-за места их совместного обитания (Гомер. Илиада. 21. 86; Каллистрат.п. F. Gr. H. 124. F. 25), либо из-за зависимости от последних (Phil. П. F. Gr. H. 741), либо из-за происхождения (Страбон. Геогафия. VII. 7. 1, 2).
[27] Т.е. жителями выселок, Позднее жители которых теряли гражданство в метрополии.
[28] У Дионисия – лигии, лигустины, лат. лигуры; племена, населявшие с эпохи неолита обширные территории современной Испании, Франции, Швейцарии и Италии (Страбон. Геогафия. IV. 1. 3, 5. 7; 6. 1–2, 6; V. 1. 3, 10; 2. 1. 5), не получившие в науке точной этнолингвистической характеристики, некоторые считают их язык индоевропейским.
[29] Омбрики – лат. умбры; племя, обитавшее в восточной Италии, родственное оскам, говорившее на языке, относящемся к италийской ветви индоевропейцев.
[30] Порций Катон Цензорий, Марк (см. примеч. 13).
[31] Семпроний, Гай – историк, живший в последней трети II в. до н.э., автор сухих без прикрас сочинений.
[32] Ликаон – в греческой мифологической традиции аргосский царь, сын Пеласга и Деяниры.
[33] Фороней – в греческой мифологии аргосский царь, сын Инаха и нимфы Мелии, дед Пеласга, сына Зевса и Ниобы.
[34] Греч, «клер» (жребий, жеребьевка) – наследственный участок по жребию на условиях владения, позднее – собственности.
[35] Япигия – область на юго-востоке Италии, ограниченная Тарентинским заливом, Адриатическим морем и Апеннинами, населенная племенами япигов, позднее вошла в состав Апулии (современные области Пулья и Калабрии).
[36] Авзоны (лат. аврунки) – племя италиков, близкое оскам, обитавшее в Центральной Италии.
[37] Сикелия – лат. Сицилия.
[38] Лигустикская – Лигурийская, см. примеч. 28.
[39] Антинох – сицилийский историк, живший во второй половине V в. до н.э.; см. также примеч. 82.
[40] Специалисты, изучающие происхождение отдельных людей, семейных, родоплеменных, этнических групп.
[41] Неида, или Наяда – нимфа вод в греч. мифологии.
[42] Имеются в виду Марк Порций Катон и Семпроний Азеллион, авторы II в до н.э.
[43] Попытка объяснить название аборигинов, связав слог «ор» с греческим словом ορος (гора).
[44] Упоминаемое здесь не сохранившееся сочинение М. Теренция Варрона (116–27 гг. до н.э.) называлось «Древности деяний человеческих и божеских» и содержало важнейшие сведения по истории и культуре архаического Рима.
[45] По-гречески Палатион, лат. Palatinum – Палатинский холм в Риме.
[46] Реате – сабинский город, родина М. Теренция Варрона.
[47] Трибола – лат. Требула, вероятно Trebula Mutuesca в Сабинской области.
[48] Свесбола – вероятно, Суесса (лат. Suessa Aurunca или Suessa Pometia) в Лации, скорее чем Свессула (лат. Suessula) – город в Кампании.
[49] Керавннйские горы – совр. Monte Rotondo.
[50] Суна – город в Сабинской области, точное местоположение не определено.
[51] Греч. Apec, бог войны, аналог италийского Марса, или Маворса
[52] Мефюла – лат. (Mephyla) город в Сабинской области.
[53] Оруинион – лат. Орвиний (Orvinium), город на востоке Сабинской области.
[54] Минерва – лат. аналог греч. богини Афины.
[55] Нуреева дорога в сабинской области, между Реате и Интерамной названная в честь М. Курия Дентата.
[56] Гора Корета не известна.
[57] Корсула – может быть Карсеоли (Carseoli), латинский город на Валериевой дороге, скорее, чем Карсулы (лат. Carsuli), город в Умбрии.
[58] Марунон – лат. Марувий (Maruvium), одноплеменный город марсов на Фуцинском озере.
[59] Есть другие чтения – Λατίνην (Латинской), Λίμνην (Болотистой).
[60] Жители Додоны в Эпире.
[61] Котилия – город, находившийся к востоку от Реате близ минеральных источников и озера Аквы Кутилиевы (лат. Aquae Cutiliae).
[62] Греч. Ника, богиня победы, аналог рим. Виктории.
[63] Сикелы – лат. сикулы.
[64] Древний обычай «священной весны», практиковавшийся всеми италиками. В условиях перенаселения родоплеменные общины высылали юношей на поиски новых земель и их колонизации. Это было заменой убийства «лишних» людей, т.е. непроизводительных групп населения – детей и стариков. См.: Fest. О значении слов. С. 519, ver sacrum.
[65] Ауспиции – птицегадания.
[66] Куреты – мифическое племя, жившее на греческих островах, в том числе на Крите. Отождествлялись с кабирами и корибантами (Аполлодор. I. 1. 6–7; 8. 3; II. 3. 1; III. 3. 1). См. примеч. 86.
[67] Спинет – один из рукавов р. Пад (совр. По) при впадении в Адриатическое море.
[68] Котилия – впоследствии принадлежала cабинам (сабинянам). См. примеч. 55.
[69] Луций Манлий, вероятно, Ацидин – римский политический деятель. В 208 г. до н.э. находился в качестве посла в Греции (Ливии. XXVII. 35. 3–4).
[70] Знаки мольбы – увитые лентами ветви оливы.
[71] Греческие слова, видимо, ахейского диалекта, три последние означают «правитель>, «дом», «воздух».
[72] Кротон – греческая колония в южной Италии. Дионисий спутал здесь этот город с Кортоной, городом, находившимся севернее Тразименского озера и вошедшим в состав северного этрусского Двенадцатиградья.
[73] Цэриты – жители города, заселенного и переименованного этрусками в Цэре (Caere), что близ Рима на правобережье Тибра.
[74] Греки называли тирренами этрусков.
[75] Фалерии – город фалисков, родственного латинам племени, расположенный при впадении р. Трейи в Тибр, в 394 г. до н.э. сдавшийся римлянам (Ливии. V. 27; Валерии Максим. VI. 5. 1; Плутарх. Камилл. 10), но затем в союзе с этрусками в 293 г. до н.э. и во время первой Пунической войны воевавший с Римом (Jueuщ. Ер. 20; Полибий. I. 65. 1–2; Диодор. XIV. 96. 5), после чего он был разрушен, а жители его переселены во вновь выстроенный поблизости город. Согласно мифологической традиции, Фалерии были основаны аргивянином Алезом (Овидий. Фасты IV. 73; Сервии. Комментарии к Энеиде. VII. 695).
[76] Фесценний или Фесценния – город в Этрурии, откуда, согласно преданию, были заимствованы римлянами насмешливые песенки, фесценнины (Фест. О значении слов. С. 76, Fescennini).
[77] «Священный участок» – греч. τέμενος, соответствующий лат. templum.
[78] Аврунки – см. примеч. 36.
[79] Форум Попилия (Forum Popilii).
[80] Сикелы – лат. сикулы, племена, родственные лигурам (см. примеч. 28). После заселения во II тыс. до н.э. Апеннинского полуострова италиками, часть их, родственная латинам, ассимилировала сикулов и приняла их название.
[81] Сиканы в латинской традиции часто идентифицировались с сикулами. Но, возможно, это было первоначально неиндоевропейское, неродственное лигуро-сикулам население.
[82] Гелланик Лесбосский – греч. писатель V в. до н.э. из Мителены, видный логограф, автор «Генеалогий», первый из аттидографов, т.е. из историков, писавших специально об Афинах.
[83] Филист Сиракузский – греческий историк, живший в последней четверти V – первой трети IV в. до н.э., автор «Сицилийской истории», сохранившейся в незначительных отрывках.
[84] Антиох Сиракузский – греческий историк (V в. до н.э.), автор книг «Сицилийские дела» и «Италийские дела», от которых сохранились немногие фрагменты.
[85] Опики или оски – племя италиков, населявшее юг Лация и запад Кампании.
[86] Фукидид – великий греческий историк V в. до н.э.
[87] Кабиры – в греческой мифологии хтонические божества малоазийского происхождения, особенно популярные на греческих островах и в Беотии. Их считали детьми нимфы Кабиро и Гефеста, свидетелями рождения и хранителями младенца Зевса. Входили в окружение Реи, Великой матери, отождествлялись с демонами корибантами и куретами. См. примеч. 66.
[88] Мирсил Лесбийский, или Лесбосский (III в. до н.э.) родом из г. Метимны, автор истории Лесбоса и парадоксографического сборника, т.е. собрания удивительных, странных случаев.
[89] По-гречески «турсис» (=. лат. turris) – башня, слово пеласгического происхождения. Его сближали в древности с тирсенами, тирренами или этрусками.
[90] Гея – греческая богиня Земли.
[91] Манес согласно античной традиции был отцом Атиса и дедом Лида и Тиррена (Гесиод. I. 7, 94; VII. 74), а также Асия, сына Котик (Гесиод. IV. 45).
[92] Омфала – в греческих легендах лидийская царица, вдова Тмола, у которой Геракл по одной версии был рабом, а по другой – мужем (Аполлодор. I. 9. 19; II. 6. 3–4; 7. 8).
[93] Телеф – греческий герой, сын Геракла и Авги (Аполлодор. I. 8. 6; П. 7. 4.), по более поздней версии, отраженной в Оксиринхском папирусе (11.1359), троянец.
[94] Ксанф Лидийский (V в. до н.э.), сын Кандавла, родом из Сард, автор лидийской истории на греческом языке, от которой остались немногие отрывки.
[95] Кротонийцы, они же кротониаты – жители Кротона, греческого города в южной Италии.
[96] Плакиенцы – жители греческого г. Плакия на Геллеспонте (Геродот. I. 57).
[97] Население Рима было гетерогенным, в его состав вошли потом этруски и другие племена, но преобладали разные группы латинов и сабинов. См.: Маяк И. Л. Рим первых царей. М., 1983.
[98] «Феспиода» по гречески буквально означает «божественно поющая», «вдохновенная богом», «вещая».
[99] Народ (демос) – как социальная категория, т.е. население, организованное в родоплеменную общность, либо граждане города, либо в позднюю эпоху – простонародье, противостоящее сначала родовой аристократии, а потом – городской верхушке.
[100] Т.е. Палатином.
[101] В латинской версии предания Лавиния была дочерью Латина.
[102] Ника – греческая богиня победы, её римский вариант – Виктория.
[103] Греч. Деметра – греческая богиня плодородия, отождествляемая с Церерой.
[104] Греч. Посейдон – греческий бог водных стихий, позднее в римском варианте – Нептун.
[105] Лаомедонт, сын Илия и внук Троса, царь Трои, отец Приама, в греческой мифологической традиции рисуется как обманщик, за что его с сыновьями кроме Приама убил Геракл.
[106] Илион – одно из названий Трои, происходит от имени Илия, ИДЯ Ила, сына Троса, правнука Дардана.
[107] Эпейи – древнейшие греческие поселенцы Діиды, народ, известный по Гомеру (II. 2. 619), по Пиндару (Оды. 9, 54 и след.), Страбону (VIII. П. 30) и Павсанию (V. 1. 4. 4). Позднее были переименованы в элейцев.
[108] Форум – городская площадь, место проведения народных собраний и рынок в Риме.
[109] Латинский Сатурн, согласно мифам, отождествлялся с греческим Кроносом, сыном Урана (бога Неба) и Геи (богини Земли), младшим из титанов. Оба были символами «золотого века» всеобщего благоденствия.
[110] Сивиллы – легендарные пророчицы, обитавшие в разных странах. Названы по имени первой, которая считалась дочерью Дардана, сына Зевса. В Риме почиталась Кумекая сивилла, современница царя Тарквиния Древнего, или Тарквиния Гордого (VI в. до н.э.). Ей приписывалось составление так называемых Сивиллиных книг, т.е. сборника пророчеств, почитавшегося римлянами.
[111] Гесперия – греч. «Западная (страна)», с точки зрения жителей Эллады.
[112] Мессапы обитали на юго-востоке Италии, дивны были их северными соседями. Их сближают с иллирийцами. Первоначально составляли часть Япигии, затем – Апулии. Сабины – оскское племя.
[113] Иды – в римском календаре средний день месяца; в марте, мае, июле и октябре падали на 15-е число, в остальные месяцы – на 13-е.
[114] Понтифики (лат. ponlifices) – жреческая коллегия, согласно античной традиции, учрежденная вторым царем Нумой Помпидием, возглавлялась Великим понтификом. Этимологию дает Варрон (О лат. языке. V. 83) со ссылкой на Квинта Сцеволу: слово составлено на основе posse (мочь) и facere (делать), т.е. «могущие действовать»; по мнению же самого Варрона – на основе pons (мост) и facere, т.е. «мостостроители». К. Циглер толкует pons как «тропу», «дорогу», «путь», иными словами, они – «прокладывающие дорогу». Первоначально понтифики, видимо, следили за границами Рима посуху и по воде, выступали хранителями сакрального права, позднее стали верховной коллегией, ведавшей всей сакральной общественной и частной жизнью в Риме, составляли записи об основных политических, религиозных и метеорологических событиях.
[115] Весталки – жрицы-хранительницы неугасимого огня Римской общины.
[116] Эврисфей, царь Тиринфа и Микен в Пелопонесе.
[117] Герион – в греческой мифологии трехголовое огромное чудовище с мифического острова Эритии, владевший прекрасными коровами, которых, исполняя 10-й подвиг, похитил Геракл.
[118] Соответствует лат. Юпитеру Создателю.
[119] Лигистикская война – война с лигурами, см. примеч. 28.
[120] Гиперборейская, т.е. живущая на севере.
[121] По другой версии античной традиции Лавиния была дочерью Латина и женой Энея (Ливии. I. 1.9.)
[122] Анхис – в греческой мифологии внук троянского царя Ила, от Афродиты, имел сына Энея, по легенде переселившегося после гибели Трои в Италию.
[123] Геркуланум – вместе с Помпеями и Стабиями погиб во время извержения Везувия в 79 г. н.э.
[124] Остатки Лавиния идентифицированы с совр. Пратика ди Маре, несколько южнее Лаврента. Уже в древности эти два города путали (Сервий. Комментарии к Энеиде. 4. 620: laurolavinium).
[125] Древние латины (Latini Veteres, или Prisei) – жители Древнего Лация, латинских городов, входивших в древнейший Латинский союз и отличавшихся от древних колоний Рима в области Лация, основанных тоже еще в царскую эпоху, а также от поселенцев Нового Лация, т.е. включавшего территории эквов и вольсков, покоренных римлянами в течение IV в. до н.э.
[126] Антенориды – потомки гомеровского героя, троянца Антекора, советовавшего вернуть Елену грекам, за что при взятии Трои его дом и семья были пощажены. По одной версии традиции обосновался в Кирене, по другой – на Адриатическом побережье Италии (Ливии. 1.1; Вергилий. Энеида. I. 242 и мед.; Страбон. География. V. 212).
[127] Пергам – цитадель Трои.
[128] Ида – горный хребет на территории Мизии и Фригии в Малой Азии близ Трои.
[129] Неоптолем – в гомеровском эпосе сын Ахилла, герой, участник Троянской войны, изображался убийцей троянского царя Приама, пытавшегося отомстить ему за убийство сына, – троянского царевича Полита (Вергилий. Энеида. II. 547). В поздней эллинистической и римской литературе Неоптолем именуется Пирром.
[130] Дардан – город на Геллеспонте, согласно античной традиции, основан Дарданом, сыном Зевса, переселившимся в Малую Азию из Аркадии через Самофракию, одним из родоначальников троянцев.
[131] Элим – согласно античной традиции, побочный сын Анхиза, переселившийся вместе с группой троянцев в Сицилию, и ставший их эпонимным героем (Вергилий. Энеида. V. 73). См. примеч. 159.
[132] Эгест – по другой версии традиции, идущей от Вергилия (Энеида. 7. 718; см. также – Serv. Аеп. I. 550, Сервий. Комментарии к Энеиде)., сын троянки Эгесты, или Сегесты, посланной отцом в Сицилию для спасения от морского чудовища. Там она родила от речного бога Кримиса Эгеста, или Алкеста, оказавшего Энею в Сицилии гостеприимство. См. гл. 52–53.
[133] Асканий – внук Анхиза, сын Энея и троянки Креусы, основатель города Лавиний в Лации, который был назван им в честь своей супруги, дочери царя Латина.
[134] Скамандрий, или Астианакт – по античной традиции, внук Приама, сын троянского вождя Гектора и Андромахи. После пленения Трои был сброшен с городской стены (Гомер. Илиада. 6. 400 и след.; Овидий. Метаморфозы. 13. 415 и др.).
[135] Гекториды – потомки Гектора, величайшего троянского героя.
[136] Греч. Афродита – аналогична римской Венере.
[137] Ойкеты – греч. «домашние рабы».
[138] Менекрат Ксантий – греческий историк IV в. до н.э., автор «Ликийской истории»
[139] Александр – Парис, троянский герой, соблазнивший Елену.
[140] Кефалон Гергитий – псевдоним Гегесианакта из Александрии в Троаде, поэта, грамматика и историка конца III – начала II в. до н.э., написавшего сочинение астрономического характера «Явления», а под фиктивным именем роман о Трое.
[141] Гегесинп из Мекиберны близ Олинфа, историк IV в. до н.э.
[142] Капни – Капля, центр Кампании в Италии. См. I. 73. 3. Название получено по альбанскому правителю, потомку Энея (Jueuщ. I. 3; Агшиан. О царях. I. 1).
[143] Ариайт, или Ариэт, как и Агатилл Аркадский, известен лишь по упоминаниям у Дионисия Галикарнасского.
[144] Пифийские оракулы – пророческие изречения, которые давали в ответ на вопросы частных лиц и властителей жрицы в храме Аполлона в Дельфах, названные в память о победе бога над чудовищным змеем Пироном пифиями.
[145] Существование города Энея на севере Балкан упоминается Ливием и получило археологическое подтверждение: обнаружены монеты первой половины I тыс. до н.э. с именем героя. См.: May M. F. Ainos, its history and Coinage. Oxf., 1950.
[146] Аний в греческой мифологии – царь, сын Аполлона и Креусы, родившийся по одной из версий на Делосе. Он жил там с тремя дочерьми-волшебницами, был пророком, предсказал ахейцам взятие Трои лишь через 10 лет после начала войны.
[147] Кифера – остров в Миртойском море, омывающем северо-восточное побережье Пелопоннеса.
[148] См. гл. 61.
[149] Закинф – остров у западного побережья Пелопоннеса.
[150] Эрихтоний – по одной из версий мифологической традиции сын Дардана, родоначальника троянцев (см. примеч. 129), и отец Троса, царь дарданов.
[151] Эфебы – греческие 19-ти и 20-тилетние юноши, проходившие обязательную для граждан воинскую службу.
[152] Левкада – северный из островов Ионийского моря, примыкающих к побережью Акарнании в Центральной (Средней) Греции.
[153] Бутрот – город в Эпире против о-ва. Коркиры (совр. Корфу).
[154] В эпирском городе Додоне, находился древнейший в греческом мире оракул, который по легенде, переданной Геродотом (II. 54–58), был основан священной египтянкой, похищенной и проданной финикийцами на Балканский полуостров пеласгам. Гадание происходило по шелесту листьев посвященного Зевсу дуба и по журчанию бившего рядом с ним источника.
[155] Элен – троянский царевич, сын Приама и Гекубы, предсказавший грекам гибель Трои лишь при содействии Филоктета и Неоптолема. После смерти последнего получил в наследство часть его эпирских владений.
[156] Патрон – по версии, переданной Вергилием (см. Сервий. Комм, к Энеиде. 298), был родом акарнанцем из Тирия (Thyreum), или Фирия, а не из Фурий.
[157] Эниады – название города и его жителей, которые входили в Этолинекий союз, но после покорения греков римлянами были в 196 г. присоединены ими к Акарнании (Ливии. 38. 11.9; Полибий. 21. 32. 14).
[158] Эхнадские о-ва, Эхинады – греческие острова близ побережья Акарнании у впадения р. Ахелой в море.
[159] Дрепан – город на западном побережье Сицилии. Название означает по-гречески «серп», обычно им нарекали порты, сами имевшие серповидную форму или такой же конфигурации вдающиеся в море косы.
[160] Элимы – догреческое население западной Сицилии, согласно традиции именовавшиеся по переселившемуся туда троянцу Элиму. Названия их городов (Ерике, Сегеста, Энтелла) Лигурийского происхождения указывают на то, что лигуро-сикулы в Сицилии предшествовали им.
[161] Палинур – один из героев «Энеиды», предназначенный Венерой к гибели ради спасения Энея и бежавших с ним других троянцев.
[162] См. примеч. 124.
[163] Гомер. Илиада. XX. 307–308. {пер. Гнедича).
[164] Фригия – страна в Малой Азии. Фригийское царство было образовано на развалинах Хеттской державы в последние века II тыс. до н.э. переселенцами с севера Балкан, из Македонии и Фракии. Фригийцы помогали троянцам против греков.
[165] Бебрикия – район близ Лампсака на Геллеспонте, местопребывание племен бебриков, причисляемых Страбоном преимущественно к фригийцам, затем к фракийцам. (Страбон. География. VII. 3. 2; XII. 3. 3; ХГѴ. 5. 23).
[166] Герон – святилище героя. В Риме и в Лации были распространены герооны в честь обожествленных правителей, основателей городов. См. I. 54. 4.
[167] Около 4,5 км.
[168] Гений – по римским религиозным представлениям, добрый гул; римлянина, рождавшийся вместе с ним, а после смерти витавший поблизости от места его жизни и почитавшийся вместе с божествами – хранителями, духами дома, семьи и селения. Позднее в Риме поклонялись гениям всей общины, государства и императора.
[169] Существует другое чтение – Лавна.
[170] Фенеаты – древнейшее греческое население Аркадии, известное еще Гомеру (Илиада. 2. 605).
[171] Таумасийская гора – букв. «Чудесная», находится в Аркадии. Согласно мифологической традиции, переданной Павсанием (VIII. 36. 2), на ней под защитой гигантов скрывалась беременная Зевсом Рея, спасаясь от ожидаемого покушения Кроноса на их ребенка. Существует чтение – Кауконийская гора.
[172] Греч, бог Гермес аналогичен римскому Меркурию.
[173] Тевкр – в Греч, мифологической традиции первый троянский царь, сын речного божества Скамандра и нимфы Идайи, или Идэи. Радушно принял Дардана, переселившегося из Самофракии в Малую Азию, дал ему землю и дочь Батиэю в жены.
[174] Фанодем, сын Диилла из Афин, nu в IVв. до н.э., был автором «Этических древностей» из девяти книг, сохранившихся в незначительных отрывках и освещавших эпоху не позднее времени Кимона, т.е. первой четверти V в. до н.э., особенно сакральную сферу.
[175] Трос – сын Эрихтония, внук Дардана – эпонимный герой Трои, отец Илия, или Ила, предок Энея.
[176] Таргелион падает на май-июнь.
[177] Рутулы – народ в Лации, входивший в древнейший Латинский союз, этнически близкий латинам, центром их области была Ардея, а легендарным царем – Турн, племянник Аматы, супруги Латина.
[178] По другой версии – Турн. Ливий. i. 2. 1; 3; Овидий-Фагты. iv. 879–884; Вергилий. Энеида. X. 236–321).
[179] Альба обычно фигурирует у других авторов как Альба-Лонга. Остатки поселения ѴШ-начала VII в. до н.э. – около совр. Кастель Гандольфо в Альбанских горах.
[180] Карины – римский квартал между Священной дорогой и Зеквилином, в конце Республики считался богатым, аристократическим.
[181] Т.е. на латинском языке.
[182] Пенаты – божества-покровители дома, семьи, римской общины в целом – так называемые Penates Publici. Согласно преданиям, священные изображения последних привез из Трои Эней. Хранились они потом в храме Весты, в количестве двенадцати. Они считались особо почитаемыми богами, подобно тому как это имело место у греков, латинов из Габий, троянцев, этрусков и др. Но состав их у римлян в разных источниках варьируется, однако всегда включает Диоскуров, т.е. Кастора и Поллукса. Сам культ Пенатов возник в Лации в древнейшее время, но получил развитие под влиянием троянцев.
[183] Каллистрат, Домиций – видимо, из римских вольноотпущенников. От его сочинения сохранились отдельные отрывки.
[184] Сатир – трудно определим. Под этим именем известны два писателя: один – автор греческих эпиграмм, другой – философ-перипатетик (II в. до. н.э.), создавший несколько произведений, в том числе биографии знаменитых греческих политиков и деятелей культуры.
[185] Арктин (VII-VI вв. до н.э.) – автор двух утраченных так называемых циклических поэм, развивавших отдельные сюжеты гомеровского эпоса, к примеру, в «Эпиопиде» говорилось о победах и смерти Ахилла, в «Разрушении Илиона» – о троянском коне и гибели Трои.
[186] Илий, или Ил – сын Троса, по разным версиям правнук или сын Дардана и отец Лаомедонта, царя дарданов. По велению Зевса он основал в Малой Азии, там, где остановилась корова, полученная им в награду за победу в атлетических состязаниях, город, названный по его имени Илионом, или Троей.
[187] Палладий – обычно резные из дерева фигурки богов-покровителей города, ниспосланные Зевсом. Считалось, что в Трое их было две, одну из которых увез Эней в Италию; это статуя Афины Паллады, которая и дала имя святыне.
[188] У Дионисия Гестии – греческого аналога Весты, богини очага римской общины и каждого отдельного дома.
[189] Имя или этноним «Тиррен» стоит в первом парижском (1546 г.) издании (Стефана) «Римской археологии»; Селений (1586 г.) читает «Тириец», но в рукописях встречаются «тираны» и auppnvсы, т.е. «встречный».
[190] Вероятно, имеется в виду сан Великого понтифика, которым обладали Юлий Цезарь и Октавиан Август, что здесь звучало бы как анахронизм.
[191] В латинской традиции – не Ром, а Рем.
[192] Греческое летосчисление основывалось на Олимпиадах. Общегреческие спортивные состязания в Олимпии проходили начиная с 776 г. до н.э. раз в четыре года, значит, первый год седьмой Олимпиады соответствует 752 г. до н.э. В Афинах сверх того существовал счет времени по архонтам – должностным лицам, составлявшим выборную коллегию, и год именовался по архонту-эпониму. Первоначально архонты выбирались лишь из родовой аристократии сроком на 10 лет.
[193] Демагор Самосский – видимо, автор труда о Самофракии и Трое, Агатилл Аркадский – поэт (см.: Дионисий. I. 49. 2). Биографические сведения о них отсутствуют.
[194] Автором этого труда был Гелланик Лесбоский (V в. до н.э.). См. I. 22. 3.
[195] Молоссы – одно из греческих племен, обитавшее первоначально в Фессалии, а затем в Эпире.
[196] По другой версии, название Рима происходит от Ромула (см.: Ливии. I, 7, 2), что ставится под сомнение современной наукой.
[197] Дамаст Сигейский, сын Диоксиппа (V в. до н.э.) – географ и историк, считался учеником Гыланика Лессбоского. Труды Дамаста не сохранились, известны лишь примерно их названия: «Каталог (или Перипл) народов и городов», «О событиях в Элладе», «О предках и потомках сражавшихся в Илионе», «О поэтах и софистах».
[198] Малея – мыс на юго-востоке Пелопоннеса, являющийся отрогом хребта Парнона.
[199] Опика – страна опиков, или осков, близких по языку латинам.
[200] В рукописях чтение варьируется: Лсгпоѵ – по Стефану, ЛаоиСѵіоѵ – по Киссингу. Таким образом речь идет о Тирренском побережье Лация.
[201] В оригинале здесь лакуна.
[202] Ксенагор – автор произведений исторического и, видимо, географического характера «Времена» или «Прошлое» и «Об островах», от которых остались незначительные фрагменты. Время жизни неизвестно.
[203] Кирка, или Цирцея – в греческой мифологической традиции волшебница, дочь солнечного бога Гелиоса, обольстившая Одиссея, удерживавшая его на своем острове и родившая ему сына Телегона.
[204] Дионисий Халкидский – автор сочинения, посвященного основанию городов, сохранившегося в нескольких отрывках. Предположительное время жизни – IV в. до н.э.
[205] Эматион – согласно греческой мифологии сын богини зари Эос, пал от руки Геракла.
[206] Кисслинг приводит другое чтение: «Электра» и «Левктра»
[207] Логографы – греческие историки VІ-V вв. до н.э., преимущественно происходившие из Ионии (т.е. городов Малой Азии и прилегающих островов). Источником для них служили мифы, к которым они относились с доверием, предметом их интереса были история отдельных городов либо родословные мифических героев. Древнейшим из видных логографов был Гекатей Милетский (ок. 540–478 г. до н.э.), автор «Генеалогий» и «Землеописания», к младшему их поколению принадлежал Гелланик Лесбосский, автор «Генеалогий», а также истории Афин, открывший список писателей, специально писавших об Аттике, т.е. аттидографов.
[208] Видимо, здесь выпало звено античной традиции об участии Ромула и Рема в первом основании Рима.
[209] Основание Карфагена датируется 825 или 814 гг. до н.э.
[210] Имеется в виду Л. Цинций Алимент, (см. примеч. 12.), он дает 724 г. до н.э.
[211] Старший анналист Квинт Фабий Пиктор дает, таким образом, дату – 744 г. до н.э.
[212] Эратосфен Киренский – выдающийся ученый-математик, астроном, философ и географ III в. до н.э. Считается основателем географии как специальной науки. Создал много трудов, в том числе посвященных вопросам хронологии. Он датирует основание Рима 748 г. до н.э.
[213] Полибий (ок. 200 – после 120 г. до н.э.), родом из Мегалополя, сын стратега Ахейского союза Ликорты – крупнейший историк эллинистической эпохи. Проживал в качестве заложника в Риме, где был принят в круг образованной элиты, пользовался дружбой знатного, и талантливого деятеля П. Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего, победно закончившего III Пуническую войну (т.е. войну с Карфагеном). Полибию принадлежат биография Филопемена в 3-х книгах, сочинение посвященное военной тактике, а также труд географического плана – о пригодности жизни в экваториальной зоне. Но сохранился в значительной части только его научный труд «Всеобщая история». Его дата основания Рима – 747 до н.э.
[214] Вероятно, текст этой таблицы входил в состав «Великих анналов» (Annales maximi), которые были собраны и опубликованы в 130 г. до н.э. П. Муцием Сцеволой. В основе «Великих анналов» лежали записи понтификов (см. примеч. 115), составлявших религиозный календарь и отмечавших знаменательные явления и примечательные события года.
[215] Изгнание царей из Рима и установление Республики датируется по эре Варрона 510/509 г. до н.э. Дионисий датирует первое консульство 508 г. до н.э.
[216] Римляне называли такое время междуцарствием (interregnum).
[217] Приск в переводе с латинского – «Древний».
[218] Лат. superbus – «гордый, надменный, спесивый».
[219] Амулий, согласно античной традиции, был братом четырнадцатого царя Альбе-Лонги Нумитора, деда Ромула и Рема по матери.
[220] Жрицы Весты начинали впоследствии служение в 6–10 лет, сохраняя девственность, главой коллегии был Великий понтифик.
[221] Есть другие данные – тридцатилетний срок, поскольку далее (II. 67. 2) при Нуме было установлено время служения девственниц Весте в 30 лет. Впрочем, это могло быть нововведением именно Нумы.
[222] У Дионисия Apec – аналог римского Марса, бога войны и живительных сил природы.
[223] Именно такой вид казни весталки Минуции зафиксирован Ливнем (VIII. 15. 8.) под 335 г. до н.э., Квинтилиан (Институции. 7. 8. 3) и Сенеки (Контроверсия. I. 3. 1.) упоминают о казни совершивших прегрешение весталок в виде сбрасывания их с Тарпейской скалы.
[224] Дионисий называет Великий цирк ипподромом, он расположен в низине между Палатином и Авентином.
[225] Пан – греческое божество, сын Гермеса и какой-то нимфы, имел звероподобный облик: волосатое тело, козьи рожки и ноги, считался богом лесов, хранителем стад и позднее покровителем пастухов. Римляне в этой функции сближали с ним Фавна.
[226] Греческому празднеству «Ликеи» аналогом являются «Луперкалии».
[227] Клиенты – люди, которые искали и обретали покровительство богатых или знатных патронов и становились зависимыми от последних. Социальный состав клиентов с течением времени менялся. Узы патроната-клиентелы считались священными, нерушимыми.
[228] По другим источникам – Акка Ларенция.
[229] Лат. lupa – 1) волчица; 2) блудница, проститутка.
[230] Археологические изыскания последних лет, а также эпиграфические материалы позволяют говорить о Габиях VIII в. до н.э. как о городе богатом, находившемся в сфере влияния греческой культуры.
[231] Дионисий не видит разницы между гражданством и членством в общине, еще не порвавшей с первобытным строем.
[232] Ростры – ораторская трибуна на Форуме.
[233] Целер – букв, «быстрый, скорый». Здесь – приверженец Ромула
[234] Парилии, или Палилии считаются праздником пастухов и одновременно днем рождения Рима.
[235] Варвары для римлян, как и для греков, – говорящие на чужом языке, букв, «бормочущие», «чужаки».
[236] Понт – букв, «море», здесь – Черное море.

Книга II

Народы, владевшие городом римлян - Ромул - основатель города, которому он дает название по собственному имени - Рассмотрение вопроса о порядке управления общиной - Назначение Ромула людьми и богами царем - Порядок управления, введенный Ромулом - Установившиеся обычаи у римлян относительно патроната - Учреждение совета старейшин. Распределение прав и почестей - Упорядочение расселения и быстрота решения военных дел - Установленное Ромулом государственное устройство - Выполнение религиозных обрядов - Закон о браке - Взаимоотношения отцов и детей - Учреждение судов - Решение устроить браки всех римлян с помощью похищения девушек - Первые общины, начавшие против Ромула войну - Учреждение Ромулом победной процессии, названной впоследствии триумфом - Решение вопроса о покоренных городах - Начало войны римлян с сабинянами - Захват Тацием и сабинянами Капитолия и большей части военных укреплений - Решающие сражения обеих сторон - Решение римских женщин самим начать переговоры о примирении - Заключение договора о дружбе. Соединение в одну общину, с сохранением наименования "Рим" - Относительно общины куритов - Совместное царствование Ромула с Тацием в течение пяти лет - Вторичное единовластие Ромула после смерти Тация - Триумфальные войны Ромула - Различные версии по поводу кончины Ромула, основанные на мифах - Междуцарствие. Приход Нумы на царство - Сферы управления Нумы. Законодательство, касающееся божественных дел - Сооружение святилища. Осуществление охраны негаснущего огня - Мифологические рассказы о явлениях богини несправедливо обвиненным девам - Святилище, расположенное на Палатине - Законоположение об определении имущества - Предоставление необходимых средств жизни

I. Город римлян расположен в западной части Италии у реки Тибр, которая впадает в Тирренское море, примерно посередине побережья, и отстоит от моря на 120 стадиев. А первыми из упомянутых выше им владели некие варвары - автохтоны, называемые сикелами[1], которые обитали и во многих других краях Италии. От них до наших времен сохранилось немало неясных памятников и помимо этого названия некоторых мест, считающихся сикелийскими, что доказывает древность их расселения. 2. Изгнав их, аборигины[2], потомки энотров[3], населявших побережье от Таранта[4] до Посейдонии[5], сами завладели этой местностью. Некая священная часть молодежи, посвященная богам по местному обычаю, говорят, была отправлена родителями для заселения страны, предназначенной им божеством. Племя же энотров являлось аркадским из Ликаонии, как она называлась тогда, а ныне - Аркадии. Оно охотно отправилось, чтобы обосноваться на лучшей земле, причем предводителем колонии в то время был Энотр, сын Ликаона, от которого и пошел народ. 3. Когда же аборигины овладели местностью, первыми соседями вместе с ними оказались пеласги[6], скитальцы из называвшейся некогда Гаймонии, а теперь - Фессалии, в которой они какое-то время обитали. После же пеласгов явились аркадцы, происходившие из города Паллантия, утвердившие предводителем переселенцев Эвандра, сына Гермеса и нимфы Фемиды. Они остановились у одного из семи холмов, который расположен как раз в центре Рима, и назвали его Паллантием в честь своей родины в Аркадии. 4. Некоторое время спустя в Италию пришел Геракл, когда он возвращал войско из Эритеи[7] по домам, тогда определенная часть эллинских воинских сил осталась и обосновалась неподалеку от Паллантия, иными словами, у одного из холмов, который ныне включен в черту города. Туземцами он тогда прозывался Сатурнием, теперь же римлянами зовется Капитолийским. Большинство из этих эллинов составляли эпеи, отколовшиеся от полиса Элиды, после того как их отечество было разрушено Гераклом.
II. Через шестнадцать поколений после Троянской войны альбанцы заселяют оба этих места, окружив их стеной и рвом. До поры до времени они служили овчарнями и пристанищем для пастухов, пасших коров, поскольку земля здесь изобиловала травой не только в зимнее, но и в летнее время, благодаря рекам, освежающим и орошающим ее. 2. Народ же альбанцев произошел из смешения пеласгов и аркадцев, а также эпеев родом из Элиды и, наконец, прибывших после взятия Илиона троянцев, которых в Италию привел Эней, сын Анхиса и Афродиты. Вероятно, какое-то варварское население из соседствующих или уцелевших древних поселенцев также смешалось с эллинами. А все вместе они получили общее имя латинов по правившему в этих краях мужу Латину, утратив, таким образом, прежние названия по племенам. 3. И вот, этими-то народами город был обнесен стеной на четыреста тридцать второй год после взятия Трои, в седьмую Олимпиаду. Вывели же поселение братья-близнецы, принадлежавшие царскому роду. Имя одного из них было Ромул, а другого - Ром. По материнской линии со стороны Энея они принадлежали к Дарданидам, от какого отца они рождены, сказать точно нелегко, римляне же верят, что они являлись сыновьями Марса. Однако совместно они не стали предводителями колонии, так как поссорились из-за власти. Но Ромул после гибели в борьбе с ним второго брата становится основателем города и дает ему название по собственному имени. Количество же участников в основании колонии, большое поначалу, затем сократилось до трех тысяч пеших и трехсот всадников.
III. И вот, когда у них был вырыт ров и завершено сооружение укреплений, а поселенцы предприняли необходимые работы для строительства жилищ, возникла необходимость рассмотреть вопрос о том, какой порядок управления общиной следует установить. Тогда Ромул, созвав народное собрание но совету деда по матери, который научил его, о чем вести речь, заявил, что недавно основанный город утке достаточно украшен общественными и частными сооружениями. Но он попросил, чтобы все приняли во внимание, что не это является наибольшим достоинством полисов. 2. Ведь и во внешних войнах глубокие рвы и высокие укрепления недостаточны, чтобы предоставить тем, кто внутри них, праздность и надежду на спасение, но они способны лишь дать людям возможность не потерпеть никакого ущерба от неожиданного нападения врагов, а, когда внутренние беспорядки овладевают обществом, они не оставляют никому безопасного убежища в их собственных домах и жилищах. 3. Ведь по этой причине люди склоняются находить утешение в безделье и в легкости жизни, из-за чего и козни близких не встречают противодействия злу; а тот, против кого направлен злой умысел, неуверен, что достиг безопасности. И ни один полис, подвергнутый этому, не сможет надолго оставаться счастливым и мощным. И опять-таки если стучится кому-нибудь воспрепятствовать в устройстве собственных и общественных дел, требующих больших расходов, полис не станет великим и счастливым. Ведь спасение полисов и превращение из малых в великие заключено в ином. 4. Во внешних войнах сила - в оружии, и она связана с отвагой и трудами, а во внутренних смутах - в единодушии подданных, а это выявляет разум и добродетель каждого, столь нужную для общества. 5. Действительно, предающиеся ратному делу и держащие в крепкой узде свои страсти возвеличивают собственное отечество, а также ставят неприступные стены и безопасные для своей жизни убежища на общее благо. Такие смелые и справедливые люди, преданные и другим добродетелям, составляют план государственного управления для тех, кто установил его разумно, изнеженный же и себялюбивый люд, а также рабы своих постыдных страстей, наоборот, совершают гнусные поступки. 6. И Ромул сказал, что слышал от старцев и сведущих людей, что многие могучие колонии, возникшие в прекрасных краях, либо в скором времени погибали, впав в раздоры, либо, недолгое время борясь с соседями, оказывались принужденными покориться им и вместо лучшей земли, которой они владели, получить худшую, став из свободных рабами. Другие же малолюдные полисы, возникшие в не слишком благоприятных местностях, но изначально свободные, затем обрели власть над другими. И причиной благоденствия немногих и уничижения многих является не что иное, как образ правления. 7. Так вот, если бы существовал какой-то единственный для всех народов порядок жизнеустройства, дарующий полисам счастливую жизнь, то нетрудно, пожалуй, для них было бы сделать выбор. "Ныне же, - продолжал Ромул, - известны многие устройства, бытующие у эллинов и варваров". Но, как он слышал, из всех них наиболее возносят те, кто ими пользуется, только три, причем из этих государственных управлений ни одно не является чистым, но каждому присущи какие-то природные пороки, так что выбор вида правления нелегок. Поэтому Ромул посчитал, что сами римляне, посовещавшись на досуге, дадут ответ, хотят ли они находиться под властью одного человека пли немногих, либо же. учредив законы, вручить попечение над общим делом всем сообща. 8. "Я же, - закончил он речь, - готов принять такое государственное устройство для вас, какое вы сами учредите, и не против того, чтоб властвовать, и не отвергаю того, чтоб подчиниться. Что же касается почестей, которые вы мне воздадите, назначив меня первым предводителем колонии и затем дав городу имя в мою честь, то мне этого вполне достаточно. Ведь их не отнимет у меня ни грозная война, ни междоусобные распри, ни время, губящее все прекрасное, и никакая другая злая судьбина. Но и для живых, и для покинувших земную юдоль я останусь при этих почестях на веки вечные".
IV. Вот что поведал Ромул, выступая перед собранием, памятуя о наставлениях деда по матери. Римляне же, обменявшись мнениями, дают следующий ответ: "Мы нисколько не нуждаемся в новом государственном устройстве, понимая, что проверенное отцами является наилучшим, и не изменяем его, следуя выбору предшественников, которые установили его, как мы думаем, по зрелом размышлении, довольные своей судьбой. Ведь мы не можем порицать строй, который доставил нам, пребывавшим под рукою царя, величайшее из благу людей - свободу, а также господство ряд другими. 2. Мы решили по поводу государственного устройства следующее. Мы полагаем, что высшая почесть подобает тебе более, чем кому-либо другому благодаря и царскому происхождению, и доблести, - особенно же потому, что, поставив тебя во главе колонии, мы сознаем в тебе огромную силу и великую мудрость, постигая ее не столько в твоих словах, сколько в делах". Услышав это, Ромул сказал, что ценит то, что по суждению людей он достоин царской власти; однако он не примет этой почести, прежде чем божество не явит знамения через вещих птиц.
