История военного искусства в рамках политической истории

Geschichte der Kriegskunst im Rahmen der politischen Geschichte

Автор: 
Дельбрюк Ганс
Переводчик: 
Авдиев В.А.
Источник текста: 

Эксмо. 2008

Том 1. Античный мир

Исходный момент

История военного искусства есть одна из нитей в ткани всеобщей истории и начинается вместе с последней. Но изучению она лучше всего поддается не с момента появления из доисторического полумрака первых мало-мальски ясных очертаний; лучше всего начать исследование с момента появления исторических источников, дающих полное и ясное представление о событиях.
Такой момент наступает для нас впервые лишь с эпохой Персидских войн. Зато, начиная с этого момента, мы можем с помощью непрерывного ряда свидетельств проследить эволюцию вплоть до наших дней, причем каждый последующий период способствует освещению всех предыдущих.
Конечно, и для времени до Персидских войн нет недостатка в очень красноречивых источниках. В частности, для греков особенно богатый материал дает Гомер, для восточных же народов, равно как и для египтян, мы имеем исторические источники, которые на много веков и даже тысячелетий старше Гомера. Но все же эти свидетельства слишком скудны и не дают нам непосредственно полной и достоверной картины.
Только опытный глаз историка, изощренный в исследовании явлений военного дела на основе объективной критики, сумеет по отдельным указаниям воссоздать цельную картину. Но в данном случае полнота опыта дается только самим изучением военной истории, т.е. более поздних ее периодов. Для первых шагов мы должны искать более твердой почвы, какую доставляют нам лишь показания современников. На их основе и с их помощью может выработаться объективный критический подход, необходимый для создания ясных представлений. Эти полученные таким путем представления впоследствии, может быть, прольют некоторый свет на предыдущие времена и рассеют окружающий их полумрак.
Традиция Персидских войн в сущности тоже далеко еще не достоверна, переплетается с легендой, записана не подлинным современником, а лишь с изустных рассказов следующего поколения, так что Нибур оставил надежду извлечь из нее указания о подлинном ходе событий, — и если, несмотря на его предостережение, историки снова и снова преподносят нам под видом исторических фактов все подробности геродотова рассказа, то это лишь напрасное самообольщение.
Но как бы скептически ни относиться к красочным рассказам отца историографии, они все же содержат в себе зерно истины, достаточное для задач истории военного искусства. Мы узнаем о тактических методах обоих войск, можем определить местность, где происходило то или иное сражение, и можем уяснить себе стратегическую обстановку. Таким образом, нам даны основные черты военного события, и эти основные черты дают в свою очередь вполне надежный критерий для суждения о легендарных подробностях предания. Ни об одном из более ранних военных событий мы не имеем столь ясного представления. Поэтому Персидские войны и являются естественной исходной точкой для истории военного искусства.
Основой для научного ознакомления с постановкой военного дела в Греции служит и по сей день "Geschichte des griechischen Kriegswesens von der ältensten Zeit bis auf Pyrrhos". Nach den Quellen bearbeitet von W. Rüstow, ehemaligem preussischen Genieoffizier, und Dr. H. Köchly, ord.
Proffessor der griechischen und römischen Literatur und Sprache an der Universität Zürich. Mil 134 in den Text eingedruckten Holzschnitten und 6 lithographierten Tafeln ("История военного искусства с древнейших времен до Пирра", обработанная по источникам В. Рюстовым, бывшим прусским офицером инженерных войск, и д-ром Г. Кёхли, орд. профессором греческой и римской литератур и языков в Цюрихском университете. Со 134 гравюрами в тексте и 6 литографированными таблицами. Aarau Verlags-Comptoir, 1852 г.).
Наряду с этим "Griechische Kriegsschriftsteller", греческий и немецкий тексты с критическими и пояснительными примечаниями Г. Кёхли и В. Рюстова. Лейпциг, 1853-1855 гг.
Более новые труды.
"Heerwesen und Kriegführungder Griechen" ("Военное дело и ведение войны греками") д-ра X. Дройзена (von Dr. H. Droysen), с одной таблицей и семью иллюстрациями в тексте (включено в книгу К. F. Hermann "Die griechischen Antiquitäten"), Фрейбург, 1888-1889 гг. (ср. мой отзыв в "Lit. Centr.-Blatt", 1888 г., No 16).
"Die griechischen Kriegsal — tertümer" ("Греческие военные древности") д-ра Адольфа Бауэра, профессора древней истории при Грацком университете (в "Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft"), изд. С. Н. Beck в Нордлингене (ныне в Мюнхене) 1886 г., 2-е изд. 1892 г. Превосходное произведение, группирующее в ясном обзоре показания исторических источников. Весьма полно и внимательно у Бауэра освещена библиография, на которую здесь раз навсегда делается ссылка.
"Das Kriegs wesender Altenmitbesonderer Berück sichtigung der Strategie" ("Военное дело древних, особенно с точки зрения стратегии") д-ра философии Гуго Лирс (Hugo Liers), старшего преподавателя гимназии в Вальденбурге. Бреславль, 1895 г. Книга написана интересно и с большой эрудицией. Лирс много и самостоятельно читал древних авторов. Эта книга обратила мое внимание на многие значительные факты. Но в целом книга, к сожалению, неудачна; местами отдельные факты подобраны в стройную систему, но далеко не достаточно проконтролирована их достоверность: недостаточно четко проводится грань между отдельными периодами эволюции.
В "Hist. Zeitschr", Bd. 98 (1907), Бен. Низе (Niese) напечатал статью "U e b e r We h r v e r f a s s u n g, D i e n s t p f l i c h t u n d H e e r w e s e n G r i e c h e n l a n d s" ("О способах обороны, воинской повинности и организации военного дела в Греции"), не содержащую, однако, ничего нового.
Я лично посвятил проблеме Персидских войн монографию "D i e P e r s e r k r i e g e u n d d i e B u r g u n d e r k r i e g e" ("Персидские и Бургундские войны"), два параллельных исследования двух военно-исторических проблем с приложением очерка римской манипулярной тактики. Берлин, изд. Вальтер и Аполант (ныне Вальтер), 1887 г.
Из всех трудов по греческой истории наиболее значительными для нас являются труды Бузольта (Busolt) (2-е изд.), Белоха (Beloch) и Дункера (Dunker); в некоторых моментах еще сохраняет свое значение труд Грота (Grote).
Руководством для всех томов данного труда вплоть до новейших времен служит гениально составленная, несмотря на некоторое количество ошибок и небрежность изложения, "G e s c h i c h t e d e r I n f a n t e r i e" von W. Rüstow. Zwei Bände, Gotha, 1857 und 58 (und spätere Neudrucke) ("История пехоты" В. Рюстова в двух томах, Гота, 1857 и 1858 гг. и позднейшие переиздания), а также особенно ценный для дальнейших томов труд Макса Иенса (Max Jähns) "G e s c h i c h t e d e r K r i e g s w i s s e n — s c h a f t e n v о r n e h ml i c h i n D e u t s c h l a n d", изданный в 1889-1891 гг. Исторической комиссией при Баварской академии наук.

 

Часть первая ПЕРСИДСКИЕ ВОЙНЫ

Глава I. ЧИСЛЕННОСТЬ ВОЙСК. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Военно-историческое исследование - в тех случаях, когда это позволяют источники, - лучше всего начать с подсчета численности войск. Числа играют решающую роль не только для выяснения соотношения сил (хотя и это очень важно, ибо побеждает всегда большая масса, если разница в численности не выравнивается храбростью и лучшим командованием у более слабого численно противника), но и безотносительно, сами по себе.
Передвижения, легко совершаемые отрядом в 1 000 чел., являются уже весьма затруднительными для 10 000 чел., чудом искусства для 50 000 и невозможными для 100 000.
По мере увеличения численности войск задача снабжения армии занимает все более видное место в стратегии. Поэтому без определенного представления о величине войска невозможен критический анализ исторического предания или самого события.
Поскольку именно в этой области еще господствуют во многих отношениях ошибочные представления, а дошедшие до нас по преданиям цифры воспроизводятся вне сознания всей важности выводов, которые отсюда могут быть сделаны, нам кажется необходимым, так сказать, заострить критический взгляд, показав здесь же на нескольких примерах, в какой мере могут быть неправильны цифры и как легко они укореняются в исторических преданиях.
В более старых немецких трудах об освободительных войнах, - у Плоте, который состоял флигель-адъютантом при Фридрихе Вильгельме III и лично в главной квартире собирал свои сведения, в биографии Радецкого, принадлежащей перу одного австрийского ветерана, а также в ранних изданиях распространенного и почтенного труда Бейцке "Германские освободительные войны", - число французских войск к началу осеннего похода
1813 г. определяется в 300 000 или максимально в 353 000 чел. Союзники располагали в то время армией свыше 492 000 чел. и, следовательно, должны были обладать подавляющим численным перевесом. В действительности же армия Наполеона насчитывала 440 000 чел., не считая крепостных гарнизонов на театре войны, т.е. численно почти равнялась армии союзников[1].
Е. М. Арндт определил общее количество потерь во всех наполеоновских войнах, включая 1814 г., в 10 080 000 чел., а более тщательное исследование дает значительно меньше 2 000 000, из коих приблизительно четверть приходится на долю французов[2], точная же статистика, несомненно, привела бы нас к еще более скромным цифрам.
В новейших научных работах по освободительным войнам мы находим, что в сражении при Гагельсберге прусские ополченцы пробили прикладами головы 4 000 французов. В действительностиже их было около 30.
В вышедшей в 1897 г. книге полковника австрийского генерального штаба Берндта "Die Zahl im Kriege" силы французов, участвовавших в сражении под Орлеаном (3 и 4 декабря 1870 г.), определяются в 60 700 чел. Другие же исследователи исчисляли их в 174 500 и выше.
В этой же книге приводятся следующие данные о сражении при Асперне: 75 000 австрийцев сражались против 90 000 французов, причем последние потеряли 44 380 чел. В действительностиже в первый день около 105 000 австрийцев сражались против 35 000 французов, а на второй день те же австрийцы (за вычетом потерь) сражались против 70 000 французов, причем последние потеряли примерно от 16 000 до 20 000 чел.
Численность армии Карла Смелого при Грансоне определяется швейцарскими современниками в 100 000-120 000 чел., а при Муртене он будто бы выставил в три раза более многочисленные силы. В действительности же у него в первом сражении было около 14 000 человек, а во втором несколькими тысячами больше. Швейцарцы, сражавшиеся будто бы против несоизмеримо более сильной армии, на самом деле имели в обоих боях значительный численный перевес. Уже при Грансоне они убили якобы до 7 000 бургундцев; на самом же деле было убито всего 7 рыцарей и несколько рядовых бойцов[3].
Гусситские войска, которые наводили страх на всю Германию и описываются как несметные полчища, насчитывали около 5 000 чел.
Здесь мы имеем дело не только с обычным пристрастием к гиперболе, отсутствием "чувства числа", хвастовством, страхом, стремлением оправдаться и тому подобными человеческими слабостями, создающими чудовищные преувеличения; необходимо также принять во внимание, как трудно даже для привычного глаза правильно определить численность более крупных масс, хотя бы и собственных, которые вполне свободно можно окидывать взглядом. По отношению же к войскам противника эта задача становится почти неразрешимой. Прекрасную иллюстрацию этому дают недавно опубликованные записки[4] Фридриха Вильгельма III о поражении, понесенном его войсками под его личным командованием при Ауэрштедте. Король говорит, что во время боя уже не оставалось места для сомнений в значительном численном перевесе противника: французы, будто бы имея более многочисленную пехоту, могли постоянно сменять сражавшиеся батальоны. Так как силы пруссаков состояли из 50 000 чел., то силы французов должны были оцениваться безусловно в 70 000-80 000 чел., в действительности их было 27 000[5], и то, что Фридрих Вильгельм фактически только заблуждался, а не хотел оправдать поражение, вытекает из одной приписки, которую король добавил вскоре же после этого и в которой он говорит: "Из французских бюллетеней и из других сведений я убедился, что - к стыду нашему будет сказано - силы неприятеля, действовавшие против нас, не превышали 30 000 чел.".
Следует заметить, что не всегда дело сводится к одним переоценкам и преувеличениям; встречается и обратное, почему я преднамеренно включил выше в свое изложение несколько примеров этого.

* * *
Войско, которое Ксеркс вел в Грецию, исчисляется Геродотом совершенно точно в 4 200 000 чел., включая обозы. Армейский корпус, состоящий из 30 000 чел., растягивается, по германскому уставу походного движения, приблизительно на 3 мили (около 21 км без повозочного парка). Следовательно, походная колонна персов должна была бы быть длиной в 420 миль (около 3 000 км), и когда передние подходили к Фермопилам, последние могли бы как раз только еще выступить из Сузы по ту сторону Тигра. Германский армейский корпус возит с собой артиллерию и повозки с боеприпасами, которые занимают много места; с этой точки зрения античное войско могло поместиться на меньшем пространстве. С другой стороны, совершенно очевидно, что персидское войско обладало лишь очень слабой дисциплиной марша, которая вообще может быть достигнута только при очень дробном расчленении армейского организма, при непрерывном внимании и напряжении. При отсутствии дисциплины марша колонны очень скоро растягиваются вдвое и втрое против установленной для них глубины. Поэтому персидские войска, хотя и не имевшие артиллерии, можно сопоставлять с современными войсками в отношении протяжения походных колонн.
После ухода Ксеркса из Греции с большим войском Мардоний остался якобы с 300 000 чел.; но и это число отнюдь не может претендовать на правдоподобие.
По Геродоту, Мардоний, разгромив вторично Афины, прошел из Аттики через Декелею обратно к Танагре и на следующий день отправился дальше. Так не может следовать походным порядком войско в 300 000 чел. Даже если часть персидского войска оставалась в Беотии и если были использованы не только декелейский, но и все другие горные проходы, то и тогда численность войска не могла превышать 75 000 чел. (включая греческих союзников).
Но весь этот метод постепенного уменьшения числовых данных имеет лишь подготовительное значение и сам по себе еще не приводит к цели.
Мы должны уяснить себе и установить как общее правило, что придавать какое бы то ни было значение числам, подобным геродотовым, значит обманывать самих себя. Если бы и удалось каким-либо образом извлечь из его цифр какие-либо показательные данные, то мы от этого ничего не выиграли бы. Настоящий, единственно надежный исторический метод заключается не в том, чтобы за неимением достоверных сведений довольствоваться недостоверными и обращаться с ними как с полноценным материалом, а в том, чтобы резко и определенно отличать, где можно доверять преданию, а где нет. Может быть мы где-нибудь найдем точку опоры для выяснения хотя бы приблизительной численности персидских войск; но прежде всего необходимо твердо установить недостоверность цифровых данных, полученных нами от греков: они ни в какой мере не заслуживают большего доверия, чем показания швейцарцев о войсках Карла Смелого, и не дают нам даже возможности определить, был ли численный перевес на стороне греков или персов.
Что касается греческого войска, то здесь мы стоим на более твердой почве. В описании сражения при Платее Геродот дает точно разработанный список по контингентам; 8 000 афинян, 5 000 спартиатов, 5 000 периойков и т. д. - всего 38 700 гоплитов. Грекам, несомненно, была известна численность их войск; поэтому указанным цифрам, казалось бы, можно доверять, и действительно большинство исследователей попросту принимало их на веру. Однако это - крупный методологический промах. У нас нет никакой гарантии, что кто-либо из лиц, доставлявших сведения Геродоту, не составлял списков по совершенно произвольным данным.
Во всяком случае в одном пункте отношение автора к числовым данным выявляется в весьма неблагоприятном свете. Каждого греческого гоплита обычно сопровождал слуга; поэтому для подсчета полной численности войск Геродот удваивает первоначальное число. Но каждый спартиат, как говорит он, имел при себе 7 илотов; следовательно, надо прибавить еще 35 000 чел. 35 000 небойцов на 5 000 бойцов - это, конечно, нелепость, если принять во внимание снабжение войск и маневрирование. По-видимому, эта нелепость возникла благодаря представлению греков о спартиате как о знатном человеке, отправлявшемся в поход с большим количеством слуг: 7 слуг казалось вполне подходящим числом, - и вот предполагаемое число спартиатов было безоговорочно помножено на семь. Подобное же явление наблюдается и у современных историков.
В "Истории Прусского государства" Филиппсона (т. 2, стр. 176) мы читаем, что прусское войско при Фридрихе Великом (1776 г.) шло в поход в сопровождении 32 705 - точно сосчитано! - прачек. Автор указывает даже свой источник - "Достоверные данные из истории правления короля Фридриха II Прусского" Бюшинга, - источник, содержащий большей частью вполне достоверный материал. Ввиду того, что армию Фридриха действительно сопровождало известное число маркитанток и солдатских жен, 32 705 прачек на двухсоттысячное войско является, конечно, более правдоподобным числом, чем 35 000 илотов на 5 000 спартиатов, тем более что современный историк, пользующийся научно разработанными методами, заслуживает большего доверия, чем наивный Геродот. Но в конце концов нам придется отбросить оба показания, как первое, так и второе. Краткое ознакомление с общим характером короля Фридриха и его армии убеждает нас в ложности сообщенного факта: никакие прачки не могли сопровождать армию в походе и, следовательно, Бюшинг стал жертвой недоразумения и пришел к этому числу, считая по одной прачке на каждую солдатскую палатку; а Филиппсон без всякой критической проверки попросту переписал это любопытное сообщение.
Аналогичным же образом, по-видимому, появились и у Геродота его 35 000 чел. В общем вычисления Геродота приводят к определению сил греческих войск примерно в 110 000 чел.
Историки, переписывая эту цифру, не составили себе достаточно ясного представления о всех трудностях снабжения продовольствием 110 000 чел. на одном и том же месте в течение продолжительного времени. Нам придется еще много говорить об этом впоследствии, когда мы будем располагать точными, вполне достоверными числами[6]. Дошедшее до нас, по преданию, число попросту неправдоподобно. Мы должны решительно признать, что мы не располагаем никакими данными о численности греческого войска при Платее, на которых можно было бы строить какие-либо выводы[7].
Совершенно не заслуживают доверия сообщения позднейших греческих источников, исчисляющих силы афинян при Марафоне в 10 000 чел. Эта цифра уже потому представляется произвольной, что силы союзных платеян, включенные в это число или поставленные рядом с ним, определяются в 1 000 чел. Платея была крохотным местечком и никак не могла поставить десятой или даже девятой части афинских войск.
Если историки до сих пор по большей части принимали эту цифру - 10 000, то только оттого, что по существу она казалась вполне подходящей, но ее отнюдь нельзя считать достоверно доказанной.
Если мы, несмотря на отсутствие прямых надежных источников, все же хотим составить себе представление о силах греческого войска в Персидских войнах, то должны обратиться прежде всего к изучению самого хода событий; затем мы располагаем выводами из дальнейшей истории Греции и из данных о народонаселении, численность которого в свою очередь зависит до известной степени от величины страны и ее продовольственных возможностей.
В отношении богатейшего государства - Афин - мы располагаем указаниями, что полуостров Аттика в 490 г. насчитывал около 100 000 душ свободных; так как количество рабов тогда еще было незначительно, то численность населения определялась самое большее в 120 000-140 000 чел., т.е. 2 500-3 000 на 1 кв. милю (около 50 на 1 км²), или почти столько же, как и в наше время.
Какое количество из этих афинян фактически принимало участие в сражениях с персами, мы еще не знаем и должны выждать, не даст ли нам изучение самого хода событий данных для более или менее точного подсчета.