V. Так, в соответствии с их желанием был назначен день, в который Ромул намеревался провести гадание о власти, а когда настал срок, он на заре вышел из палатки. Встав под открытым небом в чистом поле и принеся положенные жертвы, он стал молиться владыке Юпитеру и другим богам, которых он объявил господами колонии, вопрошая, желательно ли им, чтобы он царствовал в общине, и небесные знамения были явлены добрыми. 2. После моления прошла слева направо молния. Римляне полагают, что молнии, идущие слева направо - благоприятны, либо потому, что их так научили тиррены, либо потому, что так считали отцы. Основанием таких рассуждений, как я убежден, служит то, что сидеть и стоять, обратившись к востоку, откуда начинается восход солнца и луны, а также звезд и планет, является лучшим положением для совершающих птицегадание; и вращение вселенной, из-за которого в ней все оказывается то над землей, то под землей, начинает свое круговое движение оттуда. 3. Тем, кто глядит на восток, части, обращенные к северу, кажутся левыми, а части, обращенные к югу, - правыми. Сложилось представление, что первые более ценные, чем вторые. Ведь оконечность земной оси, вокруг которой происходит вращение, начинается в северной части, и из пяти кругов, опоясывающих земную сферу, так называемый арктический всегда здесь виден, а южные крути спускаются к так называемой антарктической, невидимой отсюда части. 4. И можно признать, что наиболее значимым из небесных знамений, идущих по воздуху, является то, которое показывается со стороны лучшей части. А так как часть, обращенная к востоку, превосходит часть, обращенную к западу, а в самих восточных частях северные более высокие, чем южные, они, пожалуй, и самые лучшие. 5. Но некоторые уверяют, что еще с древности, прежде чем научиться этому у тирренов, у римлян считались благоприятными молнии слева. Поскольку, как говорят, рожденный Энеем Асканий, когда он воевал и был осажден тирренами, во главе которых стоял царь Мезенций, отчаявшись в успехе и намереваясь отступить, стал просить Юпитера и других богов подать благоприятные знаки. В этот момент, хотя погода была ясной, небо метнуло молнии с левой стороны. А поскольку сражение это получило счастливый исход для Аскания, у потомков создалось убеждение, что знаменье было благоприятным.
VI. И вот, когда Ромул получил надежные знамения от божества, созвав народ[8] на собрание и объявив о пророчестве, он был выбран царем; и он устанавливает обычай для всех не принимать ни царской, ни другого вида власти, пока божество не изречет им пророчество. И это установление относительно птицегаданий, соблюдаемое римлянами, оставалось в течение долгого времени, не только когда цари правили общиной, но и после свержения монархии при выборах консулов, преторов и других законных магистратов. 2. Но оно пришло в упадок в наши времена, если не считать того, что остается некая его видимость благодаря его святости. Ведь те, кто намеревается принять власть, ночуют под открытым небом и, встав с зарей, выходят наружу и совершают некие моления. Некоторые же из присутствующих птицегадателей, получающие вознаграждение из общественной казны, возвещают о том, что показывает молния, появившись слева, хотя бы ее и не было. 3. Получающие же знамения о принятии власти по их крикам, удаляются, полагая достаточным то, что ничего из противоречащего и запрещающего в знамениях не оказалось, а другие, вопреки желанию божества, скорее насильно похищают власть, чем принимают ее. 4. Из-за таких людей многие римские войска полностью были уничтожены на суше, другие же - потеряли всех людей в морских походах; случались и прочие крупные и ужасные неожиданности в полисе как во время внешних войн, так и во внутренних раздорах. Но самое известное и огромное бедствие произошло примерно в то время, когда Лициний Красс[9], муж, не уступающий никому из современных ему полководцев, повел войско против народа парфян, несмотря на несогласие божества, презрев тех, кто хотел отвратить его из-за бесчисленных знамений от выступления в поход. В защиту небрежения божества и того, как с ним обходятся некоторые вплоть до наших дней, можно сказать много слов.
VII. Ромул, объявленный таким образом людьми и богами царем, обещает быть сильным и смелым в ратных делах и как можно разумнее управлять наилучшим государством[10]. Я расскажу о его свершениях в политических делах и в военных, о которых кое-кто смог бы создать историческое повествование. 2. Я начну с рассказа обустройстве государства, который я лично считаю наиболее самодостаточным из всех и в мирное время, и на войне. А было оно следующим: поделив весь народ на три части, он поставил над каждой из них наиболее выдающегося предводителя. Затем, разделив снова каждую из трех частей на десять, Ромул назначил начальников из наиболее храбрых. Большие части он назвал трибами, а меньшие - куриями, как они зовутся еще и в наше время. 3. На эллинский же язык названия эти можно перевести так: триба - это фила и трития[11], курия - фратрии и военный отряд[12] тех мужей, которые предводительствуют трибами, т.е. филархов и триттиархов, которых римляне называют трибунами; тех же, кто начальствует над фратриями и военными отрядами, они зовут курионами. 4. А курии поделены Ромулом на десятки, порядок в каждом из них блюдет предводитель, называемый на местном языке декурионом. Когда же все были разделены и распределены по трибам и куриям, он, поделив землю на тридцать равных клеров[13], выделил каждой курии один мер, отрядив достаточно места для святилищ и священных участков и оставив определенную часть земли для общинного пользования. Вот таким было произведенное Ромулом разделение людей и земли, заключающее в себе для всех величайшее равенство.
VIII. Но было и другое деление уже самих людей, которое распределяло милости и почести по достоинству, о чем я намереваюсь рассказать. Ромул знатных родом и доблестью, а также состоятельных и удачливых в достаточной мере для того времени, и у кого уже были дети, отделил от безвестных, бедных и нуждающихся. И тех, что с незавидной участью, он назвал плебеями, как сказали бы эллины, демотиками[14]; тех же, кому выпала лучшая доля, - отцами, либо из-за большего возраста по сравнению с другими, либо потому, что у них уже были дети, либо из-за знатности рода, либо из-за всего вместе. Как можно судить, он взял пример с государственного устройства афинян, сохранявшегося еще в то время. 2. Дело в том, что они, поделив людскую массу на две части, назвали патрициями тех, кто был из знатных домов и обладал средствами, на них было возложено руководство полисом; "мужичьем"[15] же назвали других граждан, которые не принимали участия тогда в общественных делах, но со временем и они были допущены к управлению. 3. Те, кто рассказывает вполне достоверно о государственном устройстве римлян, говорят, что именно по таким причинам те мужи были названы отцами, а потомки их патрициями. Другие же, рассматривая дело из личной неприязни, обвиняют город в низком происхождении и говорят, что они были названы патрициями не по такой причине, но оттого, что только они имели возможность указать на своих отцов, тогда как другие, будучи беглецами, свободных отцов назвать не могли. 4. В качестве доказательства они приводят то, что, всякий раз как царям требовалось созвать патрициев, глашатаи призывали их по имени и имени отца, простолюдинов же всех вместе собирали на народное собрание какие-то слуги, трубя в бычьи рога. На самом же деле призыв с помощью глашатаев не является признаком благородства патрициев, а звук трубы - символом безвестности простолюдинов, но одно - знаком почести, а другое - быстроты действия. Ведь за короткое время невозможно было назвать массу людей по имени.
IX. Когда же Ромул отделил лучших от худших, он стал после этого заниматься законодательством и определил, что нужно делать каждому из названных: патрициям быть жрецами и управлять, вершить суд и вместе с ним самим - общественные дела, посвящая себя государственным заботам; простолюдинов же освободить от этих дел как неопытных в них и не имеющих за недостатком средств свободного времени, но предоставив им заниматься земледелием, скотоводством и полезными ремеслами, чтобы они не устраивали бунты, как в других государствах в тех случаях, когда оскорбляют низших или когда бедные завидуют выдающимся. 2. И он предназначил простолюдинов патрициям, поручив каждому из них того из толпы, кого он сам пожелает опекать в качестве покровителя, взяв за лучший образец древний эллинский обычай, которому следовали очень долго фессалийцы и с самого начала - афиняне. Ведь фессалийцы третировали своих клиентов, поручая им занятия, не подобающие свободным, а всякий раз как те не выполняли чего-нибудь из приказанного, применяли побои и использовали их во всех делах, словно купленных рабов. А афиняне стали называть клиентов "поденщиками" по роду их службы, фессалийцы же - "зависимыми", порицая уже самим названием их участь. 3. Ромул же украсил даю как благопристойным наименованием, назвав покровительство бедных и низких патронатом, так и предоставлением тем и другим честных обязанностей, определив их связи как гуманные и гражданственные.
X. И были тогда им определены сохранявшиеся в течение веков у римлян такие обычаи относительно патроната: патрициям надлежало разъяснять своим клиентам их права, в которых те были несведущи; заботиться о них и в присутствии, и в отсутствии их; выполнять все, что выполняют отцы в отношении детей насчет имущества и договоров, касающихся имущества; вчинить иск за обиженных клиентов, если кто-нибудь нанесет им вред в связи с договорами; оказывать поддержку тем, кого призывают в суд, а, коротко говоря, - оказывать им всякое благо и в частных, и в общественных делах, где они особенно нуждаются. 2. И следовало клиентам помогать своим покровителям выдавать замуж дочерей, если их отцы стеснены в средствах, и платить выкуп врагам, если кто-нибудь из покровителей или детей их оказывался в плену. Клиенты были обязаны выплачивать штраф в пользу частных лиц, если патроны к тому присуждались, или в пользу общины, если те несли наказания за долги, причем следовало также, чтобы клиенты, как относящиеся к роду, принимали участие в расходах на магистратуры, отправление почетных обязанностей и в прочих расходах на общественные нужды. 3. И обеим сторонам не было дозволено и не приличествовало выступать в тяжбах, свидетельствовать или подавать голос перед народом друг против друга, а тем более выступать на стороне противников. Если же кто-нибудь из них бывал уличен в совершении какого-то неблаговидного проступка, то он подлежал наказанию по закону о предательстве, который утвердил Ромул и который разрешал всякому желающему убить изобличенного в качестве жертвы Юпитеру Подземному. Ведь у римлян существовал обычай: тела тех, кого они хотели безнаказанно убить, посвящать тем или иным богам, чаще всего подземным. Вот что совершил тогда Ромул. 4. Итак, во многих поколениях сохранялись ничуть не отличающиеся от кровных связей узы клиентов и патронов, и они передавались детям их детей, и было великой честью для знатных семей иметь как можно больше клиентов и не только сберечь наследственный патронат прародителей, но и благодаря своей добродетели приобретать других клиентов. И настолько значительной была борьба за благоволение и за то, чтобы не пресеклось взаимное расположение, что во всем, о чем клиенты просили покровителей, последние, сколько было сил, помогали; а так как патриции менее всего хотели отягощать клиентов, то они не допускали никаких денежных подношений. Таким образом, жизнь у них была воздержанной от всяческих удовольствий, а мерилом счастья служила доблесть, а не удача.
XI. И не только в самом римском государстве простой народ состоял под патронатом патрициев, но и каждая колония Рима и каждый город, вошедшие в союз и дружбу с ним, будучи побежденными в войне, получали покровителей и патронов в лице тех римлян, кого они предпочитали. И нередко сенат отправлял дела о спорах этих городов и народов на рассмотрение их патронов, считая их решения предпочтительными. 2. Так вот, столь прочным было у римлян согласие, берущее начало от установленных Ромулом обычаев, что они никогда не решали дела друг друга кровопролитием и смертоубийством в течение шестисот тридцати лет, хотя в народе возникало множество раздоров с власти предержащими по поводу общественного блага, как это обыкновенно случается во всяких малых и крупных государствах. 3. Но убеждая и наставляя друг друга, частично уступая, частично получая взамен уступки, они разрешали несогласия политическими мерами. Но со времени, когда Гай Гракх[16], получив трибунскую власть, начал губить гармонию государственного устройства, они уже не переставали убивать друг друга, отправлять из города людей в изгнание и не удерживались от жестокостей ради достижения победы. Однако для речи об этом будет другой, более подходящий, момент.
XII. Когда Ромул привел все это в порядок, то тотчас он решил назначить советников, с которыми намеревался вести общественные дела, избрав сто мужей из патрициев. Их он разделил по такому порядку: он назначил одного, наилучшего, кому посчитал возможным вверить управление городом всякий раз, как сам он поведет войско за пределы Рима. 2. А каждой из триб он предписал выбрать трех мужей, пребывавших тогда в наиболее рассудительном возрасте и отличающихся благородством происхождения. Вслед за этими девятью Ромул приказал каждой курии избрать опять-таки трех самых подходящих человек из патрициев. Затем, к первым девяти, назначенным трибами, Ромул добавил по девяносто, которых выдвинули курии, поставив предводителем их того, кого выбрал сам, таким образом Ромул довел число сенаторов до ста человек. 3. Сенат этот по-эллински можно обозначить как совет старейшин, и он называется римлянами так до сих пор. Затрудняюсь сказать, произошло ли такое название из-за старости избранных в него мужей или из-за достоинств их. Ведь древние имели обыкновение называть сенаторами[17] старших и лучших. А еще заседающие в сенате были названы "отцами, внесенными в список"[18], и это прозвище сохраняется вплоть до моего времени, - так вот, и этот обычай был эллинским. 4. Так как при всех эллинских царях, - и тех, кто принимал отеческую власть, и тех, кого сама народная масса устанавливала вождем, - имелся совет из самых лучших людей, как свидетельствуют Гомер и древнейшие из поэтов. И не было правление древних царей, как в наши времена, своенравным и единоличным.
XIII. Уже после учреждения совета старцев из ста мужей Ромул, видя, вероятно, что ему понадобится и юношеский отряд, который он намеревался использовать для своей охраны, а также для срочных дел, он набрал триста человек из знатнейших домов, притом самых крепких телом, которых назначили курии тем же самым образом, что и сенаторов, - каждая курия по десять юношей, - и держал их всегда при себе. 2. Все вместе они носили общее наименование - "целеры". По мнению большинства, - по быстроте[19] выполнения службы (ведь римляне называют целерами всегда готовых и скорых в исполнении дел) но, как говорит Валерий Анциат, - по их командиру с таким именем. 3. Командир же их был славнейшим, ему подчинялись три центуриона, ниже них, в свою очередь, стояли другие, с меньшей властью. По городу Ромула сопровождали копьеносцы и выполняли его приказания, а в походе они были передовыми бойцами и помощниками. Многое в сражениях зависело от них, так как они первыми начинали битву и последними отступали; они сражались на лошадях там, где была удобная равнина для конного боя, и пешими в неровных местах, непригодных для конницы. 4. Мне кажется, этот обычай был заимствован у лакедемонян. Он предписывал, как и у римлян, наиболее родовитым из юношей числом триста составлять стражу царей, и те использовали их во время войн в качестве помощников и всадниками, и пехотинцами.
XIV. Закончив эти установления, Ромул распределил почет и права, которые он хотел иметь для каждого. Так вот, за царем он закрепил следующие почести: прежде всего осуществлять руководство священнодействиями и жертвоприношениями, чтобы все, касающееся богов, совершаюсь при его участии; затем, выступать на страже законов и отеческих обычаев, печься о всяческой справедливости, основанной на природе или договорах, и судить тягчайшие из преступлений, а менее тяжкие поручать сенаторам, предусмотрев, чтобы не случилось ничего небрежного в отношении правосудия; собирать сенат и созывать народ; вносить предложения и исполнять то, что угодно большинству. 'Эти привилегии он предоставил царю, а, кроме прочего, еще и единовластное командование на войне. 2. А сенату он назначил почести и власть следующие: прежде всего обсуждать все, что бы ни высказал царь, и вносить это на голосование, и что бы ни показалось правильным большинству, это мнение пусть и одерживает верх. Сие Ромул также перенял из лаконского государственного устройства. Ведь лакедемонские цари не являлись самодержцами, которые делали то, что хотели, но совет старейшин был полновластен во всем, что касалось общего блага. 3. Простонародью Ромул даровал три таких права: выбирать должностных лиц, утверждать законы и выносить решение о войне, когда прикажет царь. И даже в этих делах власть народа не была безусловной, если его решение не покажется верным сенату. А голосование народ проводил не весь целиком, но собираясь по куриям, и то, что казалось нужным большинству курий, народ вносил в сенат. Но в наше время обычай изменился, так как сенат не утверждает то, что постановил народ, но сам народ имеет власть над решениями сената. Лучший ли это из обычаев, я оставляю в общем рассмотреть всем желающим. 4. Благодаря такому разделению Ромул обеспечил не только разумное ведение государственных дел и упорядочил управление, но и расселение, и воинские дела решались быстро и со строгим послушанием. Ведь всякий раз когда ему требовалось выводить войско на войну, не надо было ни военных трибунов назначать по трибам, ни центурионов по центуриям, ни начальников конницы, ни определять численность, ни распределять по отрядам, ни назначать место в строю, надлежащее каждому воину. Но царь отдавал приказ военным трибунам, те, в свою очередь, центурионам, а, получив сигнал от них, каждый декурион выводи.! тех, кто находился у него в подчинении. И по единой команде либо все воинские силы, либо какая-то призванная часть их с оружием в руках прибывала в полной готовности в назначенное место.
XV. Обустроив и упорядочив город в достаточной мере для мирной жизни и готового к войне на основе этого государственного устройства, Ромул довершил создание государства, великого и густонаселенного. 2. Первым делом он связал его жителей обязательством воспитывать мужское потомство и первородных дочерей и не убивать никого из младенцев до достижения трех лет, за исключением случаев, если дитя оказывалось увечным или уродцем уже с рождения. Их он не воспрещал родителям выбрасывать, но при условии, что они предварительно покажут его пяти ближайшим соседям и все они одобрят. А на неповинующихся закону Ромул наложил разные наказания, в том числе и то, чтобы половина их имущества становилась общенародным достоянием. 3. Затем, выведав, что многие из городов Италии скверно управляются тиранами и олигархами, Ромул постарался привлечь беглецов из таких городов, довольно многочисленных, не разбирая ни их несчастий, ни удач, лишь бы были свободными, и перевести их под свою руку, желая усилить римлян и уменьшить силы соседей; и он сделал это, изыскав благовидный предлог, разнося слух, что он выказывает почтение к божеству. 4. Дело в том, что место между Капитолием и крепостью, которое ныне называется на языке римлян "Между двумя рощами", да и тогда употреблялось то же прозвище, было тенистым благодаря раскинувшимся на склонах с обеих сторон лесам. Ромул сделал его священным и устроил в нем убежище, безопасное для просящих защиты, и там же соорудил храм, - а вот кому из богов или демонов, сказать точно не могу. А для прибегающих к нему как к убежищу просителей Ромул выступил поручителем в том, что они не потерпят никакого зла от врагов благодаря благочестию в отношении божества, и обещал, если они пожелают остаться у него, дать им права гражданства, а также участок земли, которую сможет отобрать у неприятелей. И люди стекались изо всех мест, убегая от домашних бедствий, и уже не помышляли об уходе в другое место, удерживаемые ежедневными беседами и благодеяниями с его стороны.
XVI. Третьим основанием правления Ромула, что более всего по необходимости развивали еще эллины, было наилучшее начало для всех государственных институтов, как дошла до меня молва, то, что заложило исток прочной свободы у римлян и в немалой степени способствовало возрастанию их владычества. Состояло оно в том, чтобы не губить покоренное в результате войн взрослое население городов, не обращать его в рабство и не пускать их землю под пастбища, но высылать туда поселенцев и на определенную часть сельской округи выводить в покоренные Римом города колонии, а некоторым из них предоставлять римское гражданство. 2. И на самом деле, учредив данные и подобные им общественные порядки, Ромул создал великий город из ничтожной колонии, как это выявили сами обстоятельства. Ведь число присоединившихся к Ромулу в заселении Рима не превышало трех тысяч пеших и примерно трехсот всадников; в то время как оставленных им, когда он исчез из мира людей, оказалось сорок шесть тысяч пехотинцев, а всадников - немногим менее тысячи. 3. Поскольку он заложил такие начала управления, то и цари, правившие городом после него, сохраняли его предначертания, и те, которые приняли годичную должность после них, тоже увеличивают таким образом, насколько возможно, население, так что римский народ стал не меньше, чем любой другой народ, каким бы многочисленным тот ни был.
XVII. Сравнивая с этими обычаи эллинов, я не понимаю, как можно восхвалять устои, присущие лакедемонянам, фиванцам и весьма гордящимся мудростью афинянам, которые, ревниво храня свое благородство, за редким исключением не давали никому своего гражданства (позволю себе сказать, что некоторые даже изгоняли чужеземцев), при этом сами они, не вкусив никакого блага от подобной кичливости, наносили себе большой вред. 2. Например, спартиаты, сокрушенные в битве при Левктрах[20], где их потери составили тысячу семьсот человек, не смогли уже возвысить свое государство до прежнего уровня после такого несчастья, но с позором утратили господство. А фиванцы и афиняне из-за одной проигранной битвы при Херонее[21] вместе с главенством в Элладе были лишены македонянами свободы, доставшейся от предков. 3. Римское же государство, оказавшись ввергнутым в тяжкие опасности - имея множество врагов в Иберии, вновь приобретя отпавшую было Сицилию и Сардинию, в то время как события в Македонии и по всей Элладе угрожали ему войной, да и Карфаген вновь стал претендовать на господство, а Италия не только почти вся восстала, но и призывала к Ганнибаловой войне - не только не понесло урона из-за тогдашних превратностей судьбы, но и черпало в них силу, еще большую, чем прежняя. Более того, благодаря численной мощи войска смогло преодолеть безмерные тяготы, а не воспользовавшись благосклонностью судьбы, как воображают некоторые. 4. И так же случилось, когда по воле судеб Рим был почти сокрушен после разгрома при Каннах[22], где из шести тысяч конницы спаслось только триста семьдесят, а из общего числа в 80 тысяч призванных в войско пехотинцев уцелело немногим более трех тысяч.
XVIII. В самом деле, я восхищаюсь свершениями этого мужа и намерен добавить к этому, что он усматривает истинные причины прекрасного обустройства полиса; о нем болтают все политики, но заботятся немногие. Что касается благосклонности богов, то при ее наличии у людей все идет к лучшему. А благодаря мудрости и справедливости люди менее вредят друг другу и скорее достигают согласия и подготавливают счастье не постыдными удовольствиями, а добром. Если же коснуться внешнего благородства в войнах, то оно также подготавливается людьми, и полезно для обладающих прочими добродетелями. И Ромул посчитал, что не случайно присуще добро каждому. 2. И он понял, что дельные законы и ревностное отношение к благу развивают в государстве благочестивость, мудрость, справедливость и отвагу в военных делах. Ромул обладал большой дальновидностью, положив в основу власти почитание богов и гениев. Ромул установил храмы, священные участки, алтари и статуи из дерева с изображениями и символами богов, определил значимость их и дары, которыми род людской благодарит божества, а также праздники, сколько их ни полагается устраивать каждому из богов или божеств, и жертвы, с помощью которых люди их почитают, - всему, чему боги радуются, - и сроки перемирий, и опять-таки всенародные празднества и дни отдохновения от трудов, и все в том же роде он учредил с помощью наилучших из эллинских законов. 3. А слагаемые о богах басни, в которых содержатся какие-либо хулы или злословия против них, Ромул все отринул, полагая, что они являются дурными, вредными и безобразными и что они не достойны ни богов, ни добрых людей, и он настроил людей на то, чтобы говорить и думать о богах только самое лучшее и чтобы люди не касались обычаев, не достойных блаженной природы.
XIX. Ведь у римлян и речи нет о том, что Урана[23] охолостили собственные дети и что Крон[24] уничтожал свое потомство из страха, что оно восстанет против него, а Зевс покончил с владычеством Крона и запер своего отца в темнице Тартара[25]; или, к примеру, о войнах, ранах, оковах богов и о служении богов людям. 2. И ни одно празднество не проводится у римлян в черных одеждах или как траурное, сопровождаемое биением в грудь и плачем женщин по исчезнувшим богам, подобно тому, как это совершается у эллинов по поводу похищения Персефоны[26], страданий Диониса[27] и всякого подобного рода. И никто, пожалуй, у них не обнаружит - хотя их нравы уже испортились - ни одержимости богами, ни корибантствований[28], ни сборищ, ни вакханалий[29], ни недозволенных таинств, ни всенощных бдений в святилищах мужчин и женщин скопом, и ничего близко похожего на такого рода чудеса, но все в поступках и словах относительно богов делается богобоязненно, чего не увидишь ни у эллинов, ни у варваров. 3. Я же лично поражался более всего тому, сколь много чужестранцев ни бывало бы в Риме, которым требовалось почитать родных богов в соответствии с домашними правилами, город римлян ни разу не проявил ненависти публично ни к одному иностранному ритуалу, что многим уже выпало испытать в других местах, но если даже согласно оракулам и привносились сюда чужие святыни, то Рим, отбросив всяческие баснословные хитросплетения, начинал почитать их, используя собственные обряды, подобно тому как это произошло со священнодействиями в честь Идэйской богини[30]. 4. Ведь консулы[31] ежегодно совершают в ее честь жертвоприношения и проводят состязания по римским законам, но жрецами ее являются фригиец и фригийка, и попеременно они обносят по всему городу ее изображение, собирая подношения в соответствии со своим обычаем, бия себя в грудь и сопровождая песнопения во славу Матери богов игрой на флейте и ударяя в тимпаны. 5. Но из римских уроженцев никто не расхаживает по городу в пестрых одеждах, собирая подношения и играя на флейте. В соответствии с законом и постановлениями сената никто не совершает этих таинств богине фригийскими оргиями. Таким образом общество выказывает осторожность к неместным обычаям в отношении богов и опасается всякой спеси, которой не присуще благочестие.
XX. Пусть никто не заподозрит, будто я в неведении, что иные из эллинских басен полезны людям. Ведь одни аллегорически объясняют явления природы, другие сложены ради утешения в человеческих бедах, а третьи унимают смятение души и страх и очищают нездоровое воображение, остальные же сочинены ради другой какой-нибудь пользы. 2. Но, хотя мне ведомо это не хуже любого другого, я все-таки отношусь к ним с осторожностью и скорее принимаю римское учение о богах, замечая, что польза, извлекаемая из эллинских мифов ничтожна и способна оказать помощь лишь немногим, причем одним только исследующим, ради чего они возникают, и редко находится тот, кто эту философию перенимает. Многочисленная же и далекая философии чернь предпочитает наихудшим образом воспринимать рассказы о богах и пытается склониться к одному из двух: либо презирать богов, которые оказались в великом несчастье, либо самим не воздерживаться ни от чего гнусного и беззаконного, видя, что подобное присуще и богам.
XXI. Однако оставим рассмотрение этого тем, кто выделил единственно теоретическую часть философии. Но относительно установленного Ромулом государственного устройства, я счел достойным упоминания в истории следующего. Прежде всего, сколь многим лицам предоставил Ромул иметь попечение о божественном. И, пожалуй, никто не назовет какой-нибудь другой новооснованный город, где с самого начала было бы назначено столько жрецов и служителей богов. 2. Ведь кроме тех, кто отправлял родовые священные обряды, в его правление были учреждены шестьдесят человек, которые совершали общественные священнодействия о благе государства по трибам и куриям. Я просто повторяю то, что написал в "Древностях" Теренций Варрон, наиболее сведущий муж в его время. 3. Затем, в то время как у других по большей части как-то дурно и необдуманно совершался выбор настоятелей храмов, и одни считали достойным объявлять оплату их службы в серебре, а другие распределяли жрецов по жребию, Ромул не позволил жречеству ни стать покупным за деньги, ни доставаться по жребию, но узаконил, чтобы из каждой курии назначались двое мужей старше пятидесяти лет, выделяющихся среди других происхождением, отличающихся добродетелью и обладающих солидным достатком, а также без телесных изъянов. И он установил, чтобы они сохраняли сан не в течение какого-то срока, а пожизненно, и чтобы они были освобождены по закону из-за возраста от военной службы и от государственных тягот.
XXII. А поскольку одни священнодействия следовало исполнять с помощью женщин, а другие - детей, у которых живы оба родителя[32], дабы и это регулировалось наилучшим образом, Ромул назначил женам жрецов помогать в священнодействиях своим мужьям, и если по местному обычаю не было положено совершать таинства мужчинам, то женам исполнять их, а детям помогать в их обязанности. А бездетным жрецам надлежало выбрать из других семей в каждой курии самых миловидных юношу и девушку, первого он назначил помогать жрецам до возмужания, вторую же на столько времени, сколько она останется девственницей, т.е. до брака, - я убежден, что все это он заимствовал из эллинских законов. 2. Ведь какие таинства совершают в эллинских храмах так называемые канефоры[33] и аррефоры[34], как их именуют, такие же исполняют у римлян так называемые тутиэлы[35], украсив голову венками, подобными тем, какими увенчивают статуи Артемиды Эфесской у эллинов. А то, что у тирренов, а еще раньше у пеласгов исполняли во время церемоний, посвященных куретам[36] и великим богам, величаемые у них "кадмилы", ту же помощь ныне жрецам у римлян оказывают те, кого именуют "камиллами"[37]. 3. А кроме того, Ромул повелел, чтобы от каждой трибы на жертвоприношениях присутствовал гадатель, которого мы называем гиероскопом, римляне же, сохраняя немногое из древних названий, именуют гаруспиком[38]. И он установил законом, чтобы всех жрецов и служителей богов назначали курии, а утверждали с помощью божественных знамений те, кто сведущ в их толковании.
XXIII. Сделав распоряжения относительно выполнения религиозных обрядов богам, Ромул вновь, как я сказал[39], распределил между куриями надлежащие им священнодействия, предназначив каждой богов и гениев, которых они обязаны всегда почитать, и определил расходы на священнодействия, которые необходимо выделять им из общественной казны. 2. И члены курий вместе со жрецами приносили назначенные богам жертвы и совместно вкушали от них у очага курии во время празднеств; поскольку для каждой курии было устроено помещение с очагом, подобное пританеям[40] у эллинов, и был освящен общий очаг для всех членов курии. Название же у этих помещений было такое же - "курии", и они сохраняют его вплоть до наших дней. 3. Мне кажется, этот обычай римляне заимствовали у лакедемонян, из-за их фидитий[41], которые тогда были в расцвете. Сдается мне, что ввел его Ликург[42], проведав о нем у критян, и тем принес великую пользу государству, направляя жизнь людей в мирное время к умеренности и благоразумию в каждодневных занятиях, на войне же пробуждая в каждом и совесть, и заботу о том, чтобы не покинуть ближнего, с которым он вместе совершал возлияния, приносил жертвы и соучаствовал в общих священнодействиях. 4. И не только за такую мудрость Ромул достоин похвалы, но и за простоту жертвоприношений, которыми он велел почитать богов, большая часть которых, если не все, сохранилась до нашего времени и совершается согласно древнему способу. 5. Так вот, я своими глазами видел в домашних святилищах на древних деревянных столах предложенную богам в корзинах и на глиняных дощечках трапезу - ячменный хлеб[43] и лепешки, полбу и первинки каких-то плодов и тому подобное, простое и дешевое, лишенное всякого дурного вкуса. И я видел возлияния, смешанные не в серебряных и золотых сосудах, но в глиняных киликах[44] и кружках, и очень порадовался за людей, ибо они остаются верны отечественным нравам, ничуть не отклоняясь от древних священных обычаев в угоду крикливой роскоши. 6. В самом деле, существует ведь то достойное памяти и слова, что установил правивший городом после Ромула Нума Помпилий, муж, преисполненный разумом и умением толковать божественные знамения в немногих словах, о чем я расскажу позже, а также - Тулл Гостилий, бывший третьим царем, начиная от Ромула, да и все, обретшие царскую власть вслед за ним. Однако тем, кто предоставил им, так сказать, семена и первоначала, и кто учредил самое существенное относительно божеских законов, был Ромул.
XXIV. Представляется также, что Ромул начал упорядочение и прочих дел, благодаря чему римляне сохранили благополучие полиса на протяжении жизни многих поколений. Он учредил прекрасные и благодатные законы, по большей части неписаные, но среди них есть и такие, что, возможно, были записаны. Ныне ряд из них вовсе нет необходимости описывать, но о других из тех, которыми я особенно восхищался, следует поведать, так как из них становятся ясными и особенности остального законодательства Ромула. Ведь оно было суровым, ненавидящим дурное и ближе всего стояло к той героической жизни. 2. Следует вкратце упомянуть прежде всего только то, что, по-моему, все созидатели как варварских, так и эллинских государственных устройств правильно подметили нечто общее, а именно, что всякий полис, состоящий из многих семей, гораздо больше подобен идущему верным курсом кораблю, когда жизнь частных людей благополучна, и подвержен частым бурям всякий раз, как частные дела каждого человека находятся в плачевном состоянии. Поэтому обладающему государственным складом ума, будь то законодатель или царь, <следует> издавать такие законы, кои сделали бы справедливой и разумной частную жизнь людей. 3. По-моему, из них не все равным образом увидели, из каких обычаев и посредством каковых установлений могли бы проявиться именно такие законы, но некоторые во многом, если не во всем, так сказать, в главных и первостепенных частях законодательства совершают ошибку. 4. К примеру, в отношении брака и связей с женщинами, с чего законодателю и надлежит начинать законотворчество, - одни, беря пример со зверей, допускали свободные и общие связи особей мужского и женского пола с целью освободить жизнь от любовных страстей и изгнать взаимоистребляющее соперничество, а также покончить со многим другим злом, которое овладевает и отдельными семьями, и целыми городами из-за женщин. 5. Другие же изгнали из государств эти дикие и скотские сожительства, связав мужчину с одной женщиной. Но они не предприняли ни малейшей попытки издать законы относительно защиты браков и женской скромности, но отстранились от этого дела как от невыполнимого. 6. Третьи же не допустили любовных сожительств вне брака, как некоторые из варваров, и не оставили, как лакедемоняне, женщин без присмотра, но ввели немало законов для их обуздания. А есть и такие, кто учредил некоего заботливого магистрата для надзирания за благопристойностью женщин. Только попечение об их охране оказалось недостаточным, но более мягким, чем требовалось, и не способным направить из-за природной горячности смешение женщин с мужчинами по необходимости в целомудренное русло.
XXV. Ромул не дал возможность мужу обвинять жену в том, что она изменяет ему щи беспричинно покидает дом, а супруге - обвинять мужа в злодеяниях или несправедливом оставлении ее, не издал законов относительно возврата приданого, вообще не касаясь ничего в тому подобных делах, установив один только закон, наиболее значимый из всех, как показало его применение, побудив женщин к благоразумию и полной благопристойности. 2. Закон этот был таков: женщина, вступившая в брак по священному закону, разделяла с мужем обязанности в священнодействиях. Древние называли эти браки священными и законными, определяя их, согласно римскому названию, "фарреатными" в связи с применением у них "фарра", что мы называем подбой. Ибо для всех римлян с давних пор и в течение долгого времени она была привычной пищей, а римская земля обильно родит прекрасную полбу. И подобно тому как мы, эллины, полагая древнейшим ячменный колос, начиняем жертвы ячменем, называя его "жертвенными зернами", так и римляне, считая полбу наиболее ценным и древним злаком, начинают жертвоприношения с ее сожжения. Этот обычай соблюдается и поныне и не заменяется на принесение в жертву более дорогостоящих первинок. 3. На деле данный обычай выразился в том, что полба оказывалась священной и первой общей едой, и супруги соединялись в единой судьбе, а союз их получил наименование по "фарру", а это неизбежно приводило к неразрывной связи семьи, поэтому подобные браки были нерасторжимы. 4. Этот закон вынуждал замужних женщин жить, как бы не имея никакого другого выхода, не иначе как в браке, а мужьям - обладать женами как необходимой и неотчуждаемой собственностью. 5. Соответственно, благоразумная и во всем повинующаяся супругу жена была наравне с мужем госпожой в доме, а после его смерти становилась наследницей части имущества, подобно дочери у отца. Если же он умирал бездетным и без завещания, жена становилась хозяйкой всего оставленного имущества, если же у них имелось потомство, она получала равную с детьми долю. 6. А совершив прегрешение в чем-либо, она получала в его лице судью, который определял тяжесть наказания. И суд вершили родичи вместе с мужем. К проступкам относились осквернение тела или если какую-нибудь женщину застанут выпившей вино, что у эллинов считалось наименьшим из прегрешений. И то и другое как крайние из женских преступлений Ромул согласился наказывать смертью, считая телесное осквернение началом безрассудства, а опьянение - пагубы. 7. И в течение долгого времени оба эти проступка оставались у римлян предметом неумолимого гнева. Подтверждением же ревностного соблюдения закона о женщинах выступала сама долговременность его действия. Признано, что в течение пятисот двадцати лет в Риме не был расторгнут ни один брак. А в четыреста тридцать седьмую Олимпиаду в консульство Марка Помпония и Гая Папирия[45], говорят, первым отпустил свою жену Спурий Карвилий, муж, не лишенный знатности, принужденный цензорами поклясться, что он сходится с другой женщиной ради появления детей (жена его была бесплодной). Он же из-за этого обстоятельства, хоть и возникшего в силу необходимости, провел жизнь, ненавидимый народом.
XXVI. Вот, следовательно, то хорошее, что ввел законом Ромул в отношении женщин, и на основе чего он сделал их более скромными в отношении мужчин. А для воспитания стыдливости и послушания детей, дабы они почитали отцов, выполняя в делах и словах все, что бы те ни приказывали, было создано нечто, еще более восхитительное и грандиозное, нежели это, и имеющее серьезные отличия от наших законов. 2. Ведь те, кто творил эллинские общественные порядки, назначили для попечения какое-то совсем краткое время, чтобы дети оставались под властью отцов: одни - вплоть до третьего года возмужалости, другие же - на период, пока дети остаются холостыми, а иные - пока их не внесут в официальные списки дема[46], как я узнал из законодательства Солона, Питтака[47] и Харонда[48], чья мудрость достаточно засвидетельствована. 3. Наказания детям в случае их неповиновения отцам эллины наложили не тяжкие, разрешив отлучат их от дома и не оставлять им в наследство имущества, а сверх того - ничего. Но мягкие наказания недостаточны для сдерживания неразумия и своевольных нравов юности, а также для направления на стезю мудрости тех, кто не стремится к добру. Вследствие этого у эллинов много бесстыдного совершается детьми в отношении своих отцов. 4. Римский же законодатель предоставил отцу, так сказать, полную власть над сыном и притом на всю жизнь - заключать его в темницу и бичевать, держать в оковах на полевых работах и, коли предпочтет, предать смерти, даже если сын уже занимается государственными делами, исполняет высшие должности или стяжал похвалы на почетном общественном поприще. 5. Следуя этому закону знаменитых мужей, поднимающихся на ростры[49] с публичными речами, враждебными сенату, но угодными простолюдинам, весьма прославившихся благодаря им, отцы стаскивали с трибуны и подвергали наказанию по собственному усмотрению. И когда тех уводили с Форума, никто из присутствующих не осмеливался забрать их от отцов - ни консул, ни плебейский трибун, ни улещаемая ими чернь, считающая всякую власть ниже своей собственной. 6. В самом деле, я позволю себе напомнить, сколько отцы обрекли на смерть прекрасных мужей, движимых доблестью и рвением совершить какое-нибудь благородное деяние, не поддержанное их отцами, как в случае с Манлием Торкватом[50] и многими другими, о чем я поведаю в свое время.
XXVII. И римский законодатель не остановился на этом, но позволил отцу продавать сына, пренебрегши тем, что кто-то заподозрит, что постановление принято жестокое и более суровое, чем сообразно природе. А чему более всего может поразиться человек, воспитанный на вольных эллинских нравах, как тяжкому и тираническому, так это тому, что римский законодатель разрешил отцу обогащаться за счет сына, продавая его вплоть до трех раз, дав отцу власть над ребенком большую, нежели господину над рабом. 2. Ведь единожды проданный раб, обретя впоследствии свободу, впредь уже остается сам себе господином. Сын же, проданный отцом, даже став свободным, вновь переходит под отцовскую руну и вторично проданный и освобожденный, словно раб, пребывает во власти отца. Лишь после третьей продажи он освобождается от отца. 3. Именно этот закон, то ли записанный, то ли неписаный (этого я сказать не могу), в незапамятные времена блюли цари, считая его наиболее важным из всех законов. А после свержения монархии, когда впервые римлянами было решено обнародовать на Форуме для сведения всех граждан отчие обычаи и законы вкупе с принятыми иноземными, чтобы права общества не менялись вместе с полномочиями магистратов, децемвиры, получившие право собрать и записать их, включили и его вместе с другими законами, что расположены в четвертой из так называемых XII таблиц, которые эти магистраты выставили на Форуме. 4. То, что не децемвиры, которые тремястами годами позже были назначены для записи законов, первыми ввели этот закон у римлян, но что, обнаружив его применение издревле, они не осмелились его отменить, я узнал из многих других свидетельств, но особенно из законов Нумы Помпилия, правившего после Ромула, где был записан и такой: "Если отец позволит сыну привести жену, которой предстоит по законам стать соучастницей в священнодействиях и имуществе, да не будет у отца власти продать сына". И этого, пожалуй, он не написал бы, если бы во всех предыдущих законах не разрешалось отцу продавать сына. 5. Но об этом достаточно, а я хочу в общих чертах рассказать о другом, о том, чем Ромул упорядочил жизнь частных людей.
XXVIII. Итак, видя, что для того, чтобы всем жить разумно и предпочитать справедливость корысти, чтобы упражнять выносливость в тяготах и не считать никакую вещь ценнее доблести, Ромул привил гражданскому сообществу, в котором большинство склонно к непокорности, стремление не на словах, а на деле состязаться в достижении добродетели. Он понимал, что многие участвуют в этом по необходимости, а не по разумению, а затем, если никто не удерживает их, возвращаются к природному состоянию. Поэтому он повелел рабам и иноземцам предаваться занятиям возчиков и ремесленников, приводящим к низменным желаниям, которые уничтожают и калечат тела и души тех, кто им предается. И весьма долго подобные дела рассматривались как позорные, и никто из урожденных римлян ими не занимался. 2. Два только занятия оставил Ромул свободным - земледелие и военное дело, подметив, что, ведя такую жизнь, люди становятся повелителями своего желудка, меньше пленяются любовными излишествами и преследуют не корысть, вредящую друг другу, но пользу от обогащения за счет врагов. Он полагал, что каждый образ жизни по отдельности является несовершенным и чреватым склочностью, и не позволил одним только обрабатывать землю, а другим - только вести военные дела, как это было узаконено у лакедемонян, но предназначил всем людям вести жизнь и воина, и земледельца. 3. Он приучал всех в мирное время пребывать на полевых работах, если не возникает нужда посетить рынок, а в таких случаях сходиться в город на Форум для торговых дел каждый девятый день[51]. Когда же случалась война, он учил людей воевать и не уступать никому ни в ратных трудах, ни в получении выгоды, так как он разделял между ними поровну землю, сколько бы ни захватывали у врагов, а также рабов и имущество, и настроил их к тому, чтобы они охотно желали участвовать в военных походах.
XXIX. По делам о взаимных обидах Ромул учредил суды не долгие, но незамедлительные, одни дела разбирая сам, а иные - поручая другим, и установил наказания в соответствии с тяжестью преступления. Видя, что страх наиболее способен отвратить людей от всяческих позорных поступков, он приготовил для этого много устрашающего - и возвышение в самой заметной части Форума, восседая на котором он творил суд, и грозных видом воинов, которые сопровождали его числом триста[52], и розги и секиры, которые несли двенадцать мужей[53]. Ими они секли прямо на Форуме тех, кто заслуживал бича, и у всех на виду обезглавливали тех, кто был виновен в тягчайших преступлениях. 2. Таким вот, действительно, был порядок созданного Ромулом государственного устройства[54]. Он достаточно ясен как из сказанного, так и в отношении других дел.
XXX. О других деяниях, которые совершались Ромулом, как в войнах, так и в городе, из которых всякое способно оставить след в исторических сочинениях, передают следующее. 2. Поскольку вокруг Рима обитало немало племен, выдающихся численностью и отважных в войне, из которых ни одно не было дружественным римлянам, Ромул стремился сблизиться с ними посредством обоюдных браков, что казалось древним наиболее надежным способом в достижении дружбы. Понимая, что жители соседних городов не явятся к ним добровольно и не поселятся вместе с ними, потому что римляне не сильны богатством и не проявили себя ни в каком славном подвиге, но что они уступят лишь насилию, если никакое бесчестие не будет сопутствовать принуждению, Ромул возымел замысел, к которому склонился и дед его Нумитор, - устроить взаимные браки всеобщим похищением девушек. 3. Приняв такое решение, Ромул прежде всего дает обет богу, повелителю неизреченных замыслов, буде задуманная попытка удастся, устраивать ежегодно жертвоприношения и празднества. Затем, внеся предложение на собрание старейшин и получив одобрение предприятия, он объявил провести празднество и всенародное ристалище в честь Нептуна[55] и разослал вести в ближайшие города, призывая желающих из числа благородных принять участие в собрании и в состязаниях, поелику он намеревался устроить конные ристания и разнообразные соревнования мужей. 4. На празднество собралось множество гостей вместе с женами и детьми. После того как он справил жертвоприношения Нептуну и завершил состязания, в последний из дней, в который он намеревался окончить торжество, он отдал своим юношам приказ, как только сам подаст знак, хватать присутствующих на зрелище девушек, какая каждому из них попадется, и хранить их в ту ночь неприкосновенными, а на следующий день привести их к нему. 5. И в самом деле, когда юноши, смешавшись со скопищем людей, увидели поданный знак, они бросились похищать девушек, а среди гостей тотчас же поднялось смятение и началось бегство, потому что те заподозрили еще большее зло. На следующий день девы были приведены к Ромулу, и тот смягчил их отчаяние, уверив, что похищение совершилось не для насилия, а ради брака. Объявив обычай эллинским, старинным и наиболее известным из всех способом, которым заключаются браки с женщинами, он потребовал возлюбить данных им судьбой мужей. 6. И насчитав после этого дев в количестве шестисот восьмидесяти трех, Ромул, со своей стороны, отобрал из неженатых равное им число мужчин и обручил их согласно обычаям страны каждой девушки, основав брак на совместном пользовании огнем и водой, как это делается вплоть до наших дней.
XXXI. Некоторые пишут, что случилось это событие в первый год правления Ромула, а Гней Геллий - что в четвертый, и это более вероятно. Ведь сомнительно, чтобы новый правитель заселяемого города предпринял такую авантюру, прежде чем установить государственный строй. Причину же похищения девушек одни усматривают в недостатке женщин, другие же - в поводе к войне. Но те, кто пишет наиболее убедительно - с чем согласен и я, - относят ее к завязыванию дружбы с близлежащими общинами, вызванной необходимостью. 2. Учрежденный тогда Ромулом праздник римляне продолжают справлять и в наше время под именем "Консуалий", причем бог почитается жертвоприношениями и сожжением первинок на водруженном близ Большого цирка подземном алтаре, который для этого освобождается от земли, а также устраивается ристание запряженных в колесницы и незапряженных коней. А бог, для которого устраивается празднество, называется у римлян Консом. Некоторые при переводе на греческий язык отожествляют его с Посейдоном-Землеколебателем и считают, что и почтен он подземным алтарем за то, что является владыкой земли. 3. Я же сам по слухам знаю также и другое мнение, что праздник проводится именно в честь Посейдона, и конские бега устраивают именно в его честь, а вот подземный алтарь установлен уже позже для некоего неизреченного божества - подателя и охранителя тайных советов. Ведь Посейдону невидимый алтарь не сооружен нигде на земле ни эллинами, ни варварами. Но трудно сказать, как действительно обстоит дело.
XXXII. Когда весть о похищении девушек и их бракосочетаниях долетела до близлежащих городов, то в одних восприняли содеянное с гневом, а в других, поняв его причины и цели, ради которых это было сделано, восприняли все спокойно. Но все же со временем Ромулу пришлось перенести ряд войн, обычно легких, но одна, против сабинян, оказалась значительной и тяжелой. Всем им сопутствовал счастливый конец, каковой и был Ромулу наперед дан в предсказаниях, полученных прежде, чем взяться за дело, которые предвещали трудности и великие опасности, но успешное завершение. 2. Первыми из городов начали против него войну Ценина[56], Антемны и Крустумерий, выставив в качестве предлога похищение девушек и то, что они не получили правосудия, на деле же они возмущались самим основанием города и его заметным ростом в короткий срок и не считали возможным допустить возрастание угрозы, общей для всех соседей. 3. Но прежде всего они отрядили послов к народу сабинян, моля их взять на себя предводительство в войне, так как они располагают наибольшей военной силой, гораздо состоятельнее, достойны управлять соседями и не менее других оскорблены, поелику большинство похищенных были из сабинянок.
XXXIII. Но поскольку они не получили помощи, так как их опередит послы от Ромула, которые улещали сабинян и словами, и делами, то они гневались на пустую трату времени, поскольку сабиняне постоянно медлили и откладывали на длительное время решение о войне. Поэтому латины постановили воевать против римлян самим, полагая, что у них своих сил достаточно, если три города встанут как один, чтобы уничтожить один единственный небольшой полис. Таково было решение, но они не успели все вместе собраться в одном лагере, так как ценинцы, которые более всего ратовали за войну, смелее выступили тотчас же. 2. Когда ценинцы начали поход и стали разорять приграничные земли, Ромул вывел свое войско, внезапно напал на них, еще не укрепленных, и овладел только что сооруженным лагерем. Преследуя по пятам бежавших в город, жители которого предчувствовали беду, нависшую над ними, и найдя стены без охраны, а ворота нараспашку, Ромул сходу берет город, затем, встретив царя ценинцев с сильным отрядом, он собственными руками убивает его в сражении и снимает с него доспехи.
XXXIV. Когда таким образом город ценинцев был захвачен. Ромул приказал пленным сдать оружие и, взяв в заложники детей, сколько считал достаточным, обратился против антемнатов. Одолев и их войско, как и в первом случае, напав неожиданно, когда они рассеялись в поисках фуража, он устроил пленных таким же образом, что и первых, отвел свое войско домой, везя доспехи павших в битве и отборную часть добычи для богов. И он совершил множество жертвоприношений вместе с воинами. 2. Сам Ромул шествовал в конце торжественной процессии, облаченный в пурпурные одежды, увенчав волосы лавром и, дабы соблюсти царское достоинство, выехав на квадриге[57]. Остальное же войско из пеших и конных следовало за ним в боевых порядках по своим отрядам, воспевая богов в отеческих гимнах и восхваляя предводителя в импровизированных стихах. Горожане вместе с женами и детьми встречали их, сгрудившись по обе стороны дороги, поздравляя их с победой и выказывая всяческое благорасположение. Когда же войско вступило в город, оно нашло чаши с вином, смешанным с водой, столы, ломившиеся от изобилия яств, которые были выставлены у самых именитых домов, чтобы предоставить их желающим. 3. Так победную процессию с несением трофеев и последующим жертвоприношением, которую римляне называют триумфом, впервые учредил Ромул, и была она примерно такой. В наши же дни триумф стал чрезмерно пышным и хвастливым, скорее связанным с демонстрацией богатства, нежели доблести, и во всем отошел от древней простоты. 4. После описанной процессии и жертвоприношения Ромул основал храм на вершине Капитолийского холма, посвященный Юпитеру, которого римляне зовут Феретрием[58]. Он невелик (ведь еще сохранились древние следы от него с самой длинной стороной менее пятнадцати шагов), и в нем Ромул освятил доспехи ценинского царя, которого убил собственными руками. Если кто-нибудь пожелает назвать Юпитера Феретрия, которому Ромул посвятил доспехи, Трофеедержцем или Доспехоносцем, как считают некоторые, потому что он превосходит всех и объемлет всю природу и движение сущего, либо Превосходящим, тот не погрешит против истины.
XXXV. А когда царь воздал богам умилостивительные жертвы и первинки плодов, то, прежде чем перейти к другим делам, он собрал заседание сената по вопросу о том, как следует поступить с покоренными городами. И сам высказал мнение, которое считал наиболее верным. 2. Когда же всем присутствующим в сенате пришлись по душе и надежность предложений правителя, и их ясность, и то, что все они послужат на всякую пользу полиса не только в данный момент, но и на все будущее время, то они одобрили слова царя. Ромул же приказал собраться вместе всем женщинам, сколько их было из родов антемнатов и ценинцев, похищенным с остальными. А когда они собрались, рыдая, бросаясь ему в ноги и оплакивая судьбу своих отечеств, он, повелев сдержать сетования и замолчать, сказал: 3. "Отцам вашим, братьям и всем вашим городам следует вытерпеть все тяготы, потому что они сами возбудили войну против дружбы, вовсе ненужную и несправедливую. Мы же решили по многим причинам поступить с ними благоразумно, памятуя о возмездии богов, направленном против всех возгордившихся, и опасаясь людской зависти, кроме того, мы считаем, что сострадать людям является немалым вкладом в исправление общественных бед и что нам самим когда-нибудь придется выбирать одно из двух, и мы думаем, что и вам, не жалующимся до сих пор на ваших мужей, почет и благодарность будут немалыми. 4. Мы оставляем, однако, прегрешение их безнаказанным и не отбираем ни свободы, ни имущества и ничего другого из благ, которыми пользуются их граждане. И мы позволяем тем, кто сильно желает, остаться в своих городах, а тем, кто стремится изменить место жительства, - сделать выбор без опасения и без раскаяния. А чтобы они не совершили еще какой-нибудь ошибки и не выдумали чего-нибудь, что приведет к тому, что города разрушат дружбу с нами, мы посчитали, что лучшей мерой и весьма полезной для достижения доброй славы и безопасности для всех станет, если мы превратим те города в колонии и отправим в них отсюда достаточное число поселенцев для совместного проживания с местными горожанами. Так вот, ступайте, имея добрые мысли, и вдвойне по сравнению с прежним возлюбите и оцените мужей, которым родители и братья ваши обязаны спасением, а отчие города - свободой". 5. Как только женщины это услышали, они пришли в восторг и, пролив много слез от радости, покинули Форум. Ромул же отправил по триста человек в каждую колонию, и города уступили им треть своих земель для раздела ее на участки по жребию. 6. Ценинцы же и антемнаты, кто желал перевести свое жилище в Рим, переселились вместе с женами и детьми, и им позволили оставить свои наделы и взять с собой имущество, сколько его нажили. И царь тотчас же записал их в количестве не менее трех тысяч человек в трибы и курии, так что у римлян тогда впервые оказалось по спискам военнообязанных всего шесть тысяч пеших воинов. 7. Так Ценина и Антемны, города небезвестные, с эллинскими корнями (ведь аборигины, будучи частью прибывших из Аркадии энотров, владели ими, отобрав у сиканов, как уже мною сказано ранее), после этой войны стали колониями римлян.
XXXVI. Завершив эти дела, Ромул двинул войско на крустумерийцев, подготовленных лучше, чем предыдущие. Разбив их в битвах в открытом поле и у городских стен, поскольку они выказали себя в сражении доблестными мужами, он счел нужным не причинять никакого зла, но сделать их город колонией римлян, подобно тем, первым городам. 2. Крустумерий был выселками альбанцев[59] и основан за много лет до Рима. Когда же по многим городам разнеслась молва о благородстве военного вождя и о его добром отношении к противнику, к нему стали присоединяться многие влиятельные люди, которые вели за собой значительные отборные военные силы, переселявшиеся в Рим целыми семьями. По одному из их предводителей, пришедшему из Тиррении, чье имя было Целий, один из холмов, на котором он обосновался, и поныне называется Целием. Целые города вручали себя Ромулу, начиная с Медуллии, и становились колониями римлян. 3. Сабиняне же, наблюдая происходящее, очень огорчались и обвиняли друг друга в том, что не воспрепятствовали мощи римлян с самого начала, а теперь им придется вступить в схватку со значительно возросшей силой, исправить прежнее недомыслие посылкой крупных воинских сил. Вскоре сабиняне собрали всеобщую сходку в самом большом и имевшем наибольший авторитет у этого народа городе под названием Куры и вынесли постановление в пользу войны, назначив предводителем войска царя куретов Тита, которого прозывали Тацием. Проведя совещание об этом и вернувшись по своим городам, они начали готовиться к войне, чтобы в следующем году с сильными отрядами напасть на Рим.
XXXVII. Тем временем Ромул в свою очередь самым тщательным образом готовился к тому, чтобы отразить храбрых и сильных в военном деле мужей; и чтобы стена Палатина была понадежнее, он принялся возводить более высокие укрепления над ней, а прилежащие к нему холмы - Авентин и так называемый ныне Капитолий начал окружать рвами и крепкими частоколами. В этих укреплениях он велел земледельцам располагаться на ночь с небольшими стадами под надежной охраной и равным образом любое другое место, которое хотел бы сделать безопасным, он окружал рвом и частоколом и ставил стражу. 2. На помощь Ромулу прибыл из города Солония[60] деятельный и прославленный в военном деле муж по имени Лукумон, недавно ставший ему другом, ведя значительный отряд тирренов, а также явились от альбанцев посланцы деда - многочисленное войско и оружейных дел мастера, - он также доставил и хлеб, и оружие, и все нужное вдоволь. 3. Когда же для битвы с обеих сторон все было готово, сабиняне, намеревавшиеся с началом весны вывести военные силы, решили сначала отправить посольство к римлянам с требованием вернуть женщин и дать городам удовлетворение за их похищение, чтобы наглядно показать, что они решились на войну вынужденно, поскольку не добились справедливости; и для этого они отправили вестников. 4. Ромул, однако, считал, поскольку женщины ведут жизнь с мужьями не против воли, следует оставить их с супругами, а если сабинянам чего другого требуется, надо принять это от римлян, как от друзей, а не начинать войну. Сабиняне же, не внимая никаким его доводам, вывели войско в составе двадцати пяти тысяч пехотинцев и чуть менее тысячи всадников. 5. Войско же римлян было немногим меньше сабинского, численностью в двадцать тысяч пехоты и восемьсот всадников. И расположилось оно у города, разделенное на две части: одна часть заняла холм Эсквилин, где находился сам Ромул, а другая - Квиринал, еще не носивший тогда такого названия, где командующим был Лукумон-тирренец.
XXXVIII. Узнав об их приготовлениях, Таций, царь сабинян, подняв с наступлением ночи войско, повел его через сельскую местность, не чиня никакого вреда тем, кто был на полях, и до восхода солнца разбил лагерь на равнине между Квириналом и Капитолием. Видя же, что все надежно охраняется неприятелем и что для него не оставлено ни одной крепкой позиции, он, не рискуя попасть в затруднительное положение, решил выждать. 2. Ему, ничего не придумавшему, выпала нежданная удача, так как по счастливому для него случаю было предано сильнейшее из укреплений. Дело в том, что сабинян, пробравшихся вдоль подножья Капитолия для осмотра местности, не найдется ли какая-нибудь часть холма для захвата ее хитростью или силой, углядела с высоты некая дева по имени Тарпейя, дочь знатного мужа, которому была поручена охрана этого места. 3. По сообщениям Фабия[61] и Цинция[62], ее охватила страсть к кольцам и браслетам, которые они носили на левых руках и пальцах. Ведь сабиняне украшались тогда золотом, будучи не менее преданы роскоши, чем тиррены. А, как рассказывает цензор Луций Пизон[63], ее желание, напротив, было благородным - лишив их щитов, выдать своим гражданам врагов. 4. Какое из этих утверждений вернее, можно продемонстрировать на основе последовавших событий. Так вот, послав одну из служанок за калитку, которая была отперта, о чем никто не знал, она попросила, чтобы царь сабинов пришел к ней для переговоров один, так как она собирается условиться с ним о насущном и важном деле. Получив такое известие и рассчитывая на предательство, Таций пришел в назначенное место, девушка, подойдя туда, заявила, что ее отец отлучился ночью из укрепления по какому-то делу, а ключи от ворот хранятся у нее и она передаст им ночью крепость, потребовав в качестве платы за предательство то, что все сабиняне носят на левой руке. 5. А когда Таций согласился, она взяла с него клятву верности и сама дала клятву в том, что не обманет, после чего, определив место, куда должны прийти сабиняне в наиболее укрепленной части и точный час ночи, когда стража наименее бдительна, возвращается втайне от тех, кто находился в крепости.
XXXIX. Итак, до этого момента все римские писатели пишут одинаково, но о последующих событиях рассказывают по-разному. Ибо Пизон-цензорий, коего я упоминал раньше, утверждал, что ночью Тарпейей к Ромулу был послан вестник, чтобы сообщить ему о заключенных ею соглашениях с сабинянами, что она, дескать, хочет выманить у них щиты, воспользовавшись двусмысленностью ее предложения. И она попросила Ромула отправить ночью отряд для усиления крепости, дабы легко захватить лишенных щитов неприятелей со своим предводителем. Но вестник, перебежав к сабинскому вождю, выдал замысел Тарпейи. Приверженцы же Фабия и Цинния говорят, что ничего подобного не было, но утверждают, что девушка соблюла предательский договор. А о том, что было потом, все снова сообщают гласно. 2. По их словам, когда царь сабинян появился с сильнейшей частью войска, Тарпейя, верная обещаниям, открыла неприятелям условленные ворота, подняла на ноги стражу в крепости и понуждала спешно спасать самих себя через другие, неизвестные врагам выходы, поскольку сабиняне уже овладели укреплением. 3. И когда они разбежались, сабиняне, найдя ворота незапертыми, завладели лишенным стражи укреплением. Тарпейя же, поскольку она исполнила все, что от нее требовалось по соглашению, стала настаивать на получении платы за предательство в соответствии с клятвами.
XL. Затем опять-таки Лизой передает, что, когда сабиняне были готовы отдать девушке золото, которое они носили на левой руке, Тарпейя запросила у них не украшения, а щиты. А Тацием овладели подозрение в обмане и расчет, как действовать, не нарушив соглашений. И вот, он решил дать юной девушке оружие, как она и просила, но сделать так, чтобы, получив его, она никак им не смогла бы воспользоваться. И тотчас Таций, напрягшись, что было сил, метнул щит в девушку и приказал сделать так остальным. Таким образом Тарпейя, подвергаясь со всех сторон ударам, от их множества и силы свалилась с ног и под грудой щитов погибла. 2. А те, кто следует за Фабием, изображают сабинян виновниками нарушения соглашения. Ведь когда золото, что требовала Тарпейя, в соответствии с договоренностью они по необходимости отдали, то в негодовании от величины мзды бросили в нее щиты, будто это то, что они клятвенно обещали дать ей. Но представляется, что в рассказе Пизона изображена более верная картина. 3. Ведь Тарпейю сочли достойной погребения там, где она погибла, на самом священном холме города, и римляне ежегодно совершают в ее честь возлияния - я повторяю сказанное Пизоном, - и ничего из этого ей не полагалось бы, если б она умерла, предав родину врагам, ни со стороны преданных ею, ни со стороны убивших ее, и со временем останки ее были бы выкопаны и выброшены вон от ужаса и отвращения в назидание тем, кто посмел бы совершить нечто подобное. Но позволим любому судить об этом, как ему угодно.
XLI. Так как Таций с сабинянами овладели сильным укреплением и захватили без труда большую часть римского добра, то повели войну уже в безопасности. И вот, большая часть войск оказалась в силу множества причин в лагерях неподалеку друг от друга, поэтому происходили стычки и схватки войск, не приносящие каждому ни больших военных успехов, ни неудач, но дважды вступали и в крупные сражения в боевых порядках целыми войсками друг против друга, и огромное кровопролитие имело место с обеих сторон. 2. Так по прошествии времени обе стороны пришли к одной и той же мысли - окончить борьбу решительной битвой. Сойдясь на пространстве между двумя лагерями, вожди, отменные в ратном деле, равно как и воины, закаленные во многих боях, явили подвиги, достойные памяти, то нападая, то отражая нападения, то снова восстанавливая равновесие сил после отступления. 3. А те, кто стоял на валах, наблюдали за равносильной борьбой, часто перекидывавшей успех то на одну, то на другую сторону. Если кто-то из своих побеждал, то, подбадривая призывами и пением пеанов[64], они придавали ему воодушевления, а если кого-то теснили и гнали, вслед ему неслись мольбы и вопли, чтобы вконец не потерял мужество. По этой причине обе стороны были вынуждены через силу переносить опасности битвы. Проведя весь день таким образом в битве без чьего-либо перевеса, когда уже наступили сумерки, обе стороны с облегчением возвратились каждая в свой лагерь.
XLII. В следующие же дни они совершали погребение умерших и оказывали помощь раненым, а также, восстановив военные силы, когда им показалось возможным завязать новую битву, они, сошедшись в том самом месте, что и в первый раз, сражались до ночи. 2. В этой битве, когда на обоих флангах побеждали римляне - правым командовал сам Ромул, левым - тиррен Лукумон, а в центре дело решено не было, окончательному поражению сабинян помешал и остановил тех, кто противостоял побеждающим римлянам, один муж по имени Меттий Курций, человек огромной телесной силы и крепкой руки, особенно же почитаемый за то, что не смущался никаким страхом или опасностью. 3. Он был назначен командовать центром фаланги сражающихся и начал одолевать тех, кто стоял напротив. Пожелав же восстановить строй уже измученных и оттесненных на флангах сабинян, Меттий Курций, приказав своим держаться, пустился преследовать неприятеля, кто уже побежал, и гнал их до ворот города. Поэтому Ромул был вынужден, оставив мысль о неясной еще победе, повернуть людей назад и даже бросить их против побеждающей части противника. 4. Так терпевшие урон отряды сабинян вновь оказались в равном с врагом положении, когда войско, бывшее с Ромулом, отступило, а вся опасность сосредоточилась на Курций и его окружении. И вот, какое-то время сабиняне, отразив натиск римлян, блистательно сражались с ними. Затем, поскольку многие римляне превосходящими силами устремились прямо на них, сабиняне дрогнули, повернули и стали искать спасения за лагерным частоколом, так как Курций прикрыл их отступление и предоставил им возможность не бежать в беспорядке, но отходить безопасно шагом. 5. Ведь он стоял прочно, сражаясь, и поджидал приближающегося Ромула, а когда вожди схватились друг с другом, разразился ожесточенный и славный поединок. Израненный и потерявший много крови Курций стал понемногу отступать, и сзади его ожидало глубокое озеро, обойти которое было трудно, так как со всех сторон его теснили враги, а перейти - невозможно из-за массы ила на заболоченных берегах и глубокой воды, которая, застаивалась в середине его. 6. Приблизившись к озеру, Курций бросился в полном вооружении в воду, а Ромул, поскольку был уверен, что этот человек неминуемо погибнет в озере - и вместе с тем невозможно было преследовать его по болоту и глубокому омуту, - обратился против других сабинян. Курций же с огромным трудом все же выбрался из омута, даже сохранив оружие, и удалился в лагерь. Место же это, теперь уже засыпанное, зовется в память об этом происшествии Курциевым озером и находится посреди римского Форума.
XLIII. А Ромул, преследуя остальных, оказался близ Капитолия в большой надежде захватить укрепление; однако, получив много ран, он был оглушен внезапно страшным ударом камня в висок, его полумертвого подняли окружающие и отнесли за городскую стену. 2. На римлян же, которые уже не видели предводителя, нападает страх, и правый фланг их обращается в бегство. Но выстроенные на левом фланге войска вместе с Лукумоном до норы удерживают позиции, воодушевляемые своим военачальником, блистательным мастером в военных делах, который свершил многочисленные подвиги за время этой войны. Когда же и он пал без сил, пронзенный копьем меж ребер, его соратники не выдержали, после чего началось всеобщее бегство, а сабиняне, осмелев, преследовали их до самого города. 3. Но когда беглецы уже достигли ворот, их начали оттеснять свежие силы молодежи, вышедшие против них, которым царь поручил охранять стены. Да и сам Ромул, уже почувствовав облегчение после ранения, выступил как можно скорее на помощь, и тут удача повернулась и привела к значительным переменам в другую сторону. 4. Ведь как только бежавшие римляне увидали, что их предводитель неожиданно появился, они оправились от прежнего страха, восстановили боевой строй и, ничуть не медля, вступили врукопашную с неприятелем. И пока сабиняне теснили их и полагали, что нет никакой возможности, кроме того, чтобы захватить город силой, увидев неожиданную и необычную перемену, задумались о собственном спасении. Но в условиях преследования их отступление к лагерю по косогорам и лощинам было нелегким, и бегство сопровождалось страшным кровопролитием. 5. Итак, сражаясь таким образом в течение целого дня с переменным успехом, обе стороны, столкнувшись с неожиданным поворотом судьбы, на заходе солнца разошлись.
XLIV. В последующие дни сабиняне держали совет, не распустить ли по домам войска, нанеся, сколько возможно, ущерба сельским угодьям неприятеля, или призвать из дому другое войско и упорно держаться, пока оно не положит счастливый конец войне. 2. Им казалось дурным отступить с позором, не принеся никакой пользы, и оставаться на месте в надежде, что никто на них не нападет. Сабиняне полагали, что им не более, чем римлянам, подобает говорить с врагами о примирении, которое они считали единственно достойным средством для прекращения войны. 3. Римляне же ничуть не менее, но даже более сабинян, очутились в затруднении, не зная, как воспользоваться обстоятельствами. Ибо они не считали достойным ни отдать женщин, ни удерживать их. Они были уверены, что в первом случае их постигнет добровольное поражение и неизбежность претерпеть все, чего бы им ни приказали сабиняне, а во втором случае они предвидели много несчастий, так как страна будет опустошена, а цвет молодежи погублен. А заведи они разговор с сабинянами о дружбе, то, по их разумению, ничего умеренного не вышло бы по многим причинам, особенно же потому, что из-за гордыни возникнет не умеренность в отношении противника, проявившего уважение, но суровость.
XLV. А пока обе стороны проводили время в подобных рассуждениях и не осмеливались ни начать битву, ни вести переговоры о мире, римские женщины, сколько их было сабинского рода, из-за которых и разразилась война, собрались отдельно от мужей в одно местечко и, посоветовавшись между собой, сошлись на том, чтобы самим начать переговоры и с теми и с другими о замирении. 2. Ту из них, кто внесла такое предложение, звали Герсилией, и принадлежала она к знатному сабинскому роду. Одни говорят, что она была похищена как девица вместе с другими девушками, будучи уже замужней, а другие, кто пишет наиболее убедительно, рассказывают, что она вместе с дочерью осталась в Риме добровольно, поскольку была похищена и ее единственная дочь. 3. Когда женщины пришли к такому решению, они заявились в сенат и, получив слово, обратились к сенаторам с обильными мольбами, прося разрешения выйти к сородичам, уверяя, что они полны добрых надежд на объединение всех в один народ и на достижение дружбы. Когда присутствовавшие вместе с царем услыхали об этом, они сильно обрадовались и посчитали, что это - единственный выход в сложившихся тяжелых обстоятельствах. 4. Вслед за тем появляется следующее решение сената: всем женщинам сабинского рода, имеющим детей, дать возможность, оставив детей у своих мужей, принять участие в посольстве к соплеменникам, а всем матерям с большим количеством детей, привести из них, сколько хотят, чтобы таким образом действовать в пользу объединения народов в дружбе. 5. После этого женщины вышли в скорбных одеждах, а некоторые из них, неся грудных детей. Как только они подошли к сабинскому лагерю, стеная и припадая к коленям встречающих, а также подняв громкий плач на виду у всех, никто не смог сдержать слез. 6. Когда же ради них был собран совет из знатнейших людей и царь повелел поведать, для чего они пришли, Герсилия, которая предложила план и была предводительницей посольства, изложила продолжительную и прочувственную мольбу, прося даровать мир им, молящим за мужей, и пояснила, что война возникла из-за женщин, и что перемирие должно быть заключено на справедливых основах, когда сами вожди соберутся и договорятся друг с другом, предусматривая общую пользу.
XLVI. После таких слов все женщины вместе с детьми пали к стопам царя и оставались распростертыми, покуда присутствующие не подняли их с земли, обещая сделать все надлежащее и возможное. Отослав их из сената и посоветовавшись между собой, сабиняне решили заключить договор. Сначала перемирие воцарилось между народами, а затем, когда встретились цари, был заключен договор о дружбе. 2. Между мужами было достигнуто соглашение такого рода, подкрепленное клятвами: быть царями над римлянами Ромулу и Тацию, облеченными равными полномочиями и пользующимися равными почестями, а городу - называться по его основателю, сохранив наименование "Рим", каждого из граждан[65] в нем по отдельности, как и прежде, называть римлянином, всем же сообща иметь одно определение и по родине Тация именоваться квиритами[66]. A желающим из числа сабинян предоставить гражданство в Риме с совместными святынями и будучи распределенными по куриям и трибам. 3. После того как они поклялись в этом и по обету воздвигли алтари как раз посередине так называемой Священной дороги[67], они объединились друг с другом. И все вожди, собрав отряды, возвратились по домам. Но царь Таций вместе с тремя мужами из самых прославленных родов остались в Риме и обрели почести, которыми пользовались роды, пошедшие от них. Это были Волузий Валерий, Талл, по прозвищу Туранний, и, наконец, Меттий Курций, который переплыл в доспехах озеро. С ними остались также их дружинники, сородичи и клиенты, числом не меньше местных жителей.
XLVII. Когда же дела пошли на лад, то, поскольку община получила значительную прибавку к числу народа, цари постановили удвоить число патрициев по сравнению с прежним, приписав к самым знатным семьям равное им количество из поселившихся позже, которых они назвали "младшими патрициями"[68]. И сто из этих мужей, которых выбрали курии, они приписали к прежним сенаторам. 2. Так вот, почти все, писавшие о римской истории, сходятся на этом, но некоторые же отличаются в определении количества приписанных сенаторов. Ибо они сообщают, что тех, кто вошел в сенат, было не сто, а пятьдесят. 3. Касательно почестей, которые цари воздали женщинам за то, что они привели враждовавших к дружбе, не все римские писатели единодушны. Так, некоторые из них пишут, что вожди даровали женщинам множество всяческих значительных привилегий, в том числе назвали именами женщин курии, которых было тридцать, как я сказал, ибо столько же входило в женское посольство. 4. Но Теренций Варрон не соглашается в данной части, добавляя, что еще раньше Ромул дал куриям наименования, когда впервые разделил народ, частью по тем людям, кто был там вождем, а частью - по пагам[69]; он утверждает, что женщин, участвовавших в посольстве, было не тридцать, а пятьсот двадцать семь, и думает, что при таком количестве женщин предводителям не подобает оказывать почести только немногим из них. Мне кажется, что никто из способных к тому больше не изрек и не запечатлел по сему поводу ни слова.
XLVIII. Относительно города куритов[70], из коего прибыли Таций со спутниками, - ведь повествование требует поведать и о них, кем именно они были и откуда, мы узнали следующее. В реатинском краю в те времена, когда ими владели аборигины, некая местная девушка из наиболее знатного рода отправилась к святилищу Эниалия с намерением предаться танцам. 2. Этого Эниалия сабиняне и прознавшие от них римляне величают Квирином, не имея возможности точно определить, то ли это Марс, то ли другой какой-нибудь бог, обладающий теми же почестями, что и Марс. Ведь одни думают, что оба эти имени даны одному и тому же богу, предводителю ратных дел, другие же полагают, что имена соответствуют двум разным воинственным божествам. 3. Как бы то ни было, девушка во время танца на священном участке внезапно впадает в экстаз и, прервав танец, бросается внутрь святилища бога. Затем, забеременев, как полагали люди, от бога, она рождает сына Мадия по имени, Фабидия по прозвищу, который, возмужав, приобретает облик не человеческий, но богоподобный и становится блистательнее всех в военных делах. Его-то и обуяло стремление самому основать город. 4. Итак, собрав солидный отряд из окрестных жителей, он основывает в очень короткий срок так называемые Куры. Название городу, как рассказывают некоторые, он дал в честь божества[71], от коего сам он производил себя, а, как пишут другие, - по копью; ведь сабиняне называют копье - "курис"[72]. Так уверяет Теренций Варрон.
XLIX. Историк же Зенодот Трезенский рассказывает, что омбрики[73], туземное племя, населяли сначала окрестности так называемой Реатины. После изгнания оттуда пеласгами, они прибыли в ту землю, где обитают нынче и, переменив заодно с местом расселения имя, стали взамен омбриков прозываться сабинянами. 2. Порций Катон передает, что имя народу сабинян было дано по Сабу, сыну Санка, местного божества, а некоторые этого Санка называют Юпитером Фидием. И Катон рассказывает, что первым их поселением была некая деревня, именуемая Теструной, расположенная близ города Амитерна. Из этого селения сабиняне двинулись на Реатину, населенную тогда аборигинами и пеласгами, и войною одолели и завладели их самым знатным городом Котилией. 3. Выведя из Реатины колонии, они основали много других городов, в которых жили без крепостных стен, в том числе так называемые Куры. По словам Катона, они захватили землю, которая лежала в стороне от Адриатического моря примерно на двести восемьдесят стадиев, а от Тирренского - на двести сорок; и простиралась она чуть менее тысячи стадиев. 4. Но в местных исторических преданиях смеется и другой рассказ о сабинянах, а именно, что лакедемоняне подселились к ним, в то время когда Ликург, воспитывая племянника Эвнома, дал Спарте законы. В самом деле, некоторые спартанцы были удручены жесткостью ликургова законодательства и, отделившись от прочих, вообще покинули город. Затем они, долгое время носимые по морским просторам, взмолились богам (ведь ими овладело желание достичь какой бы то ни было земли), чтобы выпало им в первой попавшейся земле осесть. 5. А оказавшись в той части Италии, которая находится около так называемой Пометинской равнины, куда они сначала пристали, спартанцы назвали его Форонией в память блуждания[74] по морю и соорудили там святилище Форонии, которой воздали мольбы. Ее и теперь, изменив в слове одну букву, называют Феронией. Некоторые же из них, выселившись оттуда, стали жить среди сабинян, и благодаря этому многие из сабинских узаконений являются лаконскими, особенно же воинственность, неприхотливость и строгость во всех жизненных делах. Однако сказанного о племени сабинян достаточно.
L. Ромул и Таций тотчас же расширили город, присоединив к нему еще два холма, называемых Квириналом и Целием. И отделив поселения один от другого, каждый из них имел собственное селение. Ромул обладал Палатином и горой Целием - а она примыкает к Палатину, Таций же - Капитолием, которым он овладел изначально, а также Квиринальским холмом. 2. Вырубив лес, произраставшие на раскинувшейся под Капитолием равнине и засыпав большую часть озера, которое пополнялось спадающими с гор источниками, поскольку находилось в низине, цари превратили его в Форум, которым и сейчас еще римляне продолжают пользоваться. Там они проводили сходки, занимаясь общественными делами в храме Вулкана[75], который стоял несколько выше Форума. 3. И они воздвигли храмы и освятили алтари, у которых они возносили молитвы богам во время битв: Ромул - Юпитеру-Остановителю у Мугониевых ворот, которые ведут к Палатину от Священной дороги, потому что бог, услышав его мольбы, сделал так, что остановил его обратившееся в бегство войско и вдохнул в него отвагу; Таций же - Гелиосу[76] и Селене[77], Сатурну[78] и Рее[79]), а сверх того - Весте[80], Вулкану, Диане[81] и Эниалию, а также другим богам, имена которых трудно произнести по-эллински. И во всех куриях он учредил Юноне[82], называемой Куритой, трапезы, которые существуют и до нашего времени. 4. И они совместно царствовали в течение пяти лет, не отличаясь друг от друга состоянием, и в это время решились на общий поход против войска камерийцев[83]. Дело в том, что камерийцы, выслав отряды для грабежа и нанеся большой вред их сельской округе, не соглашались на установление справедливости, хотя римляне часто призывали к этому. Цари победили их в открытом поле (так как они столкнулись в одном месте). И после этого, взяв приступом их оборонительные укрепления, они в наказание разоружили камерийцев и отобрали треть земли, которую поделили между своими людьми. 5. Так как камерийцы продолжали вредить римским поселенцам, цари, выступив против них и обратив обидчиков в бегство, все их владения поделили между своими гражданами, но тем из камеринцев, кто того хотел, позволили жить в Риме. Оказалось же таких около четырех тысяч, которых цари распределили по куриям, город же камерийцев они превратили в колонию римлян. А Камерия была альбанским поселением, выведенным многими годами ранее основания Рима, в древности же она была повсеместно известным поселением аборигинов.
LI. На шестой год власть в государстве после смерти Тация, происшедшей из-за козней, вновь переходит к одному Ромулу. Устроили же эти козни против Тация предводители из числа лавинийцев[84], объединившиеся между собой по такой причине: некоторые из друзей Тация вывели разбойный отряд в страну лавинийцев, награбили большое количество добра и отогнали стада с пастбищ, а из поспевших на помощь одних убили, а других ранили. 2. Когда же от оскорбленных лавинийцев явилось посольство и потребовало удовлетворения, Ромул решил выдать тем, кто пострадал, совершивших злодеяние, Таций же, защищая интересы сотоварищей, не согласился, чтобы кто-либо из людей, к тому же сограждан, был уведен врагами. Поэтому он заявил тем, кто утверждал, будто они претерпели несправедливость, прибыть в Рим для судебного разбирательства. 3. Так вот, послы, не найдя справедливости, в негодовании удалились, а некоторые из сабинян последовали за ними в раздражении и, когда те раскинули палатки у дороги - поскольку их застал в пути вечер, - напали на спящих и отобрали у них пожитки, а всех, кого застали в постели, закололи; те же, кто сразу ощутил, что против них готовится тайное злодеяние, и сумел спастись бегством, (возвратились в свой город. После этого из Лавиния и других крупных городов прибыли послы и стали обвинять сабинян в беззаконии, а также угрожали объявить войну, если не получат правосудия.
LII. Ромулу случившееся с послами показалось ужасным злодеянием, как это и было на самом деле, и требующим скорейшего очищения, так как был нарушен священный закон. И он, как только увидел, что Таций пренебрегает обвинениями, без промедления сам схватил виновников в тяжком преступлении и передал их в оковах послам, чтобы те забрали их с собой. 2. Тацием же овладели гнев из-за оскорбления, перенесенного со стороны соправителя, который так возгордился в связи с передачей мужей, а также жалость по отношению к выданным (был среди них и некий его сородич, причастный к вине). И Таций, тотчас собрав воинов, поспешил на помощь своим, захватил в пути послов и отобрал уводимых. 3. Немного времени спустя, как говорят некоторые, он прибыл вместе с Ромулом в Лавиний для жертвоприношения отеческим богам за процветание города, которое полагалось совершать царям; но против Тация восстали друзья и сородичи убиенных послов и убили его на алтаре ударами кухонных ножей и огромных рогатин. 4. А как пишут последователи Лициния[85], Таций оказался не вместе с Ромулом и не ради жертвоприношений, но прибыл один, стремясь убедить претерпевших несправедливость оставить свой гнев на содеявших ее, но народ вознегодовал на то, что обидчики не были переданы им, как рассудил Ромул и постановил сенат римлян, и, когда близкие погибших двинулись толпой на Тация, он, не имея уже возможности избежать скорого наказания, был забит камнями до смерти. 5. Таков был конец Тация, который провоевал три года против Ромула и правил вместе с ним пять лет. Тело его было доставлено в Рим и предано почетному погребению; и над его могилой город ежегодно воздает ему заупокойное возлияние на общественный счет.
LIII. Вторично оказавшись единоличным властителем, Ромул производит очищение от скверны и объявляет, что совершившие позорное деяние в отношении послов лишаются воды и огня, так как они после смерти Тация бежали из города. После этого он предал суду лавинийцев, восставших против Тация и выданных своим городом, и когда, казалось, они оправдывались более справедливо, что лишь воздали насилием на насилие, он освободил их от наказания. 2. Покончив с этим, Ромул пошел войной на город фиденян, лежавший в сорока стадиях от Рима, в то время крупный и многолюдный. Ведь однажды, когда в Рим привезли на судах съестные припасы, которые послали крустумерийцы страдавшим от голода римлянам, фиденяне, напав целой толпой на суда, разграбит их и убили некоторых из бросившихся на помощь людей, а будучи обвиненными, отказывались дать удовлетворение. 3. Негодуя против них, Ромул вторгся на их территорию с большим войском и, овладев богатой добычей, собрался с войском возвращаться, но, когда подошли фиденяне, он вступил с ними в битву. После того как произошло жестокое сражение и многие с обеих сторон пали, побежденные фиденяне обратились в бегство. Ромул, преследуя их по пятам, ворвался за беглецами внутрь городских стен. 4. Когда же город был взят с ходу, он, наказав немногих из них и оставив в городе стражу из трехсот человек, а также отрезав у них часть земли, разделил ее между своими людьми и обратил город в колонию римлян. А был этот город основан альбанцами в то же самое время, что и поселения Номент и Крустумерий, тогда выводили колонии три брата, старший из которых основал Фидены.
LIV. После этой войны Ромул повел войско против камерийцев, напавших на римских колонистов в ту пору, когда римский город страдал от чумы; именно поэтому камерийцы, сильно возбужденные этим, полагая, что римское племя сгинет от этого бедствия, одних колонистов убили, а остальных изгнали. 2. Мстя за них камерийцам, Ромул после вторичного взятия города зачинщиков мятежа казнил, а воинам своим позволил разграбить город. Отрезав половину их угодий сверх данных колонистам ранее и оставив достаточный гарнизон, чтобы ничто уже не тревожило обитателей колонии, он отвел свое войско. В итоге этой кампании он вторично справил триумф и посвятил на средства из добычи медную квадригу Вулкану, а рядом с ней поставил свою собственную статую с описанием греческими буквами своих деяний. 3. Третья же война у него случилась с городом тирренского племени, находившегося тогда в полном расцвете сил. Имя этому городу было Вейи. Он отстоит от Рима на расстояние около ста стадиев и расположен на высокой крутой горе, а по размерам сравнится с Афинами. Вейяне избрали в качестве предлога для войны захват Фиден, и отряженные послы потребовали от римлян вывести гарнизон из этого города, а землю, которой римляне завладели, отобрав у фиденян, возвратить прежним владельцам. Но поскольку римляне не подчинились, вейяне с большим войском разбили близ Фиден лагерь, заметный даже издали. 4. А Ромул, предвидя их выступление, отправляется с отборными воинскими силами и останавливается в полной боевой готовности у города фиденян. Когда же все было готово к схватке, противники выдвинулись на равнину, вступили в битву и с неистовым пылом сражались долгое время, пока наступившая ночь не развела их, оказавшихся равными в бою. Вот таким образом сразились они в этой битве.
LV. Когда же вскоре состоялась новая битва, римляне одержали победу благодаря мудрости вождя, который занял ночью некую гору, отстоящую недалеко от лагеря неприятеля, и разместил на ней в засаде лучшие силы из всадников и пеших воинов, позднее подоспевшие из Рима. 2. И вот, обе стороны сошлись на равнине и сражались таким же образом; когда Ромул подал сигнал тем, кто сидел на горе в засаде. Воины с боевым кличем обрушились с тыла на вейян и, напав на измученных людей, сами будучи бодрыми, без особого труда обратили их в бегство. Немногие из вейян погибли в битве, а большинство утонули, бросившись в реку Тибр (ведь она протекает мимо Фиден) с целью переплыть поток. Израненные и смертельно усталые, они оказались не в силах одолеть реку; а иные погибли в водоворотах от неумения плавать, не предвидя такого поворота событий, придя от страха в смятение духа. 3. Если бы теперь вейяне осознали, что они с самого начала замышляли дурное и сохранили бы спокойствие, то никакого еще большего несчастья не испытали бы. Но понадеявшись отомстить за прежние поражения и рассуждая, что с легкостью победят в войне, если основательно подготовятся, сильным войском, набранным в своем городе, и вместе с явившимся по дружбе от единоплеменников, вейяне напали на римлян. 4. И вновь вспыхивает жестокая битва близ Фиден, в которой победу одержали римляне, много вейян убив, но еще больше взяв в плен. Был взят также их лагерь, ломившийся от имущества, оружия и рабов, а также захвачены лодки, полные разного товара, в них-то и была перевезена через реку толпа пленников в Рим. 5. И был отпразднован третий триумф Ромула, значительно более пышный, чем прежние. А немного времени спустя, когда от вейян пришли послы взыскуя окончание войны и прощение за прегрешения, Ромул положил им следующее наказание: передать римлянам область, прилегающую к Тибру, так называемые "Семь пагов", и оставить соляные разработки, что в устье реки, а также выдать пятьдесят заложников в знак ручательства в том, что больше они никакого мятежа не замыслят. 6. После того как вейяне подчинились всем требованиям, Ромул заключил с ними договор на сто лет и начертал условия соглашения на стелах. Далее он отпустил без выкупа желающих уйти восвояси, а предпочитавших остаться (а их было гораздо больше, чем других), он сделал членами римской общины, распределил по куриям и предоставил им по жребию земельные наделы по эту сторону Тибра.