НАСЕЛЕНИЕ АТТИКИ И ДРУГИХ ГРЕЧЕСКИХ СТРАН

В Греции был целый ряд областей, о которых мы с уверенностью можем сказать, что они не требовали никакого или почти никакого ввоза продовольствия: Беотия, Аркадия Лакедемон, Мессения.
В нашем распоряжении нет точного критерия для определения производительности сельского хозяйства в этих местностях в эпоху Персидских войн. Но все же мы имеем возможность по аналогии с известными нам условиями установить некоторый максимум продовольственных возможностей для этих областей; установив его, мы сможем далее допустить вывод, что этот максимум был в большей или меньшей степени достигнут. Фивы едва ли были незначительным городком, да и кроме Фив Беотия насчитывала еще целый ряд городов. С другой стороны, и лакедемон не мог значительно уступать плотностью населения другим греческим странам; противном случае он не мог бы так долго занимать столь выдающееся положение.
Исходя из этих основных положений и при помощи дошедших до нас по преданию чисел, Белох в своем труде "Bevölkerung der griechisch-römischen Welt"[8] высчитал, что население Лакедемона и Мессении вместе составило 230 000 чел. (или 27 чел. на 1 км²), а Пелопоннеса - 800 000 или 900 000 душ, т.е. 36-40 чел. на 1 км², так как торговые города Коринф, Сикион, Трезен, Эпидавр были относительно плотнее населены; но и их население не могло быть очень плотным, так как во время Пелопоннесской войны эти города годами оставались почти совершенно отрезанными от подвоза хлеба морским путем. Следовательно, им приходилось кормиться тем скудным количеством хлеба, которое можно было подвозить сушей.
Относительно Беотии вычисления Белоха таковы: в первой половине IV в. - 60 чел. на 1 км², причем третья часть приходится на несвободное население.
Такой процент несвободных кажется мне слишком высоким для страны без крупных приморских городов; каким путем Беотия могла приобретать такое огромное количество рабов и чем она их оплачивала?
Несвободное население лишь в очень незначительной мере пополняется путем естественного размножения; чтобы поддерживать его на данном уровне, требуется постоянный подвоз рабов извне. Применительно к V в. также и Белох считает Беотию страной свободного труда, с плотностью населения примерно в 40 душ на 1 км². Это находится в правильной пропорции к населению Пелопоннеса: Беотия, правда, была много плодороднее, но зато в пелопоннесских торговых городах - Коринфе, Сикионе и т. д. - было много рабов, что взаимно компенсируется[9].
Белох в своих вычислениях исходил из того, что количество взрослых мужчин составляло около одной трети всего населения. По его мнению, греческое народонаселение уже в V в. более или менее стабилизировалось[10] примерно как в современной Франции. Я с этим не могу согласиться.
Население Афин, Мегары, Коринфа и многих других городов в V в. сильно росло благодаря иммиграции метойков, а потому, если в Лаконии, Мессении, Аркадии количество жителей не увеличивалось, то это происходило лишь вследствие внутренних переселений. Поэтому я определил бы количество детей большим числом, чем Белох, и, следовательно, считал бы на взрослых мужчин меньше одной трети всего населения. В Германии в настоящее время (1898 г.) мужчины старше 18 лет составляют 28-29% всего населения. Но разница не настолько значительная, чтобы существенно отразиться на конечных выводах Белоха.
В современной Германии (1898 г.) на 1 км² приходится 97 жителей, но Германия не в состоянии их прокормить и вынуждена путем импорта покрывать недостаток хлеба больше чем на одну четверть, а всех сельскохозяйственных и лесных продуктов в среднем примерно на одну четверть.
Следовательно, она при помощи картофеля и пользуясь всеми техническими достижениями современной аграрной культуры может прокормить около 74 чел. на 1 км², или около 4 000 чел. На 1 кв. милю[11].
О населении Аттики нельзя судить по условиям почвы, так как еще задолго до Персидских войн Афины ввозили много хлеба из-за моря. Но зато для второй половины столетия мы имеем ряд достоверных дошедших до нас по преданию цифр, позволяющих нам делать ретроспективные выводы также и о численности населения в период Персидских войн.
Ввиду того, что в данном случае у меня с Белохом весьма существенное разногласие, нам придется более тщательно рассмотреть этот вопрос.
В начале Пелопоннесской войны, в 431 г., Фукидид (II, 3) устами Перикла в одной из его речей говорит, что Афины располагали 13 000 гоплитов и сверх того, 16 000 чел. гарнизонных войск из стариков, молодежи и метойков, несших гоплитскую службу; далее, у Афин было 1 200 чел. конницы, 1 600 стрелков из лука и 300 триер[12].
Это показание, как бы точно оно ни звучало, к сожалению, не представляет для нас непосредственной ценности. Молодежь и старики вместе с гоплитами из метойков не могли составить 16 000 чел., если действующая армия насчитывала только 15 000 чел. У афинян призывались на службу в военное время мужчины от 20 до 45 или даже до 50 лет, следовательно, число способных к военной службе мужчин ниже 20 и выше 45 или 50 лет должно было значительно уступать числу военнообязанных.
Кроме того, не приводится никаких данных относительно экипажей на 300 триерах. При полном снаряжении этот флот требовал не менее 60 000 чел.
Если кроме полевых войск в Афинах было еще такое множество людей, то почему же армия была количественно так слаба? Состояла ли она только из высших слоев граждан? Где проходили границы для их определения? Почему не призывались низшие слои?
Самыми различными гипотезами пытались пролить свет на эти вопросы. Белох, не находят иного выхода, превратил 16 000 гарнизонных гоплитов в 6 000 и добавил 12 000 граждан в качестве матросов на кораблях - средство отчаянное, но чрезвычайно показательное для состояния наших исторических преданий: единственное место во всей греческой литературе, дающее нам более или менее полные и систематические указания о численности военных ополчений, мы должны таким образом извратить для того, чтобы сделать его понятным. Дело затрудняется еще тем обстоятельство, что уже Эфор толковал это место так, как оно и сейчас толкуется в древних рукописях; Диодор, который только списал у Эфора,
определяет численность армии в 12 000, а гарнизонные войска в 17 000 чел. Это подтверждение, являясь в то же время отступлением (12 000 вместо 13 000), лишний раз подчеркивает ненадежность наших источников.
В сравнительно недавнее время (Klio, т. V, 1905, стр. 341) Белох высказал предположение, что число 16 000 не следует заменять числом 6 000, а надо попросту вычеркнуть как произвольное добавление издателя.
При такой ненадежности их содержания сведения Фукидида мы можем использовать лишь в случае установления каких-либо других данных, которые доставили бы ключ к правильному их толкованию и в то же время явились бы надежным критерием для их проверки.
Действительно, я нахожу у Фукидида сообщение, которое никем - в том числе и Белохом - до сих пор не было использовано и которое, как я полагаю, может оказаться для нас очень ценным.
Фукидид два раза описывает нам чрезвычайный набор у афинян, причем каждый в своем роде является максимальным и характеризуется им как исчерпывавший все возможности города. Осенью первого года войны (431 г.) афиняне вторглись в Мегару c 13 000 гоплитов, в то время как 3 000 стояли под Потидеей. В то же время у них был на море флот в 100 судов (и, вероятно, еще несколько судов под Потидеей). Сто кораблей требовали экипажа примерно в 20 000 чел.; вместе с гоплитами это составляет 36 000 чел. Но так как Фукидид добавляет, что было еще не меньшее количество ψιλοί (невооруженных), то из этого сообщения нельзя сделать вывод относительно общего количества афинян.
Иначе обстоит дело со вторым местом (III, 17), где Фукидид изображает вооружение афинян в связи с лесбосским восстанием 428 г. У них было 70 кораблей на море (40 под Лесбосом, 30 у Пелопоннеса) и 1 000 гоплитов под Митиленой; тогда спартанцы, полагая, что противник уже исчерпал все свои возможности, составили план одновременного нападения на Афины с моря и с суши. В доказательство их ошибки афиняне снарядили еще 100 судов, набрав для этого матросов из двух низших податных сословий.
Это достижение Фукидид сравнивает с набором первого года войны, считая его, пожалуй, даже еще большим, ибо тогда, в 431 г., 100 триер охраняли Аттику и Эвбею, 100 судов блокировали Пелопоннес, а 50 стояли, сверх того, у Потидеи и в других местах, итого 250 кораблей. 100 судов, охранявших родину, разумеется, не находились беспрерывно на море, - к этому не было никаких оснований; это были просто снаряженные резервные триеры с заранее назначенным и готовым экипажем, которые в любой час могли быть спущены в море. Некоторые из них и выходили время от времени в море для проверки и учебных маневров. Поэтому в известном смысле достижение 428 г., когда 170 судов одновременно фактически находились в действии, превосходит достижения 431 г., когда номинально общее число кораблей равнялось 250, но из них единовременно находились в деле только 150. Согласно речи Перикла, афиняне имели 300 триер; отныне мы будем понимать это в том смысле, что к началу войны афиняне могли снабдить экипажем 250 из них, а 50 оставались в резерве. В 428 г., как вполне ясно и определенно сообщает Фукидид, они смогли снарядить 170 триер, причем пришлось привлечь в качестве матросов также и граждан третьего податного сословия, которые обычно несли службу в качестве гоплитов.
Здесь мы имеем предпосылки для подсчета афинских граждан в 428 г. 170 судов требовали 34 000 матросов; сверх того, под оружием стояли 1 000 гоплитов и при них столько же слуг. Кроме вышеуказанных 36 000 чел., в Афинах оставался еще гарнизон для защиты города и некоторых фортов, численность которого мы определим в 4 000-6 000 чел.
Следует, однако, принять в расчет, что экипаж наспех набранных судов был, вероятно, неполным; во всяком случае эпибаты помогали грести или же их не было вовсе; следовательно, весь экипаж составлял около 18 000 вместо обычных 20 000 чел. К тому же во флоте, стоявшем под Лесбосом и в боевом флоте было, несомненно, очень значительное количество наемников[13]; наконец, остается невыясненным число рабов среди гребцов. Несмотря на целый ряд недостоверных моментов в этом расчете, он все же дает нам известный минимальный и максимальный предел. Безусловно верно, что во флоте было значительное число наемников и рабов, но верно также и то, что в целом этот набор носил преобладающий характер афинского гражданского ополчения[14].
Если комплектование было полным, то всего вооружено было 42 000 чел.; но, по всей вероятности, общая численность составляла 38 000, причем по крайней мере 10 000 приходилось на наемников и рабов; но их могло быть и 18 000. Итак, общее количество боеспособных афинских граждан и метойков в 427 г., по нашему расчету, могло составить от 20 000 до 32 000 чел.
Более широкого простора сообщение Фукидида нам не дает. По общему характеру афинской политики 20 000 является во всяком случае числом слишком низким; мы безусловно должны принять за минимум по крайней мере 24 000. Но, с другой стороны, если бы еще в 428 г. Афины имели свыше 32 000 способных к военной службе граждан и метойков, то было бы непонятным, почему прочие эллины считали силы города почти исчерпанными, когда он выслал против Лесбоса корабли, потребовавшие всего 10 000 чел., половину которых, несомненно, составили наемники; наконец, дополнительное снаряжение 100 судов должно было действительно исчерпать наличный остаток годных к военной службе граждан[15]. Основным числам Фукидида (30 + 40 + 100 = 170 триер и 1 000 гоплитов) можно доверять. Возможность ошибки с его стороны можно считать исключенной, а верность рукописной передачи доказывается сопоставлением с другими числами, относящимися к 431 г.
В 424 г. афиняне провели полный набор (πανδημεί, в сражении при Делии) и выставили 300 всадников, 7 000 гоплитов и "значительно больше 10 000 невооруженных (ψιλοί)". Следовательно, всего было мобилизовано 20 000-25 000 чел. Кроме того, у них было на море 70-80 судов и на них 14 000-16 000 матросов. Итого 35 000-40 000 чел., т.е. примерно столько же, как и в 428 г.; в чисто военном отношении, однако, это ополчение слабее, поскольку почти половину составляют в нем невооруженные, отправленные с войском не для участия в сражениях, а для быстрейшей постройки укреплений.[16] Следовательно, мы можем считать всесторонне доказанным, что в 428 г. в Афинах было от 24 000 до 32 000 военнообязанных граждан и метойков. Отсюда же можно вывести и число афинских граждан в начале войны. Военные потери афинян были до тех пор еще незначительные, но очень много афинян погибло от чумы из рядов войска (e'κ τw~ ν τa'ξεων): 4 400 гоплитов и 300 всадников. Цифра "4 400 гоплитов" не дает нам надежного критерия для вычисления, так как мы не знаем, из какого расчета мы должны исходить: относится ли этот урон только к полевым войскам или также к метойкам и гарнизонным гоплитам. Но 300 всадников, несомненно, следует сопоставить с теми 1 200 всадниками, о которых упоминается в речи Перикла.
Возможно, что в низших классах среди городских жителей смертность была выше, но многие из них зато в качестве крестьян-клерухов находились вне города и меньше подвергались, таким образом, опасности заражения чумой. А потому мы и для них определим среднюю смертность в 25%. Таким образом, если в Афинах в 428 г. было еще 24 000-32 000 военнообязанных граждан и метойков, то в 431 г. их было 30 000-40 000. Если прибавить еще 25% на стариков и инвалидов, то в Афинах того времени было всего 37 500-50 000 граждан и метойков, причем число граждан мы определяем в 30 000-40 000, из них 22 500-30 000 годных к военной службе. Возможная ошибка в низшем из этих предельных чисел не имеет значения; если же мы к верхнему из них прибавим 1 000 или 2 000, то лишь для удовлетворения наиболее упорных скептиков и предупреждения каких бы то ни было возражений.
Установленное нами число дает нам возможность толковать вышеприведенное место из речи Перикла (Фукидид, II, 13). Перикл высчитывает: 13 000 гоплитов в полевых войсках, 16 000 гарнизонных гоплитов, 1200 всадников, 1 600 лучников, - итого 31 800 чел. под оружием. Сюда же включены (II, 31) 3 000 метойков-гоплитов; следовательно, отбросив их, получаем 28 800 граждан.
Это число до сих пор было окутано туманом; не было известно, обнимает ли оно всех военнообязанных афинских граждан, или же сюда надо было прибавить еще и все экипажи кораблей, так как при дословном толковании речь идет здесь как будто лишь о строевых войсках. Наряду с метойками, наемниками и рабами во флоте служили еще 15 000 - если не 25 000 - афинских граждан.
Следовательно, мы получили бы совершенно иные цифры для военнообязанных афинских граждан, а их силы предстали бы совершенно в ином свете, и критика их походов и всей политики пришла бы к совершенно иным выводам, если бы только мы получили возможность заменить наше предельное число 30 000 числом 50 00 или даже большим. Но сейчас вся путаница отпадает. Цифры 428 г., давшие нам возможность определить максимальную численность всего ополчения в 30 000 с небольшим, позволяют нам с полной уверенностью утверждать, что Перикл, говоря о 28 000 способных носить оружие, не упустил из виду столь значительной статьи, как все феты или же весь экипаж кораблей, т.е. около 20 000 чел.; ясно, что он имел в виду всех
граждан.
Это толкование, точно взвешенное, является единственно возможным. Мы вправе ожидать от Фукидида, что он сообщит нам, какими денежными средствами, каким количеством военных кораблей и каким общим числом способных к военной службе граждан располагало афинское государство; эти сведения, с добавлением к ним на последнем месте количества обязанных нести гоплитскую службу метойков, он и сообщает нам в речи Перикла.
Вопрос о том, скольким гражданам - за исключением тех, которые вооружались на собственный счет - предполагалось выдать гоплитские доспехи, является вопросом исключительно денежным, который при рациональном обзоре наличных боевых сил отнюдь не следует смешивать с вопросом о личных силах данного народа. Именно поэтому Перикл, несомненно, исключил из своих расчетов всех наемников-чужеземцев.
В правильном соотношении с этим призывом стоит и осенний призыв 431 г. Выше мы вычисляли, что он дал 36 000 бойцов и к тому же еще немалое количество невооруженных. Всего было, таким образом, мобилизовано 45 000 или максимально 50 000 чел. Это было Афинам вполне по силам, так как к 28 000 военнообязанных граждан и 3 000 метойков-гоплитов добавлялось еще около 5 000 метойков-негоплитов, а остаток падал на долю наемников и рабов.
Итак, определив общее число афинских граждан, мы теперь имеем под ногами твердую почву, которая, может быть, позволит нам рассеять некоторые неясности в связи с цифрами, приведенными в речи Перикла.
Мы уже убедились в том, что сообщения Фукидида неизбежно содержат в себе ошибку, так как он исчисляет полевую армию в 15 800 чел., гарнизонные войска в 16 000 чел., причем о последних он совершенно определенно говорит, что они состояли из молодежи, стариков и метойков-гоплитов. Такое соотношение невозможно.
Но так как мы узнаем дальше, что метойков-гоплитов было 3 000 чел., то на стариков и допризывников, т.е. на мужчин от 50 или 45 до 60 лет и на 18-19-летних молодых людей, приходится 13 000 чел. Но совершенно невозможно, чтобы в 17 возрастных контингентах было такое же количество людей, как и в 25 или даже 30 контингентах, призванных в армию.
Поражает не только это. Эти 16 000 чел., не входивших в действующую армию должны были, по словам Фукидида, в случае неприятельского вторжения защитить длинные стены и все укрепления.
Но именно в это время большая часть воинов полевой армии находилась дома (гоплиты полевой армии вообще призывались редко и на короткое время; в длительные же экспедиции они отправлялись лишь в незначительном числе). Мыслимо ли, чтобы именно эта лучшая часть войска при вторжении неприятеля не несла никакой службы? Разве возможно, чтобы стариков от 50 до 60 лет посылали на крепостные стены, в то время как мужчины от 20 до 50 лет сидели дома? Удивительно далее и то, что, по словам Фукидида, выходит, будто афинские стены защищались лишь одними гоплитами. Для защиты городских стен тяжелые доспехи и щит являются излишними и даже прямой помехой; прикрытие дают зубцы стен; из-за них же лучше всего стрелять в неприятеля из луков и пращей и осыпать его дождем дротиков и камней. Гоплиты должны были стоять в резерве на случай рукопашной схватки с вторгающимся врагом. Следовательно, тот факт, что в сообщения Фукидида вкралась ошибка, является несомненным.
Возможность считать виновником ее не самого Фукидида, а позднейших переписчиков, как мы уже установили, исключена. Эти числа достаточно точно проверены другими числами у Фукидида. Позднейшее предположение Белоха, что ошибку сделал не Фукидид, а издатель его труда, запутавший все данные прибавлением цифры 16 000, нельзя, разумеется, ни доказать, ни опровергнуть. Как общее правило, при явных ошибках в источниках ученые всегда, когда это возможно, предпочитают исправлять текст наиболее безболезненным способом; в этом случае, мне кажется, моя гипотеза об ошибке со стороны самого Фукидида значительно меньше посягает на его авторитет, чем предположение, что издатель, не считаясь с именем автора, мог позволить себе исправлять текст без достаточной осторожности и уважения. Мы сейчас увидим, как в сущности ничтожна приписываемая нами Фукидиду оплошность; и как ни охотно я сам всегда причисляю себя к почитателям Фукидида, я все же не могу утверждать, что возможность подобной ошибки с его стороны совершенно исключена. В доказательство того, что даже самые осторожные, критически настроенные умы иной раз могут совершить именно при определении цифр почти непонятные впоследствии для них самих ошибки, я приведу один очень яркий пример из новейшего времени. Не кто иной, как сам Мольтке в своей истории войны 1870 г. определяет численность немцев в сражении при Гравелоте - Сен-Прива тысяч на 50 ниже, чем она была в действительности, забыв весь командный состав, кавалерию и артиллерию, но сосчитав их у неприятеля. Происхождение этой ошибки становится сейчас же понятным, если сравнить соответствующую страницу в отчетах генерального штаба (II, 234), послуживших материалом для его труда, с 63-й страницей его книги. Вопрос идет в данном случае не о каком-нибудь второстепенном, случайно упомянутом числе, - нет, на этом числе основано построение дальнейших весьма важных выводов. Если такая вещь могла случиться с Мольтке, - правда, в очень преклонном возрасте, - то мы не слишком оскорбим Фукидида, приписав ему, ввиду несообразности его чисел, аналогичную ошибку.
Ошибка заключается в определении гарнизонных войск, как состоящих из "молодежи, стариков и метойков-гоплитов"; не хватает здесь еще одной, по общему смыслу совершенно необходимой категории: военнообязанных граждан, предназначенных для несения негоплитской службы.
Если мы из 16 000 гарнизонного войска отсчитаем 3 000 метойков, то останется 13 000 граждан, т.е. ровно столько, сколько насчитывалось граждан-гоплитов в строю. Это совпадение едва ли можно приписать случайности. Скорее мы должны признать, что для гоплитской службы была вооружена и обучена половина военнообязанных граждан. Оба возраста рекрут (περίπολοι) применялись в качестве гарнизонов фортов, проходя в то же время военное обучение. Поэтому в Афинах было принято говорить - и так мог выразиться и Перикл в своей речи, - что даже, когда армия с 13 000 гоплитов находилась в походе, такое же количество людей оставалось для оборонных длинных стен и в фортах; да еще кроме них было 3 000 метойков-гоплитов. Приводя эти цифры, Фукидид назвал только молодежь, стариков и метойков, об остальных же он забыл упомянуть.
Следовательно, современный читатель, для того чтобы правильно понять это место у Фукидида и пополнить его пробел, должен уяснить себе следующее. 13 000 гоплитов в полевых войсках состояли не только из граждан высших классов, приобретавших вооружение на свой счет (это дало бы нам слишком большое число всех афинских граждан), но кроме них также и из фетов, получавших гоплитские доспехи от государства. 16 000 чел. гарнизонных войск - это не те войска, которые фактически занимали городские стены при вторжении неприятеля в страну, а те, которые даже в этом случае стояли наготове для защиты стен, в то время как все строевые гоплиты были бы заняты в другом месте.
В число этих 16 000 чел. входит 3 000 метойков, несших гоплитскую службу, новобранцы, граждане в возрасте от 45 или 50 до 60 лет, полуинвалиды и, наконец, те из фетов, которые несли негоплитскую службу.
Фукудид не присчитал метойков-негоплитов. Этот пробел, чрезвычайно чувствительный для нас, является, как мы убедимся (II, 3), вполне естественным для Фукидида.
В подсчитанное нами число (36 000 афинских граждан) включены также и клерухи. Эти колонисты были и оставались афинскими гражданами, но жили большей частью в отдалении, - например, на островах Лемносе, Имбросе, Скиросе, - образуя там собственные общины; и в дальнейшем Фукидид всегда считает их контингенты в походах отдельно от афинян; дальше Фукидид определяет афинские силы при походе 431 г. в 16 000 гоплитов, т.е. называет то же число, что и Перикл. Но следует думать, что жившие в отдалении клерухи не были привлечены к этому походу.
Из этого можно было бы вывести заключение, как это и делает Белох (стр. 82), что они не вошли в счет Перикла. Но против этого есть веские соображения.
Мы видели, что Перикл хотел дать общее число всех способных к военной службе афинян. Было бы совершенно непонятно, если бы он при этом пропустил из счета такую значительную статью, как все общины клерухов, силы которых Белох определяет (слишком высоко) в 10 000 граждан, находившихся частью далеко, частью же совсем близко, как например на Саламине или в Ореосе на Эвбее. Рассказ Фукидида, относящийся к 428 г., отнюдь не оставляет нам столь широких рамок для оценки афинских боевых сил. Сообщение, что в 431 г. 13 000 гоплитов вторглись в Мегару, в то время как еще 3 000 стояли под Потидеей, разъясняется без труда. Во всяком случае клерухи из более отдаленных общин не были, конечно, привлечены к этому походу, но некоторый контингент их, несомненно, находился во флоте; Фукидид же вообще не приводит ни одного числа, установленного специально для данного случая, а попросту повторяет цифру, названную Периклом в его речи, не рассматривая специально, сколько человек из общего числа могло отсутствовать по тем или иным причинам. По всей вероятности, часто не хватало не только клерухов из отдаленных мест, но и значительного числа афинян, отсутствовавших по торговым делам; но Фукидид не вычитает их из общего числа.
В заключение я хотел бы объяснить, в каких пунктах и по каким причинам я изменил сейчас выводы, сделанные мной в моих "Персидских и Бургундских войнах". В том своем труде я пытался разрешить противоречие у Фукидида (II, 13), руководствуясь идеей Дункера, что всех способных к строевой службе фетов зачисляли в гоплиты, а наиболее отдаленных клерухов - в гарнизонные войска. Формально такое решение вопроса лучше всего согласуется с дословным смыслом фукидидовского текста, где строго проводится различие между полевыми войсками и гарнизонными.
Но сейчас для меня ясно, что в определении этих 16 000 слова "гарнизонное войско" нельзя понимать буквально; при таком понимании не остается места для клерухов, так как считать их общины "гарнизонами" совершенно невозможно. Между тем было бы неестественно, чтобы Перикл, на основании лишь одной теоретической возможности превратить всех военноспособных фетов в гоплитов, причислил их к таковым, пропустив при этом клерухов, которые действительно несли гоплитскую службу.
Итак, я произвел, так сказать, обмен между фетами и клерухами, благодаря чему общий итог повысился на 2 000 граждан. Это произошло вследствие того, что раньше мне пришлось в целях последовательности выделить из приведенного Фукидидом числа еще некоторое число метойков - гарнизонных гоплитов, считая на эту категорию 1 500 чел. Но теперь это стало ненужным, так как само это понятие отпало.
Число военнообязанных граждан возросло вследствие этого на 1 500, а с надбавкой 25% на долю граждан, к военной службе негодных, общее число граждан увеличилось на 2 000 чел.
В то время как я с 34 000 дошел до 36 000, Белох в своей "Истории Греции", вышедшей в 1893 г., снизил число афинских граждан с 45 000 до 40 000 (30 000 живущих в Аттике, 10 000 клерухов). Следовательно, мы настолько приблизились друг к другу, что разница между нашими числами свелась всего лишь к 4 000 чел.
По моим подсчетам:
1 200 всадников
1 600 стрелков из лука (лучников)
13 000 гоплитов (включая клерухов)
13 000 военнообязанных афинских граждан (включая клерухов), не несших гоплитской службы в строю
7 200 неспособных к военной службе
----------------------------
Итого 36 000 афинских граждан
Сюда следует причислить еще 6 000-8 000 метойков.
Из этих вычислений нельзя еще делать выводы относительно общего населения Аттики в 431 г., так как мы не располагаем никакими данными, по которым можно было бы высчитать число рабов. Мы можем лишь сказать, что оно во всяком случае было очень велико.
Для такого почти исключительно земледельческого государства, как Спарта, Белох совершенно правильно предполагает, что население его было более или менее стабильно: прирост населения эмигрировал. Это предположение не годится, однако, для Афин. Если не считать клерухов, то эмиграция была, конечно, очень незначительна; напротив, в период расцвета Афин, в течение V в., число метойков сильно росло, так что еще в 490 г. их численность была значительно ниже, чем в 431 г. Для определения естественного прироста населения, мы, к сожалению, не имеем никаких данных. Вопрос идет об отрезке времени в 60 лет, в течение которого при благоприятных условиях народонаселение может удвоиться. Но этого нельзя предполагать относительно Афин, понесших за этот промежуток времени крупные военные потери (например, при походе в Египет). Надо считать, что прирост давали главным образом переселявшиеся в Афины метойки и рабы. Но все же и число граждан не оставалось стабильным, так что, если для 431 г. мы имеем 28 000 военнообязанных граждан, то для 490 г. мы должны свести это число примерно к 18 000-26 000 чел.; сюда следует, может быть, прибавить еще тысячи 2 метойков.