LVI. Таковы были войны, достойные хвалы и памяти, которые связаны с Ромулом. Представляется, что именно скорая кончина, постигшая его в цветущем возрасте, когда он готов был к ратным подвигам, явилась причиной того, что он не покорил ни одного из соседних племен; да и по поводу его кончины передается множество различных толкований. 2. Кто придерживается мифологической стороны обстоятельств, заявляют, что Ромул находился на сходке в лагере, когда внезапно с неба пал мрак и разразилась страшная буря, и он стал невидимым, и сочинители уверяли, что сего мужа похитил его отец Марс. 3. А другие, излагающие более убедительную историю, сообщают, что его смерть была делом рук собственных сограждан. Передают, что причиной его убийства был отпуск заложников, которых он взял у вейян, что произошло без общего согласия и вопреки обычаю, а также то, что Ромул уже не относился одинаково к коренным гражданам и к позднее приписанным, но первых возвеличивал, а вновь принятых презирал. Передают и мнение о его суровости в наказании преступников - ведь он, единолично верша суд, приказал ряд римлян, обвиненных в грабежах соседних земель, людей заметных и в немалом количестве, сбрасывать со скалы. Но особенно тяжким казалось его своеволие и то, что он властвует не как царь, но, скорее, как тиран. 4. По таким основаниям, говорят, составили заговор против него патриции и замыслили убийство, а совершили они его в здании сената, затем, расчленив тело, чтобы никто не заметил труп, они вышли оттуда, каждый скрывая под одеждами какую-нибудь его часть, после чего зарыли в землю по скрытым местам. 5. А иные сказывают, что он был убит в народном собрании новыми римскими гражданами, и что они напали на него в тот момент, когда разразилась вдруг буря и тьма опустилась, народ разбежался со сходки, и царь оказался без охраны. Поэтому день, в который стряслась беда, говорят, был наречен но обращению в бегство людей и в наше время зовется "Бегством народа"[86]. 6. Представляется, что свершенное по воле бога тем, кто обожествляет смертных и возносит на небеса души выдающихся людей, подвигает к сравнению и суждению о них. Ведь, говорят, что во время насилия над его матерью то ли кем-то из смертных людей, то ли божеством, солнце затмилось и всеобщая тьма объяла землю, словно настала ночь, и что при кончине Ромула случилось то же самое несчастье. 7. Итак, как передают, Ромул, основавший Рим и первый поставленный там царем, получил в удел такую кончину. Он умер, не оставив после себя никакого потомства, процарствовав тридцать семь лет, пятидесяти пяти лет от роду. В самом деле, он стал царем совсем молодым, в восемнадцать лет, с этим согласны все, кто излагает относящиеся к нему истории.
LVII. А на следующий год никакой римский царь не был избран, но особая магистратура, которую называют междуцарствием[87], взяла на себя надзор за общественными делами, причем создана она была следующим образом: включенные в сенат Ромулом из патрициев, числом двести, как я говорил, были распределены по декуриям[88]. Затем, бросив жребий, они поручили первым десяти, на кого он выпал, отправлять в государстве высшую должность. 2. Но они царствовали не все вместе, а каждый по отдельности в течение пяти дней, имея фасции[89] и остальные знаки царского достоинства. После истечения срока своих обязанностей первый передавал правление второму, а тот - третьему, и так продолжалось вплоть до последнего. По окончании отведенного им пятидесятидневного срока правления первых десяти, следующая десятка принимала власть, а от них в свою очередь новые. 3. Когда же народ, раздраженный подобной переменой власти, порешил положить конец правлению десяти, ибо люди не обладают одинаковыми наклонностями и природными данными, сенаторы, созвав народ на собрание по трибам и куриям, позволили рассмотреть вопрос о способе правления - предпочитает ли он вручить бразды власти царю или ежегодным магистратам. 4. Но народ не принял выбора на себя и передал решение дела сенаторам, заранее признав ту форму правления, какую бы они ни установили. А всем сенаторам казалось, что следует учредить царскую власть, по поводу же того, кто будет править, начался раздор, от какой именно стороны будет царь. Ибо одни полагали, что надо назначить правителя полиса из старших сенаторов, другие же - что из добавленных, которых называли "новыми".
LVIII. Поскольку спор затянулся, то в конце концов сошлись на таком решении: выполнить одно из двух - либо предоставить старшим сенаторам право объявить царя не из их среды, а обязательно кого-либо другого, кого они сочтут наиболее подходящим, либо младшим сделать то же самое. Старшие приняли выбор на себя и, обстоятельно посовещавшись, одобрили следующее: поскольку сами они, согласно договору, от верховенства отстраняются, то и никому из приписанных сенаторов власти не прибавлять, а поставить царем какого-нибудь человека извне, но такого, чтобы он не примкнул ни к одной группировке, как наилучшее средство для искоренения распри. 2. Обсудив это, они наметили человека, родом сабинянина, сына Помпилия Помпона, знатного мужа по имени Нума, пребывавшего в самом рассудительном возрасте, около сорока лет, и обладавшего наружностью, полною царского достоинства. 3. Благодаря своей мудрости он пользовался огромной славой не только среди куретов[90], но и среди живущих окрест. Приняв такое решение, сенаторы созвали людей на народное собрание и тогдашний междуцарь от лица сената заявил, что по единодушному мнению будет установлено царское правление, сам же он, как наделенный полномочиями по принятию решения о царской власти в полисе, выбирает Нуму Помпилия. И после этого он назначает послов из числа патрициев и отсылает их к нему для наделения сего мужа властью в третий год шестнадцатой Олимпиады, победителем в которой в беге на стадий стал Пифагор Лаконский.
LIX. Итак, касательно сказанного я не имею ничего возразить тем, кто оставил свидетельства об этом муже, а вот о последующем я затрудняюсь говорить с определенностью. Ведь многие написали, что Нума был учеником Пифагора[91] и что именно тогда, когда римский полис назначил его царем, он проводил время, занимаясь философией в Кротоне. Но время жизни Пифагора противоречит этому рассказу. 2. Ибо Пифагор жил не только на много лет, но на целых четыре поколения позже Нумы, как мы узнали из исторических повествований. В самом деле, Нума принял царскую власть над римлянами в середине шестнадцатой Олимпиады, а Пифагор проживал в Италии после пятидесятой Олимпиады. 3. Я могу привести еще более красноречивое, нежели упомянутое, свидетельство того, что в исторических сочинениях об этом человеке спутаны времена событий, а именно, что тогда, когда Нума был поставлен римлянами царем, не существовало еще города Кротона; ведь Мискел[92] основал его в третий год семнадцатой Олимпиады, т.е. на целых четыре года позднее, чем Нума стал править над римлянами. И я не в состоянии признать, что Нума занимался философией одновременно с Пифагором Самосским, процветавшим четыре поколения спустя, или пребывал в Кротоне, в не существовавшем еще городе, когда его призвали на царство римляне. 4. Если же мне позволено высказать собственное мнение, то, по-моему, пишущие о нем соединяют два общеизвестных обстоятельства: пребывание Пифагора в Италии и мудрость Нумы, ведь все согласны, что он был мудрым человеком, и, связывая эти события воедино, они и превращают Нуму в ученика Пифагора, нисколько не исследовав их жизнь, т.е. приходился ли расцвет их жизни на одно и то же время, как я лично проделал. Если только вместо Пифагора Самосского не подставить другого, учившего философии, жизнь которого совпадала с Нумой. Но я не знаю, как это можно доказать, потому что никто из достойных упоминания писателей - ни римлянин, ни эллин, - насколько известно, не сообщил в историческом повествовании таких сведений. Но довольно об этом.
LX. Когда призывающие в правители явились к Нуме, тот до поры до времени возражал и долго отбивался от того, чтобы принять власть; когда же начали настаивать его братья и, наконец, отец счел недопустимым отвергнуть столь великую почесть, он согласился стать царем. 2. Оповещенные об этом послами римляне, уже прежде чем увидеть сего мужа, возымели симпатию к нему, ибо посчитали его колебания достаточным свидетельством мудрости. В самом деле, если другие сверх меры ценят царскую власть и почитают в ней счастье жизни, то Нума презрел ее как нечто дурное и недостойное домогательств, так что еще по пути они встречали его вдоль дороги и сопровождали в город громкими хвалами, приветствиями и другими почестями. 3. Но лишь после того, как состоялось народное собрание, на котором члены триб подали в пользу него голоса по куриям, а патриции утвердили решение простонародья, и в заключение к тому же птицегадатели[93] объявили о благоприятных знаках, поданных божеством, Нума принял власть. 4. Римляне говорят, что человек этот не совершил ни одного военного похода, но, будучи благочестивым и справедливым, провел все время своего правления в мире и предоставил городу отменнейшее управление. И передают о нем много восторженных рассказов, возводя его человеческую мудрость к божественным заветам. 5. Так, передают легенды о том, что некая нимфа Эгерия обычно являлась к нему и наставляла его каждый раз царской премудрости, другие же - что это была не нимфа, а одна из муз. И сказывают, что это стало явным для всех, поскольку, как полагают, люди сначала не верили и считали, что рассказ о богине выдуман, он, желая ясно предъявить им неопровержимое доказательство общения с божеством, по ее наущению поступил так. 6. Позвав немало родовитых римлян к себе в дом, показав затем им его внутренние покои, скудно обставленные, недостаток припасов, необходимых для угощения, он приказывает всем удалиться, но приглашает их вечером на пир. 7. Когда же гости прибыли в назначенный час, он предъявляет им роскошные ложа и столы, уставленные множеством изысканных кубков, а когда они возлегли, угощает их всяческими яствами, какие любому человеку нелегко было состряпать даже за весьма изрядный срок. Поэтому римляне были потрясены увиденным, и с того самого времени утвердилось прочное мнение, что с ним поддерживает связь какая-то богиня.
LXI. Те же, кто очищает историю от всяческих домыслов, уверяют, что рассказ об Эгерии был выдуман Нумой, чтобы к нему прониклись люди, питающие страх перед богами, охотно приняли установленные им законы, словно ниспосланные богами. 2. Они же заявляют, что в этом он начал подражать эллинским образцам, став приверженцем мудрости Миноса Критского[94] и Ликурга Лакедемонского[95]. Первый из них, как говорят, был последователем Зевса и, посещая Диктейскую гору[96], на которой, по рассказам критских мифов, был вскормлен куретами Зевс, спускался в священную пещеру, и, принеся составленные им там законы, объявил, что получил их от Зевса. А Ликург сказал, что посещая Дельфы, научился создавать законы под руководством Аполлона. 3. Но я понимаю, что тщательно обследовать все, касающееся мифологических историй, особенно то, что касается богов, требует долгого разговора, поэтому, мне кажется, лучше поведать о том, что римляне извлекли полезного из правления этого мужа, о чем я узнал из местных исторических повествований, я сообщу об этом, сказав сначала, в каких смятенных обстоятельствах оказались дела общины, прежде чем Нума вступил на царство.
LXII. После кончины Ромула во главе общины оказался сенат и в течение года, как я сказал, он удерживал власть, но внутри него начались раздоры и вражда по поводу верховенства и равенства. Ибо вся та часть альбанпев, которая выселилась в колонию вместе с Ромулом, считала себя вправе диктовать решения и получать величайшие из почестей, а также принимать услуги от пришельцев. 2. Те же из поселенцев, кто был позднее записан в патриции, полагали, что им не пристало лишаться почести и находиться в худшем положении по сравнению с первыми. В частности, все, кто был родом из племени сабинян, считали, что, согласно договору, заключенному Ромулом с Тацием, они получали гражданство на равных с древними поселенцами и им предоставят те же самые блага, что и первым. 3. А вместе с разделением сената оказалась расколотой надвое и толпа клиентов, которые присоединились к соответствующим враждебным группировкам. Но имелась и немалая часть плебеев[97] из тех, что недавно получили гражданство, которые ни в какой войне вместе с Ромулом не участвовали и от вождя ни доли земли и ни добычи не получили. Эта бездомная, нищая масса бродяг, естественно, была настроена враждебно к более могущественным людям и всегда готова к беспорядкам. 4. Нума, осознав, что основы полиса действительно потрясены в таком водовороте событий, сначала исправил положение бедняков из народа, поделив между ними земли из владений Ромула, а также небольшую часть общественного поля. Затем он прекратил раздоры среди патрициев, нисколько не ѵщемив их в том, что ввели основатели города, но распространив на новых поселенцев ряд других привилегий. 5. А настроив весь народ, словно инструмент, на стремление лишь к общественному благу и расширив пределы города за счет Квиринальского холма (ведь он до сих пор еще был без стен), он коснулся тогда и других сфер общественного устройства, полагая, что с внедрением двух вещей община будет процветающей и могучей. Во-первых, он приобщил людей к благочестию, убеждая, что боги являются подателями и охранителями всех благ для смертных, а затем - к справедливости, открывая, что благодаря ей блага, исходящие от богов, приносят пользу их обладателям.
LXIII. А на основе каких законов и государственных установлений он добился того, чтобы оба его мероприятия достигли преуспеяния, так вот, обо всем этом я не считаю нужным писать, подозревая, что рассказ будет длинным, и вместе с тем видя, что описание их не нужно для эллинской истории; но о главном, что сможет прояснить в целом намерения Нумы, я в основных чертах расскажу, начав с его упорядочения того, что касается божественных дел. 2. Как бы то ни было, все установления Ромула относительно обычаев и законов Нума оставил в силе нетронутыми, полагая, что все устроено наилучшим образом, а то, что, как ему казалось, было там упущено, стал добавлять. Он выделил много священных участков богам, оказавшимся еще без почитания, воздвиг множество алтарей и храмов, учреждая празднества для каждого из богов и назначив жрецов, которым вменялось блюсти очистительные церемонии, узаконивая священные ритуалы, жертвоприношения и очистительные обряды и много прочих служение и почитании, сколько не имеет ни один не только эллинский, но даже варварский полис, в том числе и те, кто издавна гордился своим благочестием. 3. И самого Ромула, как явившего величие свыше смертной природы, он постановил почитать под именем Квирина возведением храма и ежегодными жертвоприношениями. Ведь когда римляне не ведали, произошло ли его исчезновение по божественному промыслу или по злому умыслу людей, некто по имени Юлий, потомок Аскания, земледелец и муж непорочной жизни, который ни в чем не солгал Бы ради своей выгоды, явившись на Форум, возвестил, что когда он возвращался с поля, то видел, как Ромул удаляется из города в полном вооружении, и когда тот проходил мимо, Юлий услышал следующие слова. 4. "Возвести от меня римлянам, Юлий, что гений, от которого я получил судьбу рождения, возводит меня, завершившего смертный век, в сонм богов; я - Квирин". Изложив на письме все законодательство о божественных установлениях, Нума разделил его на восемь частей в соответствии с разделами священнодействий.
LXIV. Один род священнодействий он вручил тридцати курионам, которые, как я сказал, совершают общественные жертвоприношения за курии. 2. А второй род он отдал тем, кого у эллинов называют стефанофорами[98] а у римлян - фламинами; их так обозначают по ношению повязок и шапок[99] - "флам", которые и теперь еще носят. 3. Третий род он назначил начальникам целеров, которые, как я уже говорил, предназначены служить конной и пешей стражей при царях; ведь и начальники целеров отправляют некоторые священнодействия. 4. Четвертый же вид он поручил толкователям ниспосылаемых богами знамений, различающим, чьи указания касаются частных и общественных дел. Их римляне по одному из всех видов гаданий зовут авгурами, мы бы сказали - птицегадателями, у них они являются знатоками всех гаданий, всего, что относится к явлениям на небесах, в воздухе и на земле. 5. Пятый же он вменил девам, охраняющим священный огонь; они называются у них по богине, которой служат, весталками. И сам Нума первым воздвиг для римлян храм Весты, а также назначил дев ее жрицами. Так как изложение того требует, то о них необходимо сказать вкратце самое существенное. Действительно, у многих римских писателей на эту тему есть и такое, что требует рассмотрения. Ведь те, кто тщательно не вник в суть этого вопроса, выносят о нем пустые и необдуманные суждения.
LXV. Как бы то ни было, некоторые из неискушенных писателей приписывают сооружение храма Весты Ромулу, считая невозможным (ибо город был основан мужем, достаточно опытным в пророчествах), чтобы он не построил сначала общий очаг полиса, тем более что основатель был воспитан в Альбе, где с давних времен был возведен ее храм и его мать была жрицей Весты; а те, кто разделяет священнодействия в ее честь на два вида - одни совершаются публично за государственные дела, а другие - частным порядком за домашние дела, - говорят, что Ромул испытывал сердечную необходимость в том, чтобы почитать эту богиню обоими видами священнодействий. 2. В самом деле, для людей нет ничего более насущного, чем общий очаг, и для Ромула, когда он начинал, в соответствии с унаследованными им традициями рода, это ближе всего касалось его, ибо его предки принесли с собой святыни из Илиона, причем мать его была жрицей. И потому-то представляется, что приписывающие сооружение святилища скорее Ромулу, чем Нуме, вообще-то говорят правильно, ведь когда город заселялся, сначала надо было установить очаг и притом человеком, опытным в божественной мудрости; что же касается сооружения нынешнего храма и прислуживающих богине дев, то этого они не знают. 3. Ведь и не в том месте, в котором сейчас охраняется священный огонь, Ромул почтил богиню (безусловное доказательство чего в том, что оно находится снаружи так называемого Квадратного Рима, который он обнес стеной; но святилища для общего очага все воздвигают в наиболее укрепленном месте города и никто - вне стен). Ромул не установил служения богине с помощью дев, так как, по-моему, он помнил о страданиях матери, которая, будучи служанкой богини, потеряла девственность, так что из-за воспоминаний о собственных горестях он будет лишен возможности наказать по отечественным законам какую-нибудь из жриц, если обнаружит ее погубленной. 4. Поэтому действительно Ромул не устанавливал общего святилища Весты и не назначал ей жрицами дев, но, сложив в каждой из тридцати курий очаг, у которого приносили жертвы члены курий, он сделал жрецами глав курий, подражая обычаям эллинов, которые еще существуют в древнейших из полисов. Во всяком случае, так называемые у эллинов пританей[100] являются святилищами Гестии, и заботу о них осуществляют люди, имеющие наибольшую власть в общине.
LXVI. Нума же, приняв власть, не снес очагов курий, но установил один общий для всех в местности между Капитолием и Палатином, поскольку холмы уже объединились в город с единой стеной, а посреди них находился Форум, на котором был сооружен храм, охрану же святынь он постановил осуществлять согласно отечественному закону латинов с помощью дев. 2. Определенное затруднение вызывает как раз то, что охраняется в святилище и по какой причине поручено именно девам? Так вот, некоторые говорят, что ничего, кроме видимого в нем огня, там нет, а то, что охрана его возложена на дев, а не на мужей, естественно, ибо огонь неоскверняем, дева же целомудренна, а наисвятейшим из богов любо чистейшее из смертных. 3. Утверждают, что огонь расположен на очаге, так же как земля, являющаяся божеством, занимает среднее место в мировом порядке и возжигает сама по себе горний огонь. Но некоторые утверждают, что кроме огня в священном помещении богини находятся тайные для многих святыни, о которых знают лишь верховный жрец[101] и девы, и основательное подтверждение этого мнения - пожар храма, случившийся во время первой Пунической войны[102], которая была у римлян с карфагенянами из-за Сицилии. 4. Так как когда вспыхнул священный участок и девы спасались бегством от огня, один из Великих понтификов Луций Цецилий, прозванный Метеллом[103], муж консульского достоинства (который призвал из Сицилии сто тридцать восемь слонов, захваченных у карфагенян, для своего славного триумфа), презрев собственную безопасность ради всеобщего блага, силой прорвался в пожарище и, схватив оставленные девами святыни, спас их от огня. В связи с этим он получил от города великие почести, как свидетельствует надпись на его статуе, помещенной на Капитолии. 5. Однако признавшие этот случай в качестве достоверного добавили к нему собственные догадки. Одни утверждают, что в храме сохранилась некая часть святынь с Самофракии, что Дардан[104] перенес святыни с острова в им самим основанный город, а Эней[105] во время бегства из Троады и доставил их вместе c другими в Италию. Другие же заявляют, что это упавший с неба Палладий[106], который оказался у илионцев, и что Эней доставил его, зная о нем, а ахейцы украли его копию - так вот, по этому поводу очень много историй сложено поэтами и писателями. 6. Я же лично на основании многих данных полагаю, что там имеются какие-то неизвестные толпе святыни, охраняемые девами, а не только огонь, но что это такое, не считаю достойным любопытствовать ни для себя и ни для кого другого из желающих соблюдать благочестие.
LXVII. Прислуживающих богине весталок сначала было четыре, и их выбирали цари но справедливым законам, которые установил Нума, позднее же из-за множества священнодействий, которые они совершают, их стало шесть, и в таком составе они существуют вплоть до нашего времени, проводя жизнь при храме богини; днем они не препятствуют никому из желающих войти в храм, ночью же никому из мужчин пребывать там не позволено. 2. Необходимо, чтобы они в течение тридцати лет сохраняли целомудрие и безбрачие, и воздавали жертвы, и отправляли прочие священные обряды по закону, согласно которому десять лет им надлежало учиться, десять - совершать священнодействия, а остальные десять - учить других. По исполнении тридцатилетия службы ничто не препятствует желающим снять повязки[107] и прочие знаки жречества ради замужества. Поступили так весьма немногие, но конец жизни у них оказался незавидным и не слишком счастливым, так что остальные весталки, усмотревшие в их несчастьях предупреждающий знак, остаются при богине до смерти, но взамен выбывшей снова назначается понтификами другая. 3. Много высочайших почестей воздает им государство, благодаря которым у них нет тоски ни по детям, ни по браку, но и наказания на согрешивших налагаются строжайшие. Дознавать и наказывать их по закону предоставлено понтификам; провинившихся в чем-то малом бьют палками, а потерявших невинность предают самой позорной и жалкой смерти. 4. Так, еще живых их несут на носилках, исполняя положенное для мертвых, шествующие впереди друзья и родственники оплакивают их, доставляют их не далее Коллинских ворот и помещают в устроенный под землей склеп вместе с погребальными приношениями. И они не получают ни надгробной стелы, ни заупокойных жертв и ничего прочего из положенного при похоронах. 5. Кажется, существует немало указаний, что весталки небрежно исполняют свои обязанности, особенно же - угасание огня, чего более всех несчастий страшатся римляне, усматривая в нем знамение гибели города, по какой бы причине оно ни случилось, и вновь приносят его в храм, с помощью многих обрядов умилостивляя огонь; об этом я расскажу в подходящем месте.
LXVIII. И очень к месту рассказать здесь о явлениях богини, которая показалась несправедливо обвиненным весталкам; ведь римляне верят этому, если даже это и невероятно, и писатели написали об этом много произведений. 2. С одной стороны, существуют те, кто проповедует безбожную философию, - если и впрямь это можно назвать философией, - кто высмеивает все явления богов, слившиеся у эллинов или варваров, усиленно поднимая на смех такие истории, приписывая их выдумкам людей, так как никому из богов нет, дескать, заботы ни о ком из людей. С другой же стороны, те, кто не освобождает богов от причастности к человеческим заботам, но заключает, что боги благосклонны к добрым, а к злым враждебны, вникнув в суть многих историй, склонны отнести эти явления к вероятным. 3. Так, рассказывают, что однажды, когда погас огонь из-за какой-то небрежности Эмилии, которая берегла его тогда, но передоверила заботу о нем другой весталке из недавно избранных и еще только обучавшихся обязанностям, по всему городу распространились беспорядки, понтифики предприняли расследование того, какая скверна коснулась жрицы огня. И вот тогда, говорят, непогрешившая, но оказавшаяся в трудном положении из-за происшествия дева, простерев руки к алтарю, в присутствии жрецов и остальных весталок взмолилась. 4. "Веста, защитница града римлян, если я благочестно и праведно исполняла для тебя священные обряды без малого тридцать лет, имея чистую душу и непорочное тело, явись мне и окажи помощь, и не позволь твоей жрице умереть жалчайшим образом; если же мной сделано что-либо нечестивое, то, наказав меня, очисти нечестие города". 5. Рассказывают, что она, произнеся это, оторвала от льняной одежды, в которую была одета, перевязь и с молитвой бросила материю на алтарь, и на давно угасшем и ни единой искры не хранившем пепле из льна возгореюсь большое пламя, так что городу уже не были нужны ни очищения, ни добывание нового огня.
LXIX. Еще более удивительно, чем это, и более сродни мифу - о чем я намереваюсь поведать. Говорят, что кто-то, кто не мог вынести того, что огонь погас, несправедливо обвинил одну из священных дев по имени Тукция, и не имея возможности оправдаться угасанием огня, какие-то свидетельства и доказательства выставил подложные. Дева же, которой приказано было защищаться, сказала только одно, что она очистит себя от клеветы делами. 2. Сказав это и призвав богиню быть ее предводителем в пути, она с разрешения понтификов идет к Тибру в сопровождении всего населения города. Подойдя к берегу, она осмеливается на дерзость, которая входит в пословицу в качестве прямо-таки невозможного. Зачерпнув воду из реки решетом, она несет ее до Форума и выливает ее к ногам понтификов. 3. И затем, говорят, хотя произвели усиленные розыски, ее обвинитель не был найден ни живым, ни мертвым. Однако, имея еще много чего поведать в защиту явлений богини, я считаю, что об этом сказано достаточно.
LXX. А шестая часть законодательства о божественных делах была вверена тем, кого римляне называют "салии", которых Нума самолично назначил из патрициев в количестве двенадцати, выбрав юношей самой прекрасной наружности, святилище которых расположено на Палатине, а потому сами они именуются Палатинскими. Агональские же салии, называемые некоторыми Коллинскими, святилище которых находится на Квиринальском холме, были назначены после Нумы царем Гостилием по обету, который он дал во время войны с сабинянами. Все эти салии являются некими плясунами и исполнителями гимнов в честь воинственных богов. 2. Празднество их отмечается примерно во время Панафиней[108] в месяц, называемый мартом, и справляется всенародно в течение многих дней, когда через весь город с пляской и пением жрецы шествуют на Форум и на Капитолий, и во многие другие частные и общественные места. При этом участники по-особому одеваются, стягивая пестрые хитоны широкими медными поясами и застегивая брошами красные плащи, окаймленные пурпуром, которые называются трабеями[109] (это особенная у римлян одежда и знак высокой чести), а на головах у них так называемые апексы[110] - высокие войлочные конусовидные шапки, которые эллины называют кирбасиями[111]. 3. И каждый из салиев носит у пояса меч, в правой руке - копье или палку или что-нибудь такого рода, а в левой держит фракийский щит. А он подобен ромбовидному щиту, сужающемуся с боков, какие, говорят, носят у эллинов те, кто совершает священнодействия куретов. 4. Так вот, салии, по моему мнению, являются переводом греческого слова "куреты"[112], получившие имя у нас из-за возраста, поскольку они "юноши", а у римлян - по усиленным телодвижениям. Ведь подпрыгивать и скакать у них называется "салире"[113]. По той же самой причине и всех остальных танцовщиков, так как им присущи различные прыжки и скачки, обозначают "сальтаторами" - "прыгунами", связывая название с салиями. 5. Правильно ли мое предположение в объяснении их прозвища, любой желающий может проверить, выведя его из их действий. Ведь они совершают ритмичные движения в доспехах под звуки флейты то все вместе, то попеременно, и одновременно с пляской распевают старинные гимны. А пляску и движения при оружии, а также шум, производимый стуком копий о щит, первыми ввели куреты, и если потребуется, можно это засвидетельствовать с помощью древних рассказов. Однако мне нет необходимости упоминать мифологические истории для людей, знающих о них почти все.
LXXI. А среди щитов, которые носят салии и о которых пекутся специальные их помощники, прилаживая их согласно правшам, один щит, сказывают, упал с неба и найден был, по слухам, в царских покоях Нумы, но никто из людей не приносил его, и никто ранее среди италийцев не знал такой формы щита - вот по этим двум причинам римляне заключит, что оружие это ниспослано божеством. 2. И говорят, что Нума, желая, чтобы это оружие почитали достойнейшие юноши, пронося его в священные дни по городу и производя при этом ежегодные жертвоприношения, но опасаясь как козней врагов, так и утраты его из-за кражи, повелел изготовить еще много щитов, подобных тому, что упал с неба; труд этот взял на себя некий мастер Мамурий[114] и выковал неотличимые от первого щиты, которые не смогли бы распознать злоумышленники, позарившиеся на посланное богами. Полное сходство предметов было достигнуто благодаря умению людей. 3. Как я лично полагаю и на основании многих других признаков, но особенно исходя из того, что происходит на торжественных процессиях в цирке и в театрах, римлянам присуще неимоверно ценить то, что относится к юношеству. 4. В самом деле, во всех таких шествиях отроки, надев неподобающие хитончики, имея шлемы, мечи и легкие щиты, выступают рядами, и есть у них предводители шествий, которые называются лидионами по игре, изобретенной, кажется, лидийцами. Таким образом, думается, создается подобие салиям; хотя у куретов ничего не делается так, как у салиев - ни в гимнах, ни в плясках. Полагалось, чтобы юноши были свободными, местными уроженцами и чтобы у них были живы оба родителя. Такие являются людьми самой что ни на есть удачи. Так что же еще о них писать?
LXXII. А седьмая часть сакрального законодательства отнесена к коллегии так называемых фециалов. Они могли бы, пожалуй, на эллинском языке называться эйренодиками[115]. Это мужи, избранные из лучших семей, пожизненно посвященные служению. Нума был первым царем, установившим у римлян эту священную магистратуру. 2. Однако взял ли он пример у так называемых эквикулов[116], как думают некоторые, или у города ардеатов, как пишет Геллий[117], я не могу сказать точно, но следует подчеркнуть только одно, что до правления Нумы у римлян не было еще коллегии фециалов. 3. Они были учреждены Нумой, когда он вознамерился воевать с фиденянами, совершившими набеги и грабеж его страны, на случай, если б они захотели заключить договор с ним без войны, и сделали они это установление по необходимости. Я думаю, раз уж у эллинов не существует в обычае должность фециалов, то следует сказать, какую власть они имели над главнейшими делами, чтобы тем, кто не знает о благочестии римлян, которому они были, тогда преданы, не казалось странным, что все войны у них заканчивались наиболее успешно. 4. Тогда станет ясно, что у римлян все исконные позиции и основания были в высшей степени благочестивы, и благодаря этому они пользовались во время опасностей благосклонностью богов. Так вот, все обязанности, возложенные на римских фециалов, из-за их обилия объять нелегко, если обрисовать их вкратце, то обнаруживается следующее: им надлежало следить, чтобы римляне не начинали никакой несправедливой войны против какого бы то ни было союзного полиса, если же другие вздумают нарушать договор с Римом, то сначала посредством посольства добиваться справедливости словесным образом, если же те не прислушаются к их требованиям, тогда уж решить объявлять войну. 5. Подобным же образом, если кто-либо из римских союзников потерпит несправедливость от римлян и попросит словесно правосудия, этим людям следует разузнать, не претерпели ли они какого-то вероломства, и если фециалам покажется надлежащим обвинить их, то схватить обвиняемых и выдать их обиженным. В их ведении также судить проступки в отношении послов и охранять святость договоров, а также заключать мир, а, если он окажется заключенным не в соответствии со священными законами, отвергнуть его, а беззаконнные действия военачальников, связанные с клятвами и перемириями, расследовать и очистить их искупительными жертвами, о чем я поведу речь со временем. 6. А что касается послов, всякий раз как они требуют удовлетворения от города, который, по их мнению, совершил несправедливость, - так как недостойно не знать об этом вследствие их ревностного тщания о священном и справедливом - об этом я узнал такое: один из фециалов, которого они сами выбрали[118], облаченный в священные одежды и прочее убранство, чтобы он выделялся среди остальных, отправляется в город обидчиков и, встав на границе общин, призывает Юпитера и других богов в свидетели, что он пришел требовать справедливости в отношении полиса римлян. 7. После клятвы, что он придет в город только потому, что тот является нарушителем справедливости, фециал, прокляв себя и Рим страшными проклятиями, если он лжет, вступал на его территорию; потом, призвав в свидетели первого встречного, будь то сельчанин или горожанин, и повторив те же самые проклятия, он направлялся в город и, прежде чем войти в него, тем же самым способом призывал в свидетели стража у ворот или первого встречного в воротах, затем он следовал на форум и, встав там, начинал возглашать о том, ради чего он явился, сопровождая свое сообщение каждый раз клятвами и проклятиями. 8. И вот, если обидчики оказывали удовлетворение, выдав Риму виновных, он уводил их, став уже другом этой общины, и уходил от них как от друзей; если же они просили время для совещания, то, выделив им на это десять дней, он вновь возвращался к ним и дожидался их решения вплоть до их третьей просьбы. По прошествии же тридцати дней, если община не давала Риму удовлетворения, призвав на помощь небесных и подземных богов, фециал удалялся, говоря только, что римский полис будет держать совет о них, сохраняя спокойную обстановку. 9. И после этого, придя в сенат вместе с другими фециалами, он объявлял, что они выполнили все, что предписано священными законами, и если римляне пожелают вынести решение о войне, никакого препятствия боги чинить не будут. Если же чего-то из надлежащего не сделано, то ни сенат, ни народ не властны вынести решение о войне. Вот все, что мы узнали о фециалах.
LXXIII. Последний раздел уложения Нумы о святых делах касался того, что у римлян получили в ведение те, кто имеет высший жреческий сан и власть. Их на языке римлян по одной из обязанностей, которые они исполняют, а именно, по поддержанию в исправности деревянного моста, называют понтификами[119], но они являются главными распорядителями в наиболее значимых делах. 2. Ведь они вершат все суды по священным делам и над частными лицами, и над магистратами, и над служителями богов, а также учреждают законы во всем, что касается священных обрядов, но неписаные и относящиеся к обычному праву, какие кажутся им подходящими в качестве законов и обычаев; и они следят за высшими магистратами, на кого возложены какие-либо жертвоприношения или отправление обрядов, а также за всеми жрецами, и понтифики стоят на страже того, чтобы помощники их, которых привлекают при совершении священнодействий, ни в чем не погрешит против священных законов; а для всех частных лиц, которые не знают ритуалов, относящихся к богам и божествам, они являются истолкователями и прорицателями: a если они узнают, что кто-то не повинуется их установлениям, они налагают на них наказание, обращая внимание на действия каждого. И они не ограничены ни в каком суде в определении наказаний не отдавая отчета относительно священных дел ни сенату, ни народу. 3. Так что, если кто захочет назвать понтификов учителями священнодействий или знатоками священных законов, или охранителями их, или, как мы считаем, иерофантами[120], не погрешит против истины. Когда же кто-нибудь из них уходит из жизни, на его место назначается другой, избранный не народом, но ими самими, и это тот, кто кажется им наиболее подходящим из членов общины. И он принимает на себя жреческий сан, пройдя проверку, если птицы[121] явят ему благоприятные знамения. 4. Таково величайшее и значительнейшее, помимо менее значительных, законодательство Нумы о божественных делах и распределение священнодействий среди разных групп общества, благодаря чему город преисполнился благочестием.
LXXIV. Установления Нумы, что направляют каждого человека к умеренности и к благоразумию и возбуждают в нем чувство справедливости, сохраняющей римскую общину в согласии, более чем многочисленны, частью они закреплены в письменных законах, а частью не записаны, но вошли в обычай и долговременное употребление. Обо всех них поведать - дело непростое, но достаточно двух свидетельств, наиболее достойных памяти, - и остальные станут ясными. 2. Чтобы люди стремились к самодостаточности, а не посягали ни на что чужое, об этом было законоположение об определении границ имущества. Для этого Нума, приказав каждому описать свое имение и установить на границах его межевые камни, посвятил их Юпитеру-Охранителю границ и предписал, чтобы все совершали различные жертвоприношения в его честь, ежегодно в определенный день собираясь вместе, а также учредил весьма почитаемый у римлян праздник в честь богов границ. 3. Римляне нарекают праздник Терминалиями от слова "границы", а сами межевые камни они называют "терминами", заимствовав слово из нашего языка с изменением одной буквы[122]. Если же кто-нибудь уничтожит или передвинет эти камни, то, по установлению Нумы, совершивший это посвящается богу, чтобы тот, кто пожелает, мог убить нарушителя, как святотатца, и ему обеспечивалась безопасность и не налагалось очищение от скверны. 4. А право это он установил в отношении не только частных имений, но и общенародных, обозначив и их межевыми камнями, чтобы боги границ отличали как римскую землю от соседской, так и общую от частной. И римляне сохраняют памятники этого вплоть до нашего времени по причине святости. Поелику они считают межевые камни богами и приносят им ежегодно жертвы, притом никакого вида из живых - ибо нечестиво обагрять кровью камни, - но Цереровы пироги[123] и некоторые другие первинки плодов. 5. И надо было еще охранять дело, ради которого Нума признал богами надлежащие границы их владений, чтобы другие не присваивали себе чужого ни силой, ни хитростью. Теперь же иные люди не лучшим образом, не как завещали предки, отделяют свое от чужого, не закон, а страсть к обладанию всем является для них границей их владений, т.е. позорное дело. Однако рассматривать это предоставим другим.
LXXV. Посредством этих законов Нума направил полис к умеренности и благоразумию; чтобы подчинить законности дела, касающееся сделок, он изыскал средства, неведомые никому из основателей самых отменных государственных устройств. Ибо, видя, что те из соглашений, которые заключаются явно и при свидетелях, охраняются совестью и уважением присутствующих и редко когда нарушаются, а те, которые составляются без свидетелей, и кстати, гораздо более многочисленные, чем первые, имеют единственную защиту в виде ручательства договаривавшихся, он подумал, что ему следует позаботиться об этом более всего и сделать доверие достойным божественного почитания. 2. Так, он считал, что богиня Справедливости[124], Юстиция[125], Немезида[126], и по-эллински нареченные Эриниями[127], а также все, сколько ни есть им подобных, в достаточной мере обожествлены и освящены предками. Фидес[128] же, чувства к которой в людях являются наивысшими и наисвященнейшими, не почиталась тогда еще ни в общественной области полиса, ни в сферах частных отдельными людьми. 3. Придя к такому выводу, Нума первым из людей воздвиг храм Общественной Фидес и учредил в ее честь жертвоприношения, как и другим богам, на общественный счет. А значит, он намеревался со временем ввести в городе общий обычай и верный и надежный образ мыслей, который станет присущим как всем вместе людям, так и отдельному человеку. По крайней мере настолько священным и чистым признается доверие, что сильнейшая клятва, сделанная частным лицом по собственной воле, становится более крепкой, чем всенародные свидетельства, так что всякий раз, как появлялось какое-то сомнение при заключении договоров без свидетелей один на один, взаимное доверие унимало ссору тяжущихся и не позволяло развиться вражде. И магистраты, и суды в большинстве случаев прибегали к клятве на основе доверия. 4. Эти установления, введенные тогда Нумой, поощряя умеренность и понуждая законность, превратили римское государство в наиболее упорядоченное общество из наилучших в обитаемом мире.
LXXVI. А то, о чем я намереваюсь теперь рассказать, так это то, что Нума предоставил в качестве заботливого попечения земледельцам, исходя из необходимости и блага. В самом деле, этот муж, обратив внимание на то, что общине, которая будет держаться справедливости и жить благоразумно, надо предоставить необходимые средства к жизни, разделил всю землю на так называемые наги и установил в каждом из пагов управителей - надзирателя и охранителя частных наделов. 2. И они, часто обходя поля, описывали, какие хорошо или дурно обработаны, и докладывали царю, а он заботливых земледельцев хвалил и окружал благорасположением, ленивых же, порицая и наказывая, побуждал лучше обрабатывать землю. Поэтому люди, не занятые войнами и леностью, освобожденные от обязанностей в отношении государства, платящие вместе с позором пеню за лень и вялость, все становились деятельными и начинали понимать, что достаток от земли является более справедливым и более сладким, чем от военного дела, лишенного надежности. 3. Поэтому Нуме выпало на долю быть любимым своими подданными и примером для подражания соседям, а также остаться в памяти потомков; и благодаря наилучшем и удивительнейшим установлениям ни междоусобная вражда не нарушала согласия внутри общины, ни война с иноплеменниками не тревожила ее. В самом деле, соседи настолько были далеки от мысли, что римляне в своем мире и спокойствии предпримут нападение на них, что, когда у них начиналась какая-нибудь война друг с другом, они делали римлян своими посредниками и считали, что с помощью Нумы в качестве примирителя вражда закончится. 4. Так вот, лично я не постыдился бы поставить этого человека на первое место из тех, кто прославился счастьем. Ведь он происходил из царского рода и имел царский облик, а также получил надлежащее воспитание, благодаря чему научился вести благочестивую жизнь и предаваться разным добродетелям. 5. Он же удостоился принять власть над римлянами молодым, призванный и приглашенный ими, благодаря тому что славился доблестью и провел всю жизнь, сохраняя убеждение подданных в благодетельности своего правления. Он дожил до преклонных лет в полном здравии, ни в чем не терпя зла от судьбы, и умер легчайшей из смертей, угаснув от старости, поскольку гений-хранитель, с самого начала данный ему в удел, оставался с ним вплоть до того, как он покинул людей. Он прожил свыше восьмидесяти лет, а процарствовал сорок три года, и оставил потомство, как пишут многие, - четырех сыновей и одну дочь, род которых еще сохраняется, а Гней Геллий сообщает, что он оставил после себя одну только дочь, от которой родился Анк Марций, ставший третьим после него римским царем. 6. Когда Нума умер, община выказала по нему большую печаль и устроила роскошнейшие похороны. Лежит же он на Яникуле, по ту сторону реки Тибр. Вот все, чем мы располагаем о Нуме Помпилии.


[1] Сикелы – см. I. 22. 5, примеч. 85.
[2] Аборигины – см. I. 13. 10
[3] Энотры – см. I, 11–12.
[4] Совр. Таранто, в лат. традиции – Tarentum (Тарент).
[5] Пест (лат. Paestum) – город в Лукании, основанный в конце VII или в VI в. до н.э. ахейскими (Геродот. I. 167) или дорийскими (Аристотель. Политика. V. 2. 10; Солин. II. 10) греками, в V в. до н.э. попал в подчинение к луканам (Страбон. VI. 1. 1; 3), в 274–273 г. до н.э. туда была выведена колония латинского права (Ливии. Периохи, XIX; Веллей. I. 15; Плиний. III. 15).
[6] См. I. 17. В современной науке пеласгами считают выходцев с Балканского полуострова, негреков. В. Георгиев определил их язык как индоевропейский.
[7] Эритея, или Эрития – в греческой мифологии остров в Океане на Крайнем Западе.
[8] Здесь – первоначальное римское население. Латинский аналог слова – populus.
[9] Лициний Красc, Марк (115–53 гг. до н.э.) – крупный политический деятель, по прозвищу Богач. Входил в состав I триумвирата (60–53 гг. до н.э.), получил в качестве провинции, т.е. поручения, войну на Востоке. В 53 г. до н.э. предпринял поход против парфян, во время которого был разбит в битве при Каррах и погиб.
[10] 3десь пример модернизации истории со стороны Дионисия.
[11] Триттия – треть народа.
[12] Дионисий употребляет здесь термин «лох», что соответствует лат. центурии.
[13] См. примеч. 34 к кн. I.
[14] Демотики у греков – принадлежащие народу, простолюдины. По сути дела, имеется в виду община.
[15] άγποίκοι – буквально 1) сельские, деревенские; 2) некультурные, грубые, но члены афинского гражданства, или народа, и потому имевшие права на земельную собственность.
[16] Гай Семпроннй Гракх – плебейский трибун 123 и 122 гг. до н.э., демократический деятель.
[17] Сенатор – от лат. senex, nis, т.е. «старый», «старец».
[18] в латинском это – conscripti («приписанные»), по наиболее распространенной версии «приписанные» противопоставлялись в сенате отцам (patres) как позднее их внесенные в список сенаторов.
[19] Celer – быстрый, скорый.
[20] В битве при Левктрах (371 г. до н.э.) спартанцы были побеждены фиванским полководцем Эпаминондом.
[21] В битве при Херонее (338 г. до н.э.) Александр Македонский разбил союзные греческие войска, после чего Греция потеряла независимость.
[22] В битве при Каннах (216 г. до н.э.) римляне потерпели самое страшное поражение от карфагенского полководца Ганнибала во время второй Пунической войны.
[23] Уран – в греческой мифологии бог неба, супруг богини земли Геи, отец божеств, олицетворяющих дикие силы природы – титанов, гекатонхейров, киклопов, которых он заточил в подземном мире.
[24] Крон – в греческой мифологии сын Урана и Геи, один из титанов, восставший против своего отца. Одним из его сыновей был Зевс. В римской мифологии Крон был отождествлен с Сатурном.
[25] Тартар – в греческой мифологии глубинная часть преисподней, куда Зевс заключил Крона.
[26] Персефона – в греческой мифологии дочь Деметры и Зевса, похищенная Аидом, богом подземного мира, ставшая его супругой и царицей преисподней. Римским аналогом ей является Прозерпина.
[27] Дионис – в греческой мифологии бог растительного мира, виноградной лозы и виноделия. Он был сыном Зевса и Семены, погибшей из-за происков ревнивой Геры. По одной из версий, во время морского путешествия был захвачен тирренскими пиратами, заковавшими его с целью продать в рабство. Но чудесным образом оковы упали с его рук, пираты от страха попрыгали в море, превращаясь в дельфинов, а Дионис получил свободу. В Риме почитался как Вакх.
[28] Корибанты – жрецы фригийской богини Кибелы, чей культ носил оргиастический характер. В Греции почиталась Кибела, слившаяся с Реей, дочерью Крона и Геи. В Риме корибанты идентифицировались с куретами. См. примеч. 35.
[29] Вакханалии – римские празднества во славу Диониса-Вакха, носившие оргиастический характер. В 184 г. до н.э. под предлогом опасности для государства и нравов предков были запрещены, а участники их подверглись преследованиям.
[30] Идэйская богиня – в греческой мифологии Рея Кибела. Получила прозвище от горы Иды на Крите, где она родила Зевса и прятала его от своего супруга Крона, глотавшего собственных детей.
[31] Консулы – старшие магистраты в Риме, обладавшие высшей военной властью (imperium), а также правом ауспиций.
[32] В лат. patrimi et matrimi. Наличие обоих живых родителей было в Риме условием участия в различных сакральных делах.
[33] Канефоры – участники торжественных процессий, несущие корзины со священными предметами.
[34] Аррефоры – участники торжественной процессии в честь Афины, несущие священные предметы.
[35] Cлово происходит от лат. tutulum (см. Фест. О значении слов. С. 484, 485). обозначающего головное украшение в виде пурпурной повязки, которая укладывает волосы в высокую прическу. Оно было отличительным знаком фламиники. Так же назывался и некий войлочный головной убор, который носили жрецы – фламины и понтифики.
[36] Куреты – первоначально божества растительности, затем у греков – спутники богини Реи и, наконец, – Реи и Кибелы. Их путали с корибантами (см. примеч. 66 и 86 к кн. I).
[37] Камиллы – лат. camilli, т.е. прислужники, помощники фламина Юпитера при жертвоприношениях, первоначально обслуживали культ кабиров (см. примеч. 86 к кн. I).
[38] Гаруспики – этрусские жрецы, пользовавшиеся популярностью в Риме, гадали по внутренностям жертвенных животных.
[39] См. гл. 21. 2–3.
[40] Пританей – в греческом мире общественное здание, где заседали у городского очага пританы; в Афинах – выборные представители территориальных округов-фил; в других городах – главы государств.
[41] Фидитий, или сисситии – в Спарте совместные трапезы спартиатов, полноправных членов государства.
[42] Ликург – легендарный основатель Спартанского государства и его конституции.
[43] Лат. far, - ris – хлеб в зерне, полбенный пирог. Отсюда древнейший вид брака – конфарреационный, при заключении которого использовался far.
[44] Килик – бокал, стакан.
[45] Т.е. в 231 г. до н.э. С ним согласен Геллий (ГѴ. 3). Однако Валерий Максим (И. 1. 4) дает дату 233 г. до н.э. Более того, Валерий Максим (II. 9. 2) упоминает о разводе некоего Луция Антония в 306 г. до н.э. (в цензорство Г. Юния Бубулька и М. Валерия Максима – Ливии, IX. 43. 25). Возможно, здесь ошибка Дионисия. Высказывается предположение, что древние авторы имели в виду разные формы браков или основания для развода.
[46] Дем – территориально-административная единица в Аттике.
[47] Питтак (середина VII – первая четверть VI в. до н.э.) – считался одним из семи греческих мудрецов. Жил в Митилене на Лесбосе, для которой составил законы.
[48] Харонд – правитель и законодатель, родом из Катаны в Сицилии. Жид примерно в VII-VI в. до н.э., во всяком случае не ранее середины VI в. до н.э. Прославился как законодатель. Его законы, охранявшие частнособственнические начала, были приняты не только в Кагане, но и в других городах Сицилии и Южной Италии.
[49] Ростры – ораторская трибуна на римском Форуме.
[50] Мандий Торкват, Тит (младший), сын Тита Манлия Торквата. Был казнен по приказу отца-консула за то, что во время II Латинской войны самовольно вступил в победоносный поединок с тускуданцем Гемином Месцием.
[51] В лат. яз. – нундины (nundinae от novem dies).
[52] Это был отряд его телохранителей-целеров.
[53] 12 ликторов, вооруженные пучками розог (фасциями) и воткнутыми в них боевыми топорами. В эпоху Республики ликторы как стражники и торжественный эскорт высших должностных лиц, предшествовали магистратам во время их прохождения по городу.
[54] Звучит для эпохи Ромула модернизированно. В современных понятиях это означает «управление общиной».
[55] У Дионисия – Посейдон, который равен римскому Нептуну, богу вод и покровителю коневодства, отождествленному с богом земледелия Консом. В честь него справлялись в Риме Консуалий. Его имя производится либо от лат. глагола condo со многими значениями, в том числе «воздвигать», «укрывать, прятать, хранить», либо от слова consilium, т.е. совет.
[56] Ценина – город в древнем Лации, близ Рима, откуда явствует, что похищенные девушки были не только сабинянками. К началу нашей эры город бесследно исчез.
[57] Квадрига – колесница, запряженная четверкой лошадей.
[58] Лат. Feretrius связан с глаголом fero, ferre (нести, носить).
[59] Альбанцы – жители Альба-Лонги. См. примеч. 176 к кн. I.
[60] О. Мюллер предлагает чтение - Волсинии, Клувер – Ветулонии, Казотон – Популонии.
[61] Старший анналист» Квинт Фабий Пиктор.
[62] Старший анналист» Луций Цинций Алимент.
[63] Старший анналист» Луций Калыгурний Пизон Фруги.
[64] Пеан – гимн, победный, благодарственный или скорбный, исполнявшийся хором.
[65] Возможны также переводы: «горожане» и «члены римской общины», что более точно.
[66] У Дионисия – куриты, название толкуется по-разному: как квириты (от сабинского слова «копье»), т.е. «копьеносцы», и как куреты (от сабинского города Куры), а также как члены курий.
[67] Священная дорога – римская улица, шедшая вдоль Форума от Велим, т.е. юго-восточной части Па.іатина, к Капитолию. Названием своим она обязана построенным здесь зданиям сакрального назначения – жилищу весталок и Регии, где заседала коллегия понтификов и хранились святыни салиев, а впоследствии и других жреческих коллегий. В республиканскую эпоху по Священной дороге шествовала триумфальная процессия.
[68] В латинском варианте – patricii minorum gentium. Согласно Ливию (I. 35. 6) и Светонию (Светоний. Август. 2), патрициями младших родов были римляне, введенные в сенат царем Тарквинием Древним. В их потомках искал опору против большинства коренных патрициев последний царь, Тарквиний Гордый (Jueuu. I. 47. 7).
[69] Паг – территория, принадлежавшая сначала родовым, позднеее – соседским общинам.
[70] Полис куритов – сабин, город Куры.
[71] Божество – т.е. Квирин.
[72] Лат. и сабин, quiris.
[73] В лат. варианте – умбры.
[74] Дионисий изобретает здесь этимологию, связывая неизвестную Форонию с греческим глаголом «ферейн» (носиться, перемещаться). Феронией же называлась италийская богиня, которой была посвящена роща близ вольского города Анксур, ставшего в начале I в. до н.э. колонией римлян. См. примеч. 151 к кн. I.
[75] У Дионисия – Гефест, греческий бог огня и кузнечного дела, отождествлялся в Риме с Вулканом.
[76] Гелиос – греческий бог Солнца, отождествленный с V в. до н.э. с Аполлоном, у римлян идентичен богу Соль.
[77] Селена – греческая богиня Луны, позднее отождествленная с Артемидой, в Риме – с Дианой.
[78] Дословно – Кронос, греческое божество, младший из титанов, супруг своей сестры Реи, отец главных олимпийских богов, в Италии отождествлен с Сатурном.
[79] Рея – богиня земли, в греческой мифологии была супругой Кроноса, матерью главных олимпийских богов, отождествлялась с малоазийское Матерью богов Кибелой, которая с III в. до н.э. почиталась и в Риме.
[80] Дословно – Гестии, равной римской Весте, богине очага, домашнего и общеримского.
[81] Диана – греч. Артемида, богиня, отождествленная с Селеной; считалась сестрой Аполлона.
[82] Юнона – в греческой мифологии Гера, супруга Зевса (в Риме – Юпитера). Первоначально почиталась в куриях, откуда ее прозвище – Курита.
[83] Камерийцы – жители латинского города Камерия (Cameria – Ливии. I. 38; Плутарх. Ромул. 33). Местоположение неизвестно.
[84] Лавииийцы – жители латинского города Лавиния.
[85] Лициний Марк, Гай – один из младших анналистов.
[86] Лат. poplifugia – римское празднество, справлялось 5 июля и состояло в шествии римлян на Козье болото для отправления жертвоприношения в связи либо с вознесением на небеса Ромула (Овидий. Фасты. II. 496–5В), либо с победой над латинами или этрусками после галльского нашествия (Варрон. О латин. языке. VI. 18, Плутарх. Ромул. 29).
[87] Лат. interregnum.
[88] Декурия – группа из 10 человек.
[89] Фасции – пучок розог, перевязанный ремнем, с воткнутым в них боевым топором – символом высшей власти в Риме.
[90] Куреты – жители сабинского города Куры (Курев), откуда, согласно традиции, происходил Нума (Ливии. I. 18. 1; Цицерон. О государстве. 13; Павел-Фест. О значении слов. Curis. С. 43.3; Плутарх. Нума. 3).
[91] Пифагор (VI в. до н.э.) – знаменитый математик и философ родом с о. Самос. Основал в Кротоне свою школу.
[92] Мискел – ахеец из Рип. (См.: Страбон. География. VI. 262; 269; VIII. 387).
[93] Римские жрецы-авгуры.
[94] Минос – легендарный царь Кносса на о. Крит, ставший после смерти благодаря своей мудрости судьей над умершими.
[95] Ликург – см. примеч. 41.
[96] Дихте – гора на Крите, где, по одной версии мифа, куреты охраняли новорожденного Зевса, по другой – этой горой была Ида.
[97] У Дионисия – «часть демотиков», т.е. возможен перевод «часть народа».
[98] Стефанофоры – букв, «несущие венки»., а также «венценосцы». В последнем случае это было званием высших должностных лиц, имевших право исполнять обязанности в венке.
[99] Слово испорчено. Греч. πιλος, лат. pileus – войлочная шапка. Этимология flamen
[100] Пританей – общественное здание, где собирались выборные должностные лица греческих городов, а также где кормили на общественный счет почетных граждан и иностранцев, как это было в Афинах.
[101] Великий понтифик.
[102] Первая Пуническая война Рима с Карфагеном (264–241 гг. до н.э.).
[103] Луций Цецилий Метелл, консул 251 г. до н.э.
[104] Дардан – легендарный герой, сын Зевса, зять первого царя Трои Тевкра, один из прародителей троянцев. См. также примеч. 128 к кн. I.
[105] См. кн. I. 47.
[106] Палладий – деревянная статуя Афины И ал лады. См. примеч. 184 к кн. I.
[107] Весталки, подобно другим жрецам, носили головную повязку – лат. vitta.
[108] Панафиней – афинский праздник в честь богини – покровительницы города. Учреждение Панафиней приписывалось Тезею. Праздновались каждые пять лет, затем – в третий год Олимпиады. Состояли из торжественных процессий, переодевания статуи Афины в новое платье, а также из конных, гимнастических и музыкальных состязаний.
[109] Травея – лат. trabea, торжественная тога, украшенная пурпурными полосами, принадлежность царей, всадников и авгуров.
[110] Апекс – лат. apex, букв, «остроконечная верхушка», навершие жреческой шапки в виде жгутика, обмотанного шерстью.
[111] Кирбасий – персидский головной убор.
[112] Слово «куреты» Дионисий производит от греч. κύρος или κουρος – юноша.
[113] Лат. глагол salio, - ui (ii), saltum, salire.
[114] Мамурий Вегурий – легендарный кузнец, изготовитель щитов анцилий. См.: Овщий. Фасты. III. 259, 383, 389, 392; Павел-Фест. О значении слов. С. 117; Пропорций. 4. 61; Плутарх. Нума. 13. Имя Мамурия связывают с памятью (memoria), либо с Марсом – осским Мамерсом.
[115] Слово составлено из двух: έιρήνη (мир) и δίκη (обычай, право, законность).
[116] Эквикулы – италийское племя, родственное эквам.
[117] Гней Геллий – анналист (II в. до н.э.).
[118] Римляне называли его pater patratus, т.е. «отец отряженный».
[119] Понтифики – см. примеч. 115 к кн. I.
[120] Иерофанты – верховные жрецы-понтифики.
[121] Т.е. птицегадания.
[122] Лат. termen, dnis = terminus, = termo, - onis (пограничный камень), во мн. числе – «граница», «пределы», и греч. τέρμον, -ονος = τερμα, -τος (предел) являются словами общего индоевропейского корня.
[123] В римском обиходе Церера считалась богиней земледелия и хлебных колосьев. В посвященный ей праздник Цереалии устраивались угощения.
[124] Дика – греческая богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды, в римской религии, возможно, соответствует богине Эквитас.
[125] Юстиция, соответствует Фемиде – греческой богине права и законности.
[126] Немезида – греческая богиня судьбы, позднее – возмездия.
[127] Эринии – греческие богини мщения, соответствуют римским Фуриям.
[128] Пистис – греч. «вера, верность», у римлян ей соответствует Фидес (Fides), божество верности.

Книга III

Происхождение Тулла Гостилия, избранного царей - Предоставление земли римлянам, не имеющим надела - Объявление альбанцам войны - Опасность, грозящая обеим сторонам извне - Переговоры альбанцев с римлянами о мире - Спор обеих сторон о первенстве полиса - Разрешение спора с помощью оружия - Братоубийственное состязание за верховенство полиса - Неожиданные повороты судьбы дома Горациев - Военные действия Тулла - Коварные планы альбанцев - Спасение римского войска Туллом и сокрушение всех замыслов противников - Суд над Меттием Фуфетием и его сообщниками в предательстве - Окончательная победа Тулла над фиденянами. Второй триумф Тулла - Начало и предлог новой войны Тулла Третий триумф Тулла - Война римлян с сабинянами и ее завершение во времена правления Тулла - Конец жизни Тулла Гостилия - Принятие власти Марцием, по прозванию Анк - Войны между латинами и римлянами. Другие военные деяния Марция - Действия Марция, направленные на то, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом - Историки о Луций Тарквиний, принявшем власть после смерти Марция - Походы Тарквиния - Потери и приобретения попеременно у тех и у других враждующих сторон - Битвы Тарквиния с латинами. Победоносное шествие Тарквиния - Тарквиний против сабинян - Заключение перемирия с сабинянами, борьба с другими недругами - Победа над тирренами. Условия мира, продиктованные Тарквинием - Пятилетняя война с сабинянами. Подчинение сабинского народа - Мирные деяния Тарквиния - Решение, принятое Тарквинием, о строительстве храма - Наука птицегадания. Невий - самый известный из птицегадателей. Память об этом прорицателе - Убийство Тарквиния. Наказание злоумышленников

I. После кончины Помпилия сенат, оказавшись во главе общины, собрался и постановил, чтобы форма правления сохранялась неизменной, а поскольку и народ не вынес другого решения, то назначил из числа сенаторов тех, кому надлежало исполнять в течение определенного числа дней должность, именуемую междуцарствием; а междуцари провозгласили царем того, кого предпочитал и весь народ - Тулла Гостилия. А происходил он из такого вот рода. 2. Некий муж благородного происхождения и богатый, по имени Гостилий, перебравшись жить в Рим из города Медуллии[1], что был основан альбанцами, а Ромул, взяв этот город по договору, превратил в колонию римлян, берет в жены женщину из сабинского рода, дочь Герсилия, избранную в свое время соплеменницами умолять отцов за мужей во время войны сабинян с римлянами. Как считали, именно дочь Герсилия поспособствовала тому, чтобы между предводителями установились дружественные отношения[2]. Гостилий, разделив с Ромулом тяготы многочисленных войн и великие деяния, отличившись в сражении с сабинянами, умирает, оставив единственного сына, еще ребенка; хоронят же его рядом с царями, в самом почетном месте Форума, удостоив стелы, надпись на которой запечатлела его подвиги. 3. А когда этот единственный сын достиг зрелого возраста и взял жену славного происхождения, то у него родился сын, Тулл Гостилий, который и был назван царем сенаторами и выбран голосованием граждан, каковое было проведено на основании законов и поелику божество благоприятными знамениями одобрило то, что было решено народом. А принял власть во второй год двадцать седьмой Олимпиады[3], на которой в беге на стадий победил афинянин Эврибат, а архонтом в Афинах был Леострат. 4. Царь Тулл проявил величайшую щедрость, сам же одновременно с воцарением получил в удел и полнейшую бедность народа, и внутреннюю смуту. А было так. Цари до него имели обширный и плодородный участок земли, выделенный в их пользование, с доходов от которого они устраивали шествия и жертвоприношения богам и получали в изобилии все, что требовалось для своей частной жизни. Этот участок учредил Ромул, отобрав землю в результате войны у прежних владельцев, а когда сам скончался бездетным, землей стал пользоваться Нума Помпилий, воцарившийся после него. И этот участок не был общественной собственностью, а постоянным наделом царей. 5. Эту землю Тулл предоставил тем римлянам, у кого не было никакого надела, разделив ее по количеству мужей, причем объявил, что ему самому достаточно отцовского владения и для жертвоприношений, и для расходов на жизнь. И с таким вот человеколюбием он восстановил положение тех граждан, кто очутился в стесненных обстоятельствах, положив конец их кабале у чужих людей. А чтобы никто не оставался без жилища, он присоединил к городу холм, который назывался Целием[4], где все римляне, кто не имел домашнего очага, получив по жребию достаточное количество земли, устроили себе жилища. И сам Тулл имел дом в этом месте. Вот что, достойное упоминания, передаю я о свершениях сего мужа, касающихся управления Римом.
II. В памяти людей сохранились и военные, и всякие прочие его деяния, но величайшие из них - это те, о которых я собираюсь рассказать, начав с войны против альбанцев. Зачинщиком же того, что города рассорились и прервали родственные связи, стал альбанский муж по имени Клуилий, наделенный высшей властью. Тяготясь тем, что у римлян - изобилие всяческих благ, будучи не в силах превозмочь зависть и по природе заносчивый и чрезвычайно сумасбродный, он надумал начать войну между общинами. 2. Не зная, как убедить альбанцев разрешить ему вывести войско против римлян, так как не имелось ни справедливых, ни законных предлогов, Клуилий замышляет следующее. Самым бедным и самым дерзким альбанцам он позволил грабить римские поля, суля им безнаказанность, и, чтобы разжечь в пограничных краях грабительские набеги, набрал немало таких людей, кто предпочитал получать не сопряженные с опасностями барыши, но от которых те не желали отказаться даже из страха. 3. И, как показало развитие событий, затеял он это расчетливо и словно само по себе. Ведь Клуилий сообразил, что римляне не потерпят грабежей, но будут действовать оружием, и у него самого появится возможность обвинить римлян перед своим народом в том, что якобы развязали войну они, а большая часть альбанцев, завидуя своим колонистам из-за их преуспеяния, с радостью воспримет повод для раздоров и поведет против римлян войну. Так и вышло. 4. Ведь так как злоумышленники из обоих городов уводили и уносили добычу с территории противника, римское войско однажды вторглось в землю альбанцев и многие из грабителей при этом были ил и перебиты, или пленены. Тогда Клуилий созвал народ на собрание. На нем он и многоречивое обвинение против римлян выдвинул, и бесчисленных раненых предъявил, и родственников убитых и похищенных привел, а еще больше приврал по поводу свершившегося, решив сначала потребовать от римлян удовлетворения[5] за то, что произошло, а в случае отказа начать с ними войну.
III. Но когда послы прибыли в Рим, Тулл, заподозрив, что они будут требовать удовлетворения, решил опередить их, стремясь переложить на них вину за то, что они разорвали соглашения, которые были заключены с колонией. Ведь между общинами действовали утвержденные при Ромуле договоры[6], которые содержали различные справедливые условия - в том числе и то, чтобы ни один из городов не начинал войны; а город, обвиняющий другой в какой бы то ни было несправедливости, может требовать удовлетворения у поступающего несправедливо, и если не получит его, то имеет право вести законную воину[7], поскольку договоры уже считаются разорванными. 2. Заботясь о том, чтобы римляне не выглядели повинными, когда у них первых потребуют удовлетворения, а затем не оказались виноватыми пред альбанцами, Тулл поручил самым знатным из своих друзей принять альбанских послов как гостей, со всем радушием, и удерживать их у себя в домах, а сам, сославшись на какие-то неотложные дела, уклонился от встречи с ними. 3. Когда же наступила ночь, он отправил в Альбу самых знатных мужей вместе с фециалами, наказав им, что надо предпринять, дабы потребовать от альбанцев удовлетворения за то, в чем римляне претерпели ущерб. Посланцы еще до восхода солнца завершили путь и, когда утренний форум наполнился народом, встретили находившегося там Клуилия и, изложив все, в чем римляне претерпели несправедливость со стороны альбанцев, принялись требовать, чтобы те исполняли то, что было условлено между городами. 4. Клуилий же, поскольку-де альбанцы первыми отправили в Рим тех, кто потребует удовлетворения, но ответа не удостоились, приказал римлянам как стороне, нарушившей договор, удалиться и объявил им войну. Но глава посольства, которого как раз и изгоняли, пожелал услышать от Клуилия только одно, признает ли тот, что первыми нарушают договоренности те, у кого потребовали удовлетворения, а римляне не собираются нарушать ничего из того, что освящено богами. 5. Клуилий это признал, и тогда глава посольства воскликнул: "Теперь я призываю в свидетели богов, которых мы сделали свидетелями договоренностей, что для римлян, которые первыми не получили удовлетворения, война против тех, кто нарушил договор, будет освященной богами, а вы будете обвиняемой стороной, о чем вопиют все обстоятельства. Ведь, когда и у вас потребовали удовлетворения, вы первыми не дали его и первыми объявили нам войну. А посему недолго вам ждать тех, кто будет мстить вам с оружием в руках". 6. Выслушав вернувшихся в Рим послов, тогда-то Тулл и повелел пригласить альбанцев, чтобы те сообщили, по поводу чего они заявились. Когда же они известили об упомянутом поручении Клуилия и пригрозили войной, если не получат удовлетворения, Тулл изрек: "Я раньше вас сделал это и не получил ничего из того, что предусмотрено соглашениями, кои явно вы первыми разорвали и обратили в ничто: вот поэтому я объявляю альбанцам законную и справедливую войну".
IV. После таких предварительных действий обе стороны начали готовиться к войне, не только вооружая свое собственное войско, но и призывая ополчение от союзных им общин. Когда же у них все было приготовлено, противники устремились навстречу друг другу и стали лагерями на расстоянии сорока стадиев от Рима: альбанцы - у так называемых Клуилиевых рвов (они еще сохраняют имя того, кто их соорудил), а римляне - выбрав наиболее пригодное для стоянки место немного ближе к Риму. 2. Когда же и те и другие обнаружили, что войска противника и числом людей не уступают друг другу, и на оружие не поскупились, и в прочем снаряжении не испытывают нехватки, то они отказались начать сражение немедленно, дабы натиском обратить противника в бегство, как предумышляли поначалу, но стали больше заботиться об обороне, нежели о том, чтобы напасть первыми, и принялись воздвигать высоченные частоколы. А самые кроткие из воинов задумались над тем, что они предпринимают не лучшее, и начали порицать власти предержащие. 3. А пока время тянулось впустую - ведь они не тревожили друг друга ни вылазками пехотинцев, ни стычками всадников, ничем, что было бы достойно упоминания, - Клуилий, которого считали виновником войны, тяготясь бесполезным сидением в лагере, решил вывести войско и первым вызвать врагов на битву, а если они не примут вызова, атаковать их укрепления. 4. Подготовив все для сражения и соорудив все необходимое на случай надобности штурмовать стены, Клуилий с наступлением ночи лег спать в своей палатке - кстати, и стража, полагавшаяся ему, бдила, - а на рассвете его нашли мертвым, причем на теле его не оказалось никаких следов ни ножа, ни яда, никакого другого насилия.
V. Поскольку происшествие произошло неожиданно, естественно, искали причину его; ведь никому не пришло в голову винить в смерти Клуилия перенесенную ранее болезнь. Одни, возводя всякую человеческую участь к божественному промыслу, уверяли, что он умер от гнева богов, потому что разжег желание метрополии воевать против колонии, желание войны и несправедливой, и незаконной. Другие, считая войну весьма прибыльным делом и горюя о потере немалой добычи, относили происшедшее к злым козням и зависти человеческой, обвиняя каких-то политических противников в том, сто они, отыскав неизвестный яд, против которого трудно найти противоядие, с его помощью отравили Клуилия. 2. Третьи же говорили, что он, подавленный печалью и не зная, что делать, избрал добровольную смерть, когда все пошло у него из рук вон плохо и ничто из ожидаемого не складывалось так, как было задумано вначале, когда он только приступил к делу. Но те, кто не был с военачальником ни в дружеских отношениях, ни во враждебных, имели свое суждение о произошедшем. Им казалось, что скорее всего мужа этого сразил не божественный гнев, не каверзы политических соперников и не безысходность в делах, но закон природы и необходимость исполнить обязательное предопределение, которое суждено всем рожденным. 3. Таким образом, прежде чем проявилось присущее его происхождению благородство, Клуилий встретил подобную кончину, а вместо него всеми, кто находился в лагере, был назначен диктатором Меттий Фуфетий - и на войне неумелый полководец, и в деле сохранения мира муж ненадежный. Поначалу он не меньше любого альбанца стремился к раздору между городами - почему его и сочли достойным командования после смерти Клуилия, но, получив бразды правления и осознав, что все в предпринятых делах идет тяжко, переменил былое мнение и посчитал необходимым продолжать боевые действия с отсрочками и промедлениями, заметив к тому же, что и альбанцы уже не все горят воинственным пылом и что результаты жертвоприношения его во имя войны не сулили ничего хорошего. 4. Наконец, узнав, что если и альбанцы, и римляне не прекратят войну, то им угрожает опасность извне, пренебрежение которой может привести к уничтожению обоих войск, Фуфетий решил призвать врагов к примирению и первым отправил вестников. Опасность же эта состояла в следующем.
VI. Вейяне и фиденяне, владея большими и многолюдными городами, еще в царствование Ромула развязали войну с римлянами[8] за власть и господство, после которой, сгубив свое сильное войско и лишившись в наказание части земли, были вынуждены перейти под власть победителей. Об этом я подробно рассказывал в предыдущей книге. Но, воспользовавшись долгим миром в правление Нумы Помпилия, они приумножили и людей, и имущество, и прочие виды благосостояния. И вот, вдохновленные этим, они вновь возжелали свободы, возгорелись непомерной гордыней и начали готовиться к тому, чтобы отпасть от римлян. 2. До поры до времени их замыслы об отпадении все же оставались тайными, в период же войны с альбанцами они вышли наружу. Разведав, что римляне со всем войском отправились на битву с альбанцами, они решили, что настал самый подходящий случай для нападения и составили тайный план во главе с самыми могущественными людьми, чтобы все способные носить оружие собрались в Фидены, передвигаясь скрытно и небольшими группами, дабы как можно дольше не быть обнаруженными теми, против кого они злоумышляли. 3. Собравшимися решено было ожидать удобного момента, когда войска и римлян, и альбанцев, покинув укрепления, выдвинутся на поле сражения. А известить их об этом должны были с помощью условных знаков лазутчики, устроившие дозоры в горах. Когда же знаки будут поданы, условились с оружием в руках поспешить против и римлян, и альбанцев, тем более что дорога, ведущая от Фиден к лагерям, была не длинной, и пройти по ней можно было самое большее за два-три часа, и, появившись на месте битвы, когда та уже будет подходить к концу, разумеется, ни одну из сторон не рассматривать как дружественную, напротив, кто бы ни побеждал - альбанцы или римляне - истребить победителей. Вот о чем договорились правители общин. 4. Так вот, если бы альбанцы с большим рвением устремились на битву, презрев римлян, и помышляли бы все разрешить в одном сражении, ничто не могло бы помешать тому, чтобы подготовленная для них западня осталась тайной, и оба войска были бы уничтожены. Но ныне как неожиданное для всех затягивание войны, так и длительность подготовки развеяли их замыслы. Ибо некоторые из участников заговора, то ли преследуя собственную выгоду, то ли завидуя своим вождям и тем, кто присоветовал им стать заговорщиками, то ли испугавшись доноса (что многим доводилось изведать в столь многолюдных и затянувшихся заговорах), то ли принужденные божественным внушением, которое не позволяет, чтобы неправедное дело возымело счастливый конец, - донесли о западне противнику, то есть альбанцам.
VII. Как только Фуфетий узнал об этом, он еще больше заторопился заключить перемирие, так как, по его мнению, у них не оставалось другого выбора. Но и царю Туллу поступил донос от друзей из Фиден о том же заговоре, так что и он, более не медля, принимает предложение Фуфетия. Тогда они оба сошлись в местечке, отстоявшем на равном расстоянии от обоих лагерей, каждый сопровождаемый советниками для помощи в вынесении решения, сначала поприветствовав друг друга по обыкновению и выказав дружеское и родственное благорасположение, оба повели речь о перемирии. 2. Вначале заговорил альбанец: "Мне кажется, необходимо прежде всего объяснить причины, по которым я первым посчитал нужным говорить о перемирии, - хотя и в сражении не был побежден вами, и ничто не мешало мне подвозить себе припасы, и никакая иная необходимость не принуждала меня к этому, - чтобы вы не возомнили, будто я признаю слабость моего войска, а вашу мощь неодолимой, и ищу благопристойного прекращения войны. Ведь вас из-за вашей спеси трудно было бы вынести, если бы вы надумали что-либо этакое про нас и не пожелали бы предпринять ничего разумного, словно уже побеждаете в войне. 3. Поэтому, чтобы вы не измысливали ошибочных представлений относительно моего намерения, т.е. о том, почему я считаю обоснованным прекращение войны, - выслушайте истинные причины. Я, назначенный отечеством диктатором, как только вступил в должность, начал размышлять о поводах, вовлекших наши города в распрю. Видя же, что они мелки, даже ничтожны и не способны разорвать нашу дружбу и родство, я полагаю, что верным не было решение ни альбанцев, ни ваше. 4. Но отчетливее я понял это и осознал страшное заблуждение нас обоих, когда приступил к делам и начал подмечать Пристрастия каждого. Дело в том, что я обнаружил, что и на частных, и на общих сходках не все альбанцы придерживаются единого мнения о войне. А к растущему недовольству, понятному по человеческой природе, добавились еще более неблагоприятные божественные знамения относительно войны, которые мной получены во время жертвоприношений, что усилило мои глубокую печаль и колебание. 5. И вот, сознавая это, я воздержался от битвы, но начал прибегать к отсрочкам и промедлениям в военных действиях, надеясь, что вы первыми заведете разговор о дружбе. И следовало бы, о Тулл, сделать это вам, а не ждать, пока начнет метрополия, ибо вы - наши колонисты. Ведь какие почести заслуживают от детей отцы, таких же ожидают от колонистов основатели полисов. 6. Но пока мы медлим и взираем друг на друга, выжидая, кто же выступит зачинателем благоразумных речей, иная угроза, совершенно неподвластная человеческой воле, овладевает нами и объединяет нас. Я узнал о ней, когда она еще была от вас скрыта, и уже не помышлял более о необходимости искать благовидные предлоги для перемирия. Ведь вокруг, о Тулл, плетутся страшные заговоры, и против нас обоих задумана хитрая ловушка, что без борьбы и без труда может сокрушить и уничтожить все дела рук наших при нападении на нас по праву огня и воды. 7. Зачинщиками же нечестивых козней являются правители фиденян и вейян, составившие заговор. А каков был характер их преступного намерения и откуда я узнал о тайных помыслах, слушайте".
VIII. Высказав это, он дал некоторым из присутствующих огласить письма, которые ему доставил кто-то от его гостеприимцев в Фиденах, и предъявил посланца. Когда же с письмами ознакомились и приведенный поведал обо всем, что услышал непосредственно из уст их отправителей, слушателями овладею страшное смятение, как обычно случается при столь большой беде, поскольку свалилась она на них неожиданно. Фуфетий, немного выждав, продолжил речь: 2. "Вы выслушали, римские мужи, сведения о причинах, по которым я до поры до времени откладывал столкновение с вами, а теперь посчитал нужным первым завести речь о дружбе. А вы уже после этого размышляйте, следует ли продолжать непримиримую войну из-за похищения бычков и овец, войну с отцами-основателями вашего города, в которой вы погибнете - хоть побежденными, хоть победителями, - либо, прекратив вражду с сородичами, выступить вместе с нами против общих врагов, которые замыслили не только отпадение, но и нападение на вас: не претерпев ничего ужасного, не опасаясь претерпеть, они собираются напасть на вас не открыто, как требует общий закон войны, но под покровом скрытности, когда меньше всего можно ожидать осуществления их злого умысла и предостеречься. 3. Уверен, в том, что против этих нечестивцев следует нам выступить со всей решимостью вместе, прекратив вражду - ведь полагать иначе сродни безумию - теперь, когда вы все узнали, вас не надо больше убеждать и побуждать к действию. А почему перемирие может стать полезным и подобающим обоим городам - ведь вы хотите услышать также про это, - я теперь попробую сказать. 4. Я считаю, что наилучшими и наиболее приемлемыми для родичей и друзей в отношении друг к другу являются такие условия мира, в которых не содержится ни гнева, ни злопамятства, поскольку все искренне простят всем то, из-за чего спорили и за что пострадали. Менее приемлемыми являются те условия, при которых простой народ освобождается от ответственности, а тех, кто совершил несправедливость, принуждают понести наказание и по обычаю, и по закону. 5. Мне кажется, нам подобает избрать наиболее выгодные и благородные условия мира и принять решение ни за что друг другу не мстить. Но если ты, о Тулл, не желаешь Замиряться на таких основаниях, но предпочитаешь решать судьбу тех, кто виноват с обеих сторон, судом, знай, что альбанцы готовы, прекратив взаимную неприязнь, пойти и на это. Если же ты способен, наряду с этими условиями перемирия, предложить какие-то другие, лучшие и более справедливые, так поспеши их назвать, и я буду нижайше тебе благодарен".
IX. Когда Фуфетий завершил речь, римский царь, взяв слово, начал говорить: "И мы, о Фуфетий, понимаем, что навлечем на себя тяжелую участь, если будем принуждены к тому - разрешать ссору между сородичами кровопролитием и резней, да и вид жертв при жертвоприношениях перед началом войны не позволяет нам начать сражение. И о нечестивых заговорах фиденян и вейян - а составлялись они против нас обоих - мы проведали пораньше тебя от наших гостеприимцев, которые там находятся. Поэтому мы не окажемся пред врагами беззащитными, мы подготовились к тому, чтобы и самим не претерпеть какого-либо ущерба, и их за козни достойно покарать. И не меньше тебя мы хотим закончить войну без сражения, не силой оружия. 2. Но я подумал, что не нам первым отправлять посольство по поводу перемирия, поскольку не мы первыми и начали войну, - мы защищались от тех, кто ее начал. Но если вы складываете оружие, мы с радостью принимаем ваши предложения и никоим образом не будем перечить при обсуждении перемирия, но согласимся на наилучшие и благороднейшие условия, изгнав из города альбанцев всякую несправедливость и всякое прегрешение, если на самом деле следует называть общими прегрешениями полиса то, в чем был виновен ваш военачальник Клуилий, который и за вас, и за нас получил достойное воздаяние от богов. 3. Так вот, пусть будет отринута всякая возможность обвинения и частного лица, и всей общины в целом, и пусть изгладится память о какой бы то ни было прошлой обиде, как и тебе, о Фуфетий, следует поступить. Но одного этого, то есть раздумий, как бы нам прекратить существующее между нами недоброжелательство, недостаточно. Требуется еще подготовить все для того, чтобы уже никогда более нам не начать войны. Ведь мы собрались не ради того, чтобы отсрочить беды, но во имя того, чтобы избавиться от них. Так вот, о том, какое завершение войны будет прочным и какое именно предложение в нынешних обстоятельствах и нас, и вас и теперь, и в будущем навсегда сделает друзьями, ты, Фуфетий, в своей речи умолчал, я же попробую присовокупить и это. 4. Если альбанцы перестанут завидовать римлянам из-за тех благ, которыми те обладают, обретя их не без серьезных опасностей, и не без упорных трудов (в самом деле, вы, не испытав с нашей стороны никаких обид, ни больших, ни малых, завидуете нам именно потому, что вам мерещится, будто мы счастливее вас), то римляне перестанут подозревать альбанцев в постоянных кознях и остерегаться их, словно врагов; ведь никто не бывает надежным прутом тому, кому завидует. 5. Так как же всему исполниться? Только не в том случае, если мы запишем обо всем нужном в тексте договора, и не в том, если и мы и вы поклянемся святынями, ведь они сами по себе на деле - слабая и немощная защита, но лишь в том случае, если мы объединим наши судьбы. Ведь одно только есть лекарство от скорби человеческой, проистекающей от созерцания чужих благ, - это то, чтобы завистники не считали блага тех, кому они завидуют, чужими. 6. А чтобы это произошло, я уверен, римлянам следует объединить с альбанцами все те блага, которыми они обладают сейчас и которые обретут впоследствии, а альбанцам - с радостью принять то, что им дают, и, главное, стать всем - либо большей и лучшей части жителей Альбы - членами общины римлян. В самом деле, ведь сабинянам и тирренам не было выгоды, бросив собственные города, перебраться к нам на житье. Но вам-то, самым близким нашим родственникам, разве это не будет самое выгодное? 7. Если же вы не сочтете верным делом проживать в одном с нами городе, который уже велик, а будет еще больше, но захотите остаться у отцовских очагов, то поступите следующим образом: выберите единый сенат для принятия решений от имени обоих полисов, а первенство отдайте одному из них, который сильнее и может принести пользу более слабому. Я считаю все это оправданным, и, если это осуществится, тогда, я думаю, мы будем крепкими друзьями, населяя же два города, на равных первенствующие, как теперь, мы никогда не придем к согласию".
X. Выслушав это, Фуфетий потребовал время для совещания и, удалившись с места встречи вместе с присутствующими там альбанцами, начал обсуждать, следует ли им принимать предложенное на выбор. Узнав мнение всех, кто там был, и возвратившись, он сказал: "Нам, о Тулл, не угодно покидать отечество и оставлять без попечения святыни, отчие очаги и место, которым наши предки владели почти пятьсот лет[9], и ни война не заставит нас так поступить, ни иное ниспосланное богами бедствие. Поэтому нам не подходит и учреждение общего сената, и образование единого полиса. 2. Поэтому, если угодно, пусть это условие будет записано в договоре и да будет уничтожен всякий повод к войне". Хотя они в этом пришли к соглашению, но начали спорить, какая из общин должна обрести первенство, и много по этому поводу было произнесено речей с обеих сторон, так как каждый считал справедливым, чтобы именно его собственная община правила другим. Скажем, альбанец приводил такого рода доводы: 3. "Мы, о Тулл, достойны править и целой Италией, потому что вобрали в себя эллинский народ, величайший из всех народов, что населяют эту землю, и народом латинов. А если и остальными народами считаем мы справедливым предводительствовать, то не самоуправно, но согласно общему человеческому закону, который нам всем дала природа, иными словами, чтобы предки правши потомками. Мы уверены, что помимо всех прочих колоний, которые вплоть до нынешнего времени нам не в чем было упрекнуть, нам положено управлять и вашим городом, ибо мы вывели его в качестве колонии не столь давно, чтобы забылось и изгладилось из памяти то, что род ваш пошел от нас за три поколения до нас. А если природа, поправ людские мерила правоты, установит, чтобы молодое повелевало старым, а потомки - предками, тогда и мы согласимся, чтобы метрополия подчинялась колонии, но не ранее того. 4. Итак, предлагая такое, единственно правильное обоснование власти, мы охотно не отказываем вам и в другом. К тому же поймите, что говорится это не в обиду или в порицание, но по очевидности. Каким род альбанцев был во времена основателей города, таким он и остается до сих пор, и никто не сумеет назвать хоть одно человеческое племя - помимо эллинского и латинского, - которому мы передали бы наше государство![10] Вы же строгость общественных уз у самих себя разрушали, приняв к себе и тирренов, и сабинян, и всяких прочих бездомных бродяг, и немало просто варваров, так что ваше коренное население, пришедшее из нашего города, намного уменьшилось по сравнению с пришлым и иноплеменным. 5. Поэтому передали мы власть вам, чужой род будет править коренным, варварский - эллинским и пришлый - урожденным на этой земле. Вам ведь нельзя заявить в оправдание, что, дескать, вы никогда не дозволяли толпе пришельцев обрести власть в общине, а сами как уроженцы этой земли и полисом правите, и в сенате заседаете. Вы же, напротив, и царями избираете чужеземцев, и большая часть сената состоит у вас из пришельцев, ни об одном из которых вы не можете утверждать, будто терпите его по доброй воле. Кто из более сильных добровольно ставит над собой власть более слабого? И было бы немалой глупостью и бедствием для нас по доброй воле принять то, что вы, можно сказать, терпите по безвыходности. 6. Последнее слово мое таково. Ни единая часть политического организма города альбанцев, заселенного вот уже на протяжении восемнадцати поколений[11] и сохраняющего в надлежащем порядке все, что привычно и установлено предками, уже не подвержена потрясениям, ваш же полис еще не упорядочен и не обустроен, будто он только что возник; он состоит из множества народов, и ему требуется еще много времени и разных испытаний, чтобы порядок устоялся и он перестал бурлить и пребывать в смятении, как сейчас. Любой подтвердит, что умиротворенным пристало управлять находящимися в раздорах, проверенным - еще не прошедшими проверку прав, и здоровым - теми, кто охвачен недугом. Если же вы считаете верным противоположное этому мнению, вы совершаете ошибку".