* * *
Я переношу на эти страницы из 1-го издания II тома (стр. 1 и сл.) мой спор по данному вопросу с Эд. Мейером (Ed. Meyer).
Незадолго до напечатания I тома этого труда вышел II том "Forschungen zur alten Geschichte" Эд. Мейера, но вышел слишком поздно для того, чтобы мне удалось им воспользоваться. По основным вопросам греческой истории V в. наши мнения в общем совпадают; лишь в двух пунктах мы с ним пришли к противоположным выводам.
Первый пункт - подсчет по данным Фукидида (II, 13) народонаселения Аттики к началу Пелопоннесской войны. Здесь Мейер (II, 149е) предлагает такое разрешение вопроса, которое приводит его к числам, вдвое большим, нежели мои.
Если вспомнить о значении, придаваемом числам в моем исследовании, о постоянной проверке мною одного числа другим, о выводе одного числа из другого, то можно понять всю значительность этого расхождения. Мне хотелось бы думать, что предложенное мною новое разрешение этого вопроса обладает столь большой убедительностью, что особенно оспаривать попытку Мейера не придется; но когда столь крупный знаток греческих древностей, как Ад. Бауэр, неожиданно признал правильным выводы Мейера ("Histor. Zeitschr.", т. 86, стр. 286), то я не могу уклониться от обстоятельной дискуссии. По моему мнению, от этого статистического вопроса зависит оценка Фукидида как историка, а Перикла как государственного деятеля, ибо я не только намекнул, как полагает Бауэр, но ясно, в совершенно определенных выражениях сказал и продолжаю на этом настаивать: "Авторитет величайшего из всех историков будет безнадежно подорван, а один из столпов греческой литературы будет опрокинут, если кому-либо удастся доказать, что в 431 г. в Афинах было 60 000 граждан, ибо если Фукидид неправильно судил о Перикле и его политике, то мы вообще не должны больше доверять его суждениям". Тот факт, что столь признанный исследователь, как Мейер, вполне согласный со мной по основным вопросам как методологии, так и толкования, все же берется это доказать, показывает всю важность этого пункта и необходимость новой проверки.
Мейер также исходит из того, что приведенные Фукидидом данные - 13 000 гоплитов в действующей армии и 13 000 граждан-гоплитов в гарнизонных войсках, пополняемых из лиц самых старших и самых младших возрастов, - по существу неприемлемы, ибо немногие возрасты граждан, неспособных к полевой, но способных к гарнизонной службе, не могли количественно равняться 30 возрастным контингентам граждан, неспособных к службе в поле.
В то время как я (отбросив более раннюю гипотезу) предполагаю, что Фукидид упустил из виду ясно упомянуть наряду с самыми старшими и самыми младшими возрастами о непризванных к гоплитской службе фетах, Мейер считает, что значительное количество (5 400) из числа подлежавших полевой службе наименее сильных людей было зачислено в гарнизоны и не упомянуто Фукидидом.
Следовательно, Фукидид совершенно упустил из виду дать нам число фетов-гоплитов, и нам приходится пополнить этот пробел, руководствуясь другими данными. Здесь Мейер приходит к числу 20 000, а для метойков - по меньшей мере к 14 000, так что по его расчету Афины располагали 70 000 взрослых свободных мужчин, не считая клерухов, в то время как я пришел к числу 40 000 (из них 36 000 граждан) со включением клерухов, т.е. примерно к половине высчитанного Мейером числа.
Против мейеровского расчета говорят следующие соображения.
1. Он считает 33 000 зевгитов против 20 000 фетов. Это совершенно невозможное соотношение.
Мейер не принял во внимание того, что к фетам - поскольку гоплитская служба требовала личных средств - принадлежали не только низшие слои населения, но неизбежно и очень многие сыновья среднезажиточных людей. Было бы, конечно, невозможно в тех случаях, когда отец, имевший нескольких взрослых сыновей, причислялся к зевгитам, обременять и сыновей гоплитское повинностью; притом в большинстве случаев в каждой семье было только одно гоплитское вооружение. Если бы в Афинах было 33 000 граждан, имевших возможность приобрести доспехи, и к тому же еще 2 500 всадников, то фетов было бы по меньшей мере тысяч 40 или 50.
Неверно также представление Мейера (стр. 158), что фетам их профессия мешала получить "полное военное и гимнастическое обучение гоплита". Это дает совершенно неверное представление о гоплите, который в действительности так же мало нуждался в гимнастическом обучении, как римский легионер.
Огромная масса гоплитов, состоявшая из среднезажиточных крестьян и ремесленников, скорее всего, не получала никакого гимнастического обучения, а военное их обучение, несомненно, требовало меньше упражнений, чем обучение франита.
2. Фукидид (II, 17) рассказывает нам, что спартанцы считали уже Афины исчерпавшими все силы, когда в 428 г. выслали 1 000 гоплитов и 70 триер, однако Афины напрягли усилия и спустили в море еще 100 кораблей.
Этот рассказ был лишен всякого смысла, если бы вычисление Мейера было верно, ибо в экипажах 70 триер, составлявших около 14 000 чел., было максимально (за вычетом клерухов) 5 000-7 000 афинских граждан, что составит вместе с гоплитами 8 000. Даже если предположить, что чума стоила афинянам 15 000 боеспособных мужчин (Фукидид говорит "4 400 гоплитов, e'χ υw~ ν τa'ξεων и 300 всадников"), то и тогда оставалось бы около 40 000 чел. Как же спартанцы могли думать, что Афины были истощены отправкой на войну 8 000 граждан? И разве при таком количестве граждан снаряжение еще сотни кораблей должно было требовать такого большого напряжения сил: 18 000 чел. было достаточно для обслуживания этих кораблей, причем большая половина из них могла состоять из рабов или чужеземных матросов, находившихся в тот момент в Афинах.
И наоборот, рассказ Фукидида очень хорошо согласуется с предположением, что в Афинах в 431 г. было не свыше 40 000 взрослых граждан и метойков.
Тогда можно было бы составить следующий расчет.
а) Граждан и метойков в 431 г......... около 44 000
б) Потери от чумы.................. около 12 000
-----------остаток 32 000
в) Неспособных к военной службе........... 8 000
и отсутствующих
-----------остаток 24 000
г) Выслано на 70 кораблях................ 7 000
-----------остаток 17 000
д) Меньшая половина экипажей.............. 8 000
сотни триер
-----------остаток 9 000
С привлечением наиболее сильных из категории в) этого остатка было достаточно для занятия и защиты городских стен и фортов, хотя следовало бы сделать еще известный вычет на дальних клерухов. Отдельные параграфы этого расчета можно было бы увеличить или уменьшить на 1 000 или 2 000 чел., но мешают находящиеся в рассказе Фукидида два предельных определения: с одной стороны, силы Афин считались исчерпанными отправкой 70 кораблей и 1 000 гоплитов, с другой же стороны, Афинам удалось снарядить еще 100 кораблей и оставить в городе достаточное для его обороны количество людей; эти два определения не должны быть нарушены, а потому вычисление Мейера никак не может быть согласовано с Фукидидом.
Для защиты самого города Афин и длинных стен было довольно нескольких тысяч человек, Мейер же (стр. 154) считает недостаточным для этой цели даже 6 000 чел., ибо стена имела 26 000 м в окружности; следовательно, если бы всегда на постах была занята 1/6, т.е. 1 000 чел., то на каждые 52 м пришлось бы только 2 часовых. Однако сама предпосылка этого вычисления неверна. Здесь недостаточно проведено различие между наблюдением и обороной. Только многочисленное неприятельское войско могло бы осмелиться напасть на такой город, как Афины, а многочисленное вражеское войско не может приблизиться незамеченным. Следовательно, поскольку не было донесений о приближении неприятельских войск, достаточно было небольшого числа башенных часовых. Если же неприятель действительно надвигался на город, то и тогда не расставлялись по стенам равномерно двойные посты, но опять же организовывалось тщательное наблюдение и присылалось на угрожаемый участок стоявшее наготове войско. Занятие стен равномерно кругом двойными постами, несомненно, никогда не имело места; что же касается условий 428 г., то, конечно, флот в 100 триер уже давно успел бы вернуться в гавань, прежде чем пелопоннесское войско могло бы появиться перед длинными стенами.
В городе должен был оставаться небольшой гарнизон только на случай неожиданного нападения какого-либо летучего отряда. В условиях же 431 г., когда афинская армия двигалась на Мегариду, и это являлось излишним, ибо такой своей позицией она прикрывала свой город от всякого нападения с суши.
Да и беотийцы, будучи отрезаны, ничего не осмелились бы предпринять против Афин.
3. Мейер признает вместе со мной, что военный план Перикла был верен. Но если бы Афины в то время насчитывали 80 000 свободных мужчин, включая клерухов, то военный план Перикла оказался бы неверным. Ввиду того, что городу его положение во главе морского союза давало большую финансовую мощь и широкое поле для вербовки наемников, в борьбе с Пелопоннесом он мог держаться стратегии сокрушения, а не измора. Для вторжения в Аттику Пелопоннесский союз едва ли мог выставить армию свыше 30 000 чел. Следовательно, афиняне могли бы сразиться с противником в открытом поле, а Истмийский перешеек давал им возможность разделить неприятельские силы и разбить беотийцев и пелопоннесцев порознь. Возможность более быстрого по сравнению с Афинами прироста населения для других греческих государств исключается, так как они многие годы находились в блокаде и жили почти без подвоза. Даже Коринф вследствие этого может быть причислен лишь к средним городам.
Фраза Ад. Бауэра ("Histor. Zeitschr.", 86, 288): "Имея полевую армию в 13 000 гоплитов, Афины не могли принять решительного сражения с далеко превосходившими их количественно боевыми силами Пелопоннесского союза, прочие же их силы было возможно использовать лишь весьма условно" бьет мимо цели. Почему же в распоряжении Афин было не больше 13 000 чел., если Афины насчитывали свыше 80 000 граждан, клерухов и метойков, да к тому же еще имели достаточно денег для вербовки наемников?
Рим и не в такой еще мере напрягал свои силы во время Второй Пунической войны, не взимая притом дани с союзников. Было бы крайней ошибкой на случай возможного неподчинения со стороны союзников постоянно держать наготове, как полагает Бауэр, войска и корабли, ослабляя тем свои боевые силы на главном театре военных действий. Прочтите, что пишет Клаузевиц об ошибках стратегического резерва в стратегии сокрушения. Победа над Спартой, Коринфом и Фивами была бы лучшим средством для Афин в их стремлении сохранить свой авторитет первого города. Поскольку существует достаточно доказательств тому, что Афины действительно напрягли все свои силы (вспомним хотя бы, что и метойки облачились в гоплитское вооружение и что Сократ на 47-м году жизни должен был идти гоплитом в армию); поскольку у нас есть совершенно ясное показание о том, что в 424 г., когда произведено было всеобщее ополчение πανδημεί, армия насчитывала лишь 7 000 гоплитов, мы смело выводим заключение, что в 431 г. в Аттике никак не могло быть 70 000 свободных мужчин.
4. В начале Пелопоннесской войны Афины имели 300 триер. Если же вместе с Мейером (руководствуясь не вполне понятными мне соображениями) повысить это число до 400, то все же Афины никогда не имели в деле одновременно свыше 170 или максимально 250 триер (см. выше, стр. 43), Коринф же выслал в 433 г. 90 триер (Фукидид, I, 46). Коринф по вычислениям Белоха насчитывал не больше 10 000 свободных взрослых мужчин, причем исключается всякая возможность существенного повышения этого числа, иначе было бы совершенно непонятно, как мог бы город прокормить еще большее количество людей при длительной блокаде во время Пелопоннесской войны.
Если бы Афины в семь раз превосходили численностью населения Коринф, то не только флот их был бы сравнительно слишком мал, но стало бы совершенно непостижимым, как мог Коринф выдерживать столь долгое и серьезное соперничество со своим соседом при таком чудовищном неравенстве сил.
Все это становится еще очевиднее, если мы вернемся к эпохе Персидских войн. Мейер полагает, что Аттика уже в то время имела примерно такое же число жителей, как и в 431 г. Собственно говоря, доказать этого нельзя; но если мы хотя бы приблизимся к этому предположению, то перед нами тут же возникает ряд невозможных следствий. При Артемизии и Саламине у Коринфа было 40, а у Афин 123 и соответственно 180 кораблей. Последнее число, вероятно, слишком высоко. Но даже если бы оно было верно, то все же ясно, что Афины не были примерно в семь раз больше Коринфа, так как согласно преданию и общему положению вещей они дали флот относительно не меньший, а больший, чем их сосед.
Ведь еще за несколько лет до того Афины вынуждены были взять у Коринфа взаймы 20 триер; следовательно, тогда они еще совершенно не были развитым торговым городом, каковой был бы немыслим без военного флота. Если же они не были еще развитым торговым городом, т.е. не имели еще существенного подвоза извне, то они никак не могли иметь такого большого населения. Сведения о том, что Афины еще со времени Солона нуждались в подвозе хлеба, конечно, не опровергают наших выводов: от величины подвоза зависит, сколько народа могло кормиться чужим хлебом - десятая ли, двадцатая ли часть всего населения или же треть, а то и половина. Последнее мы не можем предположить для Афин в период их первых попыток приобрести силу на море.
Придется сделать еще следующий вывод: если бы Афины уже в то время были густо населенным торговым городом, то Коринф испытывал бы чувство все растущего коммерческого соперничества и не оказывал бы помощи соседу, одалживая ему корабли.
Но если Афины были в то время еще столь мало развитым в торговом отношении городом, что никакого существенного соперничества Коринфу не приходилось опасаться, то и через 50 лет они никак не могли насчитывать в семь раз больше жителей, чем Коринф.
Итак, величина Коринфа косвенным образом является мерилом для определения величины Афин, а величина Коринфа в свою очередь проверяется величиной Спарты (ср. ниже, гл. III, § 3).
5. Если я отвергаю результаты исследования Мейера, то все же косвенным образом оно, как и всякая серьезная научная работа, имеет существенную заслугу. Ядром нашего спора относительно толкования Фукидида (II, 13) является собственно следующее: были ли включены в счет феты или же нет? До сих пор представители того мнения, что феты не включены в это число, ни разу не попробовали точно и последовательно вычислить, какова должна была быть в таком случае численность народонаселения Афин, и, соблюдая несколько неясную среднюю позицию, они представляли это толкование по существу в некоторой мере возможным.
Только Мейер, неоспоримо доказав, что такое толкование приводит к наличию в Аттике 70 000 чел. свободных взрослых мужчин (следовательно, без клерухов, да и то по самому скромному подсчету), дал тем самым весьма убедительное доказательство от противного тому, что его предпосылка в корне ошибочна. Следовательно, мы должны искать для Фукидида (II, 13) другое толкование, - и в этом случае толкование, предложенное мною, имеет то преимущество, что оно не стоит в противоречии ни с какими-либо из дошедших до нас чисел, ни с действительными достижениями Афин. Ввиду того, что афиняне значительную часть своих войн вели посредством наемников, они, конечно, вполне могли - даже насчитывая лишь 36 000 граждан и 6 000-8 000 метойков - одновременно давать бои на суше и на Эгейском море, на Кипре и в Египте.
Путь к правильному толкованию фукидидовых чисел можно найти, лишь учитывая классовое деление афинян, хотя Фукидид здесь о нем не упоминает и строит свои расчеты помимо него. Установка правильного понимания этой ложно толкуемой связи важна и в других отношениях. Все толкование истории римской конституции было направлено по ложному руслу вследствие неправильного представления о том, какой в сущности смысл имело деление народа на классы. Вникнув, какие классы имел в виду Фукидид (II, 13), и правильно истолковав его числа, мы приходим одновременно к правильному пониманию афинского, а косвенно и римского государственного строя.