XI. После того как Фуфетий произнес это, Тулл, взяв слово, сказал: "Право доблести от природы и предков у нас и у вас, о Фуфетий и мужи альбанские, - общее: ведь мы превозносим одних и тех же прародителей, так что не должно, кому-то из нас требовать большего почета. Всегда ли метрополии управляют колониями, что, по вашему разумению, является установленной законом непреложностью - так это и не соответствует истине, и несправедливо. 2. И действительно, встречается много среди рода людского племен, у которых метрополии не управляют, но подчиняются колониям. Безусловный и самый наглядный пример того - полис спартиатов, почитающий верным править не только остальными эллинами, но и всем дорийским племенем, откуда сам произошел. Что же говорить о прочих? Ведь и сами вы, основавшие наш город, являетесь колонистами лавинийцев. 3. И если в самом деле существует закон метрополии управлять колонией, может быть, сначала лавинийцам надлежит учреждать законы для нас обоих? Для ответа на ваш первый довод, хотя он и не лишен известной соблазнительности, сказанного довольно. Но когда ты, Фуфетий, принимаешься противопоставлять образ жизни наших общин, заявляя, будто благородное происхождение альбанцев всегда обеспечивает неизменность вашего устройства, а наши устои губит примесь иноплеменного, и что чужеземцы не достойны управлять коренными жителями, а пришлые - уроженцами данной земли, знай, что и этот ваш принцип в высшей степени ошибочен. 4. Ведь мы совершенно не стыдимся, объявляя наш город открытым для желающих, но, наоборот, гордимся этим, ибо не сами изобрели такой путь к счастью, но взяли пример с государства афинян, слава которого среди эллинов является величайшей, а вслед за этим примером не в меньшей, если не в большей степени, - и само государственное устройство. 5. И у нас это обстоятельство, став источником многочисленных благ, не вызвало ни недовольства, ни раскаяния, что случилось бы непременно, соверши мы ошибку. И правит, и царствует, и остальными почестями пользуется у нас не тот, кто стяжал обильные богатства, и не тот, кто готов перечислить целый ряд местных предков, но всякий, кто достоин подобных отличий. Ведь мы считаем, что благородное происхождение проявляется не в чем ином, как в доблести. Весь прочий народ есть тело, придающее мощь и силу тому, что решено лучшими людьми. И наш город возрос из малого и стал грозой соседей из крайнего ничтожества благодаря именно такому человеколюбию. А первенству этому, которое у нас не оспаривает никто из латинов, положило начало у римлян как раз то общественное устройство, которое ты, Фуфетий, охаиваешь. 6. Ведь сила гражданства покоится на мощи оружия, а сама эта мощь исходит от изобилия живых людей. Малым же и малочисленным, а вследствие этого слабым, не должно править другими, да и собою им не следует управлять. 7. В целом же я разумею, что положено хулить общественный строй других, а свой восхвалять тогда, когда можешь доказать, что свой собственный город, крупный и благополучный как раз потому, что претворяет в жизнь все, о чем говоришь, а другие, которые оговариваешь, - бедствуют из-за того, что не избрали такой же стези. В нашем же случае все обстоит наоборот! Именно ваш полис, начав с великой славы и обретя безмерные богатства, утратил свою значительность, а мы, незначительные вначале, в недолгий срок превратили Рим в сильнейший из соседних городов, причем с помощью того общественного устройства, которое ты порицаешь. 8. И наши внутренние волнения, если ты и их, Фуфетий, приписываешь к обвинениям, порождаются не к погибели и унижению общин, но к их спасению и процветанию. Ведь мы соперничаем - молодые со старшими и прибывшие на проживание с теми, кто нас пригласил, - ради того, кто сотворит больше добра для всех. 9. Говоря вкратце, тем, кто намеревается владычествовать над другими, надлежит располагать двумя вещами: силой для ведения войны и рассудительностью для принятия решений, - и мы этими вещами располагаем. И это не пустая похвальба с нашей стороны, о чем свидетельствует опыт, который убедительнее всякого слова. Конечно, невозможно было городу достичь такой величины и мощи спустя лишь три поколения после основания[12], если бы у него не имелось в избытке мужества и рассудительности. А засвидетельствовать силу его могут многие города, что принадлежат к роду латинов и ведут свое начало от вас. Так вот те, кто, презрев ваш город, перешел к нам, убеждены, что лучше находиться под управлением римлян, чем альбанцев, поскольку мы умеем исполнять оба обязательства - хорошо обходиться с друзьями и плохо с врагами, а вы не способны ни на то, ни на другое. 10. Я еще мог бы наговорить, о Фуфетий, немало резкостей относительно тех идей, которые ты выдвинул, но вижу, что слова мои тщетны в равной степени потому, что многое мне надо вам сказать в немногих словах, и потому, что в качестве судьи о справедливости вы - наши противники, а посему я заканчиваю. Но понимая, что лучшим и единственным способом рассудить наш спор является тот, к которому прибегало немало эллинов и варваров при возникновении распрей - одни из-за власти, другие из-за спорной земли - я подведу итог объяснением этого способа. 11. Решить судьбу войны надлежит сражением отдельных отрядов из наших войск, причем самой малой численности: и из какого города окажутся победители, тому и передать управление другими. Ведь столь великое дело не разбирается словами, а решается оружием".
XII. Таковы были высказаны обоими военачальниками доказательства первенства того или иного полиса. В итоге сошлись на предложении римлянина. Ведь все присутствовавшие на встрече альбанцы и римляне, хотевшие положить скорейший конец войне, надумали разрешить спор с помощью оружия. А когда пришли к согласию в главном, задумались о количестве бойцов, причем каждый из военачальников имел на этот счет свое мнение. 2. Так, Тулл желал, чтобы исход войны был решен наименьшим числом людей: иными словами, единоборством славнейшего альбанца с доблестнейшим римлянином, - и готов был сам сражаться за свое отечество и призывал альбанца к такому же подвигу, заявляя, что тем, кто взял на себя командование войском, в высшей степени пристали битвы за власть и господство не только в том случае, когда они побеждают, но и в том, когда терпят поражение от храброго. Он также перечислял полководцев и царей, которые решили подвергнуть собственную жизнь опасности за свои общины, считая недостойным изведывать почестей много, а опасностей - мало. 3. Альбанец же полагал правильным, чтобы города рисковали малым числом мужей, но относительно сражения один на один не соглашался. Он заявлял, что тем, кто предводительствует войском и стремится получить верховенство лично для себя, битва за власть один на один годна и необходима, но для государств, коль скоро они спорят о первенстве, риск единоборства - повезет им больше или меньше - не только ненадежен, но и позорен. 4. И он предложил, чтобы от каждого города боролись между собой на глазах у всех альбанцев и римлян трое избранных мужей. Потому как такое число наиболее подходит для разрешения всякого спора, ибо заключает в себе и начало, и середину, и конец. С этим мнением согласились и римляне, и альбанцы, после чего встреча была закончена, и участники разошлись каждый по своим лагерям.
XIII. Затем, созвав войска на собрания, военачальники разъяснили своим воинам то, что они обсудили лично между собой и на каких условиях порешили закончить войну. И после того как оба воинства с большим воодушевлением утвердили соглашение, центурионами и рядовыми овладело удивительное рвение, поскольку очень многие желали отличиться в сражении и спорили не только на словах, но и на деле, выказывая свое честолюбие, так что военачальники пришли в замешательство в выборе наиболее достойных. 2. Дело в том, что каждый, кто гордился славой предков или выдавался телесной крепостью, либо создал себе славу своими руками или смелостью, либо чем-то еще, иначе говоря, всяк, кто был чем-то отмечен, считал правильным, чтобы именно его включили первым в число этих троих. 3. Этому соперничеству честолюбие, долгое время будоражившему и то и другое войско, положил конец военачальник альбанцев: он проникся тем, что какое-то божественное провидение, с давнего времени предвидя будущую распрю между городами, позаботилось, чтобы появились на свет те, кто первым подвергнет себя опасности за них. Принадлежали они к небезызвестным домам и в воинских делах проявили доблесть, и наружностью были прекрасны, и рождение у них отличалось от большинства и было редкостное, удивительное и необычное. 4. Ведь за Горация, некоего римлянина, и Куриация, родом альбанца, одновременно выдал замуж своих дочерей-двойняшек альбанец Сикиний. Этим двоим их жены, в одно время забеременев, родили первенцев - тройняшек мужского пола. Родители, восприняв их как добрый знак и для общины, и для своих домов, стали растить и воспитывать их. И бог, как я сказал вначале, поспособствовал им и красотой, и телесной крепостью, и доподлинным благородством духа стать не хуже любого благородного по рождению. Этим юношам Фуфетий и решил вручить судьбу первенства общин и, призвав царя римлян на беседу, сказал ему.
XIV. "О Тулл, похоже, какой-то бог, заботясь о наших городах, проявил свою благосклонность и во многих делах вообще, и в отношении к этой битве в частности. Ведь то, что нашлись те, кому предстоит схватка, - и родом не хуже любого, и в воинских делах доблестные, и на вид совершенны, и при этом и те и другие имеют общих прародителей, произошли от одного деда, рождены сестрами и чудеснейшим образом одновременно появились на свет: у вас - Горации, у нас - Куриации, - все это подобно несказанному и незримому поразительному божественному благодеянию. 2. Так что же мы, в самом деле, не подчиняемся этому попечению божества и не выводим на бой за первенство городов тройни братьев? Ведь все возможное, что нам хотелось бы видеть в участниках благороднейшего поединка, присуще этим мужам - они не покинут сражающихся, превозмогая трудности, поскольку они братья, и им сделать это будет легче, чем любому другому римлянину или альбанцу; таким образом и спор остальных юношей, который иным способом прекратить трудно, скорее разрешится. 3. Ведь я догадываюсь, что и у вас, как и у альбанцев, многим любо помериться доблестью, и если мы сумеем убедить их, что некое божественное провидение уже опередило стремления людей, так как само указало на тех, кто на равных примет битву, мы без труда уговорим всех".
XV. После того как Фуфетий высказал это, все одобрили его решение - так как оказалось, что от обеих сторон при сем присутствовали наиболее знатные римляне и альбанцы, - Тулл, немного поразмыслив, ответствует: "Мне кажется, Фуфетий, почти все продумано верно: действительно, достойно удивления, что по некоему предопределению в обоих городах произошло такое нигде еще не случавшееся рождение в одном поколении: однако одно тебе, похоже, невдомек - та глубокая нерешительность, которая охватит юношей, если мы посчитаем их достойными сражаться между собой. 2. Ведь мать наших Горациев - сестра матери альбанских Куриациев, и младенцами их вскормили грудью обе женщины, и юноши ласково принимают и любят друг друга не меньше, чем многие своих собственных родных братьев. Смотри же, как бы не оказалось в чем-то нечестиво раздать им оружие и звать их к взаимному убийству, при том что они - двоюродные и к тому же молочные братья. Ибо если юношей вынудят запятнать себя взаимным кровопролитием, тяжесть святотатства в отношении родственных уз падет на нас, потому что мы принудили их". 3. Фуфетий ему в ответ: "И от меня не тайна, Тулл, родство между юношами, и я готов к тому, чтобы не принуждать их сражаться против двоюродных братьев, если они сами не пожелают участвовать в этой схватке, но как только мне на ум пришел такой выход, я послал за альбанцами Куриациями и сам лично выяснил, желают ли они такой битвы. Когда же я вознамерился объяснить замысел и объявить о нем открыто, они восприняли мои слова с каким-то невероятным и трогательным воодушевлением; и тебе я советую поступить так же - устроить проверку вашей тройне и узнать их мнение. 4. Если и они по доброй воле вручат свою жизнь и окажутся готовыми пойти на смерть ради своего отечества, прими этот дар. Коли же они откажутся, не принуждай их никоим образом. Но я предвижу, что их решение будет тем же, что и наших, если они в самом деле таковы, как молва о них, - подобны немногим из благороднорожденных и отважны в воинских делах: ведь слава об их подвигах дошла и до нас".
XVI. Разумеется, Тулл принял совет и, наметив себе срок в десять дней для совещаний разузнать намерения Горациев, возвращается в свой город. В дальнейшем он держит совет с лучшими людьми - а большинству показалось правильным принять предложение Фуфетия, - тогда царь посылает за тройней близнецов и обращается к ним: 2. "Мужи Горации, альбанец Фуфетий, посетив меня для беседы на последней сходке в лагере, поведал, что в двух городах по божественному промыслу появились на свет по три доблестных мужа, которые отдадут свою жизнь опасности во имя своих отечеств. А мы не сумели бы найти других, кто был бы более благородным и подходящим для этого, чем из альбанцев - Куриации, а из Рима - вы. И по его словам, он сам, постигнув это, сначала выяснил, желают ли ваши двоюродные братья отдать свою жизнь отечеству, а узнав, что они готовы на битву во имя всеобщего блага с огромным рвением, сразу же огласил это во всеуслышание и просил, чтобы и я испытал вас: желаете ли вы подвергнуть себя риску ради родины, вступив в схватку с Куриациями, либо вы уступите эту честь другим. 3. Я же, памятуя о мужестве вашем, чего вам и не скрыть, желал бы более всего, чтобы именно вы согласились принять на себя тяжкое бремя во имя тех почестей, которые получит победитель, но опасаясь, как бы для вас в вашем воодушевлении не стало препоной родство с альбанской тройней, испросил отсрочку для обсуждения сроком на десять дней. А когда я пришел сюда, то, созвав сенат, предложил обсудить это дело сообща. И в соответствии с мнением большинства было решено, что если вы по доброй воле примете на себя этот бой, который блистателен и пристал вам и в котором я сам готов сражаться за всеобщее благо, то возблагодарить вас и принять вашу жертву. А если, стыдясь осквернить себя убийством родственников (к тому же отнюдь не дурные люди признают, что существует такое чувство), вы посчитаете нужным призвать кого-нибудь не из вашего рода, то обязуемся не допускать по отношению к вам никакого принуждения. И так как сенат проголосовал за это, так и не во гнев ему будет, если вы не сразу примете на себя это бремя, и сенат всемерно возблагодарит вас, коль вы решите, что отечество более ценно, чем родство, - так пусть воля ваша будет в добрый час".
XVII. Выслушав царя, юноши отошли в сторону и, посоветовавшись немного друг с другом, вернулись с ответом, который от имени всех изложи.! старший: "Коль ты, о Тулл, предоставил нам возможность принимать решение о бое с двоюродными братьями, то будь мы свободными и хозяевами наших помыслов, мы не медля уже дали бы тебе ответ о наших намерениях. Но ведь у нас жив отец, и без него мы не считаем возможным ни предпринимать, ни говорить ничего, а поэтому мы заклинаем тебя потерпеть немного с нашим ответом, пока мы не переговорим с отцом". 2. Тулл похвалил их за почтительность и приказал поступить именно так, после чего они отправились к отцу. Сообщив ему о предложении Фуфетия и о посулах Тулла, а также о своем собственном окончательном выборе, они взмолились услышать его собственное суждение. 3. Выслушав их, отец ответил: "Вы поступаете благочестиво, сыны мои, тем, что при моей жизни не предпринимаете ничего без моего благоволения; но уже настал черед вам самим поразмыслить о том, сколь великое деяние зависит от вас. Понимая, что жизнь моя уже на закате, разъясните мне ваше личное предпочтение, без отца делая выбор в ваших собственных делах". 4. Старший из сыновей заявляет в ответ: "Мы, отче, предпочли бы вступить в бой во имя главенства нашего отечества и готовы претерпеть все, что угодно божеству. Мы скорее приняли бы смерть, нежели остались жить, став недостойными и тебя, и предков. Родство же с двоюродными братьями не нам предстоит разорвать, но лишь смириться с тем, что оно расторгнуто судьбой. 5. Если Куриации ставят родство ниже чести, то и для Горациев род не кажется ценнее, чем доблесть". А отец, узнав их помышления, пришел в восхищение и, простерши руки к небу, воскликнул, что испытал огромную благодарность богам за то, что они позволили его детям стать благородными и доблестными; затем, целуя и обнимая сыновей и расточая им нежнейшие ласки, он вымолвил: "Так ведайте и мое мнение, о благородные дети, и возвратившись назад, дайте Туллу достойный и славный ответ". 6. Сыновья, ободренные словами отца, удалились и, явившись к царю, дали согласие на битву. Царь же созвал сенат и, воздав многочисленные похвалы юношам, отправляет послов к альбанцу с вестью, что римляне принимают его предложение и предоставят Горациев, которые будут состязаться за верховенство полиса.
XVIII. Так как повествование требует в подробностях описать сражение и страсти, подобные театральным драмам, которые за ним последовали (и описать не равнодушно), я попытаюсь обо всем рассказать как можно точнее, насколько это в моих силах. Итак, когда наступил срок вступления в силу статей соглашения, воинство римлян вышло в полном составе, а вслед за ним выступили вперед молодые люди и, воздав молитвы отчим богам, двинулись вместе с царем, и весь народ, что оставался в городе, превозносил их и осыпал цветами их головы. 2. Но уже выходило и войско альбанцев. Когда они разбили лагеря неподалеку друг от друга и провели рубеж, отделяющий войско римлян от войска альбанцев, то сначала, совершив жертвоприношения, при сжигании жертв поклялись возлюбить ту участь, которая достанется каждому из городов в итоге поединка двоюродных братьев, и хранить соглашения нерушимыми, не замышляя против них никаких козней, - и самим им, и роду, от них идущему. Когда же они исполнили все, что положено совершать в честь богов, то, сложив оружие, с обеих сторон двинулись из лагерей те, кому предстояло наблюдать за боем, а в середине для состязающихся оставили участок в три или четыре стадия. В скором времени прибыли военачальник альбанцев, сопровождающий Куриациев, и царь римлян, ведущий Горациев, которые были блестяще вооружены и вообще облачены наподобие того, как люди одеваются в предчувствии близкой смерти. 3. Сошедшись, они вручили мечи оруженосцам и бросились в объятья друг друга, обмениваясь ласковыми именами, так что все присутствующие заплакали и стали немилосердно винить и себя самих, и вождей за то, что при возможности решить исход сражения с другими участниками, они превратили соперничество городов в резню родственников и в святотатство в отношении родовых уз. Но молодые люди, оборвав ласки, взяли мечи у отошедших недалеко оруженосцев и, выстроившись по старшинству, ринулись друг на друга.
XIX. До поры до времени оба войска сохраняли спокойствие и молчание. Но вскоре начали раздаваться частые возгласы с обеих сторон: то подбадривание тех или иных бойцов, то проклятия и скорбные вопли - словом, непрерывный гам, который возникает у зрителей сражения: у одних по причине происходящего и очевидного всем, у других - по поводу предстоящего, о чем еще только догадываются. Распаленное воображение преувеличивало неизмеримо происходящее. 2. Поединок велся на значительном удалении и виден был весьма смутно. Поэтому каждый оценивал маневры бойцов со своей стороны, исходя, как и положено, из собственного сочувствия. Беспрерывные выпады и отскоки сражающихся, которые мгновенно менялись и внезапно чередовались, не позволяли прояснить течение боя. И так продолжалось очень долго[13]. 3. И Горации, и Куриации оказались равными в крепости тела и в благородстве души. Они были облачены в искуснейшие доспехи, не оставлявшие незащищенной ни одной части тела, ранение в которую было бы смертельно. Так что многие римляне и альбанцы из честолюбия и сострадания к своим, сами того не замечая, заполучили свою долю испытаний, как и те, кто подвергался реальной опасности, и предпочитали стать участником состязания, а не зрителями. 4. И вот, наконец, старший альбанец вступает в схватку с ближайшим противником и, обменявшись чередой ударов, поражает римлянина, сразив его мечом в пах. А тот, и без того израненный, от последнего смертоносного удара падает без сил и умирает. 5. Увидев это, наблюдавшие за сражением зрители тотчас же подняли всеобщий крик: альбанцы - уверенные, будто бы уже побеждают, римляне - переживая, будто бы терпят поражение. Ведь они возомнили, что двое их воинов станут легкой добычей для трех альбанцев. Но в тот момент, когда это случилось, сражавшийся рядом с павшим римлянин, заметив, как альбанец ликует своей удаче, немедленно бросается на него и, нанеся ему множество ран, хотя и сам крайне израненный, поражает врага ударом меча в горло и умерщвляет его. 6. Так судьба в столь краткий миг изменила и силы бойцов, и чувства зрителей - римляне приободрились после недавнего уныния, альбанцы же растеряли кураж. Но тут новый, неудачный для римлян жребий ослабил их надежды, но поднял дух противников. Ибо когда альбанец пал, брат его, что бился рядом с ним, вступил в схватку с его убийцей, и оба они, одновременно, страшными ударами поражают друг друга: альбанец воткнул римлянину меч в спину до самых внутренностей, а римлянин в ответ на удар противника перерубает ему голень.
XX. Получив смертельную рану, римлянин кончается сразу, а раненный в колено альбанец уже не способен прочно стоять на ногах, но, хромая и опираясь на щит, все-таки продолжает бой и вместе с уцелевшим братом устремляется на оставшегося римлянина. Они обступают его, один спереди, другой сзади. 2. Последний Гораций испугался стать легкой добычей окружавших его врагов, так как ему предстояло сражаться с двумя, которые приближались с двух сторон. Но так как он еще оставался невредим, то его осенило, как разъединить противников и биться с каждым по отдельности. И ему показалось, что их легче разъединить, внушив им видимость своего бегства, - и тогда его будут преследовать не оба альбанца, но один, поскольку он увидит, что брат его уже не крепок на ноги. Едва его осенил такой маневр, Гораций побежал изо всех сил и напал на врага, не обманувшись в своих ожиданиях. 3. В самом деле, один из альбанцев, который получил лишь легкие раны, со всех ног бросился за ним, а второй, который не мог передвигаться, значительно отстал. И пока альбанцы подбадривали своих, а римляне поносили своего бойца - первые и пеаны распевали, и венками себя увенчивали, словно битва уже завершилась успешно, а вторые горевали, что судьба более уж не вознесет их, - римлянин, дождавшись удачного момента, внезапно поворачивается и прежде чем альбанец сумел изготовиться к защите, успевает ударом по руке отсечь ее до локтя. 4. Лишь только рука вместе с мечом коснулась земли, он нанес еще один, но смертельный удар и убил альбанца, после чего ринулся на третьего и закалывает почти полумертвого последнего Куриация. Стянув доспехи с трупов двоюродных братьев, Гораций направился в город, страстно стремясь первым известить о своей победе отца.
XXI. И сложилось же так, что и он - ибо он все же человек - не испытал всей полноты счастья, но испил свою чашу по воле ревнивого божества, которое в краткий миг из простого смертного сделало его великим и вознесло к удивительной и внезапной славе, но в тот же самый день стремительно низвергло сестроубийцей в пучину ужасного несчастья. 2. Дело в том, что Гораций, приблизившись к воротам, узрел и толпу народа, высыпавшую из города, и при этом сестру свою, мчавшуюся впереди. Вначале он был раздражен самим зрелищем того, что девушка брачного возраста[14], оставив дом, где ей подобало находиться рядом с матерью, бросилась в толпу, словно последняя простолюдинка. Но перебрав мысленно множество нелепых объяснений ее поступка, (Гораций, наконец, снисходительно нашел ему оправдание в жажде первой обнять избежавшего гибели брата и чисто по-женски вызнать у него подробности о подвигах погибших братьев, а потому она и пренебрегла приличиями. 3. Но сестра рвалась не к братьям, а устремилась в неизвестное, охваченная любовью к одному из двоюродных братьев, которому была сосватана в жены отцом. Она таила недозволенную страсть, но, прознав от кого-то из очевидцев жуткие подробности сражения, перестала сдерживать себя и, выскочив из дома подобно менаде[15], понеслась к воротам, не оглядываясь на кормилицу, которая взывала к ней и бежала следом. 4. Очутившись за городом, она увидала ликующего брата, на голову которого царь возложил венок, и его спутников, несущих доспехи убитых, а среди добычи - узорчатое одеяние[16], которое она сама вместе с матерью выткала и отправила жениху в подарок к будущей свадьбе, ведь облачаться в разукрашенные узорами плащи было принято у латинов для тех, кто шал за невестами. Так вот, узрев этот плащ, обагренный кровью, она разорвала на себе хитон[17] и, колотя себя руками в грудь, принялась оплакивать двоюродного брата и взывать к нему, так что всех окружающих охватила оторопь. 5. Оплакав же участь жениха своего, она поднимает на брата пустые глаза и молвит: "Сквернейший человек, ты веселишься, пролив кровь своих двоюродных братьев, и меня, несчастную родную сестру, лишил замужества, ничтожество! В тебе не теплится жалость к погибшим сородичам, которых ты величал родными братьями. Напротив, словно совершив добрый поступок, лишился ума на радостях и венки на себя возлагаешь за это злодейство. Что же за зверь таится в твоей душе?" 6. Гораций, услышав такое, возразил: "Ведь гражданин любит свое отечество и карает тех, кто желает ему зла, будь то чужой или свой: в их число я включаю и тебя, узнавшую, что мы одновременно испытали и величайшее из благ, и горчайшую из бед - и победу нашего отечества, которую я, твой родной брат, добыл, и гибель братьев. А ты, гнусная, радуешься не общему благу для отечества и не нашего дома горем печалишься. Нет, презрев кровных братьев, ты оплакиваешь смерть жениха - и даже не скрывшись в укромном месте, творя свой позор на глазах у всех, - и меня геройством и венками попрекаешь, братоненавистница, недостойная предков. И раз уж ты не о родных братьях горюешь, а о двоюродных, то хоть телом принадлежишь живущим, а душой находишься с мертвым, то и ступай к тому, о ком слезы льешь, и не пятнай позором ни отца, ни братьев". 7. Выкрикнув это, он переступил грань отвращения к пороку и, обуянный яростью, сразил ее ударом меча в бок, а убив сестру, отправился к отцу. И в самом деле, настолько враждебными к пороку и преисполненными гордыни отличались тогда обычаи и помыслы римлян по сравнению с их поведением и образом жизни в наше время, настолько жестокими и суровыми, недалеко ушедшими от звериных нравов, что отец, узнав об ужасном Злодеянии, никоим образом не вознегодовал, но вступился за сына, считая его поступок - благим и надлежащим. 8. И он не позволил внести труп дочери в дом и поместить ее в отчую усыпальницу, дабы похоронить в погребальном одеянии и со всем прочим, положенным по закону. Лишь те, кто проходил мимо нее, брошенной в месте смертоубийства, приносили камни и хоронили убиенную в земле как тело, лишенное должного погребения. 9. Таковой оказалась суровость этого мужа, и к этому следует добавить еще кое-что. Суть в том, что за блестящие и счастливые деяния отец в тот же день совершил жертвоприношения отчим богам, принеся жертвы по обету, а также пировал с родственниками на роскошном пиру из разряда тех, что даются при крупнейших торжествах, убежденный, что личные напасти менее значительны, нежели общее благо отчизны. 10. Прекрасно известно, что так поступил не один лишь Гораций, но и многие другие знаменитые римские мужи после него. Я ведаю, когда у них погибали дети, благодаря которым община обретала успех в своих делах, они совершали жертвоприношения, носили венки и проводили триумфы.
XXII. После сражения троих братьев римляне, оставшиеся в лагере, устроили пышные похороны погибших в тех местах, где они пали, и, совершив в честь богов жертвоприношения но случаю победы, пребывали в блаженном состоянии духа. А большинство альбанцев, кручинясь тому, что стряслось, и пеняя на вождя за якобы плохое командование войском, проводили этот вечер без пищи и без поддержки. 2. На следующий же день римский царь созвал их на собрание и утешил в том, что не принудит их ни к чему постыдному, тяжкому или противному родственным отношениям, но будет вместе с ними, сообразуясь с их мнением, отстаивать все самое лучшее и наиболее полезное для обоих городов, и правителя их, Фуфетия, оставит в той же самой должности, а затем, не изменив и не порушив ничего из общественных дел, возвратил войско домой. 3. После проведения триумфа согласно постановлению сената, как только Тулл приступил к государственным делам, к нему явились далеко не последние мужи из числа граждан, ведя юношу Горация на суд, так как он не прошел очищения от родственной крови после убийства им сестры. Выступив впереди, они произнесли многословную речь, в которой обращались к законам, запрещающим кого бы то ни было лишать жизни без суда, и приводили случаи того, как все боги обрушивали гнев на те города, где оставляли безнаказанными тех, кто совершил тяжкое преступление[18]. 4. Отец же Горация сам принялся судить и рядить по поводу того, что случилось с юношей. Он винил дочь и уверял, будто содеянное сыном рассматривается как месть, а не убийство, полагая верным, чтобы он сам выступил судьей над своими детьми, (Став как бы отцом обеих напастей. После того как с обеих сторон прозвучало немало доводов, царь пришел в замешательство, какое же решение вынести относительно суда? 5. Ведь он понимал, что раз существуют законы, которые запрещают убийство, равно скверно окажется как снять вину за убийство с того, кто признается, что умертвил сестру до суда, чтобы не запятнать собственный дом проклятьем и кровью того, кто это сделал, так и казнить как человекоубийцу того, кто первым взвалил на себя бремя опасности ради отечества, кто стал творцом его могущества, к тому же снял грех с убийцы отец, которому природа и обычай первейше предоставили право наказать дочь. 6. Находясь в затруднении и сомневаясь, как же поступить в столь необычных обстоятельствах, царь, наконец, рассудил, что лучше всего передать решение народу[19]. И народ римлян, обретя тогда впервые судебную власть и право выносить смертный приговор, присоединился к решению отца и освободил сына от ответственности за убийство. Конечно же, царь, со своей стороны, заявил, что желающим соблюдать все божеские установления недостаточно постановления людей, вынесенного в отношении Горация. Поэтому он послал за жрецами и распорядился умилостивить богов и божеств, а юношу очистить с помощью тех обрядов, которые законами предназначены для невольных убийц. 7. Жрецы же воздвигли два алтаря: один - Гере, уделом которой было надзирать за сестрами[20], другой - какому-то местному богу, именуемому на местном наречии Яном, эпониму Куриациев[21] - умерщвленных двоюродных братьев. Совершив при этих алтарях некие жертвоприношения и исполнив прочие очистительные обряды, они напоследок провели Горация под игом[22]. Ведь у римлян существует обычай, по которому всякий раз, когда они одерживают верх над противником и тот складывает оружие, они вбивают в землю два деревянных столба, третий кладут сверху поперек них, а затем проводят под ними пленных, и тех, кто прошел, отпускают на волю к своим[23]. Такое сооружение у римлян зовется игом. Им-то они совершили очищение Горация, воспользовавшись в качестве последнего из очистительных обрядов, предписанных законом. 8. Место города, где они совершили очищение, все римляне почитают священным. Расположено оно на узкой дороге, ведущей от Карим вниз, если идти к Кипрской улочке. Там еще сохранились сооруженные в то время алтари, и на них лежит столб, вбитый в две противоположные стены. Он возвышается над головами проходящих и зовется на наречии римлян "игом сестры"[24]. 9. И в самом деле, это место - памятник постигшей Горация напасти сохраняется в городе и почитается жертвоприношениями ежегодно. А второе место напоминает о доблести, которую он явил в сражении, - это угловая колонна, начинающая другую колоннаду на Форуме, где хранились доспехи, снятые с троих альбанцев. Так вот, оружие за давностью лет исчезло, а свое название - "Горациево копье"[25] - колонна еще сохраняет. 10. В связи с этим бедствием у римлян принят закон, который действует и в мое время. Закон, воздавая честь и бессмертную славу упомянутым мужам, повелевает, чтобы те, у кого родится тройня, получали пропитание на них вплоть до достижения ими совершеннолетия из общественной казны. Итак, те удивительные и неожиданные превратности судьбы, что обрушились на долю Горациев, благополучно завершились.
XXIII. Тулл, царь римлян, выждав год, в течение которого он приготовил все необходимое для войны, решил вывести войско против города фиденян под предлогом того, что они, будучи призваны к ответу за составленный против римлян и альбанцев заговор, не подчинились, но вновь подняли оружие, закрыли городские ворота и, призвав к себе союзное войско от вейян, открыто отложились от Рима. Отправленным туда послам узнать о причине отпадения, фиденяне отвечали, что они не имеют более ничего общего с Римом со времени кончины его царя, Ромула, которому они принесли клятву дружбы. 2. Получив такой ответ, Тулл и свое воинство вооружил, и отправил людей за подмогой к союзникам. Наиболее сильное и мощное вспомогательное войско, отлично вооруженное и численно превосходящее все союзные отряды, привел из Альба-Лонги Меттий Фуфетий. 3. Тулл не преминул похвалить Меттия за то, что, дескать, добровольно и из самых лучших побуждений тот решил принять участие в войне, и назначил его своим ближайшим помощником и советником. Но муж сей, прослывший у своих сограждан виновником в плохом командовании войском во время войны и третий год удерживавший должность диктатора, на самом деле склонялся к предательству. И когда Тулл отдал ему приказ, Фуфетий, мня, что его власть независима ни от кого и что он подчиняется лишь настолько, насколько сам сочтет уместным, замыслил нечестивое дело. 4. Тайно разослав гонцов к противникам римлян, которые еще не осмелились восстать, Фуфетий убедил их не робеть, так как он сам нападет на римлян; причем он и замышлял, и поступал так скрытно от всех. 5. Тулл же, снарядив собственное и союзное войско, двинулся на противника и, перейдя реку Аниен[26], расположился лагерем недалеко от Фиден. Перед городом он обнаружил крупные силы и самих фиденян, и их союзников, выстроенные в боевых порядках. Поэтому он дал своим день отдыха, а на следующий - послал за альбанцем Фуфетием и за самыми преданными друзьями и вместе с ними принялся обдумывать, каким образом вести боевые действия. После единодушного мнения, не теряя времени как можно скорее начать сражение, Тулл распределил участки и отряды, которые предназначались для каждого, и назначил битву на следующий день, после чего распустил совет. 6. Поскольку альбанец Фуфетий готовил предательство тайком даже от большинства собственных друзей, то, созвав заслуженных центурионов и командиров альбанских отрядов, он объявляет им свой план: "О мужи центурионы и командиры отрядов, я собираюсь сообщить вам о предприятии грандиозном и неожиданном, которое до поры до времени я скрывал. Поэтом) умоляю вас сохранить тайну - если вы отвергнете его, вы покончите со мной, но ежели вам будет угодно согласиться со мною, то окажите мне содействие. Разглагольствовать нам некогда, поэтому перейду к сути дела. 7. С тех пор как мы покорились римлянам и по сей день, я страдал от стыда и унижения, хотя царь и удостоил меня власти диктатора, которой я обладаю вот уже третий год и, если пожелаю, сохраню ее навечно. Но полагая худшим из зол благоденствовать самому, при том что община прозябает, и ощущая в глубине своей души, что вопреки всем людским установлениям, освященным законом, римляне у нас отобрали первенство, я начал раздумывать, как бы нам возвратить его, по возможности не навлекши при этом на себя серьезных бедствий. Перебрав множество различных способов, - я высмотрел один путь, который ведет к быстрому и безопасному результату - если бы на войну против них поднялись соседние города. 8. Очевидно, что ввязываясь в эту войну, римляне будут остро нуждаться в союзниках, и в первую очередь в нас. И вот тут-то я сообразил - в чем нет нужды долго вас наставлять, - что гораздо выгоднее будет предпринять битву за собственную свободу, нежели за римское верховенство. 9. Придя к такой мысли, я втайне подстрекал на войну против римлян подвластных им вейян и фиденян, внушив им взяться за оружие в расчете на мою помощь. И вплоть до нынешнего дня я скрытно от римлян проводи.! такую линию и по своему усмотрению подгадывал удобный для нападения миг. Просчитайте же ожидаемую пользу. 10. Прежде всего, тайно Приняв решение об освобождении, нам следует опасаться любого исхода: как торопливости, недостатка подготовки, а также расчета только на собственные силы, ибо в этом случае мы одни пошли бы на риск во имя общего дела, так и того, что в ходе подготовки и сбора вспомогательных войск уже боеготовые римляне захватили бы их врасплох. Избежав же упомянутых напастей, мы обрели бы пользу и от того, и от другого. А затем мы постараемся сокрушить мощь, что огромна и неодолима, и везение противника не насильственным путем, а тем, который губит все, что кичится собой, и все, что трудно уничтожить силой, а именно путем обмана и хитрости, что не только нами и не первыми придумано. 11. Кроме того, к нашему собственному войску, которое не сравнится по силе и мощи с римлянами и их союзниками, мы присоединим военные силы фиденян и вейян, которые вам очевидны. Мною также устроено все так, чтобы наше стоящее здесь вспомогательное войско всякому придало больше отваги и упрочило оба союза. 12. Ведь вступив в битву не на нашей земле, но сражаясь за себя, фиденяне тем самым защитят и наши владения. А мы обретем то, что нравится людям более всего, но редко кому во все прошедшие века выпадало: получая добро от союзников, мы и сами предстанем их благодетелями. 13. И если дело у нас пойдет так, как задумано, что вполне вероятно, то и фиденяне, и вейяне, избавив нас от тяжкого подчинения, сами возымеют к нам благодарность, словно бы получив все от нас. Вот какой итог долгих раздумий кажется мне достаточно убедительным для того, чтобы придать вам отвагу и рвение к отпадению. 14. Выслушайте же, каким манером намерен я приступить к делу. Тулл передал мне в подчинение отряд, тот, что под горой, и поставил предводительствовать одним из флангов, а когда мы начнем наступление на врага, я, распустив отряд, устремлюсь к горе, а вы сомкнутыми рядами следуйте за мной. Но вот я захватил высоты и оказался в безопасности, - слушайте меня о дальнейших действиях. 15. Если я увижу, что задуманное выходит по-моему: иначе говоря, и противник осмелел, усмотрев нашу поддержку, и римляне падают духом и трусят из-за нашей измены, так что больше помышляют о бегстве, чем о сражении, как в таких случаях и бывает, - вот тогда я нападу на них и завалю равнину трупами, ибо обрушусь сверху вниз по склону с храбрым войском, сомкнутыми рядами устремляясь на людей, охваченных ужасом и рассеянных на местности. 16. Ведь в войнах вызывает трепет (даже беспричинно) один лишь слух о предательстве со стороны союзников или о нападении новых врагов. И нам известны случая, когда несметные отборные войска бывали разбиты наголову не от какого иного страшного бедствия, как от простого слуха. А мы не ограничимся ни пустыми словами, ни ложной тревогой, но затеем предприятие, более ужасное, нежели видимость или попытка действия. 17. Но если я увижу, что все пойдет наперекор нашим расчетам - говорят, случается и так, что все противится человеческим замыслам, потому что жизнь наполнена несправедливостями, - то я и сам начну поступать обратно тому, что задумал. Я поведу вас тогда на врагов вместе с римлянами и подсоблю им одержать победу, а для отвода глаз сошлюсь на то, что занял высоты ради окружения врагов. И слову моему будет вера, ибо я, со своей стороны, представлю в качестве отговорки деяния, которые мы сейчас обсуждаем. Так что мы не примем участия ни в одном из этих опасных дел, но обретем при любом исходе лучшую долю. 18. Таково мое решение, и я свершу с помощью богов то, что станет наивыгоднейшим не только для альбанцев, но и для прочих латинов. А вам надлежит прежде всего хранить молчание, а затем, соблюдая порядок и решительно содействуя выполнению приказа, выказать себя ревностными бойцами и сплачивать вокруг себя ваших стойких подчиненных, сознавая, что борьба за свободу не одинаково ценится нами и теми людьми, которым привычно подчиняться другим - ведь такой государственный порядок завещали нам предки. 19. Ведь мы родились свободными, и предки оставили нам в наследство обычай править соседями, сохраняя на протяжении пятисот лет тот уклад жизни, которого и мы не хотим лишать наших потомков. И да не поселится ни в ком из вас страх, если кто-то побоится разрывать договоренности и нарушать клятвы, данные при их заключении. Но пусть каждый осознает, что он должен вернуться к тем договорам, что нарушили римляне, а они стоили немалого. Их создала природа человеческая, и подтверждает общий для всех эллинов и варваров закон, а именно, чтобы властвовали и устанавливали справедливость: отцы - для потомков и метрополии - для колоний. 20. И эти-то уговоры, никогда не будут отменимы людьми, нарушаем не мы, для которых они продолжают действовать и пребывать в силе, - и никто из богов и божеств не прогневается на нас за будто бы нечестивое, если мы негодуем по поводу того, что служим рабами у собственных потомков, - но те, кто их первыми непозволительно уничтожил, стремясь вознести закон человеческий выше закона божественного; и гнев божеский прольется, разумеется, не на нас, а на них, и возмездие людей поразит их, а не нас. 21. И так, буде все вы сочтете мой план годным, давайте примемся за дело, призвав в заступники богов и божеств, а если кто из вас рассудил иначе, т.е. либо считает более не нужным древнее положение государства, либо откладывает все в ожидании какого-нибудь другого случая, более подходящего, чем нынешний, то пусть он не медлит и выскажет то, что думает: ибо какое решение вам всем представляется наилучшим, его мы и осуществим".
XXIV. После одобрения этого замысла всеми присутствующими и заверения, что все выполнят, Меттий Фуфетий, взяв с каждого клятву, распустил сходку. На следующий день с восходом солнца и фиденяне, и войска их союзников вышли из лагеря и стали выстраиваться будто бы для сражения. Римляне также выступили им навстречу и начали разворачивать боевой порядок. 2. Сам Тулл и римляне занимали левый фланг напротив вейян, поскольку те стояли на правом фланге противника, а на правом фланге римлян, против фиденян, расположились у горного ущелья Меттий с альбанцами. 3. Когда же они начали сближаться, то более чем на расстоянии полета стрелы альбанцы откололись от остального войска и направились отрядами в боевом строю к горе. Тогда фиденяне, поверив, что посулы альбанцев о своем вероломстве оправдываются, уже гораздо смелее ринулись на римлян, правый фланг которых, покинутый союзным войском, был прорван и оказался в очень трудном положении. Левый же фланг, где находился Тулл, сам сражавшийся среди отборных воинов, дрался изо всех сил. 4. В этот миг какой-то всадник, подскакав к тем, кто сражался вместе с царем, выкрикнул: "У нас, Тулл, ослаб правый фланг. Альбанцы, оставив боевой строй, устремляются к высотам, а фиденяне, супротивники альбанцев, обойдя оголенный фланг, теперь преследуют цель окружить нас". Страх попасть в окружение охватил римлян, как только они услышали об этом и разглядели, как альбанцы уходят к горе, так что им уже стало не до сражения, не до сопротивления. 5. И тогда, передают, Тулл, ничуть не потрясенный столь серьезной и неожиданно возникшей угрозой, выказал сметливость, чем не только спас явно обреченное на гибель римское войско, но и сокрушил и уничтожил все злоумышления неприятеля. Едва дослушав вестника, он зычно, чтоб и враги услыхали, воскликнул: 6. "Победа за нами, о римские воины! Смотрите, как альбанцы по нашему приказу захватили для нас соседнюю гору, чтобы выйти в тыл неприятеля и напасть на него. Так ободритесь тем, что опаснейшие наши враги и наступающие с фронта, и обходящие с тыла, очутились в удобном для нас месте. Запертые с флангов рекой и горой, они лишены возможности как наступать, так и повернуть назад, и получат от нас достойное воздаяние, а потому навалитесь на них со всем презрением к ним".