[1] Beitzke, Geschichte der deutschen Freiheitskriege, Bd. I, Anhang. — Bernhardi, Denkwürdigkeiten aus dem Leben Tolls. Bd. III, Anhang.
[2] Pertz-Delbrück, Leben Gneisenaus, Grosse Ausg. Bd. IV, Exkurs. Kleine Ausg., 2 Aufl., Bd. 2. S. 19.
[3] Delbrück, Perser und Burgunderkriege. S. 157.
[4] P. Bailleu, в журн. "Deutsche Rundschau", декабрьский номер 1899 г.
[5] v. Lettow, Der Krieg von 1806 u. 1807.
[6] Ср. "Geist und Masse in der Geschichte". "Preuss. Jahrb.", Bd. 147 (1912), S. 193 ff.
[7] R. Adam в своей диссертации "De Herodoti ratione historica quaestiones selectae sive de pugna Salaminia atque Plataeensi" (Исследование отдельных исторических данных, встречающихся у Геродота или о сражениях при Саламине и при Платее, Берлин. 1890 г.) доказывает, что приводимые Геродотом числа войск и кораблей покоятся на расчетной схеме которая лишает их последних остатков правдоподобия.
[8] В "Wochenschift für klassische Philologie", Bd. 12,
S. 877 (1895 г.) Белох, в связи с одной рецензией, удачно защитил свою точку зрения против некоторых необоснованных нападок

[9] Кромайер в своей статье "Очерки о военных силах и военном устройстве Греции преимущественно в IV в." (Kromayer, Studien über Wehrkarst und Wehrverfassung der griechischen Staaten vornehmlich in 4 Jahrh., Klio, Bd. III, 1903) приводит значительно более высокие цифры для народонаселения и ополчений, которые, однако, Белох удачно опровергает в своей статье "Греческие ополчения" ("Griechische Aufgebote") (там же, т. V и VI, 1905, 1906 гг.).

[10] В "Истории Греции" (т. I, стр. 320, русск. перевод) Белох отказывается от этого мнения, считая, что еще и в V в. народонаселение сильно росло.

[11] P. Voigt, Deutschland und der Weltmarkt, "Preuss.
Jahrbuch", Bd. 91, S. 260. По новейшему исследованию Макса Дельбрюка "Немецкое сельское хозяйство на пороге нового века" ("Preuss. Jahrb.", Febr.-Heft, 1900 г.) следует принять в расчет значительное потребление мяса у германского населения, требующее больших затрат. При растительном питании страна имела бы возможность прокормить большее количество людей.
Для сравнения я привожу следующие числа жителей на 1 км²: в 1890 г. Пруссия — 86, Мекл.-Штрелиц — 33; в 1888 г. Швейцария — 71, Граубинден — 13, Швиц — 55, Ури — 16, Валлис (Уэльс) — 19; в 1889 г. Греция — 34, Лакония — 30, Мессения — 55, Эвбея — 24, Аттика и Беотия — 41.

[12] "Тринадцать тысяч гоплитов, не считая гарнизонов сторожевых пунктов, а также 16 000 бойцов, расставленных вдоль стен. Такое количество войск охраняло город вначале во время вторжения неприятеля; оно состояло из военнообязанных самого старшего и самого младшего возрастов, а также из метойков, служивших в гоплитах..... Он указал, что имеется 1 200 чел. конницы вместе с конными стрелками, 1 600 стрелков и 300 годных к плаванию триер" (Фукидид, II, 13).

[13] Еще говоря о периоде подготовки к Пелопоннесской войне, Фукидид упоминает и даже решительно подчеркивает, что афиняне вели свои войны отчасти при посредстве наемников (I, 123, 143); после же чумы отвлечение переживших эпидемию граждан от мирных занятий становилось для общего хозяйства страны еще чувствительнее, чем раньше; число тех, кого можно было безболезненно мобилизовать, сильно сократилось, а следовательно, и число наемников должно было сильно возрасти.
[14] Что афинский флот и войско, при известном проценте рабов и наемников, по существу обслуживались самими афинскими гражданами, явствует из всего афинского политического строя.
На этом сходятся все древние авторы. В частности, старшая Αθηναίων πολιτεία, восходящая, по моему убеждению, не к кому иному, как к самому Фукидиду, дает нам веское свидетельство того, что основой демократии была служба во флоте; если бы кадры матросов заполнялись исключительно или преимущественно наемниками и рабами, то тогда флот, как это имело место в других крупных торговых городах (Карфаген, Венеция, Амстердам), явился бы орудием в руках богатых купцов, имевших возможность оплачивать наемников и покупать рабов. Также и Аристотель в своей "Политии" (V, 3, 5) говорит: "Опять-таки "корабельная чернь", сыгравшая главную роль в Саламинской победе, а благодаря ей в установлении гегемонии Афин на море, способствовала укреплению демократии". Экипаж керкирского флота при Сиботе состоял главным образом из рабов (Фукидид, I, ср. ниже, ч. II, гл. 2, прим.).
[15] В подтверждение того, что греческий кантон действительно сплошь да рядом мобилизовал для кратковременной экспедиции всех своих мужчин, способных носить оружие, я сошлюсь на рассказ Фукидида (I, 105), где Миронид с "мальчиками и стариками" двинулся на коринфян, в то время как настоящая боевая армия занята была на другом, более отдаленном театре (V, 56), где аргивяне (в 418 г.) рассчитывали разгромить Эпидавр, пользуясь тем, что мужское население города ушло на войну.
[16] Для похода на Делий было собрано полное ополчение (πανδημεί). Может показаться странным, что афиняне выставили в этом случае только 7 000 гоплитов, тогда как речь Перикла дает нам 13 000 граждан + 3 000 метойков, т.е. всего 16 000 чел. Но если отнять отсюда потери от чумы, если учесть, что во флоте служили не только эпибаты, но также и значительное число граждан, состоявших в то же время и в гоплитских списках; наконец, если принять в соображение, что цифра 16 000 дает полное число состоявших на учете, — тогда как в действительности очень многие оказались, конечно, больными, в отъезде или уклонялись под тем или иным предлогом, то оба этих числа прекрасно согласуются между собой.

Глава II. ГРЕЧЕСКИЕ ВООРУЖЕНИЕ И ТАКТИКА

Основная масса греческого войска в период Персидских войн состояла из снабженной панцирем пехоты, вооруженной копьями длиной примерно в 2 м[1], словом, из гоплитов.
Предохранительное вооружение гоплита состояло из шлема, панциря[2], поножей и щита; короткий меч служил вспомогательным оружием.
Гоплиты составляют тесно сомкнутое тактическое построение - фалангу, фалангой называется непрерывное линейное построение во много шеренг[3].
Глубина фаланги меняется; очень часто нам приходится слышать о глубине в 8 чел., являющейся, по-видимому, своего рода нормой построения; но приходится слышать также о глубине в 12 и даже в 25 чел.[4].
Непосредственно в бою в подобной фаланге могут принимать участие максимально две шеренги, причем вторая шеренга в момент столкновения заполняет прорывы, образовавшиеся в первой шеренге. Дальнейшие шеренги служат для немедленной замены убитых и раненых, но главное их назначение оказывать физическое и моральное давление на передовых бойцов. Более глубокая фаланга победит более мелкую, хотя бы даже непосредственно в рукопашной схватке принимало участие одинаковое число воинов.
Если бы не преимущества этого давления, то было бы много выгоднее удлинить боевой порядок так, чтобы сделать свой фронт длиннее неприятельского и в момент столкновения совершить охват с обоих флангов. Но при равных силах такой охват возможен лишь за счет глубины построения, и хотя от момента столкновения фронтов до полного окружения должно пройти лишь несколько минут, этого времени, по всей вероятности, окажется достаточно для того, чтобы более глубокая неприятельская фаланга противника опрокинула мелкий центр своего противника и этим разрушила все его построение.
Следовательно, тут основанием служат два диаметрально противоположных принципа: глубина, придающая мощь удару, и длина, облегчающая возможность охвата. Дело военачальника - определить длину и глубину фаланги в зависимости от обстоятельств, относительной численности, качества обоих войск и условий местности. Очень большое войско усиливается больше в глубину, чем в длину, так как очень длинную шеренгу чрезвычайно трудно передвигать в каком бы то ни было порядке и хоть сколько-нибудь организованно, в глубокой же колонне, наоборот, порядок нарушается не так легко.
Ввиду того, что задние шеренги фаланги почти никогда не доходят до применения оружия, могло бы показаться излишним снабжать полным вооружением бойцов примерно дальше четвертой шеренги. Однако относительно греков не дошло никаких сведений о том, чтобы такое различие проводилось в жизнь. Человек без панциря не может сражаться с человеком в панцире.
Следовательно, установка нескольких шеренг бойцов без панцирей за бойцами в панцирях явилась бы лишь своего рода маскировкой.
Сознание же у воинов в передних шеренгах, что сзади стоящие не могут оказать им действительной поддержки, несомненно, в сильной мере ослабило бы давление задних шеренг на передние, тогда как в этом давлении, в подталкивании вперед, и заключается вся ценность задних шеренг. А если бы действительно на каком-либо участке, вследствие случайного прорыва фаланги, вооруженный неприятель добрался до невооруженных задних шеренг, то последние были бы немедленно отброшены, и бегство одних легко повлекло бы за собой бегство всего остального войска.
Поэтому меньше всего следовало бы ставить в задние шеренги фаланги не совсем надежных людей, рабов. Они не приносили бы там никакой пользы, но легко могли бы преждевременным или даже злонамеренным бегством вызвать панику среди гоплитов.
Все это, конечно, не исключает обратного положения: если есть менее хорошо вооруженные бойцы, то их надо ставить в задние шеренги.
Такие легко или неполно вооруженные люди могут быть полезными, оказывая помощь своим раненым и добивая или забирая в плен раненых врагов. Но это лишь второстепенные услуги, а фаланга, как таковая, требует возможно полнее вооруженных воинов для всех своих рядов.
При подобном способе сражения чрезвычайно важно качество бойцов, поставленных в первой шеренге. Как часто Тиртей в своих военных песнях восхваляет воинов, сражающихся в первых рядах "e'ν προμά χοισι"[5]. Позднейшие теоретики советуют полководцу ставить в первую и последнюю шеренги наиболее надежных людей, чтобы удержать целостность всей фаланги. Один привлеченный к суду афинский гражданин ссылался перед судьями на то, что в опасном бою он добровольно стал в первую шеренгу[6].
Если в Лакедемоне спартиаты и периойки одинаково шли в армию гоплитами, - между тем как спартиаты, будучи профессиональными бойцами, имели несравненно большую ценность, нежели периойки, занимавшиеся в обычное время своими хозяйственными делами, - то это лучше всего объясняется тем, что первые шеренги фаланги составлялись преимущественно из спартиатов[7].
Дальнобойное оружие лишь в очень незначительной мере связывается с гоплитской фалангой. Лук издавна пользовался у греков почетом. Национальный герой Геракл был лучником. Во время платейского похода у афинян упоминается особый отряд лучников. Но с тех пор как копьеносцы образовали фалангу, лучники оказались оттесненными на задний план, ибо эти два рода оружия если и не совершенно исключают друг друга, то все же плохо сочетаются один с другим. Лучников, пращников, метателей дротиков можно себе представить лишь впереди, сбоку или позади фаланги. Если же они высыпают перед строем, то затем до столкновения обеих фаланг они должны скрыться, т.е. обойти фланги своей фаланги. Если бы они захотели пройти сквозь саму фалангу, то вызванные этим беспорядок и промедление принесли бы слишком большой вред, не компенсируемый тем ущербом, который их стрельба причинила бы врагу. Чтобы спокойно обойти оба фланга, стрелки должны были бы начинать отступление в то время, когда фаланги находятся еще на расстоянии в несколько сот шагов друг от друга. Если неприятель совсем не имеет стрелков и ему навстречу посылают легковооруженных, беспрерывно обстреливающих его при его приближении, то это, конечно, может нанести ему существенный ущерб. Если же стрелки имеются у обеих сторон, то они будут главным образом обстреливать друг друга, а это не окажет никакого влияния на бой между фалангами, которому принадлежит решающая роль. Большое количество стрелков, обстреливая надвигающегося неприятеля наискось с обоих флангов гоплитской фаланги, могло бы еще оказать известное влияние на ход сражения. Но нигде, даже в последних греческих сражениях, мы не находим никаких следов подобной тактики.
Если, наконец, поставить лучников позади фаланги, то они могли бы стрелять оттуда незадолго до столкновения; но такая стрельба, без настоящего прицеливания, при крутой траектории выпущенных стрел, не могла бы принести больших результатов, в особенности если, как это обычно бывало, собственная фаланга скорым шагом шла навстречу неприятелю. Действительно, с подобным применением стрелков мы чаще встречаемся в теории[8]. Практически же оно проводилось в жизнь очень редко, например в сражении, которое Фрасибул дал 30 тиранам на улицах Порея (Ксенофонт, II, 4). Но здесь воины Фрасибула стояли лишь в 10 шеренг на возвышении и ждали неприятеля, подвигавшегося в гору фалангою в 50 щитов глубиною.
Следовательно, выстрелы, направленные сверху в плотную массу противника, могли при этих особых обстоятельствах сослужить немалую службу.
Но, как правило, стрелки являлись лишь вспомогательным родом оружия. Настоящие же боевые войска греков в Персидских войнах состояли исключительно из гоплитов.
Несмотря на это, Геродот, говоря о Персидских войнах, считает на каждого гоплита по одному невооруженному (ψιλός) и причисляет их к войскам при подсчете боевых сил.
Позднейшие греческие историки тоже часто упоминают о больших массах невооруженных, но не причисляют их к настоящим бойцам, - вполне основательно, как мы уже имели случай убедиться, так как с этим родом оружия почти совсем не приходилось считаться: роль его в бою была ничтожна. Здесь мы сталкиваемся с затруднением, с которым нам неоднократно придется встречаться и дальше, особенно в рыцарских войсках Средневековья. Строгое различие между бойцами и небойцами, которое кажется нам теперь чем-то само собой разумеющимся, в действительности бывает довольно трудно провести. Греческому гоплиту было очень тяжело нести свое вооружение, да еще за то короткое время, какое длился обычно поход, он сам должен был заботиться о своем пропитании. Большинство гоплитов были люди состоятельные и не совсем молодые. Поэтому им трудно было обходиться без помощника, служившего им оруженосцем, фуражиром, поваром, а в случае ранения - братом милосердия.
Каждый гоплит должен был иметь при себе какого-нибудь другого человека - будь то сын, брат, сосед или хотя бы надежный раб. Этот спутник не был совсем безоружен: он имел по меньшей мере кинжал на поясе или топорик, а, может быть, также и легкое копье. Если вставал вопрос о том, чтобы опустошить неприятельские земли, когда противник уклоняется от боя, то невооруженным было легче это сделать, чем тяжеловесным гоплитам. В бою часть из них могла зайти во фланг неприятельской фаланги, чтобы киданием камней и метанием копий затруднить врагу продвижение; другая часть могла идти за фалангой для того, чтобы немедленно подбирать раненых и подавать им первую помощь, а попавшихся в руки раненых врагов брать в плен или добивать. Итак, эти невооруженные не являлись просто обозными - на них лежали также известные боевые функции. Но все же получится искаженная картина, если их считать вместе с гоплитами при определении боевых сил. Гораздо вернее (как это большей частью делали сами греки) считать только гоплитов, а также всадников и стрелков, которых обозначить особо. Но в то же время не надо упускать из виду, что было примерно такое же количество обозных, несших известные второстепенные боевые функции.
Кавалерии греки совсем не применяли против персов.
Слабость фаланги гоплитов - в ее флангах. Если противнику удалось охватить фалангу хотя бы с одного фланга, в то время как фронт занят, то она погибла. Незначительное количество бойцов из крайних рядов едва ли смогло бы выдержать натиск неприятеля. В то время, когда они вынуждены остановиться и поворачиваться к неприятелю, они или заставляют этим остановиться всю фалангу, отнимая у всех задних рядов возможность выполнять свою основную задачу - напирать на передние ряды, - или же происходит разрыв фаланги, и враг захлестывает ее с фланга.
Очень наглядно это показано в описании одного сражения под Керкирой в 373 г.[9] Спартанцы, осаждавшие город, отбили вылазку. Тогда из ворот города им во фланг ударил другой отряд керкирян, "выстроенных в фаланги по 8 чел. в глубину"; лакедемоняне, - рассказывает дальше Ксенофонт, - "решили, что фланг (τo` άκρον, т.е. дословно "острие") слишком слаб, и попытались повернуть кругом". Последние ряды пробовали еще построиться покоем и образовать новый фронт. Неприятель, усмотрев в этом маневре начало бегства, надавил на них сильнее, перестроения провести не удалось, и одна часть за другой в самом деле бросились в бегство.
Особенно опасна для фаланги кавалерия, когда она, хотя бы даже очень слабо, атакует во фланг. Тогда сила фаланги может быть немедленно сломлена, так как она не сможет наступать, сохраняя порядок.
Вопрос о происхождении фаланги как тактического построения или, другими словами, о том, как развивался из умноженного единоборства бой единым тактическим целым, мы исключили из рамок этой книги и повели наше изложение от того времени, когда в греческих городах- государствах тактическое целое фаланги гоплитов уже несомненно существовало и успело доказать свою жизнеспособность. Но некоторые указания относительно предыдущего периода я все же хотел бы дать.
Многое указывает на то, что доряне, покорившие себе часть пелопоннесских земель, были первыми, которые не только признали важность крепкого единения бойцов, но стали также практически и с успехом проводить его в жизнь. В легендарных рассказах о Мессенских войнах в том виде, как они сохранились до нас у Павсания (VI, 8, 11), говорится, что лакедемоняне не преследовали неприятеля, потому что им важнее было сохранить свой порядок, чем убить того или другого из беглецов[10]. Почти совершенно одинаково звучат (Арнет, Мария Терезия - Arneth, Maria Theresia, V, 171) заметки императора Франциска I о военном деле пруссаков, написанные им для его брата Карла Лотарингского в 1757 г. "Они (пруссаки) лишь редко умели извлекать значительные выгоды из выигранных сражений. Причина заключалась в том, что они ничего так не боялись, как внести беспорядок в свои ряды, и потому большей частью избегали стремительного натиска".
Старейшее воспоминание о происхождении фаланги дает легенда, которую мы находим у Полиэна (I, 10).
Когда Гераклиды воевали со Спартой, неприятель напал на них однажды во время жертвоприношения. Но они не поддались панике и приказали выступить вперед своим флейтистам. Флейтисты дули в флейты и шли вперед, гоплиты же, подвигаясь в такт мелодии, образовали и сохранили в целости боевой порядок и победили.
Этот опыт научил лакедемонян, чтобы в бой их всегда вели флейтисты, и бог возвестил им, что они всегда будут победителями, пока будут сражаться с флейтистами, но не против них. При этом флейтисты означают не что иное, как тактический порядок; толпа отдельно дерущихся героев не марширует в такт, но своим беспорядочным шумом она заглушила бы даже флейты.
1. Плутарх (Ликург, гл. 22) и Фукидид (V, 70) также рассказывают, что лакедемоняне медленно шли в бой под ритм и мелодию многочисленных флейт.
Но из этого неправильно выведено заключение (Liers, S. 177), что спартанцы придерживались этого шага до самого момента столкновения, не делая подобно афинянам разбега. Приближение под музыку размеренным шагом безусловно сочетается с конечной атакой форсированным маршем, как того требует природа, или, если можно так сказать, психология вещей.
Также и Полибий (IV, 20, 6) сообщает, что в древности критяне и лакедемоняне вместо трубы ввели на войне αu'λo`ν καίρυδμόν (флейту и ритм), т.е. ровную, ритмическую игру флейты.
2. Если внимательно отнестись к песням Тиртея, то в некоторых отрывках, как уже вполне правильно отметил Ад. Бауэр (а, а. О. р. 242, 2-е изд., 304), можно найти указания на то, что перед певцом проносились сомкнутые ряды, именно (примеч. 10, 15 у Bergk): "Сражайтесь, оставаясь друг возле друга". Другие места, конечно, указывают скорее на единоборство, как в Илиаде - например, обращение к гимнетам в конце No 11, но существование тактического целого отнюдь не исключает единоборства и даже частого единоборства.
3. В гражданской присяге афинян было особо подчеркнуто: "И не покину товарища, с которым буду идти рядом в строю". К этим цитатам Ольсен (Olsen) в своей "Schlacht bei Platää" ("Progr., Greifswald", 1903 г., S. 15) прибавил еще следующие две прекрасные ссылки: Софокл "Антигона", стих 670: "Он не покинет своего поста во время сражения - доблестный и справедливый боевой товарищ" и Фукидид, II, 119, речь Архидама: "Следуйте повсюду, куда бы вас ни повели. Прежде всего соблюдайте порядок и сохраняйте бдительность. Дело идет лучше всего и безопасность повышается тогда, когда многие готовы подчиняться одному порядку".
4. На основе чрезвычайно тщательно проведенного сопоставления и сравнения литературных источников с дошедшими до нас изображениями на вазах, Гельбиг[11] пытался недавно доказать, что в Греции (за исключением Фессалии) до Персидских войн вообще не было кавалерии, а тех ίππετζ, о которых так часто упоминается и чьи изображения мы встречаем не раз, следует рассматривать как конных гоплитов.
Вопрос идет о времени, значительно предшествующем исходному моменту моего исследования, однако я должен заметить, что доказательства Гельбига не кажутся мне убедительными и что против них имеется много веских возражений. Прежде всего самое представление о пехоте и кавалерии слишком современно, т.е. если брать его так подчеркнуто; кто прочтет III том этого исследования, тот увидит, что бывали воины пешие и конные, к которым нельзя было применить ни слово "пехота", ни слово "кавалерия". Поэтому и гельбиговское понятие "конной пехоты" безусловно подлежит оспариванию, - и это не только простой спор о словах, но на это понятие опирается все его исследование; дело в том, что при толковании различных сцен вазовой живописи, где изображены кони и вооруженные люди, целиком предоставляется нашему выбору видеть в них кавалеристов и пехотинцев. Кто достаточно вник в самую сущность средневековых рыцарских сражений, тот поймет, что изображения на греческих вазах часто допускают другое толкование, чем то, которое дает им Гельбиг, когда он, например, так излагает сцену сражения (рис. 37, стр. 255): два конных гоплита подверглись нападению, прежде чем успели перед боем соскочить с лошадей; я готов скорее предположить, что они подверглись нападению и не успели вскочить на седло для того, чтобы ринуться в бой верхом или же ускакать. Также и толкование на стр. 188 кажется мне недопустимым, равно как и многие другие.
Гельбигу представляется, что граждан с лошадью, даже с двумя лошадьми, вербовали на войну для того, чтобы в случае сражения они вступили в фалангу в качестве гоплитов, а после сражения опять садились на лошадь и преследовали врага. Мне это представляется неприемлемым. Что состоятельный человек, назначенный участвовать в походе, садился на лошадь для того, чтобы не утруждать себя бегом, а потом сражался в качестве гоплита, - это, конечно,
могло случиться; что обладатели лошадей сейчас же после исхода фалангового сражения стремительно вскакивали на своих коней и преследовали побежденного врага, это также могло происходить, хотя для более древнего периода греческой истории у нас нет никаких указаний на существование самого понятия о подобном преследовании, и едва ли оно вязалось бы с ним. Но с уверенностью можно утверждать, что в подобных целях институт конных гоплитов не мог бы быть организован государством. С другой стороны, многие случаи показывают нам, что конные воины значительно больше могут повлиять на исход сражения, если остаются в седле и атакуют неприятельскую фалангу во фланг.
Применяя современное понятие "кавалерия", Гельбиг считает необходимым (стр. 169), чтобы всадники собирались для совместных упражнений, причем он вполне основательно сомневается в исполнимости этого требования. Но те два всадника, которых должен был поставить каждый округ (навкрария) Аттики не составляли эскадрона численностью в 96 чел., а были попросту 96-ю отдельными всадниками или, если угодно, рыцарями, так же мало думавшими о совместных упражнениях, как и средневековые рыцари.
Что эти рыцари при известных обстоятельствах вступали гоплитами в фалангу, вполне естественно; ведь и средневековые рыцари зачастую сражались пешими, и не только тогда, когда обстоятельства не благоприятствовали бою на конях, но также и для оказания моральной поддержки прочим пешим бойцам; и подобно тому, как это ставилось в большую заслугу афинским всадникам[12], так же точно прославлялось это и рыцарями XV в. (Г. Дельбрюк, т. III, стр. 468 и 549 нем. текста). Во время Персидских войн, когда горсточка греческих всадников оказалась бы совершенно бессильной против многочисленной персидской конницы, знатные афиняне, само собою разумеется, сражались в рядах гоплитов, а потому заключение Гельбига (стр. 160), что отсутствие кавалерии у греков при Марафоне и Платее доказывает, будто у них ее и вовсе не было, никак не убедительно.
Для нас излишне входить в детали сделанного Гельбигом исследования; поскольку они касаются интересующего нас периода, они относятся больше к области "древностей". Здесь последнее слово должно быть сказано новым исследованием. Ибо, если я и не могу согласиться с основной мыслью и выводом Гельбига, все же он безусловно прав в том, что в наших преданиях таятся противоречия, остававшиеся до сих пор незамеченными. Сама постановка вопроса, собрание воедино разбросанного материала, остроумный его подбор - все это само по себе составляет большую заслугу. Вопрос же о конечном выводе остается открытым, а загадки так и остались загадками.
Особенно удивительным для нашего восприятия является сообщение Павсания (I, 18; указано Гельбигом на стр. 180), что в одном из афинских храмов находились статуи диоскуров, изображавшие господ пешими, а их слуг на конях. В наше время это можно было бы рассматривать как опрокинутый мир (die verkehrte Welt).




[1] Ад. Бауэр (§ 40) считает, что копье было длиной 3 м (ср. ниже, исследование о сариссах).
[2] Дройзен (Н. Droysen, а, а. О, S. 24) приводит некоторые места, где панцирь не упомянут в вооружении спартанцев, и считает возможным, что они в отличие от прочих греков его не носили. Такое различие имело бы огромное значение. Но это мнение безусловно неверно. Дройзен сам приводит цитату из Тиртея, где ясно упоминается панцирь. А если бы из одного места у Ксенофонта (Анабазис, 1, 2, 16) можно было заключить, что наемники Кира не носили панцирей, то это должно было бы относиться ко всем представленным там грекам.
[3] Дройзен (Н. Droysen, Heerwesen und Kriegführung der Griechen, S. 171, Anm.) советует применять слово "фаланга" только к вооруженной сариссами пехоте, чей своеобразный боевой порядок заключался в "сомкнутом расположении задних и передних рядов" (πυκνοτης κατ'ε'πιστα' την καί καραστa’ την). Я, один, считаю нужным придерживаться укоренившегося словоупотребления, которое, по моему мнению, вполне соответствует приведенному выше определению. Из дальнейшего хода нашего исследования выяснится обоснованность этого взгляда.
Дройзен сам указывает на неопределенность и переменчивость греческого словоупотребления.
[4] Рассказ Исократа (Архидам, 99), что спартанцы при Дипее победили аркадцев одной шеренгой, — рассказ, которому Дункер (VIII, 134) поверил, был вполне правильно отброшен Дройзеном (стр. 45) и Ад. Бауэром (стр. 243; 2-е изд., стр. 305), как риторическое преувеличение. Столь же обоснованно отбрасывает Дройзен и указание о двух шеренгах, которые мы находим у Полиэна (2, 1, 24).
[5] "Находящихся среди передовых бойцов".
[6] Взявший слово Мантифей похваляется: "Когда начался поход в Коринфскую область, все знали заранее, что дело будет жаркое. Многие старались уклониться, я же просил, чтобы меня поставили сражаться в первом ряду. Хотя наша фила пострадала больше всех и многих потеряла убитыми, я все-таки отступил уже после великого стирийца, упрекавшего всех в трусости" (Лисий, 16, 15). Этой прекрасной цитатой я обязан книге Hugo Liers, Das Kriegswesen des Altertums, стр. 46.
[7] Относительно объединения спартиатов и периойков в одной войсковой организации см. Bauer, § 18, 19 и 23, а также и оживленный спор между Кромайером (Klio, Bd. III, 1903 г., S. 177 ff.) и Белохом (Klio, Bd. VI, S. 63). По этому случаю выдвинуто было новое превосходное доказательство важности первой шеренги. Исократ (Panathen., 180 (271) пишет: "В походах, которыми командует царь, по одному человеку (из периойков) ставить вместе с ними (спартиатами), а некоторых даже в первый ряд" (Исократ, Панафинейская речь, 180 (271)).
[8] Ксенофонт, Киропедия, VI, 3, 25. Об этом будет речь ниже, ч. II, гл. 5.
[9] Ксенофонт, Hellenika, VI, 2, 21.
[10] Что именно у лакедемонян было в обычае далеко преследовать неприятеля, сообщает и Фукидид (V, 73). Хельбиг в труде "О времени введения сомкнутой фаланги" (Helbig, Über Einführungszeit d. geschlossenen Phalanx, Sitz.-Ber. der Bayr. Akademie 1911 г.) считает недостаточными указания о том, что первыми стали строить фаланги халкидяне.
[11] Les ίππετζ, Athéniens par M. W. Helbig. Mémoires de l'Académie des Inscript. et Belles-Lettres, p. 37, 1902 г. Ср. также: "Berittene Infanterie im Altertum" von Georg Friederici. "Neue Militärische Blätter", Bd. 67, Nr. 11/12, 1905 г.
[12] Lysias, Mantitheos, XVI, 13; Helbig, S. 239.

Глава III. ЧИСЛЕННОСТЬ ГРЕЧЕСКИХ ВОЙСК. ИТОГИ

Установление тактической природы греческого войска дает нам новую отправную точку для определения его величины. Полное гоплитское вооружение обходится очень дорого; далеко не каждый военнообязанный гражданин в состоянии им обзавестись.
Кроме того, каждый гоплит имеет при себе еще одного легковооруженного. Следовательно, фаланга была значительно меньше числа граждан.
В Афинах издавна существовало четыре имущественных класса, из которых высшие два служили всадниками, третий же - зевгиты (т.е. "упряжники"), имевшие доход от 200 до 300 четвериков (медимнов) пшеницы, вина или масла, служили гоплитами. Следовательно, до момента появления у афинян флота самое низшее сословие граждан - феты - были совершенно освобождены от воинской повинности. Но все же можно с уверенностью сказать, что легковооруженный, сопровождавший гоплита в поход, также являлся большей частью гражданином; у большинства зевгитов не было рабов. Когда же афиняне обзавелись флотом и одновременно увеличилось количество рабов, то феты стали нести морскую службу, а гоплитов сопровождали в поход преданные рабы.
Спарта (вместе с Мессенией) имела почти вдвое большее население, но ввиду того, что военную службу несла лишь господствующая каста воинов, с привлечением к ней в крайних случаях граждан (периойков), но отнюдь не крепостных крестьян (илотов), она поставляла гоплитов не больше, чем Афины, - около 2 000 спартиатов и 3 000 периойков. Коринф и Фивы могли выставить 1 500-2 000 бойцов. Эти числа значительно ниже, чем те, которые принимались раньше в науке, но тщательная выверка традиции и учет всех обстоятельств и соотношений дают нам право считать эти числа весьма близкими к действительности.
1. В числах, которые мы привели в первой главе, поражает колоссальный численный перевес людей, требовавшихся для службы во флоте над бойцами сухопутной армии. В наши дни соотношение обратное. Афиняне однажды выставили флот в 170 кораблей, требовавший по норме 34 000 чел. команды.
Между тем самый большой их сухопутный набор (в 431 г.) дал лишь 16 000 гоплитов и даже, вероятно, еще значительно меньше, так как Фукидид дает число, взятое из регистра военнообязанных без вычета выбывших или хотя бы клерухов из дальних поселений. Но мы установили, что набор 16 000 гоплитов в действительности означает мобилизацию примерно 32 000 чел. Следовательно, морская и сухопутная милиции были по численности приблизительно равны.
В 431 г. из 28 000 годных к военной службе афинских граждан 1 200 служили всадниками, 1 600 - лучниками, 13 000 - гоплитами в строю; оставались еще 13 000 чел., в том числе два призывных контингента новобранцев.
Следовательно, когда вспыхнула Пелопоннесская война, действующую армию составляли около половины всех взрослых военнообязанных граждан. В то время Афины находились в расцвете своего могущества и благосостояния. Нельзя предположить, чтобы ко времени сражения при Марафоне их оборонительные силы стояли бы уже на такой высоте.
Гоплитские доспехи были настолько ценным предметом, что и в 431 г. даже половина граждан не могла обзаводиться ими на собственные средства, - так что часть гоплитов, как мы увидим впоследствии, получала вооружение от государства. Нам не представляется вероятным, чтобы подобное явление могло иметь место уже во времена Персидских войн.
Следовательно, мы должны принять, что в рассматриваемое время гоплитами служили лишь те из граждан, которые были в состоянии на свой счет приобрести доспехи. Здесь мы имели точку опоры в классовом подразделении афинян на пентакосиомедимнов (т.е.лиц с годовым доходом в 500 четвериков) - всадников, запряжчиков - зевгитов и поденщиков - фетов. Самые названия указывают, что, когда создавались эти классы, жители Аттики жили еще преимущественно земледелием. Для V в. мы должны принять просто существование четырех имущественных классов, на которые делилось также и городское население в зависимости от доходов.
Политического значения эти классы больше не имели, если даже они и имели его когда-либо раньше; для обложения налогом эти подразделения едва ли были применимыми, но в организации военного дела они, несомненно, должны были играть большую роль. Для высшего класса, как такового, в источниках нет указаний на какие-либо определенные обязательства, но были известные повинности, в частности снаряжение триер (самый остов поставляло государство), лежавшее специально на богатейших гражданах. Так как лицо, не достигшее ценза высшего класса, конечно, не могло брать на себя подобных "литургий", то нам придется видеть в них характерный признак принадлежности к этому классу.
Кроме "литургий", на лицах, относившихся к 1-му классу, лежала наряду с гражданами 2-го класса обязанность служить всадниками. Зевгиты же обязаны были служить гоплитами и иметь для этого собственное вооружение.
Мое предположение, что в более ранние времена феты шли на войну в качестве легковооруженных, основано на том, что Афины еще до появления у них флота были демократией, а всеобщее избирательное право немыслимо без всеобщей воинской повинности.
Гоплиту, не приведшему самому спутника - сына, брата, соседа или раба, - его община сама назначала в спутники какого-либо гражданина. Принадлежность к классу зевгитов мы будем понимать в том смысле, что семья обязана была дать одного вооруженного бойца.
Совершенно невозможно[1], чтобы при наличии в крестьянском доме нескольких взрослых сыновей отец был обязан приобретать для каждого гоплитское вооружение. Повинность дать одного вооруженного человека фактически означала повинность дать не одного, а двух.
Если это толкование правильно, то афинское гоплитское войско в 490 г. не могло охватить не только половину, как в 431 г., но едва ли даже и треть всех способных к военной службе афинских граждан.
Вероятно, гоплиты составляли четверть или даже одну пятую часть их. Следовательно, у афинян в сражении при Марафоне было, включая метойков, максимально 8 000, а вернее всего только около 5 000 гоплитов, сопровождаемых таким же числом легковооруженных.
Нам с точностью неизвестно, как далеко простирались военные обязанности метойков. Однако для наших целей это большой роли не играет, так как независимо от этого их все равно призывали в особенно важных случаях и при необходимости оборонять страну, а ведь наши вычисления сделаны лишь исключительно по максимальным наборам.
Шенкль (Schenkl, De Metoecis Atticis, Wiener Studien, I, S. 196, 1879 г., "О метойках в Аттике") категорически опровергает мнение Германа, что граждане и метойки несли воинскую повинность на равных началах. Также и Тумзер (Thumser, Wiener Studien, VII, 62, 1885) полагает, что метойки-гоплиты в додемосфеновские времена, за исключением особенно выдающихся случаев, применялись для обороны лишь Аттики. Того же взгляда придерживается и Бузольт (III, 53).
2. Народонаселение Лаконики и Мессении, по вычислениям Белоха, насчитывало 230 000 душ, в том числе 9 000 спартиатов, 45 000 периойков и 176 000 илотов.
Общую численность населения я несколько повысил, так как считаю процент взрослых мужчин несколько меньшим, чем это полагает Белох. Кроме того, всегда имеется в наличии больше людей призывного возраста, чем тех, которые действительно отправляются или имеют возможность отправиться в поход. Во всем остальном я вполне согласен с вычислениями Белоха и за подробностями отсылаю читателя к нему. Итак, по Белоху, Спарта имела возможность направить на фронт гоплитское войско примерно в 2 000 спартиатов и 3 000 периойков[2]; легковооруженными служили илоты.
Таким образом, становится опять на почетное место переданное нам первоисточниками число, которое до сих пор вызывало лишь очень небрежное отношение к себе. По Геродоту (VI, 120), спартанцы послали афинянам на помощь в 490 г. 2 000 чел. Это было бы поразительно мало, если бы у них действительно, сверх занятых во флоте матросов, было при Платее еще 5 000 спартиатов и 5 000 периойков в качестве гоплитов. Теперь мы узнаем, что на помощь афинянам явилось спартиатское ополчение, и, следовательно, Лакедемон чрезвычайно серьезно отнесся к войне. Конечно, ввиду общей ненадежности числовых данных Геродота, вполне возможно, что здесь перед нами простая случайность, но возможно также, что именно это число, официально сообщенное афинянам, сохранилось в предании, в то время как число афинян и платеян, шедших "всенародным ополчением" (πανδημεί), не получило места в предании и впоследствии - быть может, в ответ на вопрос Геродота - было каким-либо несведущим лицом настолько несообразно подсчитано, что на крохотное местечко Платею падает, относительно гораздо более высокая повинность, чем на самые Афины.
3. Наш вывод относительно Спарты также поддерживается нашими вычислениями для Афин.
Спарта считалась в то время у греков безусловно наиболее сильным в военном отношении государством[3]. Спартиаты были профессиональными воинами, а потому в качественном отношении, несомненно, превосходили гражданские ополчения всех других областей. Но если бы Афины уже в период Персидских войн имели возможность послать на фронт 10 000 гоплитов, т.е. войско, вдвое большее спартанского, то Спарта не могла бы притязать на столь неоспоримое первенство.
Предположение, что численно их силы были приблизительно равны и что преимущество Спарты состояло в качественном превосходстве господствующей касты воинов, устраняет все затруднения.
Если Афины и Спарта могли дать не больше 5 000 или максимально 6 000 гоплитов, то Коринф или Фивы, владевшие лишь очень незначительными округами, конечно, не могли выставить больше 1 500 или максимально 2 000 чел.


[1] Это, по-видимому, подтверждается Платоном в его "Менексене", где указано, что семья выбирала, кому из мужчин идти на войну.
[2] Ад. Бауэр не делает общего вычисления, но, считая числа Геродота сильно преувеличенными, он все же дает для одних только спартиатов при Мантинее в 418 г. численность в 3584, а всего круглым счетом 4 300 способных к полевой службе (§ 23, 2-е изд., стр. 312). Я не могу с этим согласиться. Во всяком случае данные Фукидида представляются мне спорными, в частности — пентекостия в 128 чел.; если же принять их, то на мой взгляд не подлежит никакому сомнению, что Фукидид имеет в виду общую численность лакедемонских войск, а не одних лишь спартиатов. Мы нигде не находим у него никаких указаний на подобное ограничение, да и нет никаких оснований, почему эфоры при столь большой опасности оставили бы дома всех периойков, за исключением скиритов.
[3] "Лакедемоняне, превосходя в силе воевавших с ними в союзе эллинов, играли среди них руководящую роль" (Фукидид, I, 18).