XXV. Возвещал царь об этом, обходя все отряды, и сейчас же фиденянами обуревает страх перед новым предательством - страх, что альбанец их обманет. Они наблюдают, что тот и не перестроился и не повернул против римлян, как обещал. Римлянам же призыв Тулла придал мужества и наполнил сердца отвагой. С громким кличем они все без исключения обрушились на противника. После этого фиденяне обращаются в бегство и в беспорядке бегут по направлению к городу. 2. Римский же царь бросил на них, устрашенных и приведенных в расстройство, конницу и преследовал их, пока не убедился, что ряды их рассеяны и не имеют ни сил, ни помышлений о соединении. Тогда он оставил бегущих и устремился на ту рать противника, что еще сохраняла единство и продолжала сопротивляться. 3. Вспыхивает блистательная битва пехотинцев и еще более ожесточенная - всадников. Ведь размещенные здесь вейяне не дрогнули, хотя и устрашились атаки римской конницы, но длительное время оказывали сопротивление. Однако потом, чувствуя, что их левый фланг ослабевает, все войско фиденян и прочих их союзников бежит без оглядки, убоявшись, как бы их не окружили римляне, которые повернули вспять после преследования, а потом и сами фиденяне оборачиваются, ломая боевой строй, и ищут спасения в реке. 4. Кто оказался крепче, не так изранен и был в состоянии держаться на воде, бросив оружие, переплывали поток, кто не обладал этими качествами, погибал в водоворотах, так как течение Тибра у Фиден стремительное и извилистое. 5. Тулл же, отдав приказ одной части всадников рубить теснимых к реке, сам ведет войско к лагерю вейян и первым же приступом овладевает им. Вот в каких угрожающих обстоятельствах римское государство обрело неожиданное спасение.
XXVI. А Фуфетий, убедившись, что одолевают сторонники Тулла Гостилия, в свою очередь, спустил с вершин свое войско и набросился на спасающихся бегством фиденян, чтобы предстать перед римлянами действующим, как подобает союзнику, и многих из тех, кто был рассеян в бегстве, он истребил. 2. Распознав его уловку и преисполнившись ненависти к измене, Тулл не посчитал нужным разоблачать его перед множеством свидетелей до тех пор, пока альбанец сам не изобличит себя собственными поступками, так как он оправдывался тем, что совершил все по тончайшему расчету, но для вида стал хвалить его отход к высотам и, отправив к нему часть всадников, потребовал выказать верх усердия и приказал разыскать и уничтожить тех, кто не успел укрыться за укреплениями Фиден, а разбежался по всей округе; а было их очень много. 3. Фуфетий, будто исполнив одно из того, на что надеялся втайне от Тулла, радовался и, долгое время объезжая верхом долину, уничтожал каждого, кто попадался ему на пути, а, после захода солнца завершив преследование и приведя конницу в римский лагерь, всю наставшую ночь провел вместе со своими друзьями во всяческих удовольствиях. 4. Тулл, оставаясь в лагере вейян до первой стражи[27] и допросив знатнейших из пленников о том, кто же были вожаки восстания, узнал, что и альбанец Меттий Фуфетий был среди заговорщиков, и решил, что содеянное альбанцем подтверждено сообщением пленных, поэтому вскочил на коня и, взяв с собой самых верных из друзей, ускакал в город. 5. Затем, еще до полуночи вызвав сенаторов из их домов, он поведал им о предательстве альбанца, представив свидетельства пленных, и описал, каким образом он сам перехитрил и альбанцев, и фиденян. И теперь, поскольку война обрела благополучное завершение, сенаторам надлежит определять на будущее - как следует покарать изменников и как сделать общину альбанцев более благоразумной в дальнейшем. 6. Для всех было очевидно, что справедливо и необходимо наказать тех, кто приложил руку к нечестивым поступкам, а вот то, каким способом это можно сделать и быстрее, и безопаснее, вызвало у них сильное затруднение. Ведь им было очевидно, что невозможно незаметно и тайком предать смерти многих знатных альбанских мужей, и они подумали, что, если начнут в открытую хватать и карать обвиняемых, остальные альбанцы не оставят этого без внимания, но возьмутся за оружие. И римляне не желали воевать одновременно и с фиденянами, и с тирренами, и с альбанцами, у которых был с ними заключен союз. А пока они пребывали в затруднении, Тулл, в конце концов, объявил им свое решение, которое все одобрили и о котором я скажу немного позже.
XXVII. Между Фиденами и Римом было сорок стадиев, и Тулл, что есть силы погоняя коня, прибыл в лагерь прежде чем рассвело, вызвал Марка Горация, единственного оставшегося в живых из трех братьев, и, поручив ему отборных всадников и пехотинцев, приказал вести их к городу альбанцев, войти внутрь стен в качестве друга[28] и, после того как подчинит его жителей, разрушить город до основания, не щадя ни единого строения, ни частного, ни общественного, за исключением храмов, из людей же никого не убивать и не обижать, но позволить всем сохранить то, чем они владели. 2. Отправив Горация, Тулл созывает военных трибунов и центурионов и, объявив о том, что решил сенат, составляет из них телохранителей для себя. Немного погодя, приходит альбанец, будто бы обрадованный общей победой, и поздравляет Тулла. А Тулл, все еще храня свое намерение в тайне, хвалит его и заявляет, что он достоин великих наград, и просит его записать имена всех альбанцев, которые совершили выдающиеся подвиги в сражении, и принести этот список ему, чтобы и они получили свою долю наград за победу. 3. И вот Меттий Фуфетий, возрадовавшись, передает Туллу записанные на табличках имена самых верных своих друзей, тех, кого он привлек в сообщники своим нечестивым замыслам. Тогда римский царь созывает их всех на собрание, но без оружия; когда же они сошлись, он приказал, чтобы правитель альбанцев вместе с трибунами и центурионами разместился прямо перед трибуной, а остальные альбанцы приняли бы участие в собрании, расположившись за ними, а позади альбанцев - остальная толпа союзников. И вокруг всех он поставил римлян, в числе которых находились самые родовитые, которые прятали под одеждами мечи. Когда же Тулл понял, что враги расположились так, как ему нужно, поднявшись, он произнес следующее:
XXVIII. "Римские воины и прочие друзья и союзники, мы с помощью богов покарали и фиденян, открыто осмелившихся подняться на войну с нами, и их пособников, так что одно из двух: или они на всю оставшуюся жизнь перестанут беспокоить нас, или подвергнутся наказанию, еще более тяжкому, чем это. 2. Поскольку с самого начала у нас все вышло но нашему желанию, обстоятельства требуют покарать и остальных недругов, прозвавшихся нашими друзьями, которые были призваны на эту войну, действуя вместе с нами на беду наших общих врагов, но нарушили клятву верности нам и заключили с противниками тайные соглашения с целью всех нас погубить. 3. Ведь как таковые, они намного хуже явных недругов и достойны большей кары: в самом деле, тем, против кого строят козни, легче защититься, и у них есть возможность отразить натиск вступивших врукопашную с врагами; но от друзей, творящих дела, свойственные врагам, и защититься захваченным врасплох нелегко, и возможности отразить их нет. Ведь они - это союзники, отправленные нам городом альбанцев с коварным замыслом, хотя никакого зла от нас они не претерпели, но видели множество значительных благодеяний. 4. Ведь мы, будучи их колонистами, ничего от их господства себе не присвоили, но обрели собственную силу и мощь в собственных войнах, и, став стеною против могучих и воинственнейших народов, мы обеспечили альбанцам безопасность от войн со стороны как этрусков, так и сабинян. И следовало бы им более всего радоваться, когда дела в нашем городе идут хорошо, и печалиться ничуть не менее, чем о своем, когда он бедствует. 5. Но они, очевидно, не только нам из-за нашего преуспеяния все время завидовали, но и себе самим из-за нашего благоденствия, и, наконец, не в состоянии сдерживать коварную вражду свою объявили нам войну. 6. Но, узнав, что мы хорошо подготовились к битве, так что они не в состоянии причинить нам никакого зла, альбанцы стали призывать нас к переговорам и к дружбе и требовать, чтобы спор о первенстве разрешился тремя мужами от каждого города. Мы приняли и эти предложения и, победив в сражении, получили их город в свое подчинение. Так что же мы сделали после этого? Ведь нам можно было и заложников из их числа взять, и гарнизон в городе оставить, а самых главных из тех, кто поссорил наши города, - одних убить, других - изгнать, и изменить их государственное устройство на угодное нам, а также наказать их отторжением части земли и имущества и, что было бы легче всего, отобрать у них оружие, вследствие чего мы установили бы нашу власть крепко-накрепко. Ничего из этого мы решили не делать, но, обратившись более к благочестию, чем к упрочению нашей власти, и полагая, что благопристойность по отношению ко всем вообще предпочтительнее того, что полезно только нам самим, мы оставили им в пользование все то, чем они владели, и позволили, чтобы Меттий Фуфетий, которого они сами облекли величайшей властью как якобы лучшего из альбанцев, управлял государством вплоть до сего дня. 7. А теперь послушайте, какой за это они отплатили нам благодарностью, когда мы испытывали сильнейшую нужду в благорасположении друзей и союзников. Вступив в тайный сговор с нашими общими недругами, чтобы в ходе битвы совместно с ними напасть на нас, когда мы стали сближаться с противником, они покинули свое место в строю и бегом устремились к ближайшим холмам, спеша первыми захватить эти укрепления, созданные самой природой. 8. И вот, если бы их попытка удалась так, как замысливалась, ничто бы не помешало уничтожить всех нас, поскольку мы были бы враз окружены и противниками, и друзьями, а итоги бесчисленных битв нашего города, которые мы выдержали за наше первенство, в один день превратились бы в прах. 9. Когда же замысел их провалился, благодаря предупреждению благосклонных богов - ведь я все добрые и достойные деяния возвожу к ним, - после того как моя военная хитрость в немалой мере возбудила во врагах страх, а в вас отвагу - ведь то, что я возгласил тогда в битве: будто бы по моему приказу альбанцы спешат захватить холмы для окружения противника, - это было обманом и моей уловкой. 10. Когда дела пошли так, как нам выгодно, стало ясно, что мы не были бы мужами, какими нам следует быть, если бы не покарали предателей. Ведь помимо неразрывных уз, каковые им надлежало сохранять ввиду нашего с ними родства, они заключили с нами недавно договоры, сопровождаемые клятвами. И вот, не убоявшись богов - а они сделали их свидетелями соглашений, - и пренебрегши самой справедливостью и осуждением людей, не принимая в расчет опасность, если вдруг предательство не удастся им так, как задумано, они избрали ужаснейший способ, чтобы погубить нас, отселенцев и благодетелей, и это - основатели нашего полиса, переметнувшиеся на сторону самых ненавистных и крайне враждебных нам людей".
XXIX. Пока царь так говорил, разразились жалобные вопли альбанцев и всяческие мольбы со стороны как народа, уверявшего, что он не знал ничего о том, что замышлял Меттий, так и начальников, которые ссылались на то, что они узнали о позорных решениях только тогда, когда находились уже в разгаре битвы и не в их силах было ни воспрепятствовать его приказам, ни ослушаться их, а кое-кто уже ссылался на принуждение вопреки их воле в силу родства и свойства с ними. Тогда царь, повелев им замолчать, продолжил: 2. "И для меня, альбанские мужи, не тайна то, что вы приводите в свою защиту, но я считаю, что большинство из вас не ведали о предательстве, и я догадываюсь, что, хотя многие и стали соучастниками событий, как обычно, позорные замыслы долгое время оставались для них тайной, и думаю, что лишь малая часть трибунов и центурионов оказалась среди злоумышленников против нас, а большая часть была обманута и принуждена действовать против собственной воли. 3. Но даже если это вовсе неправда, но всех альбанцев - и вас, здесь присутствующих, и тех, кто остался в городе, - охватило стремление творить нам зло и не вдруг, но уже очень давно было вами решено, то это поставило перед римлянами тяжелую необходимость терпеть несправедливости с вашей стороны из-за родства с вами. 4. А дабы вы не замыслили еще какого-либо беззакония против нас, либо по принуждению правителей государства, либо обманувшись на этот счет, существует одна возможность защиты и предосторожности: всем стать гражданами одного и того же государства и всем считать его отечеством, и, пользуется ли оно счастьем или испытывает несчастья, каждому нести положенную ему судьбой долю. Но пока исходя из различных намерений, что ныне и происходит, мы с вами будем выносить решение о большом и малом, не бывать между нами прочной дружбы. Тем более, если те, кто первым замыслив зло, ожидают, что в случае успеха они получат преимущество, а потерпев неудачу, не подвергнутся по причине родства никакому возмездию, в то время как те, на которых совершено нападение, оказавшись в подчинении, претерпят крайние бедствия, а спасшись, словно враги, не вспомнят зла, что и случается в настоящее время. 5. Так знайте же, что было решено римлянами прошедшей ночью, когда я созвал сенат и предложил сенаторам принять постановление, чтобы город ваш был разрушен и не было дозволено оставить в целости ни одно из строений, ни общественных, ни частных, за исключением храмов; 6. чтобы все обитатели владели теми наделами земли, которыми владеют и сейчас, притом что их не лишат ни рабов, ни скота, ни прочего имущества, и жили бы во все времена в Риме; и чтобы ваша общественная земля была бы разделена между теми альбанцами, кто вовсе не имеет земельных наделов, за исключением владений, принадлежащих храмам, откуда доставляют необходимое для жертвоприношений богам; чтобы я позаботился о строительстве домов, в которых вы, переселившись, будете налаживать свою жизнь, и о том, в каких местах города их расселить, помогая тем из вас, кто более всего нуждается, средствами на обустройство их дел. 7. И чтобы ваш простой люд вошел в состав наших плебеев, распределенный по трибам и куриям, и чтобы в сенат вошли, магистратуры получили и к патрициям были причислены следующие семьи: Юлиев, Сервилиев, Куриациев, Квинтилиев, Клелиев, Геганиев, Метилиев[29]; и чтобы Меттий и те, кто вместе с ним задумал измену, понесли такое наказание, какое мы установим, рассматривая в суде дело каждого из обвиняемых: ведь мы никого не лишим ни судебного разбирательства, ни слова для защиты".
XXX. Когда царь закончил речь, все, сколько было альбанских бедняков, возрадовались тому, что и в Риме поселятся, и надел земли получат, поэтому они громким криком одобрили то, что предлагалось, а более знатные, имевшие лучшую долю, опечалились, оттого что им придется покинуть породивший их город, оставить прародительские очаги и остаток жизни провести на чужбине; но так как они были поставлены перед тяжелейшей необходимостью, им ничего не пришлось говорить. Когда Тулл узнал о желании большинства, он приказал Меттию защищаться, если желает что-то возразить на обвинения. 2. Меттий же, не в состоянии оправдаться перед лицом обвинений и свидетельств, заявил, что альбанский сенат поручил ему это сделать тайно, когда он вывел войско на войну, воззвав к альбанцам, для которых он и стремился вновь обрести могущество, помочь ему и не допустить, чтобы отечество было порушено, а знатнейших граждан захватили бы на расправу. Так как в собрании возникло замешательство и кое-кто кинулся бежать за оружием, окружавшие толпу по поданному знаку подняли мечи. 3. И когда все были устрашены, Тулл вновь встал и произнес: "Для вас, мужи альбанские, не остается возможности ни бунт замыслить, ни ошибку совершить. Ведь если вы осмелитесь тронуться с места, вы будете вот ими убиты, - и показал на тех, кто держал мечи. - Так примите же то, что вам предлагают и становитесь отныне римлянами. Ибо вам необходимо сделать одно из двух: или переселиться в Рим, или не иметь более отечеством никакую землю. 4. С рассветом ушел Марк Гораций, посланный мною разрушить ваш город до основания, а всех людей перевести в Рим. А поэтому, зная то, что вскоре случится, прекратите убийства и выполняйте то, что приказывают. А Меттия Фуфетия, который тайно злоумышлял против нас и теперь еще не отказался от того, чтобы звать беспокойных и мятежных к оружию, я покараю так, как приличествует злобной и коварной душе его". 5. От этих слов его возбужденную часть собрания охватил трепет. Лишь Фуфетий, единственный, еще негодовал, пораженный неизбежностью участи, страстно выступал, взывая к договорам, в нарушении которых сам же и был уличен, и даже в несчастьях не оставил своей дерзости. Но ликторы по приказу царя Туллия схватили его, сорвали с него одежды и начали стегать бичами, покрыв тело многочисленными рубцами. 6. Когда же такого наказания оказалось достаточно, подъехали две парные запряжки, к одной из них длинными постромками крепко привязали его руки, а к другой - ноги; а когда возничие погнали упряжки в разные стороны, несчастный, которого било о землю и тащило каждой повозкой в противоположном направлении, скоро был разорван на части. 7. Такая выпала Меттию Фуфетию позорная смерть, а над друзьями его и сообщниками в предательстве царь устроил суд и уличенных из их числа казнил по закону о дезертирах и предателях.
XXXI. Во время этих событий Марк Гораций, еще раньше отправленный вместе с отборным войском для разрушения Альбы, быстро пройдя весь путь и захватив незапертые ворота и никем не защищаемые стены, без труда овладел городом. Созвав народ на собрание, он поведал ему обо всем, что произошло во время сражения и изложил постановление римского сената. 2. Хотя люди умоляли его и просили времени, для того чтобы отправить посольство в Рим, Марк Гораций незамедлительно начал разрушать дома и стены, и всякие другие строения, частные и общественные, а людей стал с великой заботой переправлять в Рим, причем они гнали с собой скот и несли свои пожитки. 3. Тулл, возвратившись из лагеря, распределил их по римским трибам и куриям, подготовил им жилища в тех местах города, где они предпочитали, достаточную долю общественной земли отмерил тем, кто работал на чужих людей, и прочими человеколюбивыми деяниями привлек к себе простонародье. 4. Город же альбанцев, который заложил Асканий, сын Энея, сына Анхиса, и дочери Приама Креусы, просуществовавший со дня основания четыреста восемьдесят семь лет, в течение которых он прирастал и людьми, и богатством, и разными благами процветания, выведя тридцать городов латинян, все время находясь во главе этого народа, был разрушен своей последней колонией и остался пустынным по сию пору. 5. А царь Тулл, переждав следующую зиму, с приходом весны вновь выводит войско против фиденян. Фиденянам никакой помощи открыто ни от одного из союзных городов не пришло, но стеклись к ним из многих мест какие-то наемники, понадеявшись на которых те и дерзнули выйти из города. Построившись в боевые порядки и в сражении многих убив, а много больше понеся собственных потерь, фиденяне вновь были заперты в городе. 6. Но так как Тулл, обнеся их город частоколом и окопав рвом, привел осажденных в крайне тяжелое положение, они были вынуждены сдаться царю на тех условиях, которые он выдвинул. Став таким способом хозяином города, царь виновных в отпадении казнил, а остальных освободил и позволил им пользоваться по-прежнему доходами со всего своего имущества, а также возвратил им государственное устройство, которое они имели прежде, после чего распустил войско и, вернувшись в Рим, провел в честь богов победное шествие с несением трофеев и жертвоприношение, устроив этот триумф уже вторым по счету.
XXXII. Вслед за этой войной на римлян надвинулась другая, со стороны народа сабинян, а начало и предлог ей были такие. Есть храм, почитаемый сообща и сабинянами, и латинами и посвященный известной среди них богине по имени Ферония[30], которую те, кто перелагает имя ее на греческий язык, называют одни Антофорой, другие - Филостефаной, а третьи - Персефоной. В храм этот из окрестных городов в назначенные дни праздников обычно стекалось много народа: одни приносили богу молитвы и жертвы, другие наживались в дни праздников, собираясь в качестве торговцев, ремесленников и земледельцев, и товары здесь бывали лучше, нежели те, что привозились в другие места Италии. 2. Раз, пришедших на это празднество римских мужей схватили сабиняне, заковали и отобрали у них деньги. Когда же прибыло по поводу этого случая римское посольство, сабиняне не пожелали дать надлежащее удовлетворение, но захваченных людей и деньги удерживали, сами обвиняя римлян в том, что они принимали сабинских беглецов, учредив священное убежище, о чем в предыдущей книге у меня уже рассказано. 3. Итак, вовлеченные вследствие этих обвинений в войну, и те и другие встретились в открытом поле с крупными силами и разразилась между ними битва, они долго сражались с равным успехом, пока ночь не положила конец схватке, оставив судьбу победы неопределенной. А в последующие дни обе стороны, узнав о большом числе погибших и раненых, уже не пытались предпринять вторую битву, но, оставив лагеря, возвратились но домам. 4. И год спустя они вновь вышли друг против друга, с еще более многочисленными по сравнению с предыдущими войсками, и у города Эрет[31], в ста шестидесяти стадиях от Рима, между ними происходит бой, в котором многим с обеих сторон суждено было пасть; а так как и это сражение долгое время продолжалось без явного преимущества с чьей-либо стороны, Тулл, простерши руки к небу, дал богам обет, если в этот самый день он победит сабинян, учредить в честь Сатурна и Опс[32] общественные празднества, которые римляне проводят теперь каждый год после сбора плодов, а также удвоить число так называемых салиев[33]. Это юноши благородных родов, которые в определенные дни с оружием исполняют танцы под флейту и распевают отеческие гимны, как я рассказал в предыдущей книге. 5. После принесения такого обета римляне воспряли духом, они, словно и неутомленные, бросаются на уставших сабинян и уже к позднему вечеру прорывают их боевые порядки, вынуждая передовых бойцов обратиться в бегство. Преследуя их по пути к лагерю, они уничтожили у рвов еще большие сонмы врагов и даже тогда не повернули назад, а продолжили наступившей ночью оттеснять противников от укреплений и овладели их оплотом. 6. После такого предприятия римляне разорили столько сабинской страны, сколько пожелали, но так как никто из сабинян не вышел, чтобы сразиться с ними за свою землю, вернулись домой. После этой битвы царь справил третий триумф, а немного времени спустя, когда сабиняне прислали посольство, Тулл прекратил войну и возвратил от них всех пленных, которых сабинянам удалось захватить во время набегов, перебежчиков и весь скот, и вьючных животных, и все прочее имущество, которое было отобрано врагами у земледельцев, взыскав штраф, который установил римский сенат, оценивший ущерб в серебре.
XXXIII. Хотя сабиняне закончили войну на таких условиях и установили в храмах стелы с высеченными на них статьями договора, но когда у римлян началась война с латинскими городами, выступившими сообща, которая вряд ли могла быть прекращена за короткое время, - а по каким причинам, я скажу немного позже, - сабиняне с радостью восприняли происшедшее и забыли об этих клятвах и договорах, словно их вообще не существовало, и подумав, что для них наступил подходящий момент, чтобы отобрать у римлян денег[34] гораздо больше, чем те, что они им уплатили, сначала малым числом и тайно выступили и стали грабить пограничную область. 2. А затем сабиняне уже открыто собрались в большем количестве, и раз уж первые набеги им удались так, как они задумали, а к ополчению земледельцев никакой подмоги не пришло, то, презрев противника, они вознамерились выступить против самого Рима, для чего начали из каждого города собирать военные силы и договариваться о союзе с латинскими общинами. 3. Однако установить с латинами дружбу и военный союз у них не вышло, так как Тулл, проведав об их замыслах, заключил с латинами перемирие и решил против сабинян вывести мощное войско, вооружив благодаря присоединению альбанского населения римлян в два раза больше прежнего и послав к прочим своим союзникам за вспомогательными войсками, сколько смогут выставить. 4. И вот войско римлян сошлось с сабинским, а когда они сблизились у так называемого Злокозненного леса[35], то, оставив между собой небольшое пространство, разбили лагеря. А на следующий день вступили в бой и сражались на равных; но уже к позднему вечеру сабиняне дрогнули, теснимые римской конницей, и во время бегства произошла страшная резня. Римляне же сняли доспехи с трупов врагов, разграбили все добро, что находилось в лагере, разорили огромные поля и веси сабинян и вернулись домой. Такое завершение получила война римлян с сабинянами в правление Тулла.
XXXIV. Латинские города впервые тогда превратились в противников римлян, не считая правильным после разрушения Альба-Лонги передавать первенство тем, кто уничтожил этот город. Где-то через пятнадцать лет после уничтожения Альбы римский царь, отправив посольства в тридцать колоний Альбы и подвластных ей городов[36], потребовал, чтобы они подчинялись приказаниям римлян, потому что они вместе со всем остальным, чем владели альбанцы, получили и верховенство над народом латинов. При этом он указал на два пути, которыми одни люди приобретают власть над другими - принуждение и добровольность, - и сказал, что римляне обоими путями добились господства над теми городами, которыми владели альбанцы. 2. Когда альбанцы стали их врагами, римляне победили их с оружием в руках, а когда они лишились своего города, предоставили им свой собственный, так что альбанцам, против своей воли или согласно с ней, пришлось уступить римлянам власть над подчиненными им городами. 3. Каждый по отдельности латинские города ничего послам не ответили, но все сообща, созвав собрание племени в Ферентине[37], приняли решение не отдавать власть римлянам и сразу же избрали двух диктаторов[38], чтобы вершить дела мира и войны - Анка Публиция из города Кора[39] и Спурия Вецилия из Лавиния[40]. 4. По таким причинам разразилась война у римлян с соплеменниками и продолжалась она почти пять лет, превратившись в подобие гражданской войны и велась как обычно в старину. Ибо не сходились в решительных битвах целым войском с таким же войском противника, и несчастья и полного истребления людей не происходило, и ни один город из них не испытал, будучи побежденным в войне, ни разрушения, ни порабощения, и никакого другого ужасного бедствия; но, вторгаясь в земли друг друга в пору созревания хлебов и разграбляя поля, они отводили войска домой, обмениваясь пленными. 5. Лишь один город латинского корня, Медуллию, еще в древности, в правление Ромула, ставший колонией римлян, как я рассказал в предыдущей книге[41], но вновь присоединившийся к соплеменникам, царь римлян осадой привел к покорности и вынудил никогда впредь уже не замышлять переворота. Но никаких прочих ужасов, что несут войны обеим сторонам, в то время не произошло. Поэтому перемирие было достигнуто легко и не вызывало никакого гневного чувства, так как и римляне были к этому склонны.
XXXV. Таковы были свершения за время своего правления царя Тулла Гостилия, мужа, в числе немногих достойного восхваления и за мужество в войнах, и за здравомыслие перед лицом опасности, а, сверх того, за то, что, не спеша вступать в войну, окунувшись в нее, он стоял крепко и во всем превосходил противника. Обладая властью в течение тридцати двух лет, он окончил жизнь свою, когда сгорел его дом, и с ним вместе погибли, захваченные огнем, и его жена, дети и вся челядь. 2. Одни сказывают, что дом был зажжен молнией, потому что бог разгневался на небрежение какими-то священнодействиями, - считают, что в правление Тулла перестали совершать некоторые исконные жертвоприношения и что он ввел другие, местные, чуждые римлянам, - но большинство сходится на том, что несчастье произошло вследствие злоумышления людей, относя его на счет Марция, который правил государством после Тулла. 3. Дело в том, что Марций, происходя от дочери Нумы Помпилия, досадовал на то, что, принадлежи к царскому роду, он жил как частное лицо, и, наблюдая за подрастающим в доме Тулла потомством, подозревал, что, случись что-нибудь с Туллом, власть перейдет к его сыновьям. Питая такие мысли, он устроил заговор против царя, имея немало римлян, содействовавших ему в обретении правления. Более того, будучи другом Туллу, причем из наиболее доверенных, выжидал, когда же явится подходящий случай для нападения. 4. А так как Тулл собирался совершить некое жертвоприношение дома, которое по его желанию могли наблюдать только близкие, и так как, по воле судьбы, день этот оказался крайне ненастным - с дождем, с ураганом и глубокой тьмою, так что место перед домом, где должны были находиться стражники, оказалось ими покинутым, Марций, рассудив, что подходящее время наступило, вместе с друзьями, которые скрывали под плащами мечи, вошел в двери, убил царя и сыновей его, и прочих, на кого случайно наткнулся, пустил огонь по дому во многих местах, а содеяв это, распространил слух об ударе грома. 5. Но этот рассказ я не принимаю, не считая его ни правдивым, ни убедительным, а присоединяюсь к первому и полагаю, что Тулл встретил такую смерть по воле божества. Ведь невероятно, чтобы ужасное деяние, которое готовилось многими людьми, сохранилось в тайне, да и у того, кто задумал его, не могло быть уверенности, что после смерти Гостилия римляне назовут его царем города. И если бы даже со стороны людей к нему были верность и уверенность в нем, у богов все же не могло быть неведения, подобного человеческому. 6. Ведь после вынесения решения по трибам надлежало и богам одобрить посредством благоприятных знамений получение им царской власти. А кто из богов или божеств захочет позволить мужу нечестивому и столь страшными убийствами запятнанному приближаться к алтарям, и начинать жертвоприношения, и совершать разные богослужения? И вот, из-за этого я отношу происшествие не к людскому злоумышлению, но к божественной воле, однако пусть каждый судит, как пожелает.
XXXVI. После смерти Тулла Гостилия междуцари, назначенные сенатом, избирают по отеческим обычаям царем полиса Марция, по прозванию Анк; и после подтверждения народом решения сената и получения от богов благоприятных знамений, совершив все по закону, Марций принимает правление во второй год тридцать пятой Олимпиады[42], в которой в беге на стадий победил Сфайр Лакедемонец, и в Афинах в это время годичную должность занимал Дамасий. 2. Этот царь, найдя, что многие из священных обрядов, которые установил Нума Помпилий, дед его с материнской стороны, остаются без попечения, и видя, что большинство римлян стали воинственными и корыстолюбивыми и уже не возделывают землю, как раньше, созвал народ на собрание и потребовал, чтобы они снова начали почитать богов, как почитали в царствование Нумы. Он втолковывал, что при небрежении богами многие пагубные болезни обрушились на город и была погублена немалая часть народа, да и царь Гостилий, не проявивший, как следовало бы, никаких предосторожностей, в течение долгого времени страдал из-за разных телесных болезней, и разумом-то своим уже не будучи крепок, потеряв и телесное и душевное здоровье, и сам горестную смерть встретил, и род его. 3. И он восхвалял уклад государства, установленный Нумой для римлян как наилучший, разумный и предоставляющий благодаря честным повседневным трудам средства к жизни каждому, и призывал восстановить этот порядок, развивая земледелие, скотоводство и прочие занятия, которым не присуща никакая несправедливость, а грабеж, насилие и прибыль, получаемую от войны, - с презрением отвергнуть. 4. Этими и подобными рассуждениями Анк вселил во всех стремление к спокойствию, к жизни без войны и к мудрому трудолюбию. Затем, созвав понтификов и взяв у них записи относительно священнодействий, которые Помпилий свел воедино, повелел переписать их на досках и выставить на Форуме, чтобы все желающие их видели. Но они были уничтожены временем - ведь медных стел еще не было, поэтому законы и записи, касающиеся священнодействий, были вырезаны на дубовых досках. Однако после свержения царей они вновь были внесены в официальную запись понтификом Гаем Папирием[43], который был надзирателем за всеми священнодействиями. Восстановив пришедшие в упадок священнодействия и обратив праздную чернь к частным трудам, Анк превозносил заботливых земледельцев и порицал как ненадежных граждан тех, кто плохо пекся о собственном имуществе.
XXXVII. Установив такой порядок в государстве и очень надеясь провести без войн и бед всю свою жизнь, как и дед его с материнской стороны, он не возымел судьбы, соответствующей его желаниям, но вопреки своим ожиданиям, вынужден был стать воином и ни единого часа не прожить без опасностей и раздоров. 2. Ведь тотчас же, как только он пришел к власти и стал устраивать правление, свободное от забот, латины, с презрением отнесясь к нему и полагая, что он от отсутствия мужества не способен вести войны, стали рассылать в приграничные пределы римлян разбойничьи шайки, от чьих рук погибло немало людей. 3. А когда к латинам пришли послы царя и потребовали дать римлянам удовлетворение в соответствии с договорами[44], латины принялись ссылаться на то, что ничего не ведают о тех, кто обвиняется в разбое, поскольку разбой совершался не по общему решению, а также на то, что римляне обвиняют их без всякой на то причины: потому что не с этими людьми заключали они договоры, а с Туллом, а когда Тулл умер, для них и договоренности о мире перестали действовать. 4. И вот Марций, вследствие подобных причин и ответов, был вынужден вывести войско против них и, подойдя к их городу Политорию[45], взял его на условиях сдачи прежде, чем к осаждаемым пришла какая-либо помощь от остальных латинов. Однако он никоим образом не поступил с людьми жестоко, но, оставив им имущество, всем народом перевел в Рим и распределил по трибам.
XXXVIII. На следующий год, так как латины отправили в опустевший Политорий своих колонистов и начали обрабатывать земли политорян, Марций, приняв начальствование над войском, повел его против них. И когда латины вышли из-за городских стен на битву, он, одержав над ними победу, взял город вторично. Лишь после того как он поджег жилища и сравнял оборонительные стены с землей, чтобы уж теперь недруги лишились места, откуда можно вести военные действия, да и землю не обрабатывали, он повел войско назад. 2. Но год спустя латины выступили против города Медуллия[46], в котором имелись римские колонисты и осадили его и, со всех сторон штурмуя стены, захватили его силой. А Марций в это самое время берет знаменитый город латинов Теллены[47], одержав победу в регулярном сражении и приступом стен принудив жителей подчиниться, а всех захваченных, ничего из того, чем они владели, у них не отобрав, он переводит в Рим и выделяет им в городе место для устройства жилищ. 3. И Медуллию, в течение трех лет пребывавшую под властью латинов, он на четвертый год получает обратно, вынудив ее после многих крупных сражений к покорности. А спустя короткое время он завладевает городом фиканов[48], который тремя годами ранее он уже брал на основании договора о сдаче, и всех обитателей перевел в Рим, но ничего в городе не разрушил, чем составил о себе мнение, что желает действовать скорее милостиво, нежели расчетливо. 4. Ведь латины, отправив туда поселенцев и продолжая обрабатывать собственные земли, начали использовать и землю фиканов, так что Марций вновь был вынужден вторично идти войной против этого города[49] и, став хозяином его с большим трудом, поджечь жилища и стены сравнять с землей.
XXXIX. После этого между латинами и римлянами, выстроенными в боевой порядок с огромными силами, происходят два сражения. В первом они бились долгое время и, посчитав, что силы их равны, развели войска и удалились каждый к своему лагерю. В следующем же бою римляне побеждают латинов и преследуют их до самого лагеря. 2. После этих сражений никаких битв в открытом поле у них не возникало, но происходили бесконечные взаимные набеги на пограничные области и схватки между полевой стражей, конницей и легковооруженными. В этих стычках верх чаще одерживали римляне, у которых было готовое к бою войско, размещенное в удобных для несения охраны засадах. Этим войском предводительствовал тирренец Тарквиний. 3. В это же самое время и фиденяне отложились от римлян, не открыто объявив войну, но малым Числом людей и скрытно набегами подвергая землю их разорению; Марций, ударив на них с легковооруженным войском, прежде чем фиденяне успели подготовиться к войне, разбивает укрепленный лагерь близ города. 4. Поначалу фиденяне попытались оправдываться тем, что знать не знают, за какие провинности надвинулось на них римское войско, но когда царь заявил, что пришел получить от них удовлетворение за разграбление и опустошение его земли, фиденяне стали защищаться, ссылаясь на то, что не все они виноваты, и просили время для определения и поиска виновных. Так они протянули много дней, ничего из обещанного не выполняя, но тайком созывая союзников и занимаясь заготовкой оружия.
XL. Постигнув их замысел, Марций стал рыть подземный ход от своего лагеря под стены города и по завершении работ выстроил войско и повел его на город фиденян, имея для подмоги и военные машины, и лестницы, и прочие приспособления для штурма стен, но не в том месте, где были подкопы, а в другом. 2. Когда же фиденяне всем скопом сбежались в те концы города, что подверглись приступу, и стали мужественно отражать нападение, римляне, размещенные с другой стороны, открыв подземные ходы, оказались наверху, внутри города и, истребив тех, кто ринулся помешать им, отворили ворота осаждающим. 3. После того как многие жители при взятии города погибли, Марций приказал остальным фиденянам сдать оружие и, объявив через глашатаев, чтобы они собрались все в одно место, немногих из них, виновных в отпадении, распорядился наказать плетьми и предать смерти и позволил воинам разграбить все жилища и, оставив в городе значительный гарнизон, повел войско на сабинян. 4. Ведь и они в условиях мира не хранили верность договорам, которые заключили с царем Туллом, но, вторгшись в римские пределы, снова стали опустошать их. Поэтому, когда Марций от лазутчиков и перебежчиков получил известия, что наступил благоприятный момент для нападения, поскольку сабиняне рассеялись по полям и грабили их, он сам с пехотинцами подступил к лагерю неприятеля, который охраняла немногочисленная стража, и сходу захватывает укрепление, а Тарквинию приказывает во главе всадников поспешить на сабинян, рассыпавшихся для грабежа. 5. Сабиняне же, проведав, что на них движется римская конница, побросали добычу и остальное добро, какое они тащили и гнали, и бросились к лагерю. А когда обнаружили, что он захвачен пехотой, не ведая, куда бы им кинуться, устремились в леса и горы. Но преследуемые легковооруженными воинами и всадниками, лишь немногие из них спаслись, большинство же погибло. И после столь великого несчастья сабиняне вновь отправляют в Рим посольство и добиваются мира, которого жаждали. Да и для Рима продолжавшаяся война с латинскими городами настоятельно требовала перемирия и прекращения военных действий с остальными врагами.
XLI. Примерно на четвертый год после этой войны Марций, царь римлян, во главе общинного войска, а также призвав как можно больше союзников, сколько смог получить, выступил в поход против вейян и опустошил значительную часть их округи. А начали-то те, вторгшись годом раньше в землю римлян, много добра награбив им принеся многим людям погибель. 2. И когда со стороны вейян подошли многочисленные отряды и разбили лагерь по другую сторону Тибра, у Фиден, царь, подняв войско, двинулся как можно быстрее. Прежде всего, имея превосходство в коннице, он отрезал их от выходов к их землям, а затем, принудив выйти на ближний бой, победил и захватил их лагерь. После того как война удалась ему в соответствии с замыслом, по возвращении в город он провел победное шествие и в честь богов обычный триумф. 3. Когда же двумя годами позже вейяне вновь нарушили перемирие, которое они заключили с Марцием, и стали требовать назад салины[50], которые они при царе Ромуле оставили по договоренностям, он дал им другое сражение за эти сплины, еще более крупное, чем прежнее, и легко одержал в нем победу. С этого времени он безоговорочно стал владеть соляными разработками. 4. Награды за храбрость и после этого сражения также получил начальник всадников Тарквиний, и Марций, считая его храбрейшим изо всех мужей, и в остальном постоянно его возвеличивал, даже в число патрициев и сенаторов внес. 5. И с народом вольсков[51] вступил Марций в войну, поскольку от них на римские поля выходили шайки разбойников. Двинувшись на них походом с большим отрядом, он захватил огромную добычу и, осадив их город Велитры[52], окружил его рвом и обнес частоколом, и, господствуя над открытой местностью, начал штурм стен. А когда вышли послы с оливковыми ветвями[53], которые пообещали возместить нанесенный ущерб, как царь посчитает справедливым, и согласились передать для наказания тех, кто признан виновным, Марций, заключив перемирие и получив от вольсков по их доброй воле удовлетворение, устанавливает с ними мир и дружбу.
XLII. Но снова какие-то искусные в войне люди из сабинского народа, что еще не испытали на себе силу римлян, a населяли богатый и счастливый город, не имея оснований предъявлять какие-либо претензии к римлянам, но обреченные на зависть к их преуспеянию, которое оказалось большим, нежели они рассчитывали, собравшись как-то в небольшом количестве, начали с грабежей и набегов на римские поля; затем, прельщаемые добычей, они открыто предпринимают против них поход и, разоряя большую часть пограничной области, наносят римлянам значительный ущерб. 2. Все же им не удалось ни добычу увести, ни самим уйти безнаказанными, потому что римский царь, поспешив на помощь своим и разбив близ укрытия сабинян лагерь, вынудил их вступить в сражение. 3. И вот разразилась ожесточенная битва, и обе стороны понесли крупные потери, но победили римляне, благодаря и опыту, и трудолюбию, к чему были привычны издавна, они во многом превосходили сабинян и, преследуя по пятам в беспорядке бежавших к лагерю, учинили большую резню. 4. После захвата их укрепления, полного всяческого добра, и возвращения пленников, которых сабиняне захватили в набегах, римляне ушли домой. Говорят, примерно таковы были военные свершения этого царя, которые остались в памяти в сочинениях римлян. А что до государственного управления, то к рассказу об этом я приступаю.
XLIII. Сначала Анк присоединил к городу немалую часть его, обнеся стеной так называемый Авентин[54]. Это высокий холм почти восемнадцати стадий в окружности, который тогда был покрыт смешанным лесом и зарослями прекраснейшего лавра, благодаря чему одно место на нем зовется у римлян Лавретом[55]. Теперь же он весь застроен, и в числе множества зданий там возведен и храм Дианы[56], а от другого холма из числа тех, что входят в Рим, известного как Паллантии, вокруг которого и раскинулся первоначальный город, он отделен глубоким и узким ущельем. Но в более поздние времена вся долина между холмами была засыпана. 2. Видя, что этот холм предназначен стать как бы пограничной крепостью города для любого подступившего войска, Марций окружил его стеной и рвом и поселил на нем всех людей, переведенных из Теллены и Политория, а также из остальных покоренных городов[57]. И один этот порядок устроения города, введенный царем, представляется отличным и дельным, поскольку благодаря присоединению жителей из других городов Рим Значительно расширился и в гораздо меньшей степени стал уязвимым для нападения крупных отрядов врагов.
XLIV. Следующее предприятие гораздо важнее только что описанного градоустройства, которое сделало Рим много богаче во всем, что касается жизни, и что побудило его обратиться к более благородным занятиям. Дело в том, что река Тибр, спускаясь с Апеннинских гор, протекает у самого Рима и изливается на лишенный гаваней берег[58] Тирренского моря. Река приносит Риму малую и незначительную выгоду из-за того, что в устье у него нет никакого торжища, где бы принимались привозимые по морю и прибывающие вниз по течению товары и где ими могли бы обмениваться торговцы. При этом Тибр доступен для плавания на крупных речных судах вплоть до своих истоков, равно как и вплоть до Рима на тяжелых морских кораблях, поэтому Анк решил основать в месте впадения реки в море стоянку кораблей, используя как гавань само речное устье. 2. Ведь река при впадении в море расширяется, занимая большое пространство, и образует обширные бухты, которые лучше морских гаваней. Но самое удивительное то, что река не отрезана от устья отмелями из наносов песка, от чего страдают многие из крупных рек, и не извивается, блуждая в болотах и топях, прежде чем соединить свой поток с морем, но постоянно судоходна и впадает в море через единое природное устье, отталкивая волны морского прибоя, хотя дующий с запада ветер здесь бывает сильным и суровым. 3. Так вот, весельные корабли, какими бы большими они ни были, водоизмещением до трех тысяч мер груза[59], входят в устье Тибра, идут на веслах или их тянут канатами вплоть до Рима; а суда большего размера встают в море на якорь близ устья, затем их разгружают и вновь загружают с помощью речных лодок[60]. 4. И в излучине между рекой и морем царь основал и окружил стеной город[61], который по месту впадения реки в море назвал Остией[62], или, как мы сказали бы, - "воротами", и тем самым подготовил все к тому, чтобы Рим стал не только прибрежным, но и морским городом, и дал вкусить ему заморских благ.
XLV. Анк Марций обнес стеной и высокий холм, называемый Яникулом[63], расположенный на другом берегу Тибра, и поставил на нем достаточно сильную стражу ради безопасности тех, кто плывет по реке: ведь тиррены, владея всеми землями по ту сторону реки, грабили торговцев. 2. Как передают, он перекрыл Тибр деревянным мостом[64], который был сделан, по обычаю, без меди и железа и крепился только с помощью деревянных брусов. Его римляне сохраняют до сего дня, считая священным. А если какая-нибудь часть моста повреждается, то понтифики[65] чинят его, исполняя во время ремонта определенные старинные жертвоприношения. 3. Совершив такие достопамятные деяния в свое правление, Анк Марций передал Рим потомкам гораздо более могучим, чем сам принял, и, неся бремя царской власти в течение двадцати четырех лет, умирает, оставив двоих сыновей - одного еще в детском возрасте, а второго немного постарше.