Глава IV. ПЕРСИДСКОЕ ВОЙСКО

Персидское войско по своему характеру было противоположно греческому: оно состояло из всадников и лучников. Единственный современник, повествующий нам о Персидских войнах, Эсхил в своей драме "Персы" воспевает борьбу копья с луком, неоднократно возвращаясь к этому мотиву [32]. Персидские всадники также пользовались луком. Упоминаемые мечи и короткие копья служили лишь в качестве второстепенного оружия.
{32 Стих 25: "Стрелки или всадники". Стих 82: "Он ведет стрелка Арея на лихих копьеносцев". Стих 133: "Кто-то верх одержал: победила ль стрела или сила копья одержала победу над ней". Стих 226: "Что ж у них в руках, стрела ли, напрягающая лук? Нет, они для ближнего боя носят копья и щиты". Стих 864: "Стрелки" (буквально "Укрощающие луком"). То же самое говорит Геродот (IX, 18 и 49). То же говорится в посвящении Симонида: "Эти луки, которые в огне оглашаемой стонами битвы не раз омывались кровью персидских всадников, теперь, после того как прекратилась война, несущая слезы, сложены на корабле Афины" (Симонид, фрагм. 143, Bergk). Близкое место — в фрагм. 97 (Bergk, стр. 454). Полковник Биллербек в своем исследовании "Суза" обращает внимание на то, что на рельефах главным оружием иранцев изображается не лук, но копье. Однако не только ясные высказывания греков, но также, как мы увидим далее, и ход событий указывают бесспорно на лук. Следует предоставить разъяснение рельефов знатокам-специалистам.}
Ввиду того, что основным оружием был лук, предохранительное вооружение было легким: у пехоты только плетеный щит, который стрелок выставлял перед собой при стрельбе. "Они идут в бой в шапках и штанах", — описывает Аристагор персидских воинов спартанцам. В другом месте [33] упоминаются чешуйчатые панцири, но ими, по всей вероятности, пользовалась только часть всадников.
{33 Геродот, VII, 61 и IX, 22.}
Различие между персами и греками заключается не только в неодинаковом вооружении. Сила фаланги покоится, кроме мужества и вооружения отдельных воинов, также на стойкости целого, на сплоченности тактической единицы. Мы уже видели, что даже при значительном численном перевесе победный исход сражения достигается не силой оружия, а физическим и моральным давлением, оказываемым задними шеренгами фаланги.
Такого тактического целого у персов не было: стрелки мало для этого приспособлены; они естественно стремятся не сплотиться, а рассыпаться. Только исключительно высокое искусство может все же привести их к внутреннему единству. Но на первом месте остается ловкость, рвение и мужество отдельных воинов. Стрелков нельзя применять в больших массах против гоплитов; если выстроить их очень глубоким строем, то выстрелы из задних шеренг не получат должной силы. Если же раздвинуть строй в ширину, то очень скоро стрелы совсем не будут долетать до врага.
Персидское государство состояло из национального персидского ядра и многочисленных подчиненных народностей. Из этих последних персидские цари не набирали бойцов. Месопотамцы, сирийцы, египтяне, малоазиатские народности составляли невоинственную, платившую дань массу; исключением являлись финикийские и греческие моряки, из которых, разумеется, комплектовались матросы для военного флота. Когда Геродот насчитывает чудовищное количество народностей, входивших в состав персидского войска, го мы должны рассматривать это как чистый вымысел.
Сама Персия, охватывавшая нынешний Иран, Афганистан, Белуджистан и значительную часть Туркестана, была и остается до сих пор в большей своей части страной степей и пустынь, с разбросанными среди них бесчисленными мелкими, реже более крупными и несколькими очень крупными оазисами. Персы, мидийцы и парфяне представляли собой разветвление одного и того же народа, совершенно как в средневековой Германии саксонцы, франки, швабы, баварцы.
Связывало их не только племенное единство, но и общая религия, откровение Заратустры.
Воинственным элементом являлись собственно больше кочевые, чем оседлые части племени.
Кочевники же были, видимо, и основателями государства. По мере того, как персы становились властителями все более обширных и богатых культурных стран, они превращались из воинствующих пастухов в воинственных правителей, рыцарей. Надо представлять себе, что все сатрапы от Черного моря до Красного, вступая в должность, приводили с собою большую национально-персидскую дружину, из которой они набирали своих телохранителей и придворных, а также гарнизоны для наиболее важных укрепленных пунктов. Налоги и взимаемая сатрапом дань натурой давали ему возможность не только содержать эти дружины, но также пополнять их в случае нужды наемниками из воинственных племен, многие из которых оставались в этом огромном государстве в полунезависимом, а иногда и вовсе независимом положении. Некоторые пополнения и подкрепления приводились и из самой Персии, где их вербовали больше среди кочевников, чем среди крестьян.
Персидское государство как по своему основанию, так и по своей структуре аналогично создавшейся 1 200 лет спустя из другой страны оазисов мировой державе аравийских бедуинов, которых — как некогда персы — спаивала новая религия. Как позднее арабы, так некогда и персы не создавали массового войска: большие массы не могут передвигаться на чудовищные расстояния в странах, имеющих такое огромное протяжение.
Как арабы, так и персы создавали свое войско на основе не количественного, но качественного принципа. Для того, чтобы ясно представить себе, какова была сущность персидского войска, следует пополнить показания греческих источников сопоставлением с германским рыцарским войсковым устройством: вспомним, как франки под предводительством Меровингов заняли с небольшими отрядами богатые романизованные области Галлии, в то время как основная народная масса не покидала унаследованных земель; также и с немецкими рыцарями саксонские и салические короли и Штауфены заняли и держали в повиновении Италию. Мы здесь не будем останавливаться на отличиях между устройствами восточного и западных государств, нас интересует лишь вопрос, что представляло в своей сущности военное сословие, сумевшее при небольшой численности создать большие державы [34].
{34 Исследование о сущности персидской державы как ленного государства дал недавно Георг Хюзинг (Hüsing) в статье "Porusatis und das achamanidische Lehenswesen". Berichte d. Forschungs-Instituts f. Osten und Orient in Wien, т. II, 1918 г.}
Очень меткую оценку и определение разницы между войсками обеих сторон дает греческое предание о беседе между Ксерксом и изгнанным спартанским царем Демаратом. Великий царь похваляется, что среди его телохранителей найдется не один человек, готовый потягаться силами с тремя эллинами одновременно. Демарат же возражает на это, что отдельные спартанцы не менее храбры, чем другие люди, но их подлинная сила заключается в их единении, и закон повелевает им, не выходя из строя, вместе победить или вместе умереть. Мы, понятно, толкуем это таким образом: греческие гоплиты составляют сплоченное тактическое целое, персидские же воины — нет.
Греческое предание, поскольку оно касается персов, содержит в себе внутреннее противоречие.
То они представляются в виде огромных, но очень невоинственных толпищ, погоняемых в бой плетьми, го их изображают в высшей степени доблестными и очень искусными воинами [35]. Если бы верны были оба сообщения как относительно численности, так и относительно воинской доблести персов, то постоянно повторяющиеся победы греков были бы необъяснимы. Только одно из двух может быть верным, — и совершенно ясно, что превосходство персов следует искать не в количественном перевесе, а в качественном.
{35 "В храбрости и силе персы не уступают эллинам, но они безоружны и неопытны и не могут с нами равняться в боевом искусстве" (Геродот, говоря о сражении при Платее, IX, 62).}
Греческая легенда — единственно дошедшая до нас — превратила победу гражданского ополчения над профессиональным войском в победу незначительного меньшинства над огромным большинством. Это — обычный сдвиг в народной психологии, с которым постоянно приходится встречаться. Качественное отличие является слишком тонким для понимания массы, и она переносит его в категорию количества. Это — легенда, но не ложь. Для каждого, кто понимает разницу между профессиональным войском и гражданским ополчением, победа греческих горожан над персидскими рыцарями является не менее славной, чем отмечаемая преданием победа немногих над многими. Но для военно- исторического понимания в данном случае важнее всего установить, где кончается легенда и где начинается история. Представление об огромных персидских полчищах нужно совершенно отбросить. Ничто не заставляет нас предполагать у персов какое бы то ни было численное превосходство при Марафоне и Платее; наоборот, вполне возможно и вероятно, а на мой взгляд даже несомненно, что греки имели численный перевес.
Персы были профессиональными воинами.
Даже пополнения, набранные для собственного рыцарского войска из числа персидских пастухов и крестьян, ввиду такой большой войны, как война с греками, не являлись гражданским ополчением, так как из всей народной массы вербовались наиболее воинственные. Греки же, за исключением спартиатов, могли выставить лишь гражданские ополчения, не имевшие даже сколько-нибудь твердых военных традиций.
Героический век уже лежал далеко позади, а последнее поколение хотя и видало неоднократно пограничные ссоры, но в общем воспитывалось для мирных занятий — земледелия, торговли, мореходства, ремесла.
Когда я в своих "Персидских и Бургундских войнах" впервые высказал это мнение, оно было отвергнуто многими учеными без дальнейшего обоснования, просто словом "невозможно".
Конечно, вполне естественно, что столь твердо укоренившееся представление, как представление о величине приведенных Ксерксом войск, не может быть отброшено с легкостью. Я это предвидел и потому соединил свое исследование Персидских войн с исследованием войн между Карлом Смелым и швейцарцами — так называемых Бургундских войн. Здесь перед нами совершенно аналогичный случай. Гражданско- крестьянское войско в ряде сражений неизменно побеждает профессиональных воинов (рыцарей и наемников), предание же превращает это в победу ничтожного меньшинства над огромным большинством. Но до нас дошло несколько списков войск, участвовавших с обеих сторон в сражениях при Грансоне и Муртене; благодаря им мы можем документально доказать, что мнимые стотысячные армии Карла Смелого на деле значительно уступали численностью швейцарским войскам. Поэтому голым словом "невозможно" никак нельзя отвергать возможность подобной замены в предании. Трудно понять, почему Геродоту и грекам следует оказывать больше доверия, чем суровым швейцарским летописцам, которым также верили в продолжение ряда веков.
Я прошу всякого, кому мои доводы покажутся сомнительными, не произносить окончательного приговора, не ознакомившись со швейцарскими преданиями. У нас есть швейцарское предание о Буллингере, записанное приблизительно через такой же промежуток времени после рассказанных в нем событий, какой отделяет геродотовы рассказы от Персидских войн, и потому оставшееся ненапечатанным. Я привел соответствующий отрывок из этой рукописи в моих "Персидских и Бургундских войнах", чтобы дать возможность судить по нему о характере и достоверности подобных записей. Путем такой методологической подготовительной работы я сам научился обращаться с греческими источниками, а потому и советую каждому ученому, желающему дальше трудиться на этом поле, освоиться с этим орудием, прежде чем доверить каменистой почве свои семена.
К сожалению, — добавляю я в этом новом издании, — я еще не заметил, что кто-либо из ученых последовал этому совету.

Глава V. СРАЖЕНИЕ ПРИ МАРАФОНЕ

Вышеизложенные условия дают нам основание принять для персидского войска в 490 г. приблизительно такую же численность, как и для афинского, - пожалуй, даже несколько меньшую, а именно от 4 000 до 6 000 воинов, в том числе от 500 до 800 всадников. Наряду с этим у персов так же, как и у греков, было большое число невооруженных. Это определение может показаться произвольным; но нужно уяснить себе, что размеры одного войска всегда дают возможность делать известные выводы о размерах другого войска, если имеется представление о качестве воинов обеих сторон; ход событий доставит нам в дальнейшем еще больше данных для суждения. Персидское войско переплыло на большом флоте через Эгейское море, захватило и разрушило городок Эретрию на Эвбее и направилось затем к Аттике. У афинян еще не было флота, равного персидскому, следовательно, они могли встретить нападение лишь на суше.
Задачей персидских полководцев, Датиса и Артаферна, было прежде всего высадить войска на каком-либо участке афинского побережья и затем, напав на город Афины, захватить его; если же афинское войско покажется в открытом поле, то необходимо было сперва разбить его и прогнать.
По указаниям Гиппия, прежнего афинского тирана, изгнанного за двадцать лет до того, персы избрали для высадки Марафонскую равнину. Она находилась на расстоянии примерно 4 миль от Афин и совершенно не охранялась, так как афиняне не могли знать, что персы произведут высадку. Если афинское войско и было уже собрано, то оно во всяком случае стояло в самих Афинах. Даже в том случае, если бы у афинян была очень тщательно организована дозорная служба и о высадке неприятеля было дано знать в город немедленно, как она только началась, то и тогда должно было бы пройти не меньше 8 часов, пока их войско добралось до Марафона и приготовилось к нападению. За это время и персидское войско вполне могло прийти в боевую готовность. Кроме того, Марафонская равнина была со всех сторон окружена горами и малодоступна: персы легко могли занять все проходы, послав туда первых же высаженных на берег стрелков, и этим еще больше задержать вступление афинян в равнину.
В Афинах колебались, дать ли неприятелю открытое сражение или же допустить до осады города. Мнение большинства, что можно отважиться на сражение, одержало верх. Послали в Спарту просьбу о присылке вспомогательного отряда.
Верховное командование было доверено Мильтиаду, человеку из богатого рода эвпатридов, который, подобно венецианским нобилям XIV и XV ее., будучи афинским гражданином, владел княжеством вне своей родины, в стране варваров, во фракийском Херсонесе, и там близко познакомился с персами.
Он был даже подданным персидского царя и должен был бежать от него в Афины.
Мы знаем, в чем заключалось превосходство персов. Дойди дело до сражения в открытом поле, персидские всадники, будучи поставлены на флангах, несомненно, атаковали бы афинскую фалангу с обоих флангов, в то время как лучники осыпали бы ее фронт стрелами. Лишенная возможности из-за удара во фланги повести организованную атаку на стрелков, фаланга почти без боя стала бы жертвой комбинированных действий персов. Задача афинских полководцев заключалась именно в том, чтобы выровнять эту тактическую слабость односторонней афинской военной силы. Если изучить топографию Марафона и сравнить результаты изучения с дошедшими до нас сообщениями, то можно с уверенностью сказать, каким образом Мильтиаду удалось разрешить эту задачу.
Корнелий Непот, черпавший свои сведения из Эфора, сообщает нам в жизнеописании Мильтиада, что афиняне расположились у подножия горы, на тесном пространстве, где они свалили деревья, чтобы стволы, так же как и скалы, служили им прикрытием против неприятельской конницы [36].
{36 Это место гласит: "Они начали сражение в защищенной местности у подножия горы, так как во многих пунктах здесь росли редкие деревья; и они думали, что горы и деревья смогут их защитить от окружения неприятельской конницы". Бюхнер ("Жизнеописания" Корнелия Непота с комментарием Августа Бюхнера, Франкфурт и Лейпциг, 1721), вместо чтения "во многих пунктах росли редкие деревья" предлагает вариант "во многих пунктах были срублены деревья", что больше подходит к контексту, но без чего можно обойтись если принять вместо "начали сражение с величайшей энергией и используя новые методы" чтение "начали сражение в защищенной местности".}
Это описание настолько соответствует обстановке, что нам следовало бы предположить нечто подобное, если бы даже до нас и не дошло определенного предания. Даже место на небольшой Марафонской равнине, ближе всего отвечающее сообщению Непота-Эфора, легко найти на специальной карте наметанному глазу военного историка: это вход в небольшую боковую долину, ныне называемую Франа. Эта долина в 150 м от входа имеет около 1 000 м ширины. Пространство это слишком широко для гоплитской фаланги в 6 000 бойцов, но оно было сужено засекой. Доступная для пехоты тропинка ведет из Афин через горы прямо в эту долину.
На главной дороге - единственной, ведущей в Марафонскую равнину, - Франская долина дает хорошую позицию для флангов, так что неприятельское войско не может двинуться на Афины, не выбив предварительно афинское войско из Франской долины.
Геродот рассказывает нам, что афиняне бросились на врага с разбега в 8 стадий (4 800 футов, что составляет 1 500 м). Подобный бег физически невозможен: большой отряд бойцов в тяжелом вооружении может пробежать скорым шагом максимально 400-500 футов (120-150 м), не выбившись окончательно из сил и не нарушив своего порядка. Отдельные искусные бегуны, а также дикари могут пробежать очень большое расстояние даже при тяжелой нагрузке; но афиняне, сражавшиеся при Марафоне, не были уже первобытным народом, а представляли собой попросту гражданско-крестьянское ополчение. По прусскому воинскому уставу бег с полной укладкой не должен продолжаться больше 2 минут, что соответствует расстоянию от 330 до 350 м. А ведь афинское войско состояло не из кадров, прошедших военную муштру, и даже не из юношей, занимавшихся гимнастикой, а из набранных в массовом порядке горожан, крестьян, рыбаков, угольщиков, в возрасте до 45 или 50 лет; притом сомкнутая масса значительно тяжеловеснее в беге, нежели отдельные бегуны.
Когда какой-либо новейший историк говорит, что афиняне пробежали "по преданию" 8 стадий, то это звучит совершенно так же, как если бы он повторил вслед за древним рассказчиком, что они "по преданию" сделали в один день 60 миль (420 км). Если же кто-либо думает, что огромный воинственный подъем делает возможным совершенно иное напряжение нервов и мускулов, чем ежедневные упражнения на плац-параде, то это, конечно, верно, но все же это не может сделать возможным бег фаланги на протяжении полутора километров.
Одно сражение из новейшей военной истории дает нам очень показательный пример. Во время датской войны 1864 г. высланный далеко вперед прусский отряд, под командованием полковника фон Шлюттербаха, подвергся при Люндби в Ютландии нападению более многочисленной датской пехоты (3 июля). Пруссаки заняли оборонительную позицию. Когда их отделяло от противника 400 шагов, датчане с громкими криками "ура" пошли скорым шагом, "но, - говорит дальше рассказчик[1] - пройти 400 шагов скорым шагом, непроизвольно переходившим в полный бег, для войсковой части совершенно невозможно, если ей предстоит рукопашный бой с неприятелем. Не хватает дыхания, а потому, пробежав 100 шагов, рота должна остановиться.
Пока же она снова будет в состоянии двинуться, ей придется пережить несколько очень тяжелых минут".
"Баснословный бег, - заявляет один филолог, - не мог быть никому в тягость: Артемида дала им силу для бега с криком (βοηδρδμια) и в благодарность получила жертвенную козу"; так этот филолог предостерегает тех, кто в неразумии или по маловерию стал бы отрицать, что, вопреки суетному людскому суждению, простая вера в бога и собственная доблесть дали афинянам победу. И это миросозерцание имеет свои права: в Средневековье, в описаниях жизни святых и крестовых походов, весь мир, а равно и войны были полны чудес, люди же вообще неохотно отказываются от романтики исторического предания. Но тот, кто хочет критически исследовать историю военного искусства, тот может лично для себя молить о помощи святого Георгия или, если ему угодно, Артемиду и Аполлона, но из своего исторического исследования он должен решительно их изгнать.
Пресловутый бег является решающим моментом для исторического понимания сражения, положившего основу греческой свободе, а с ней и всей современной культуре. Эти 8 стадий должны с неизбежной последовательностью определить сперва место сражения, а затем ее тактическое развитие и причины победы и поражения.
Поэтому мы должны считать за счастье, что здесь мы имеем такой исходный момент, простое и объективное исследование которого может дать нам полную уверенность, не зависящую ни от каких сомнительных свидетельств и недостоверных рассказов. Объективное исследование прежде всего показывает, что ни греческая фаланга, ни другой какой-либо построенный шеренгами боевой порядок никогда не пробегали, да и не могли бы пробежать полутора километров[2].
Показание Геродота покоится на каком-либо недоразумении, но это недоразумение не остается даже загадкой для нас, мы очень скоро получим его разъяснение.
Посреди Марафонской равнины возвышается искусственный холм, который, как подтвердили новейшие раскопки, является могилой павших при Марафоне афинян. Фукидид (II, 34) ясно говорит, что афиняне обычно хоронили своих павших бойцов дома, но павшие при Марафоне, в виде особой чести, были погребены на поле сражения.
Нет никакого сомнения в том, что сам Геродот стоял на этом кургане, вышиной примерно в 12 м, или у его подножия и оттуда обозревал поле, где произошло сражение.
На расстоянии ровно 8 стадии от кургана, в кольце окружающих Марафонскую равнину гор, видна Франская долина.
Трудно приписать простой случайности тот факт, что упоминаемые в рассказе Геродота 8 стадий в действительности имеются в данной местности. Афиняне стояли во Франской долине, а в 8 стадиях от нее стоит курган над прахом их павших бойцов, и как раз 8 стадий они, по словам Геродота, пробежали навстречу врагу, т.е. на такое расстояние протянулся бой. Афиняне не понесли своих убитых назад - на то место, где произошло первое столкновение с врагом, а отнесли их вперед - туда, где лежал последний из павших воинов, туда, докуда дошло преследование и где была завершена победа.
Здесь, посреди равнины, на видном со всех сторон месте, они воздвигли высокий могильный холм.
Отсюда же и Геродот обозревал местность и слушал описание сражения: до этого места, на расстоянии 8 стадий от долины, афиняне мчались, как он понимал, на врага в атаку, но в действительности сражаясь с врагом, преследуя врага.
Геродот рассказывает нам дальше, что афиняне и персы стояли друг против друга трое суток, прежде чем дело дошло до боя. Афиняне, сообщившие ему об этом, не могли указать ему причину этого промедления, не зная ее или, вернее, слишком хорошо ее зная. Мильтиаду фактически не принадлежало верховное командование; во главе войска стояли 10 стратегов совместно, и по закону командование переходило поочередно от одного к другому на один день. Они же договорились между собой добровольно передать командование Мильтиаду.
Тем не менее последний, желая возможно полнее связать честь победы со своим именем, откладывал сражение до того дня, когда верховное командование принадлежало ему также и по закону. Здесь мы опять узнаем психологическую черту, с которой нам все чаще придется встречаться по мере дальнейшего развития этого военно-исторического исследования. Объективные мотивы слишком тонки для легенды, слишком мало понятны, слишком будничны, и вот она заменяет их личными. Нам же нетрудно разгадать объективную конъюнктуру. Из легенды мы должны принять на веру то, что не было смысла измышлять, а именно, что оба войска несколько дней стояли друг против друга, не завязывая сражения. Афиняне ничего при этом не теряли; в родной стране они не испытывали, конечно, продовольственных затруднений, но повышали боевой дух своих бойцов, указывая, что персы не смеют на них напасть; наконец, они ждали подкрепления от спартанцев. Совершенно невозможно, чтобы Мильтиад, не дожидаясь прихода спартанцев, без всякого повода приказал бы начать сражение. Следовательно, нападение вообще могло исходить не от афинян, а от персов.
Теперь, мне кажется, картина сражения вполне ясна. Как только пришло известие о том, что персы высадились на Марафонской равнине, Мильтиад выступил в поход и привел афинское войско во Франскую долину, имевшую непосредственное сообщение с городом через горы. Здесь, во Франской долине, недалеко от ее выхода, где горы еще давали обоим флангам прикрытие, которое было еще усилено порубкой деревьев, он выстроил свое войско так или велел ему стать лагерем таким образом, чтобы при первом известии о приближении врага оно могло выстроиться в боевой порядок. Ввиду того, что
долина, несмотря на искусственную преграду, все еще оставалась слишком широкой[3], Мильтиад не имел возможности дать своей фаланге желательную глубину, и вот он ослабил центр и укрепил оба фланга, чтобы они могли даже, выйдя из-за закрытия, оказать должное сопротивление персидской коннице в случае фланговой атаки.
Наиболее ловких и храбрых из легковооруженных послали, вероятно, в горы налево и направо, чтобы они затрудняли подступ, осыпая неприятеля сверху стрелами, камнями и дротиками. Возвышенности, служившие прикрытием левому флангу, имеют пологие скаты, в чем я убедился, посетив эту местность в 1911 г., но они так густо усеяны обломками скал, что безусловно неприступны для конницы. Обычная дорога из Марафонской равнины в Афины проходит южнее, довольно близко от берега, вдоль болота, на незначительном расстоянии от линии фронта афинских войск. Персы не могли выбраться из Марафонской равнины, не выбив предварительно афинян из их позиции. По главной дороге они пойти не могли, так как афиняне врезались бы с фланга в их походные колонны. Не могли они также использовать какую-нибудь из тропинок, ведших на север, равно как и боковую долину - Марафонскую; все это было связано с риском, что, пока одна часть войска застряла бы в горах, другая еще во время марша подверглась бы нападению со стороны афинян[4].
Марафонская долина к тому же была, вероятно, в каком-либо узком своем месте преграждена афинянами для того, чтобы персы не зашли к ним оттуда во Франскую долину с тыла. У персов, следовательно, был только очень ограниченный выбор: или дать неприятелю сражение на этом избранном ими самими месте, или же снова сесть на корабли и попытаться сделать высадку в другом месте. Но и это последнее было весьма опасно. Афиняне находились так близко, что могли напасть на персов во время посадки на корабли, а если бы даже и удалось благополучно высадиться в другом месте, то где была гарантия, что афиняне в этой столь пересеченной местности не нашли бы такой же выгодной позиции, какую давала им Франская долина? Персидские полководцы должны были находиться в большом сомнении (ибо, по-видимому, верно, что они раздумывали несколько дней); между ними даже могли возникнуть крупные раздоры в вопросе о том, как поступить.
В конце концов взяло верх решение атаковать афинян в их крепкой позиции, не дожидаясь, по крайней мере, прихода спартанцев.
Их решение было бы диаметрально противоположным, если бы персы, как обычно принято считать, значительно превосходили греков численностью. Будь это так, они разделили бы свое войско, причем одной половиной удерживали бы греческое войско во Франской долине, а другой под прикрытием первой обошли бы афинян сухим путем или морем и при помощи того или другого маневра заставили бы их оставить позицию. При слишком выгодном расположении неприятельских войск эта мера напрашивается сама собой, и если персы ее не применили, то из самого этого отрицательного факта можно сделать обратное заключение, что для этой меры у них не хватило сил. Наше прежнее мнение об отсутствии значительного численного перевеса у персов, обоснованное общими условиями, подтверждается теперь самим ходом событий. Против превосходных неприятельских сил позиция афинян во Франской долине оказалась бы недействительной; численность войска и его расположение находятся всегда в известном соответствии. Персы схватили быка за рога, потому что у них не было другого выхода. До тех пор еще не бывало, чтобы греки выдержали натиск персидских воинов. Поэтому можно было идти на риск. Мильтиад подпустил неприятеля к своей оборонительной позиции, и в то мгновение, когда дождь стрел стал ощутителен, т.е. на расстоянии 100-150 шагов[5] вся гоплитская фаланга снялась с места и скорым шагом ринулась на врага. Бег имел двоякую цель: увеличить морально и физически силу натиска и уйти из-под стрел. Естественно, что слабый центр при отсутствии достаточного давления из задних рядов заколебался под дождем персидских стрел и подался назад, но обе более глубокие фланговые колонны продолжали бег и очутились перед неприятелем, прежде чем персидской коннице удалось их остановить фланговой атакой.
Вероятно, служившие афинянам обеспечением естественные препятствия с правой и левой сторон простирались настолько далеко вперед, что по открытой равнине афинянам пришлось пройти лишь совсем небольшое пространство. Быстрота атаки и глубина построения дополнили то, что могло недоставать в отношении естественного прикрытия флангов, и как только афинские гоплиты вплотную подошли к персидским стрелкам, последние с их гораздо менее значительным предохранительным вооружением могли считать себя погибшими. Конечно, они как храбрые воины могли еще некоторое время защищаться, но долго они не могли противостоять яростной силе этого натиска. Точно так же и победившие сначала в центре стрелки, стиснутые теперь с обеих сторон, оказались бессильны что-либо предпринять, а когда они повернули вспять, когда поток общего бегства хлынул в равнину, тогда и конница даже здесь, на открытой местности, уже не могла ввязаться в бой. Будь то сомкнутые, хорошо дисциплинированные эскадроны с твердым командованием, пожалуй, можно было бы представить себе, что даже и в тот момент еще не поздно было энергичным вмешательством остановить бегство, но продолжение этой книги покажет, - в частности описание боев Карла Смелого против швейцарцев, - что всадники рыцарского типа, какими были персы, не в состоянии сделать это. Кто слишком долго задержался, того ждала верная гибель.
Все спешили к кораблям. Так как северная часть бухты, где, несомненно, стояли персидские суда, лежала не больше как в полумиле (3 1/2 км) от места сражения, то всей массе персов действительно удалось снова погрузиться на суда.
Преследование, как мы должны понимать Геродота, зашло на 8 стадий от Франской долины, т.е. на 1/5 мили (около 1 400 м) до Сороса. Затем Мильтиад снова собрал свое войско и повел его на персидские корабли. Дальше мы слышим о бое у кораблей. Между двумя актами сражения должен был быть некоторый перерыв, во время которого персы взошли на свои суда и отчалили, так как грекам удалось захватить в добычу лишь 7 триер.
Нам не сообщается о многочисленных пленниках или лошадях, попавших в руки победителям. Если бы афиняне без всякой задержки преследовали персов до их кораблей, то добыча была бы значительно больше. Но вновь собрать войска и увлечь их в такое непосредственное преследование после победы вообще исключительно трудно.
Блестящим свидетельством личной силы и влияния Мильтиада является тот факт, что он вообще довел дело до второго сражения у кораблей. Афиняне потеряли 192 чел. убитыми, к которым надо соответственно прибавить еще много сот раненых, так как персидские стрелы редко сражали насмерть хорошо защищенных доспехами афинских гоплитов. Потери афинян убитыми и ранеными, как принято считать ныне, могли составить около 1 000 чел. - верное доказательство того, что сражение при Марафоне было не простой стычкой, а весьма энергично проведенным боем.
О персидских потерях нам ничего достоверно не известно.
На заре мировой военной истории фигура полководца Мильтиада представляется поистине величественной. Совершеннейшая и редчайшая форма ведения боя, какая только создана военным искусством вплоть до наших дней, - оборонительно-наступательная тактика, - встает здесь перед нами в четких линиях классического произведения искусства при первом же крупном военном событии, с которым нам пришлось столкнуться.
Какая нужна была проницательность при выборе поля сражения, какая выдержка при ожидании неприятельской атаки, какая власть над массами, над самонадеянным демократическим гражданским ополчением, чтобы удержать его на выбранной позиции и затем в решительный момент повести бурным натиском в бой. Не слишком смело будет с нашей стороны представить себе, как Мильтиад держал речь к своим согражданам, указывая, что окружающие горы будут им служить обеспечением от неприятельской конницы, и призывая их выдерживать персидские стрелы до тех пор, пока он не подаст им знак. Как он затем на коне стоял посреди фаланги под устремленными на него со всех сторон взглядами, выбирая мгновение, когда он должен поднять копье и произнести слово команды, которое зычный трубный сигнал распространяет далеко по рядам. Все построено на точном выборе этого мгновения, ни на одну минуту раньше, - иначе афиняне запыхавшись и в беспорядке подойдут к врагу; ни на одну минуту позже, - иначе слишком многие из них будут сражены неприятельскими стрелами, а многочисленные падающие и отступающие затормозят и сломят силу натиска, который должен лавиной обрушиться на врага, чтобы дать победу. Нам еще предстоит рассказать о многом, что может с этим сравниться, но не о более великом.
1. Подробное обоснование моего взгляда на Марафонское сражение дано в моих "Персидских и Бургундских войнах". Однако со времени выхода этой книги наша информация подверглась в двух важных пунктах исправлениям или углублениям.
Только теперь[6] твердо установлено, что Сорос - действительно могила павших афинян, в то время это было еще настолько сомнительным, что я не осмелился на это сослаться. Далее новейшая топографическая съемка[7] показала, что бывшие в моем распоряжении карты не точны. Именно: выход из Франской долины на этих картах изображен настолько широким, что он, казалось, не мог дать небольшому войску необходимого обеспечения флангов, поэтому я и был вынужден перенести расположение афинян дальше в долину, там, где от нее ответвляется другая боковая долина (Авлона). Но так как теперь точно установлено, что франская долина в 150 м от выхода имеет лишь 1 000 м ширины, то она представляется весьма подходящим местом для расположения афинских войск; наша уверенность получает при этом новую опору в источниках еще и в силу того, что выход из долины находится как раз в 8 стадиях от Сороса. Я привел эту поправку в "Histor. Zeitschr." (65, 1890 г.). С тех пор передо мной еще точнее вырисовывалась картина сражения во многих подробностях. Но основные черты остались те же.
2. Геродот ясно говорит, что персы для экспедиции выстроили особые корабли для лошадей и высадились на Марафонской равнине как раз в расчете, что здесь сумеют дать своей коннице надлежащее применение.
Едва ли это является чистым вымыслом, а следовательно, у персов действительно были всадники. С другой стороны, Геродот не упоминает о всадниках в самом сражении, и мы не слышим ни от него, ни от позднейших летописцев чего бы то ни было о захваченных лошадях, которые, конечно, в качестве ценного имущества были бы достойны упоминания и благодаря своему приплоду надолго должны были бы остаться в памяти афинского народа.
Но так как посадка лошадей на корабли требует очень много времени, то кажется маловероятным, чтобы персы успели справиться с этой задачей до того, как афиняне добрались до флота. Поэтому может явиться такая мысль: персы, сознавая, что при выбранной афинянами позиции они не смогут применить свою конницу, оставили ее при кораблях или даже, на случай неблагоприятного исхода сражения, заранее водворили лошадей на суда. Но этому противоречит тот факт, что персидским полководцам все же не казалась безнадежной попытка выбить афинское войско из его позиции; они, несомненно, рассчитывали на то, что их грозные всадники, даже оставаясь на равнине позади лучников, все же окажут известное моральное впечатление на неприятеля, а своим будут служить опорой. Ошеломляющая, сокрушительная сила афинского натиска опрокинула этот расчет и повернула дело таким образом, что всадники фактически не сыграли в сражении никакой роли. Тот факт, что афиняне не захватили в добычу лошадей, все же поддается объяснению. Пока им снова удалось установить порядок, чтобы напасть на флот, могло пройти несколько часов, и персы могли попросту сбросить в воду тех лошадей, которых не имели возможности захватить с собою.
3. Павсаний (I, XXXII, 3) сообщает, что при Марафоне находятся также могильные холмы платеян и рабов. "Тогда впервые сражались и рабы". Этому сообщению не следует особенно доверять. Тем не менее возможно, что гоплиты в некоторых случаях брали с собою спутниками в поход не сограждан, а верных и ловких рабов; возможно, что многие из этих рабов вместе с другими легковооруженными занимали посты в горах и здесь погибли от персидских стрел.
4. Очень существенным для восстановления картины сражения является длительный промежуток времени, протекший между сражением во Франской долине и боем у кораблей, ибо только этой передышкой можно объяснить спасение бегством остатка персов и большей части их флота. Мне, пожалуй, возразят, что собрать фалангу, установить в ней порядок и сделать с нею переход в 3 км можно в самое короткое время. Можно, не спорю, но не так-то легко это осуществить. Когда решился исход сражения, когда персы в панике бежали к берегу и наступила первая передышка после боя, общее настроение афинян было примерно такое, каким описывает Фридрих настроение своих солдат, когда он после победы при Ссоре попытался впервые организовать непосредственное преследование. "Моя кавалерия, - рассказывал он впоследствии ландграфу Карлу Гессенскому, - остановилась неподалеку от неприятельского арьергарда; я поспешил туда и скомандовал: "Марш, вперед на врага!". Меня встретило громовое "виват, виктория" и несмолкаемое "ура". Я продолжал кричать: "Марш!", но никто не двигался с места. Я злился, дрался, ругался, - а я, смею вас уверить, здорово умею ругаться, когда разозлюсь, - но я не мог ни на шаг сдвинуть с места эту кавалерию. Восторг победы опьянил их, и они меня не слышали".
Также и Мильтиаду пришлось основательно помучиться, прежде чем он заставил афинских граждан, увлеченных отчасти заботой о своих убитых и раненых, отчасти о захвате добычи после павших персов или просто предававшихся ликованию, снова стать в шеренги; не будь у них надежды захватить еще добычу у кораблей, дело, пожалуй, вовсе не дошло бы до второго боя; во всяком случае, вполне естественно, что между обоими боями протекло довольно много времени.
5. Новую гипотезу Марафонского сражения опубликовал недавно В. Шиллинг (W. Schilling, Philologus, Bd. 54, S. 253, 1895). Шиллинг исходит из традиционного представления об огромном численном превосходстве персов. Тем не менее персы не осмелились напасть на афинян, но все же превосходство сил дало им возможность вновь погрузиться на корабли, причем целый отряд, все еще вдвое превосходивший численностью греков (а именно 20 000 чел., но без всадников), был оставлен посреди равнины, чтобы прикрыть их посадку; на этот-то заслон и напали афиняне в том месте, где был впоследствии сооружен Сорос; они победили, и 6 400 персов легли на поле сражения.
Если это толкование верно, то совершенно непостижимо, почему персы оставили свое прикрытие на равнине без конницы. Если есть налицо конница, то ее ставят там, где она может быть применена, и нигде она не могла бы оказать персам больше пользы, чем именно там.
Единственным объективно допустимым выводом является обратное положение: так как источники ясно сообщают нам, что персы избрали для высадки Марафонскую равнину именно ради конницы, - и это сведение представляется вполне правдоподобным с точки зрения обычной персидской тактики, - то наличие конной части должно быть одной из основных предпосылок для восстановления картины сражения. Но коль скоро у персов были всадники, сражение никак не могло произойти на равнине, ибо тогда афинская фаланга едва ли могла его выиграть, и затем хоть где-нибудь было бы упомянуто о конном бое. Следовательно, сражение разыгралось на недоступном для конницы месте.
Не в меньшей мере подрывает гипотезу Шиллинга еще и другая несообразность: совершенно непонятно, зачем персы снова погрузили на корабли часть своего войска. Если они у Сороса поставили прикрытие, то ничего не было проще, как двинуть войско (то, которое, по Шиллингу, уплывало на кораблях) по большой дороге через Месогею на Афины. Тогда афиняне вынуждены были бы немедленно оставить свою фланговую позицию во Франской долине.
6. Известное сходство с гипотезой Шиллинга имеет другая, одновременно высказанная Н. В. Маканом (Macan) в его "Геродоте" (Лондон, 1895 г.) и получившая одобрение от Э. Б. Бьюри (Bury) в Classical Review (1896 г., X). Макан присоединяется к мнениям Дункера и Бузольта (впрочем, последний в появившемся в 1895 г. 2-м издании своей "Греческой истории" изменил свое толкование и присоединился к моему), но видоизменяет их в одном существенном пункте.
Он считает, что персы, поняв неприступность афинской позиции в Авлонской долине, хотели пройти к Афинам южным ущельем и во время перехода подверглись на равнине нападению афинян.
Сорос был воздвигнут приблизительно на том самом месте, где отступил афинский центр. При этом персы атакованы были не с фланга, и на них, собственно, вообще не нападали; они подготовились к возможности нападения и имели достаточно времени, чтобы выстроить боевой порядок. Но эта южная часть равнины была будто бы неблагоприятна для конницы, и возможно, что персы вновь погрузили на суда большинство своих всадников, так как они не могли им пригодиться в сухопутном марше. Вот почему конница не играла никакой роли в сражении.
Против этого можно возразить следующее.
а) Если персы были подготовлены к возможности сражения, то зачем они погрузили часть своих бойцов на суда? Если же они считали их излишними для победы, то зачем было возить их с собой?
б) Вдвойне непонятно, почему персы погрузили на суда именно конницу. В коннице была их сила; ведь им предстояло пройти по открытой равнине, подставляя фланг неприятелю. Если где-нибудь необходимы были всадники, то, конечно, именно здесь.
в) Совершенно непонятно и автором никак не обосновано, почему местность здесь неблагоприятна для конницы. То, что с правого фланга протекает ручей, а с левого лежит болото, не может идти в соображение, так как между обоими препятствиями все же есть еще пространство свыше 3 км.
г) Осмелься персы пройти фланговым маршем мимо афинского лагеря, афиняне, несомненно, атаковали бы их и, вероятно, победили бы их даже в том случае, если бы неприятель позаботился создать себе прикрытие из своей конницы. Афиняне, конечно, дали бы сперва главной части персов пройти в ущелье и только тогда напали бы на остальных; когда же эта последняя треть вместе с конницей была бы уничтожена, то и прошедшие вперед, в ущелье, стали бы их верной добычей. Именно поэтому мысль о том, что персы могли совершить подобный маневр, да и к тому еще удалить предварительно свою конницу, является абсолютно неудачной. Они не могли без риска даже погрузиться на корабли, поскольку афиняне находились на столь близком расстоянии, и уж ни в коем случае не могли выйти из равнины сушей, не выбив предварительно афинян из их позиции. Поэтому персы и решились после некоторого колебания на прямую атаку.
7. Дополнительно я ознакомился с книгой "Hérodote, Historien des guerres médiques par Amédée Hauvette" (Париж, 1894 г.), которая требует нового исследования вопроса о 8 стадиях. Я основывался на утверждении, что подобный бег физически невозможен, и при этом сослался на предписание прусского воинского устава. Оветт приводит такое возражение (стр. 261): "Эти предписания, - несомненно, весьма полезные, когда вопрос идет об упражнениях для молодых солдат, - существуют и у нас; но они далеко не соответствуют требованиям, предъявляемым к таким сильным, хорошо тренированным людям, какими были афиняне. Доказательством этому служит то, что артиллерийский капитан Рауль, применяя, правда, новый способ маршировки и гимнастического шага, добился недавно исключительных результатов; взвод, которым он командовал на больших маневрах XI армейского корпуса в 1890 г., в конце концов пробегал до 15 км скорым шагом с оружием и полной укладкой (см. статью д-ра Felix Regnault в журнале "La Nature", No 1052 от 29 июля 1893 г.)".
Если сопоставить эти два утверждения, то противоречие между ними кажется неустранимым. Я утверждаю: "Такая большая сомкнутая масса гоплитов, какая сражалась при Марафоне, не может пробежать больше 100-150 шагов (скорым шагом, что равно 150-200 обычных шагов), не исчерпав своих сил и не нарушив порядка в своих рядах". Оветт возражает: "Капитан Рауль со своим взводом осилил 15 км скорым шагом, т.е. 24 000 обычных шагов при оружии и полной укладке". Но это единственное наше расхождение. Оветт совершенно отбрасывает метод объективного анализа, с помощью которого я взялся пересмотреть всю традиционную концепцию Персидских войн. Значительная часть его книги направлена против моих "Персидских и Бургундских войн". Он признает недоказательным выведенное мною из аналогии со швейцарскими народными преданиями (рассказ Буллингера о Грансоне и Муртене) заключение, что рассказы, подобные геродотовым, заслуживают лишь очень мало доверия.
Наоборот, он считает, что Геродот, как субъективно, так и объективно, в общем заслуживает полного доверия, и видит задачу науки лишь в устранении случайно проскользнувших ошибок, недоразумений и противоречий. Он проводит эти свои положения с полной эрудицией и с большой проницательностью, и хотя он не отказывается совершенно от объективного анализа, но все же доверяет ему меньше, чем букве записанного предания.
Верно, что объективный анализ легко вводит в заблуждение. Он является очень затруднительным при выяснении самых простых вещей, ибо даже специалист редко когда может учесть все обстоятельства, какие влияли или могли влиять у других народов и в другие времена на то или иное явление; да и независимо от этого специалисты часто питают пристрастие к какой-нибудь предвзятой теории и дают различные, часто даже противоречивые, сведения. Основой всякого исторического знания остаются неизменно свидетельства современников или же наиболее близких к современникам источников. Но чем дальше развивается исторический анализ, тем больше приходится убеждаться в том, что показания современников часто бывают затуманены и затемнены всякого рода фантазиями, и там, где материал не дает возможности проверить один источник другим, - там последним прибежищем остается объективный анализ. Необходимо только проводить этот анализ с полным знанием дела, которое могло бы дать уверенность, что какая-нибудь чисто внешняя обманчивая аналогия не увлечет нас на ложный путь.
Оветт тоже пользуется объективным анализом, выдвигая Рауля Реньо в противовес прусскому воинскому уставу, но тем самым он впадает во внутреннее противоречие. Он отбрасывает всякий принципиально проводимый объективный анализ, но сам пользуется им, оперируя сведениями, которые приобрел случайно, мимоходом. Подобный половинчатый объективный анализ, конечно, ничего не дает, а только вводит в заблуждение. Уж лучше попросту, самым наивным образом, пересказать все, что сообщают источники. Оветт - превосходный тому пример, поэтому ниже я неоднократно буду разбирать некоторые его утверждения. Здесь стоит на очереди вопрос о пробеге в 8 стадий.
Оветт ссылается на статью Реньо в популярном журнале "La Nature" от 29 июля 1893 г. С тех пор вышла в свет книга в 188 страниц "Comment on marche" Феликса Реньо и Де Рауля с предисловием М. Марэя (Paris, Henri Charles-Lavauzelle, p. 188), где подробно разбирается этот вопрос. В этой книге майор Рауль утверждает, что зимой 1889/90 г. ему удалось в течение 3 месяцев натренировать взвод 16-го пехотного полка так, что он пробегал 20 1/2 км в 1 час 46 минут и после 2-часового отдыха совершал тот же путь обратно за 2 часа 05 минут. Каждый солдат нес на себе винтовку, саблю, 100 патронов и свой паек. Дорога была неровной. Ген. Фэй осматривал после этого взвод: солдаты не проявляли никаких признаков усталости.
Два дня спустя тот же взвод на глазах у ген. Колонье прошел 11 км целиной без дорог, с походной укладкой, в 80 минут. Сейчас же по прибытии солдаты стреляли в цель и превзошли в этом всех состязавшихся.
В других полках стали подражать этому усовершенствованному обучению; некий капитан Фэй написал Раулю, что уже на девятый день он со своей ротой прошел 7 км в 45 минут.
Рауль считает, что армия, принявшая его способ бега "en flexion" (сгибаясь), может при хорошей дороге достичь скорости 1 км в 5 минут, начиная с третьего километра, и сохранять эту скорость в течение многих часов. Прусский скорый шаг, из которого я исходил, дает от 165 до 175 м в 1 минуту, т.е., переводя на километры, около 1 км в 6 минут. Следовательно, скорый шаг Рауля на 1/6 быстрее и равен скорости бегущей рысью лошади.
Если современные солдаты могут бежать с такой скоростью несколько часов, то почему же афиняне не могли пробежать так 9 минут? А почему в таком случае, спрошу я, прусский устав гимнастики не разрешает бега с полной укладкой дольше 2 минут? Прежде всего к результатам, достигнутым капитаном Раулем, следует отнестись с некоторым скептицизмом.
Он и сам распространяется о том, как неизмеримо важно было бы для ведения войны в будущем, если бы войска обладали способностью ходить и бегать с достигнутой им скоростью. "Войны выигрываются ногами", - часто говорят теоретики и не без основания. Изобретение современного оружия не внесло бы такого изменения в военное искусство, какое должны были бы внести солдаты, пробегающие милю (7 км) в 3/4 часа и могущие работать таким темпом в течение многих часов и дней. Все господствующие ныне представления о стратегических операциях должны были бы быть изменены до основания, если бы мысль Рауля была правильна. Почему же французская армия не вводит эту новую систему маршировки? Она явилась бы полной гарантией победы над любым противником.
Ведь испытания делались еще в 1890 г. на глазах у генералов и будто бы успешно. Является подозрение, что у майора Рауля не последнюю роль играет самообман, столь часто наблюдаемый у изобретателей. О его достижениях мы узнаем не от какого-либо незаинтересованного третьего лица, а всегда лишь от него самого или от его сотрудников.
Отряд Рауля не был ни полком, ни хотя бы ротой, а лишь отдельным взводом из 34 чел, набранных, по-видимому из всего полка. Тренировка продолжалась 3 месяца.
Рекорды подобного отряда виртуозов ни в коей мере не могут служить критерием для суждения о способности большой человеческой массы. Затем, вопрос идет не только о беге, но и о том, чтобы фаланга подошла к неприятелю в полном порядке, чтобы люди не утратили паже частично своей боевой силы, чтобы им не изменяло дыхание. Для измерения возможностей целого равняются не по лучшим, а по худшим бегунам. Если бег приводит к потере сил хотя бы только у отдельных солдат и к их отставанию, то это должно не только внести беспорядок, но и в моральном отношении представляет большую опасность.
Аристофан в своем "Празднике мира" (v. 1, 78 n. 1171 ff.) очень реалистически рассказывает о воине, отправившемся в бой и найденном затем без оружия в ближайших кустах, или о полководце, выдававшем за узорную сардскую ткань свою пурпуровую одежду, которую он сам обмочил, когда бросил щит и пустился наутек. Каждое войско состоит не из одних лишь храбрецов, и если потеря дыхания дает сперва повод к отставанию, а с этого некоторые воины и начинают, то пример их действует всегда заразительно. Афиняне в этом отношении ничем не отличались от прочих людей, и если Оветт полагает, что они были лучше натренированы, чем современные солдаты, то нетрудно доказать, что в действительности было как раз наоборот. Афинское войско при Марафоне состояло из ополченцев в возрасте от 20 до 45 лет, и, конечно, из них лишь очень незначительная часть когда бы то ни было занималась гимнастикой. По большей части они жили не в самом городе Афинах, но на расстоянии 1-2 дней ходьбы, а вне города едва ли много времени посвящалось гимнастике. Людям, которые весь день должны работать за кусок хлеба, как афинские крестьяне, рыбаки, угольщики, гончары, ваятели и т. д., не хватает ни времени, ни сил для упражнения в беге. Знатные юноши, получавшие в гимназиях спортивное образование, и те едва ли могут сравниться энергией и выдержкой с современными солдатами, принужденными строгой дисциплиной несколько лет жить исключительно для военного физического развития и сообразно с этим регулировать весь свой образ жизни - не отлучаться по ночам, не позволять себе никаких послаблений.
Если даже представить себе, что физическое развитие в эллинских гимназиях стояло на большой высоте, то все же в массовых ополчениях это не могло играть роли; чтобы судить об их возможностях, не приходится предполагать особенной тренировки.
Итак, истинный объективный анализ марафонского бега не может привести к иным выводам, чем те, что я сделал еще в своих "Персидских и Бургундских войнах" (стр. 56).
Прусский "Устав гимнастических упражнений для пехоты" гласит (стр. 21). При упражнениях в передвижении скорым шагом должна соблюдаться следующая нормировка времени бега.
Без укладки: 4 минуты бегом
5 минут шагом
4 минуты бегом
С походной укладкой: 2 минуты бегом
5 минут шагом
2 минуты бегом
Скорость движения бегом - 165-175 шагов[8] в минуту; отсюда максимум расстояния, которое можно пройти бегом с нагрузкой, - 350 шагов, а директор Центрального военно-гимнастического института оказал мне лично любезность, засвидетельствовав, что он считает 2 минуты (300-350 шагов) за наибольший предел того, сколько может пробежать снаряженная по-походному колонна, чтобы с неутраченными силами добежать до неприятеля. К тому же нагрузка греческого гоплита была значительно тяжелее, чем у прусского пехотинца (у этого 58 фунтов, у того 72 фунта[9], и притом бежать сплошной массой в 10 000 чел., конечно, труднее, чем небольшим отрядом.
Доказательством тому, что даже самые натренированные солдаты в древности не в состоянии были совершить большего, можно привести рассказ Цезаря о Фарсале (bell, civ., III, 92-93). Помпей приказал своим людям встретить атаку цезарианцев, не двигаясь с места, для того чтобы последним, вследствие удвоенного разбега (что составляло согласно bell, civ., I, 82, 600-700 футов), пришлось добежать до неприятеля усталыми и запыхавшимися.
Но закаленные в войнах солдаты Цезаря поняли уловку, сделали на полпути небольшую передышку и только тогда снова пустились в атаку (ср.: Hist. de Jules César, guerre civile, par le Colonel Stoffel, II, 339).
8. Если Мильтиад (по Геродоту) распорядился о более глубоком построении обоих флангов и о более мелком центре, то в этом надо, конечно, видеть не искусную военную уловку, а крайнее средство, к которому афинян вынудила слишком большая ширина Франской долины.
Несомненно, что было бы лучше сделать центр столь же сильным, как и фланги. Может быть, следует еще особо обратить внимание на то, что и более глубокое построение флангов все равно было бы недостаточно для отражения персидской конницы в бою на открытой равнине. Хотя более глубокую колонну нельзя просто захлестнуть фланговой атакой, как мелкую фалангу, но ее можно остановить, и этого достаточно для ее гибели в тех случаях, когда ей, как при Марафоне, противостоят с фронта стрелки: против них она беззащитна, если не может подойти к ним вплотную. Более глубокое построение флангов можно, следовательно, рассматривать только как дополнительную меру укрепления флангов, главное обеспечение которым давали естественные условия местности. Но как бы хорошо ни была задумана эта мера, неизвестно, чего больше принесла она афинянам при Марафоне - пользы или вреда; ведь мы не знаем, способствовала ли она фактически отражению персидских всадников, но зато с уверенностью можем сказать, что последствиями ее были в высшей степени опасное ослабление и прорыв центра.
9. Эд. Мейер в III томе своей "Древней истории" (Ed. Meyer, Geschichte des Altertums), законченном, когда 1-е издание этой моей книги едва успело выйти в свет, так что автор мог о ней упомянуть лишь в предисловии, стал в отношении Персидских войн в общем на точку зрения, выраженную мной в моих "Персидских и Бургундских войнах", вышедших в 1887 г. В отдельных пунктах все же у нас есть существенные расхождения, которые следует подробно рассмотреть каждое на своем месте.
К мейеровскому рассказу о Марафоне я замечу следующее (переношу сюда из II тома 1-го издания).
Мейер говорит: "Национальной армии, которая могла бы помешать персам высадиться в Аттике, у афинян не было". Никакая армия вообще не может помешать высадке, - это может сделать лишь флот.
Береговая линия Аттики настолько длинна, что неприятельский флот всегда имел возможность появиться в том или ином месте и высадить свои войска до того, как подоспеет оборона, особенно если мы примем во внимание примитивное устройство античного корабля. Поэтому Мильтиад вполне резонно даже и не подумал о подобной операции, а позаботился лишь о возможно более благоприятных условиях для сражения с уже высадившимся неприятелем.
Мейеру кажется совершенно "невероятным", что
афиняне заняли позицию, закрывавшую им возможность видеть неприятеля. В этом нет ничего невероятного. Нет никакой необходимости, чтобы все расположенное в лагере войско видело неприятеля; нужно лишь, чтобы он был виден надежным наблюдателям, поддерживающим быструю и верную связь с военачальниками.
Главное расхождение между Мейером и мной относительно самого боя касается местности. Я считаю, что афиняне расположились у выхода долины, - там, где горы служили обеспечением их обоим флангам. Мейер заставляет их расположиться на склоне южной горы (Агриелики), откуда они затем для отражения персидской атаки спускаются в открытую равнину. Почему персы при этом не атаковали со своей кавалерией афинскую фалангу с одного или с обоих флангов, остается невыясненным: сказано лишь, что персы, вызвавшие сражение и двинувшиеся на афинян, сражались храбро, применив пехоту, конница же, "застигнутая врасплох и ненадежная, не могла принять участия в сражении".
Чем она была "застигнута врасплох", почему она была "ненадежна" и почему не могла принять участия в сражении, - об этом автор умалчивает. Мы оставили в стороне вопрос о том, соответствует ли это изложение истине, ибо оно страдает более значительным пороком: оно создает видимость логической связи там, где таковой нет.
Когда фаланга с холодным оружием сражается на равнине против стрелков и всадников, то исход зависит от того, зайдут ли всадники фаланге во фланг.
Вопрос о том, произошло ли это, - или если не произошло, то почему, - должен безусловно лежать в основе каждого изображения этого сражения, правильно задуманного с исторической и военной точек зрения. Возможно, что вопрос останется без ответа, что наши источники окажутся слишком скудными или что автору существующие объяснения покажутся несостоятельными. Поэтому если бы Мейер прибавил к своему рассказу о Марафоне фразу: "О тактическом ходе и общей конъюнктуре сражения предание нам ничего не сообщает, и наши догадки здесь бессильны", то это было бы вполне законной точкой зрения. Но Мейер этого отнюдь не делает; он попросту проходит мимо вопроса, почему персидские всадники оказались бессильны, и даже говорит (стр. 333), что сражение не представляет для понимания его никаких трудностей и что оно вполне объяснимо с точки зрения персидских боевых приемов; другими словами, что проблема, связанная со сражением, не только - правильно или нет - разрешена, но она даже не признается автором.
Еще хуже - настоящей насмешкой над законами стратегии - является повторение Мейером пустой афинской сплетни, будто персы уже после своего поражения, обогнув на кораблях Суний, хотели взять столицу.
10. Мунро (J. A. Munro, Some observations on the Persian wars. Journ. of Hell. Studies, 1899, стр. 185) выдвигает новую, родственную шиллинговской (см. выше, стр. 74, п. 5), гипотезу о Марафоне, основанную, во-первых, на том же численном превосходстве персов и, во-вторых, на наличии сильной персофильской партии в самих Афинах. Обе эти предпосылки, хотя мы и находим их в рассказе Геродота, все же не могут на этом основании притязать на правдоподобие, да и следствия, которые выводит из них Мунро, настолько искусственны и натянуты, что я считаю излишним задерживаться на их детальном разборе.