XLVI. После смерти Анка Марция сенат, поскольку народ вновь препоручил ему установить такое государственное устройство, какое он предпочтет, решил оставаться при том же самом и назначил междуцарей. А они, созвав народ на комиции, избирают царем Луция Тарквиния. Когда же и знамения, ниспосланные богами, подтвердили решение общины, тот принимает на себя царскую власть приблизительно во второй год сорок первой Олимпиады[66], в которой в беге на стадий победил фиванец Клеондас, а архонтом в Афинах был Гениохид. 2. Кто были родителями Тарквиния, в каком отечестве он был рожден, по каким причинам пришел в Рим и благодаря какому образу жизни достиг он царской власти, я поведаю так, как я обнаружил это в сочинениях местных историков. 3. Некий коринфянин по имени Демарат, из рода Бакхиадов[67], решив заниматься торговлей, отплыл в Италию, ведя собственное торговое судно со своим личным грузом. Распродав товар в тирренских городах, которые были тогда в Италии наиболее процветающими из всех, и получив большую прибыль, он не захотел уже отправляться в другие гавани, но стал непрерывно вести торговлю в том же самом море, доставляя эллинские грузы к тирренам, а тирренские - в Элладу, и в результате он оказался обладателем весьма крупных богатств. 4. А когда в Коринфе вспыхнуло восстание и тиран Кипсел[68] поднялся против Бакхиадов, Демарат почувствовал, что при тирании ему оставаться небезопасно, так как он и вообще много чего приобрел и возглавлял олигархическое семейство. И, собрав все имущество, сколько смог, по морю убыл из Коринфа. 5. Так как постоянно поддерживая связи с тирренами, он приобрел среди них много добрых друзей, особенно в городе Тарквинии, который был тогда большим и богатым, он построил здесь дом и вступил в брак с женщиной знатного рода. Когда же у него родились двое сыновей, он дал им тирренские имена - одному Аррунт, другому Лукумон, а также воспитал их обоих в эллинском и тирренском духе, а когда они возмужали, он взял для них жен из славнейших домов.
XLVII. Спустя немного времени старший сын умирает без законного потомства. А через несколько дней от печали заканчивает свои дни и сам Демарат, оставив наследником всего имущества младшего сына Лукумона. Он же, приняв отцовское солидное состояние, возжелал стать гражданином, участвовать в общественных делах и войти в число первых горожан. 2. Но, подвергаясь повсюду гонениям со стороны местных жителей и не считаясь у них не только в числе первых, но и средних граждан, он мучительно переносил бесчестие. Услышав же, что римский полис охотно принимает всех чужеземцев и делает их горожанами, каждого оценивая по заслугам, Лукумон решил туда переселиться, забрал с собой свои богатства и жену, и даже прочих друзей и родственников, кто того хотел, побуждал к тому же. И желающих поехать вместе с ним оказалось много. 3. А когда они приблизились к Яникулу, откуда приезжающим из Тиррении впервые открывается вид на Рим, орел, слетев внезапно вниз, сорвал войлочную шапку с его головы, вновь взмыл вверх кругами и скрылся из виду в небесных высях; затем вдруг птица снова возложила шапку на голову Лукумону, пристроив ее точно на прежнее место. 4. А так как знамение это многим показалось удивительным и странным, супруга Лукумона по имени Танаквиль, которой от предков достались глубокие знания в искусстве птице гаданий, выделила именно мужа из всех окружающих и приветствовала его, наполнив радужными надеждами на то, что он от судьбы простого человека дойдет до царской власти. Однако она посоветовала ему обдумать, как бы получить первенство из рук римлян по их собственной воле, представ перед ними достойным такой чести.
XLVIII. Обрадованный знамением и уже приближаясь к городским воротам, он вознес богам молитвы, дабы пророчества исполнились и вступление его сопровождалось доброй судьбой, и входит внутрь. После этого, приглашенный на прием к царю Марцию, Лукумон сначала рассказывает о себе, кто он таков, затем, что пришел с желанием поселиться в городе и принес с собой все отцовское имущество, которое, как он сказал, намерен передать в общественную казну царю и государству римлян, так как оно больше, нежели возможно владеть одному частному человеку. 2. И так как царь с радостью его принял и приписал вместе с сопровождавшими его тирренами к одной трибе и к одной курии, Лукумон устраивает себе жилище на отведенном ему в городе достаточном участке и берет надел земли. А после того, как он это сделал и стал одним из горожан, он узнал, что каждому из римлян дается обычное имя, а кроме него - другое, которое у них является родовым и происходящим от отца[69]. Желая и в этом уподобиться римлянам, он взял себе в качестве обычного имя Луций вместо Лукумона, а в качестве родового - Тарквиний, по городу, в котором родился и был воспитан. 3. В короткий срок Тарквиний стал другом царя, поднося подарки, в которых, как он узнал, тот больше всего нуждался, и предоставляя средства, которые ему требовались на военные нужды. И в походах он сражался лучше всех, будь то пешие или конные, а когда возникала необходимость в верном совете, он оказывался в числе самых мудрых советчиков. 4. Все же пребывая в почете у царя, он не утратил благосклонности cо стороны прочих римлян, но многих патрициев расположил к себе, оказывая им услуги, и добился приветливой обходительностью, приятным обращением и раздачей денег того, что простые плебеи были настроены дружески к нему.
XLIX. Вот таким действительно был Тарквиний и по таким причинам, пока Марций был жив, он стал самым видным из всех римлян, а когда тот умер, все рассудили, что он достоин царской власти. Когда же он принял на себя власть, то прежде всего повел войну с городом Апиолы[70], небезвестным среди латинского племени. 2. Дело в том, что апиоланцы и все остальные латины, считая, что после смерти Анка Марция договоренность о мире утратила свою силу, начали разорять римскую землю грабежами и набегами. Желая им за это воздать по заслугам, Тарквиний выступил в поход вместе с крупными военными силами и опустошил большую часть их земли. 3. Хотя апиоланцам от соседних латинов подоспело на подмогу большое войско, он дважды вступает с ними в сражения и, победив в обоих, приступаем к осаде города и бросает на стены войска посменно; жители города, сражаясь малым числом против многих и не получая ни единого часа передышки, с течением времени были истреблены. После захвата города силой большинство апиоланцев погибли сражаясь, а меньшинство, сдав оружие, были проданы вместе с остальной добычей, их дети и жены были обращены римлянами в рабство и уведены, а город после разграбления сожжен. 4. Содеяв это и срыв стены города до основания, царь повел войско домой, а вскоре совершил другой поход против города Крустумерия[71]. Он был колонией латинов, но в правление Ромула покорился римлянам; а когда Тарквиний вступил на трон, вновь начал склоняться на сторону латинов. 5. И этот город не пришлось ему подчинять себе осадой и напряжением сил. Ведь крустумерийцы, осознавая и превосходство в численности выступившего на них войска, и свою слабость, тем более что никакой помощи от остальных латинов к ним не подошло, открыли ворота, и старейшие и наиболее почитаемые граждане вышли и сдали царю город, прося обойтись с ними справедливо и умеренно. 6. Эта просьба совпадала с его желанием, и, войдя внутрь стен города, он ни одного из крустумерийцев не казнил, но лишь совсем немногих виновных в отпадении покарал вечным изгнанием, а всем остальным дозволил и своим государством самим управлять, и римским гражданством пользоваться, как и раньше, а для того, чтобы они еще когда-нибудь не начали возмущаться, оставил у них римлян-поселенцев.
L. И номентанцам[72], замыслившим то же, такая же участь выпала. Ведь и они, посылая шайки разбойников на поля римлян, открыто превратились в их недругов, понадеявшись на союзничество с латинами; но когда Тарквиний выступил на них в поход, а помощь от латинов запаздывала, они, не в силах противостоять столь могучему войску, вышли из города с поднятыми масличными ветками и сдались. 2. А жители так называемой Коллации[73] попытались выступить с боем против римских войск, для чего вышли из своего города; но, терпя поражение во всех схватках и неся многочисленные потери, они вынуждены были бежать обратно под защиту стен и стали рассылать гонцов в латинские города, прося союзнического войска. Но так как помощь от тех шла весьма медленно, а неприятель во многих местах штурмовал стены, коллатинцы с течением времени вынуждены были сдать город. 3. Однако они не встретили такого умеренного обращения с собой, как номентанцы и крустумерийцы, но царь отобрал у них оружие и наказал их денежной пеней, а также оставил в городе достаточно большой гарнизон и поставил править ими с неограниченной властью пожизненно Аррунта Тарквиния, своего племянника от брата, который родился после смерти как своего отца Аррунта, так и деда Демарата и не унаследовал ни из отцовского, ни из дедовского состояния причитающуюся ему долю, и по этой причине был прозван Эгерием. Ведь римляне именуют так нуждающихся и нищих. Но с тех пор как он принял на себя попечение над этим городом, он сам получил прозвище Коллатин и все его потомки. 4. После же сдачи Коллации, царь Тарквиний пошел походом против так называемого Корникула[74], города латинского корня. Подвергнув разорению их сельскую округу при полной безнаказанности, понеже никто ее не защищал, он направился к самому городу и призвал горожан к дружбе; но поскольку те не желали прийти к примирению, надеясь на крепость стен и ожидая, что со всех сторон подойдут союзные силы, он полностью окружил город войсками и начал штурм стен. 5. Корникуланцы долгое время оказывали сопротивление, мужественно отбиваясь, и нанесли нападающим большой урон, но они изнемогли от бесконечного напряжения сил, при том что не все уже были единодушны (ведь одним казалось правильным сдать город, другим - держаться до последнего), и более всего ослабленные этой распрей они были захвачены силой. 6. Храбрейшая часть жителей погибла в сражении при штурме города, а трусливая и потому уцелевшая была продана в рабство вместе с женами и детьми, а город их был победителями разграблен и сожжен. 7. После этого латины пришли в негодование и постановили сообща вывести войско против римлян; собрав огромные силы, они вторглись в их лучшие земли, откуда увели множество пленников, и стали хозяевами огромной добычи. Но царь Тарквиний выступил против них во главе легковооруженного войска в полной боевой готовности, однако опоздал перехватить их самих и обрушился на их земли, где поступил точно так же, как и латины. 8. Подобные потери и приобретения многократно претерпевали попеременно и те и другие в военных набегах на пограничные области, но одна битва в боевых порядках со всеми своими силами произошла близ города Фидены; в этом сражении многие пали с обеих сторон, но победу одержали римляне и вынудили латинов ночью, бросив лагерь, отступить в свои города.
LI. После этой битвы Тарквиний с войском в боевом порядке двинулся на их города, предваряя свои действия предложениями дружбы. И латины, не имея собранного воедино войска и не полагаясь каждый на собственную готовность, внимали его призывам, и некоторые из них предпочитали сдавать города, видя, что тем, кто захвачен силой, достается и обращение в рабство, и разрушение города, а тем, кто сдался на условиях капитуляции - ничего более страшного, как только повиноваться победившим. 2. Поначалу к нему присоединились на справедливых условиях Фикулея[75] - значительный город, затем Камерия[76], а за ними последовали другие маленькие городки и укрепленные поселения. 3. Остальные латины, встревоженные этим и опасаясь, как бы весь народ не подчинился царю, собрались на форуме в Ферентине и приняли постановление о том, чтобы не только свои собственные силы вывести от каждого города, но и от соседних народов призвать наиболее сильных, и они отправили посольства к тирренам и сабинянам, прося помощи в войне. 4. Сабиняне же дали обещание, что как только услышат о вторжении латинов на римскую территорию, возьмутся за оружие и начнут опустошать римские земли поблизости от них. А тиррены согласились отправить союзное войско, в котором у тех будет нужда, хотя и не все поддержали это решение, а лишь пять городов: Клузий[77], Арреций, Волатерры, Рузеллы и наряду с ними - Ветулония.
LII. Ободренные надеждами, латины, снарядив собственное многочисленное войско и присоединив к нему тирренские отряды, вторглись в римскую землю, единовременно города сабинского племени, пообещавшие помочь им в войне, принялись опустошать порубежные края, находящиеся рядом с ними. Поэтому римский царь, сам тем временем подготовив крупное и отличное войско, поспешно выступил на противников. 2. Но он понял, что воевать одновременно и с латинами, и с сабинянами, разделяя войско на две части, небезопасно, решил все его вести на латинов и разбил лагерь поблизости от них. Поначалу и те и другие не осмеливались вступить в битву всеми силами, опасаясь коварства противника, лишь лучники, выходя с обеих сторон за укрепления, вели издали перестрелки, и долгое время успех не склонялся ни на ту, ни на другую сторону. 3. Но спустя некоторое время, вследствие таких стычек и тех и других обуяла жажда победы, и они, поддерживая каждый своих, сначала немногие, а потом вообще все были вынуждены выйти из лагеря. Выстроившиеся для сражения воины не были ни боями истомлены, ни в численности друг другу не уступали, как в пехоте, так и в коннице, преисполнились равным воинственным пылом и верили, что подвергаются крайней опасности, а потому и те и другие сражались отменно и разошлись, когда опустилась ночь, не определив победителя. 4. Однако поведение их после битвы оказалось неодинаковым и выказало тех, кто бился лучше другой стороны: ведь на следующий день латины уже не покидали лагерь, а римский царь, выведя войско на равнину, был готов дать следующую битву и долго держал фалангу в боевом строю. А когда выяснилось, что неприятель не выступил сражаться, он снял доспехи с трупов противника, забрал своих павших и с великой гордостью повел войско к своему лагерю.
LIII. А когда в последующие дни к латинам пришло другое союзное войско от тирренов, произошла вторая битва, намного более значительная, чем первая; в ней царь Тарквиний одержал блистательную победу, причиной которой, как соглашаются все, стал он сам. 2. Ибо когда римская фаланга уже устала и на левом крыле была прорвана, царь, узнав о том, что римляне терпят урон (а ему случилось сражаться на правом крыле), повернул отборные отряды всадников и самых сильных пеших воинов, провел их по тылам собственного войска и, обойдя левое крыло, устремился дальше вперед, за фалангу. Затем, повернув вправо и дав стрекала лошадям, он ударил в бок отрядов тирренов (так как они, сражаясь на правом крыле противника, обратили в бегство стоявших напротив) и, неожиданно представ перед ними, породил сильный ужас и смятение. 3. В это время пехота римлян, оправившись от недавнего испуга, двинулась на противника, после чего произошла кровавая резня тирренов и полное бегство их правого фланга. А Тарквиний, приказав командирам пехотинцев следовать в строю и шагом, сам поскакал к лагерю, что есть силы погоняя лошадей и, опередив тех, кто спасся во время бегства, овладел укреплениями сразу же, с первого удара, так как те, кто там был оставлен, не ведая о несчастье, что постигло их войска, и ввиду внезапного появления римлян не имея возможности рассмотреть приближающихся всадников, позволили им ворваться в лагерь. 4. После захвата лагеря латинов те, кто после бегства возвращался в лагерь как в безопасное убежище, были убиты захватившими его всадниками, а те, кто намеревался спастись из лагеря на равнину, пали жертвой римской фаланги, которая двигалась навстречу. Большинство же латинов, толкая и топча ногами друг друга, самым жалким и трусливым образом погибли у частоколов и во рвах. Таким образом, те, кто остался в живых, лишенные возможности найти хоть какое-либо средство к спасению, были вынуждены сдаться победителям. 5. Тарквиний же, овладев множеством пленников и огромной добычей, пленников продал, а то, что было захвачено в лагере, отдал воинам.
LIV. Одержав такую победу, Тарквиний повел войско на латинские города, чтобы в сражении подчинить тех, кто не покоряется ему; но ему даже не пришлось осаждать их. Дело в том, что все обратились к покорным просьбам и мольбам и, сообща отправив послов к нему, стали заклинать прекратить войну на тех условиях, какие он пожелает, и передали ему города. 2. А царь, став господином городов на основе этих договоренностей, поступил с ними в высшей степени справедливо и умеренно. Ведь он никого из латинов не предал смерти, не принуждал к изгнанию, деньгами не наказал и разрешил им с их земель извлекать доходы, даже позволил использовать государственное устройство, доставшееся от предков. Но он повелел, чтобы латины выдали римлянам перебежчиков и пленников без выкупа и вернули хозяевам слуг, которых они захватили во время набегов, а имущество, отобранное у землепашцев, возместили и восстановили, если что-нибудь еще повредили или погубили при вылазках. 3. Выполнив сказанное, они будут друзьями и союзниками римлян, делая все, что те ни прикажут. Таким образом начавшаяся война римлян с латинами пришла к своему завершению, а царь Тарквиний справил триумф в честь победы в этой войне[78].
LV. На следующий год, набрав войско, Тарквиний повел его против сабинян, которые давно уже прознали о его замысле и приготовлениях против них. Не дожидаясь, пока война придет на их землю, но в свою очередь собрав достаточно сильное войско, они выступили ему навстречу. На границе их владений между ними произошло сражение до самой ночи, ни одна из сторон не взяла верх, но и те и другие понесли серьезные потери. 2. По крайней мере, в ближайшие дни ни военачальник сабинян, ни царь римлян не выводили войска из лагеря, но и тот и другой снялись с лагеря и вернулись по домам, не нанеся землям противника никакого ущерба. Но замысел у обеих сторон был одинаков: с наступлением весны вывести на территорию неприятеля новое, еще большее войско. 3. Сделав необходимые приготовления, первыми выступили сабиняне, усиленные достаточно мощным союзным тирренским войском, и остановились близ Фиден у слияния рек Аниен и Тибр, разбив два лагеря напротив друг друга, но связанные между собой. Между ними протекал единый поток из обеих рек, через который был перекинут деревянный мост, державшийся на лодках и плотах, что делало переходы друг к другу быстрыми, а укрепленный лагерь - единым. 4. Услышав об их вторжении, Тарквиний вывел римское войско и встал несколько выше их лагеря, у реки Аниен, на укрепленном холме. И хотя и те и другие рвались на врага со всем пылом, между ними не произошло никакой регулярной битвы, ни большой, ни малой. Ведь Тарквиний, благодаря своей сметливости военачальника, сокрушены все предприятия сабинян и захватил оба укрепления. А военная хитрость этого мужа была следующей.
LVI. Он собрал на одной из рек, у которой сам встал лагерем, лодки и плоты, наполненные сухой древесиной и хворостом, а также смолой и серой. Затем, дождавшись попутного ветра в час утренней стражи, он приказал поджечь в них древесину и пустить эти лодки и плоты по течению реки. И они за короткий срок достигли расположенной в центре переправы, натолкнулись на мост и зажгли его во многих местах. 2. Увидев внезапно плывущее огромное пламя, сабиняне ринулись на подмогу и стали готовить все, что было пригодно для тушения огня. Тарквиний же выступает с рассветом, ведя уже выстроенное в боевом порядке римское войско и нападает на один из лагерей, а так как большинство воинов оставили охрану, поспешив к пожарищу, и лишь немногие обратились к защите, то царь без труда овладевает им. 3. В то время, пока это происходило, подоспело еще одно римское войско и захватило второй сабинский лагерь, который находился на другом берегу реки; это войско было отправлено Тарквинием с началом ночи и перешло единое русло, образовавшееся из двух рек, переправляясь на лодках и плотах в такой его части, где можно было скрыться от сабинян, и появилось близ второго укрепления как раз в тот момент, когда увидели пожар на мосту - ведь он и послужил для них сигналом к нападению. 4. А из застигнутых одни были изрублены римлянами в схватках, другие бросились в воду, но не в силах преодолеть водовороты потонули; однако какая-то часть их погибла и от огня, спасая мост. А Тарквиний, заняв оба лагеря, позволил воинам разделить между собой захваченное в лагерях добро, а пленников, которых было весьма много из числа как самих сабинян, так и из тирренов, отослал в Рим, где велел держать под сильной охраной.
LVII. Сабиняне, принужденные тогдашними несчастными обстоятельствами, отказались от своего прежнего намерения и, отправив послов, заключили перемирие в войне, оговорив в договоре его срок в шесть лет. Но тиррены, раздраженные не только тем, что римляне частенько побеждали их, но и тем, что Тарквиний не возвратил им пленников, хотя они и отправили посольство, но удерживал в качестве заложников, вынесли постановление, что все тирренские города сообща начинают войну против римлян, а город, не принявший участия в военном походе, исключается из союза. 2. Утвердив это решение, тиррены вывели войско и, переправившись через Тибр, делают привал у Фиден. Овладев этим городом путем предательства, поскольку в нем были распри среди граждан, они захватили многих людей и, угнав огромную добычу из римских земель, они возвратились домой, оставив в Фиденах достаточную стражу. Ведь им представлялось, что город этот станет для них оплотом для ведения войны против римлян. 3. Но царь Тарквиний в наступившем году вооружил поголовно всех римлян, от союзников получил столько людей, сколько было возможно, и вывел их на врагов в начале весны, до того как те собрались из всех своих городов против него, как поступали раньше. Он разделил все воинские силы на две части, и сам во главе римского войска выступил в поход на тирренские города, а своего родственника Эгерия назначил командующим над союзным войском, большую часть которого составили латины, и приказал ему идти на противника, что засел в Фиденах. 4. Союзное войско из-за презрения к врагу разбило лагерь близ Фиден в незащищенном месте и едва целиком не погибло; дело в том, что стража, находившаяся в городе, тайно вызвав другое войско от тирренов себе на помощь и дождавшись подходящего случая, вышла из города, приступом взяла лагерь противника, который плохо охранялся, и зверски поубивала многих из римлян, кто был послан добыть пропитание. 5. Но римское войско под предводительством Тарквиния опустошило и разграбило земли вейян, унеся оттуда большую добычу. Когда же на помощь вейянам из всех тирренских полисов пришла многочисленная рать, он вступил с ней в сражение и одержал бесспорную победу. Вслед за тем, пройдя по землям неприятеля, римляне стали безбоязненно разорять их, захватив множество людей и обретя огромную добычу, поскольку она была из процветающих земель, и уже в конце лета возвратились домой.
LVIII. Потерпев в этом бою серьезное поражение, вейяне более уже не высовывались из города, но сдерживали себя, взирая, как разоряют их земли. А царь Тарквиний предпринял три вылазки и три года подряд лишал. вейян возможности пользоваться плодами их земель, когда же он превратил большую часть страны в пустыню и никакого еще ущерба не мог нанести, повел войско против города цэрийцев, который раньше, когда его населяли пеласги, назывался Агилла, а после того как он очутился под властью тирренов, был переименован в Цэре[79], и был он богат и многолюден, как никакой другой из городов Тиррении. 2. Оттуда сразиться за свою землю выступаю огромное войско, но, уничтожив много врагов, а еще больше своих потеряв, оно бежало обратно в город. Римляне же, овладев их землей, которая в изобилии снабдила их всем возможным, провели здесь много дней и с приходом времени отправляться назад, вернулись домой, ведя с собой столько добычи, сколько смогли. 3. Тарквиний же, поскольку его поход против вейян прошел так, как и был им задуман, выводит войско против неприятеля в Фиденах, собираясь выбить находящуюся там стражу и горя желанием отомстить тем, кто сдал городские укрепления тирренам. Поэтому у римлян с теми, кто вышел из города, произошли и регулярное сражение, и упорная битва при взятии стен. 4. Однако город был захвачен силой, и его гарнизон вместе с прочими тирренскими пленниками был заключен под стражу, а тех из фиденян, кого сочли виновными в отпадении, одних публично подвергли позорному избиению плетьми и казнили отсечением головы, а других наказали вечным изгнанием; имущество же их получили по жребию оставленные здесь колонисты из числа римлян.
LIX. Последнее сражение между римлянами и тирренами состоялось у города Эрета[80] в земле сабинян. Ведь через него тиррены отправились в поход против римлян, так как его правители заверши их в том, что сабиняне будут сражаться вместе с ними. Поскольку заключенное ими с Тарквинием шестилетнее перемирие уже потеряло силу, у многих сабинян взыграло желание исправить прежние неудачи, так как в городе уже подросло достаточно молодежи. 2. Однако же из этого начинания у них не вышло ничего согласно их задумке, поскольку римское войско появилось стремительно, а тирренам ни один из городов не сумел направить союзное, и лишь какие-то немногочисленные добровольцы, соблазнившись большой платой, пришли к ним на помощь. 3. Благодаря этому сражению, которое оказалось крупнейшим из всех бывших ранее в войнах между обеими сторонами, дела римлян возымели настолько достойный удивления успех, так как они одержали славнейшую победу, что сенат и народ приняли постановление о том, чтобы царю Тарквинию провести победный триумф. А гордыня тирренов пала, потому что отправили они войска на битву от каждого города, но назад приняли лишь малое число спасшихся из многих. Поскольку одни пали, сражаясь в боевых рядах, а другие, очутившись при отступлении в непроходимой местности, откуда не было выхода, сдались победителям. 4. Однако, испытав столь великое потрясение, влиятельнейшие мужи, что были в этих городах, повели дело как разумные люди. Ибо когда царь Тарквиний двинулся против них новым походом, они, собравшись на одной площади, вынесли решение начать с ним переговоры о прекращении войны и отправили самых уважаемых людей от каждого города, дав им неограниченные полномочия для заключения договоров о мире.
LX. Царь выслушал тирренов, обильно излагавших обстоятельства, каковые должны были возбудить его снисходительность и умеренность, и напомнивших ему о родстве с их народом, ответствовал, что желает узнать от них только одно: ведут ли они еще споры относительно равных прав и готовы ли заключить договоры о мире лишь на определенных условиях, или же признают, что они побеждены и вручают города ему. И так как они уверяли, что не только города ему передают, но и миром будут довольствоваться на тех условиях, на которых он его заключит, Тарквиний, весьма обрадованный этому, сказал: 2. "Выслушайте теперь, на каких условиях я прекращу войну и какие милости вам окажу. Я не горю желанием ни казнить кого-либо из тирренов, ни отправить в изгнание из отечества, ни наказать тем, чтобы отобрать то, чем он владеет, и города отдаю вам все, не помещая в них гарнизонов и не облагая поборами, и управляться они будут по их собственным законам, и я разрешаю им сохранить древний порядок государственного устройства. 3. И предоставляя вам это, я полагаю, что вы обязаны позволить мне за все то, что я даю, одно - главенство над городами, владыкой которых я буду даже против вашего желания, поскольку я сильнее в оружии, но я предпочитаю получить это главенство с вашего согласия, нежели вопреки ему. Объявите это городам, а я обещаю установить с вами до вашего возвращения перемирие".
LXI. Получив такой ответ, послы удалились, а через несколько дней возвратились, не только со словами, которые мало значат, но и неся с собой знаки власти[81], которыми сами они украшают своих царей, доставив и венец золотой, и кресло из слоновой кости, и скипетр с орлом наверху, и пурпурный, отделанный золотом хитон, и пурпурный же, украшенный разноцветными узорами плащ, какие носили лидийские и персидские цари, только все же не четырехугольный по покрою плащ, как было у тех, а полукруглый. Такой вид одеяний римляне называют тогами, а эллины - тебеннами, не знаю, откуда взяв это слово: ведь название это не представляется мне эллинским. 2. И, как рассказывают некоторые, они принесли ему двенадцать секир, взяв по одному от каждого города. Ведь, кажется, существует тирренский обычай, чтобы перед каждым из царей города шествовал ликтор, который вместе с пучком фасций нес и топорик; если же собирается общее войско от двенадцати городов, то двенадцать секир передаются тому, кто принял на себя единодержавную власть. 3. Однако же не все соглашаются с теми, кто говорит так, но утверждают, что обычай нести перед царем двенадцать секир древнее правления Тарквиния, и что установил его Ромул сразу же, когда принял на себя власть. Но ничто не препятствует тому, что это - изобретение тирренов и что впервые перенял его применение у них Ромул, и Тарквинию были доставлены вместе с остальными знаками царского достоинства двенадцать секир, как и сейчас римляне даруют царям скипетры и диадемы, подтверждая таким образом их полномочия, хотя, конечно, цари обладают этими знаками власти и не получая их от римлян.
LXII. Тарквиний, получив эти почести, не сразу воспользовался ими, как пишет большинство римских историков, но передал сенату и народу право решать, можно ли их ему оставить, и принял их только тогда, когда всем это показалось угодным, и с того времени до самой смерти он носил золотой венец, одевался в расшитые пурпурные одеяния, со скипетром золотым в руках восседал в кресле из слоновой кости, и двенадцать ликторов, держащих секиры с фасциями, стояли перед ним, когда он вершил суд, и шли впереди, когда он шествовал. 2. Этот порядок полностью сохранялся и при тех, кто принял царскую власть после него, и после изгнания царей при ежегодно избираемых консулах, только кроме венка и расшитых одеяний: единственное это у них было отнято, так как представлялось пошлым и ненавистным. Но есть исключение - те, кто одерживает победу в войне, удостаиваются от сената триумфа и тогда не только золото носят, но и в расшитые пурпурные платья облачаются. Так вот война, что была у Тарквиния с тирренами и тянулась девять лет, получила такое завершение.
LXIII. Но оставалось еще только сабинское племя, соперничавшее с римлянами за господство, отличавшееся и воинственными мужами, и обширными и плодородными землями, которые раскинулись неподалеку от Рима. Поэтому Тарквиний возымел желание и их привести под свою власть и объявил им войну, вменяя сабинским городам в вину, что они не желали выдавать тех, кто пообещал тирренам, если те придут на их земли с войском, сделать так, что с ними их отечество поведет себя как друг, а с римлянами - как враг. 2. Сабиняне охотно войну принимают, не считают достойным быть мишенью могущественных людей из их городов, и еще до того, как к ним подошло римское воинство, сами выставляют против него войско. А царь Тарквиний, услышав, что сабиняне перешли реку Аниен и разграбили всю округу близ их стоянки, взял с собой наиболее легковооруженную римскую молодежь, спеша изо всех сил, повел ее на рассеявшихся в поисках добычи по полям сабинян. 3. Многих из них убив и отняв добычу, что они вели, царь разбивает лагерь рядом с сабинским, и, выждав несколько дней, пока к нему из города не присоединилось остальное войско и от союзников не собрались вспомогательные силы, он стал спускаться на равнину, чтобы дать сражение.
LXIV. Узрев римлян, с воодушевлением идущих на битву, сабиняне и сами начали выводить свои отряды, не уступая противнику ни в численности, ни в доблести. Вступив в бой, они сражались, выказывая высшую отвагу, до той поры, пока у них продолжалась битва с противостоящими один на один. Потом, узнав, что с тыла к ним подходит другое вражеское войско в боевом строю, сабиняне, побросав свои значки, обратились в бегство. Ведь позади сабинян появились те, кто были отборными римскими воинами, пешими и конными. Их Тарквиний ночью оставил в засаде в подходящих для того местах. 2. И вот, испугавшись этих воинов, которые неожиданно возникли перед ними, сабиняне больше уже не предпринимали никаких благородных деяний, но, словно уже побежденные хитростью врагов и повергнутые несчастьем, которое обрушилось на них без боя, попытались спастись каждый сам по себе, и в это время произошло большое кровопролитие, потому что римская конница преследовала их и отрезала им пути со всех сторон; так что, конечно, лишь немногим из них удалось укрыться в близлежащих городах, большая же часть, те, что не пали в сражении, оказались в руках римлян. Поскольку и резервы в лагере не отважились отразить наступление противника и даже не попытались вступить в бой, но приведенные в смятение бедой, что свалилась на них вопреки их надеждам, сами сдались без боя и укрепление сдали. 3. Конечно, города сабинян, будучи побеждены военной хитростью и лишенные недругами победы не доблестью, но обманом, стали готовиться к тому, чтобы вновь отправить еще большее войско и более опытного военачальника. Но Тарквиний, прознав об их замыслах, быстро собрал свое войско и, прежде чем те собрались все вместе, раньше них перешел реку Аниен. 4. Узнав про это, сабинский военачальник, подняв только что собранное воинство насколько возможно быстро, разбивает лагерь поблизости от лагеря римлян у высокого крутого холма, но начинать сражение не пытается, до тех пор пока не подойдут остальные силы сабинян; однако, постоянно отправляя кого-нибудь из всадников против римлян, грабивших поля, и устраивая засады в лесах и ущельях, ему удалось удержать римлян от вторжения в свою страну.
LXV. И, поскольку сабинянин прибегнул к такому способу ведения войны, множество схваток вспыхивало между небольшими отрядами легковооруженных воинов и всадников, но решительной битвы не было вообще. А так как время шло, Тарквиний, гневаясь из-за пустой его траты, решил направить войска на вражеские укрепления и постоянно предпринимал атаки. 2. Затем, сообразив, что силой захватить их нелегко по причине их прочности, он вознамерился подавить тех, кто находился внутри укреплений, лишив их съестных припасов. Расставив стражу на всех дорогах, что вели к лагерю, не позволяя им ни за дровами выбраться, ни корм для лошадей запасать, ни всего остального, что необходимо брать с полей, он вверг их в жестокую нужду во всем; таким образом, сабиняне вынуждены были, дождавшись непогожей ночи с ливнем и ветром, позорно бежать из лагеря, бросив там вьючных животных, палатки, раненых и все снаряжение. 3. На следующий день римляне проведали об их уходе и, без боя став хозяевами лагеря, разграбили палатки и возвратились в Рим, ведя с собой скот и пленников. Эта война продолжалась пять лет и велась без перерыва, в ней обе стороны постоянно опустошали территорию противника и постоянно сходились в сражениях, менее и более значимых, причем сабиняне имели удачу в битвах редко, а римляне - в большинстве случаев; и в последнем сражении эта война получила окончательное завершение. 4. Ведь сабиняне выступили на войну не так, как прежде, по очереди, а разом, все, кто был в возрасте, пригодном для военной службы, и римляне все вместе, взяв войска и латинских, и тирренских, и прочих союзников, выдвинулись навстречу неприятелю. 5. И вот сабинский военачальник, разделив войско на две части, разбивает два лагеря, а царь римлян, составив три легиона и расположив три укрепления недалеко друг от друга, сам принимает предводительство над римскими силами, Аррунта же, своего племянника, он назначает военачальником над союзным войском от тирренов; 6. а над латинами и остальными союзниками он поставил начальствовать мужа, необычайно проявившего себя в военных делах и весьма искусного дать нужный совет, но чужеземца, не имеющего отечества. Собственное имя его было Сервий, а родовое - Туллий;[82] и именно ему римляне после смерти Луция Тарквиния, не оставившего мужского потомства, доверили царскую власть в государстве, восхищаясь этим человеком, преисполненным как мудрости в политических делах, так и доблести в ратных трудах. Но о происхождении сего мужа, о воспитании, о превратностях его судьбы, и о божественном знамении, случившемся относительно него, я расскажу, когда дойду до этой части повествования.
LXVI. И вот тогда, когда с обеих сторон было подготовлено все необходимое для боя, они вступили в сражение, причем левое крыло занимали римляне, правое - тиррены, а в центре расположилась фаланга латинов. И хотя битва была упорной и продолжалась целый день, римляне начали решительно побеждать. Убив многих из стана противника, выказавших себя в сражении доблестными воинами, и гораздо больше захватив в плен во время их бегства, римляне овладели обоими укрепленными лагерями и огромным богатством добычи. Без всякой опаски они держали под своей властью всю открытую местность, истерзав ее огнем и мечом, и всеми возможными бедами; когда же лето подошло к концу, снявшись с лагеря, римляне ушли домой. И царь Тарквиний за это сражение справил третий триумф за свое правление. 2. Когда год спустя царь вновь начал готовиться вывести войско против сабинских городов с намерением подчинить их своей власти с помощью осады, уже ни у одного из них не оказалось отважного или пылкого порыва к боям, но все города, придя к общему мнению, решили закончить войну прежде чем ринуться в гущу опасности, чреватой порабощением и разрушением городов. 3. И вот, к царю Тарквинию, уже выступившему со всем войском, явились от каждого города влиятельнейшие сабинские представители и вручили ему стены градов своих, умоляя его сделать условия мира щадящими. Царь же с радостью принял подчинение со стороны этого народа, безо всякой при этом опасности для Рима, и заключил с ними договор о мире и дружбе на тех условиях, на которых раньше взял под свою власть тирренов, и возвратил им пленников безо всякого выкупа.
LXVII. Вот таковы были достопамятные ратные подвиги паря Тарквиния, а вот каковы его мирные деяния, направленные на обустройство гражданства, - ведь я не хочу пренебречь ими и оставить в забвении. Итак, сразу же, как только он принял на себя правление, возжелав настроить толпу плебеев дружественно по отношению к себе, как поступали правившие до него цари, он прельстил ее следующими благодеяниями, а именно: избрав из всех плебеев сто мужей, у которых все засвидетельствовали военную доблесть или мудрость в политических делах, он сделал их патрициями и включил в число сенаторов - и тогда впервые у римлян оказалось триста сенаторов, а до этого их было двести. 2. Затем к священным девам, которые хранят негасимый огонь - а их было четыре, - он добавил еще двух: потому что исполняемые полисом обряды, на которых обязаны были присутствовать жрицы Весты, умножились, и посчитали, что четырех недостаточно. Примеру Тарквиния следовали и остальные цари, и вплоть до нашего времени назначают шесть служительниц Весты. 3. Полагают, что и наказания, которыми понтифики карают жриц, не сохраняющих девственность, он придумал первым либо по собственному размышлению, либо, как кое-кто считает, поверив сновидению: и истолкователи священнодействий уверяют, что после смерти Тарквиния предписания об этих наказаниях были обнаружены в Сивиллиных оракулах[83]: ведь в царствование его некая жрица Пинария, дочь Поплия[84], была изобличена в том, что она приблизилась к святыням, не будучи непорочной. Способ же наказания, каким наказывают развратниц, был тем же, что описан мной в предыдущей книге[85]. 4. Также он украсил Форум, на котором вершили суд, и проводили народные собрания, и решали прочие общественные дела, окружив его лавками и портиками, а стены города, которые ранее были сделаны на скорую руку и непрочной постройки, он первым возвел из камней размером с повозку, сложенных по определенному правилу. 5. Более того, он начал и подземные каналы копать, по которым в Тибр стала отводиться вся стекавшаяся из узких улочек вода, сотворив дела замечательные, превыше всякой хвалы. Я, в свою очередь, причисляю к трем великолепнейшим деяниям, в которых со всей очевидностью проявилось величие этого правителя, отведение воды, мощение дорог и сооружение подземных каналов, принимая в расчет не только пользу от таких предприятий, о чем я скажу в свое время, но и размеры расходов, о чем любой может сделать вывод на основе одного только сообщения, взяв в свидетели [того, о ком нужно сказать] Гая Ацилия[86], который утверждает, что когда-то рвы были оставлены в небрежении и уже стали непроходимыми и цензоры[87] отдали подряд[88] на их расчистку и починку за тысячу талантов[89].
LXVIII. Тарквиний воздвиг и величайший из ипподромов[90], который находится между Авентином и Палатином, первым соорудив вокруг него крытые сидения на помостах (до тех пор ведь смотрели стоя), причем под деревянными навесами. Распределив места между тридцатью куриями, каждой курии отвел одну часть, так чтобы каждый следил за зрелищем, сидя в полагающемся ему секторе[91]. 2. И этому творению со временем суждено было стать одним из поистине прекрасных и удивительных сооружений города. Ведь длина ипподрома составляла три с половиной стадия[92], а ширина - три плетра[93], а вокруг него вдоль длинных сторон и одной из коротких был прорыт канал для подачи воды глубиной и шириной в десять футов[94]. А за каналом были возведены трехъярусные портики. И на нижних ярусах были каменные сидения, немного возвышавшиеся друг над другом, как в театре, а на верхних - деревянные. 3. Длинные стороны сближаются и соединяются между собой короткой стороной, которая имеет форму полукруга, так что в целом все три стороны образуют единый портик-амфитеатр в восемь стадиев, способный вместить сто пятьдесят тысяч человек. А на меньшей противоположной стороне, оставленной открытой, находятся арочные стартовые ворота, которые открываются все одновременным снятием стартовой веревки. 4. И рядом с ипподромом, снаружи, есть другой, одноярусный портик, в котором располагаются лавки и над ними жилища, и около каждой лавки для тех, кто приходит на зрелище, имеются входы и выходы, поэтому нет никакого беспокойства, что столь многие люди входят и выходят.
LXIX. Царь Тарквиний начал возводить и храм Юпитера, Юноны и Миневры, исполняя обет, данный им богам во время последнего сражения с сабинянами. Холм, на котором он собирался воздвигнуть святилище, требовал много труда (ведь он ни легкодоступным не был, ни площадок ровных не имел, но зато был обрывист и заканчивался острой вершиной), поэтому он со всех сторон окружил его высокими подпорами и насыпал большое количество земли между этими подпорами и вершиной, выровняв его и сделав вполне пригодным для размещения там святилищ. 2. Но царь не успел заложить основание храма, ибо прожил после окончания войны только четыре года. Лишь много лет спустя царствовавший третьим после него Тарквиний, который был лишен власти, заложил фундамент храма, и возвел большую часть здания. Но и он не завершил этот труд, и только при ежегодно сменяемых правителях, получивших в третий год консульскую власть, строительство храма было закончено[95]. 3. Но достойно упоминания и происшествие, случившееся перед его строительством, о чем сообщили все те, кто собрал воедино местные истории. Ведь когда Тарквиний решил строить храм, он, созвав птице гадателей, приказал им сперва произвести гадание относительно самого места, чтобы определить, какая местность в городе наиболее подходит для посвящения и в наибольшей мере угодна богам. 4. И после того как они указали на холм, который высится над Форумом и тогда назывался Тарпейским[96], а ныне Капитолийским, он вновь приказал, чтобы жрецы произвели гадание и сказали, в каком месте холма следует заложить фундамент. А это было совсем нелегко: ведь на нем находились многочисленные, ненамного отстоящие один от другого, алтари богов и божеств, которые надлежало перенести куда-нибудь в другое место и всю площадь отдать под тот священный участок богам, который должен здесь появиться. 5. Птице гадателям показалось правильным производить гадание о каждом из воздвигнутых алтарей по отдельности и в случае позволения передвинуть их. И когда все боги и божества разрешили им перенести свои алтари и другое место, боги Термин и Ювентас[97] не согласились уступить свои места, хотя гадатели и просили их усиленно, и даже настаивали. Вот потому-то их алтари и были включены в круг святилища, и теперь один находится в пронаосе Миневры, а другой - в самой священной ограде, рядом со статуей богини. 6. И из всего этого прорицатели заключили, что никакая причина ни границ римского города не сдвинет, ни поры расцвета не переменит; и на протяжении вот уже двадцати четырех поколений вплоть до моего времени и то и другое истинно.
LXX. А самый известный из птице гадателей, кто и алтари передвинул, и священный участок для храма Юпитера определил, и вообще всегда божественную волю народу объявлял посредством прорицания, звался первым именем Невий, а родовым - Аттий[98]. Считали, что из тех, кто блюдет это искусство, он стал наиболее угодным богам и достиг величайшей славы, не единожды доказав невероятную сагу науки птицегадания. Из всего этого я, выбрав, расскажу об одном случае, которому я очень и очень дивился, предварительно сообщив, какой судьбы этот муж был в начале своего пути и какое побуждение от божества получил, стяжав столь великую известность, что всех, кто был одного с ним поколения, показал просто жалкими. 2. Его отец был бедняком, возделывавшим скудный клочок земли, и Невий, будучи ребенком во всех делах ему помогал, насколько ему хватало сил в его возрасте, и свиней выгонял на пастбище. И однажды он задремал, а проснувшись и недосчитавшись нескольких свиней, сначала заплакал в страхе перед побоями отца, а потом, подойдя к воздвигнутому на этом участке небольшому храму героям[99], взмолился помочь ему разыскать свиней и пообещал им, если это произойдет, лучшую виноградную кисть с этого участка. 3. Спустя немного времени он отыскал свиней и решил исполнить обет, данный героям, но очутился в большом затр