[1] Ген.-лейт. фон Квисторп (v. Quistorp, Beihefte z. Milit.-Wochenblatt, 1897 г., стр. 186).
[2] Даже фаланга профессиональных бойцов- наемников Кира не может, сохраняя порядок, пробежать сколько-нибудь значительное расстояние. "Кричали друг другу не бежать, а продвигаться строем", — рассказывает нам Ксенофонт (Анаб., I, 8, 19). Цезарь (bell. Gall, II, 18 и сл.) рассказывает, что нервии, атакуя его солдат, промчались 200 passus под гору, затем через речку Самбр в 3 фута (около 1 м) глубины и снова взбежали вверх по склону второго холма. Это очень большое достижение, но оно отнюдь не придает правдоподобия марафонскому бегу: галлы ни в коем случае не были так тяжело вооружены, как афинские гоплиты, к тому же бег их был прерван переправой через реку, а вся длина пробега вообще не указана; наконец, галлам, поскольку римляне сидели в укрепленном лагере, незачем было при штурме сохранять свой тактический порядок.
По bell. Gall. (III, 19) галлы напали на римский лагерь и сделали 1000 passus (что равно 8 стадиям) magno cursu ("скорым шагом"). Этот пробег настолько их утомил, что, когда неприятель сделал вылазку, они ничего не могли против него предпринять и тотчас же обратились в бегство. Однако этот случай мало показателен, так как галлы бежали в гору и притом еще несли фашины. Кроме того, подлежит большому сомнению, действительно ли все эти 1 000 passus были пройдены непрерывным бегом: здесь мы имеем дело не с фалангой, не с боевым порядком, где все должны двигаться одним темпом и где нарушение строя недопустимо, а с беспорядочной толпой, где человек, когда у него не хватает дыхания, может пройти некоторое расстояние медленнее.
[3] Русло ручья разделяет Франскую долину надвое. Правда, оно и в наши дни не очень глубоко, но все же должно было сильно мешать продвижению фаланги правильным и сомкнутым строем. Может быть, Мильтиад не с обеих сторон урезал ширину долины нагромождением срубленных деревьев, а совершенно завалил одну половину от подножия горы до ручья.
[4] В "Киропедии" (V, 4, 44) Кир говорит: "Идти на врага и идти мимо врага — не одно и то же. Наступающий находится в таком положении, из которого ему, как он считает, будет наиболее удобно вступить в бой; напротив, проходящий мимо должен тащиться с длинным рядом телег и далеко протянувшимся обозом. Все это должно быть прикрыто спереди вооруженными отрядами, и в то же время обоз нигде не должен быть обнажен для неприятеля. Следовательно, при таком движении боеспособные силы неизбежно должны принять очень тонкое и слабое расположение".
[5] Полиэн (II, 2, 3) изображает, как Клеарх при Кунаксе вел греков в атаку: "Он сначала вел фалангу шагом, устрашая противника стройным порядком своих рядов, в пределах же досягаемости стрел приказал перейти на бег для того, чтобы ни одна стрела не поразила бойцов".
Аналогично и у Диодора. Что это описание отнюдь не противоречит ксенофонтовскому, по которому фаланга сама ринулась в бег, удачно доказывает Г. Фридрих (Friedrich, N. Jahrb. f. Philol., Bd. 151, S. 26). Пауль Рейхард (Reichard) в "Deutsch. Rundschau", Sept. 1890 г., Heft 12, S. 426 приводит справку из дневника Стэнли, где тот утверждает, будто он стрелял из африканского лука дальше чем на 200 м. Это по меньшей мере преувеличение. Он будто бы сам состязался в стрельбе с Ватузи, лучшим восточноафриканским стрелком из лука, причем лучший стрелок выстрелил на 120 м (160 шагов), а Рейхард еще на 7 шагов дальше. Точно так же лейтенант Морген сообщил как-то в докладе о Камеруне, что пущенная из лука стрела бьет на 150-180 шагов. Однако азиатские луки по изысканиям Лушана (Luschan, Ueber den antiken Bogen, Festschrift für Benndorf, 1898 г. и в Verhandlungen d. Berliner anthropol. Gesellschaft, Sitz. v. 18 Febr. 1899 г.) были значительно лучше африканских, а самые лучшие из них, на изготовление которых требовалось несколько лет, стреляли на невероятно далекое расстояние.
Страбон (XIV, I, 23) сообщает: Митридат выстрелил с крыши Эфесского храма и постановил, чтобы храмовой участок, простиравшийся до тех пор на одну стадию, занимал впредь пространство до того места, где упала стрела, что составляло, как добавляет Страбон, несколько больше. Митридат, несомненно, имел самый лучший лук и был хорошим стрелком; если он, стреляя на расстояние, т.е. по высокой дуге, выстрелил лишь немного дальше чем на стадию, то при прямой стрельбе он должен был попадать в цель по крайней мере шагов с 200-240. Недавно опубликованная эпиграмма из Ольбина прославляет стрелка Анаксагора, который будто бы стрелял на 280 клафтеров — 521,6 м ("Lit. Centr. Bl.", 1901, Sp. 887). Для большого войска следует, конечно, принимать в расчет меньшую цифру. Вегеций дает 600 футов, Иене (Jähns, Entwicklungsgeschichte der alten Trutzwaffen, S. 281) до 250 шагов при прицельной (настильной) стрельбе, 400 — при навесной стрельбе (по дуге).
Более новые исследования принадлежат Паулю Раймеру (Reimer, Der Pfeilbogen. Prometheus, Nr. 994. 20/XI 1907 г.).
[6] Сообщения Археологического института в Афинах, 1890 г.
[7] Карты Аттики. Издание офицеров и служащих Королевского прусского большого генерального штаба. Текст Е. Курциуса (Curfius) и Кауперта (1889 г.).
[8] Имеется в виду шаг во время бега, равный 1 м; французский шаг для бега считается 80 см.
[9] Droysen (Heerwesen, стр. 3, прим.) правильно отвергает теперь принятые мной вычисления Рюстова-Кёхли, считая их произвольными; однако самый факт более тяжелой нагрузки в общем не может подлежать сомнению.

Глава VI. ФЕРМОПИЛЫ

Марафон послужил персам уроком, что победа над эллинами требует более внушительных сил.
Поэтому для нового похода было снаряжено значительно большее войско, - настолько большее, что на одном только флоте его едва ли можно было перевезти; а так как поход был к тому же еще рассчитан на покорение всей Греции, то пришлось избрать сухопутный способ передвижения с тем, чтобы одновременно, по мере передвижения вперед, покорять все лежащие на пути страны и таким образом принудить еще независимые народности к признанию персидского владычества. Сухопутную армию сопровождал большой флот, на котором лежала тройная задача: снабжать армию продовольствием, победить греков на море и обеспечить армии возможность совершения водным путем обходов в тех случаях, когда на суше они окажутся неосуществимыми.
О том, как протекала эта война, мы можем составить себе еще значительно менее ясное представление, чем о первом походе. События при Марафоне настолько просты, что если только отбросить легендарные преувеличения вроде чудовищных размеров персидской армии и полуторакилометрового бега афинской фаланги, то одних намеков и преданий достаточно для того, чтобы понять логическую связь целого. Вторая война сложнее. Политические соображения не только Афин и Спарты, но также и второстепенных государств сталкиваются с соображениями стратегическими; сухопутная армия и флот оспаривают друг у друга верховное руководство. Эти различные силы и противоречивые интересы непрерывно скрещиваются.
При таких обстоятельствах совершенно невозможно из одного лишь легендарного предания извлекать по нитям историческую основу. Однако то, что существенно для нас, а именно выяснение, на каком уровне стояло военное искусство в этот решающий момент мировой истории, оказывается все-таки возможным, даже если мотивы отдельных стратегических операций приходится лишь угадывать.
Естественным стремлением греков было немедленно запереть перед наступающей неприятельской сухопутной армией те немногочисленные горные проходы, которые ведут с севера в Элладу. От обороны первого самого северного прохода - Темпейского ущелья - им пришлось, однако, отказаться, так как выяснилось, что дальше в глубь страны существовали другие проходы и что некоторые племена, жившие по эту сторону Темпейского ущелья, примкнули к персам. Второй горный проход - Фермопильская теснина между горой Этой и морем - был своевременно занят войском под предводительством Леонида.
Здесь возникает вопрос общего порядка: таков ли действительно наилучший способ использования гор при обороне страны и были ли уже известны грекам основные законы стратегического использования гор, возникающие из самой природы войны.
Современная глубоко продуманная стратегия применяет горы не для прикрытия страны, а по способу Леонида. Через любой горный кряж, в том числе и через Эту, всегда найдется, ближе или дальше, поудобнее или потруднее, несколько дорог. Занять все эти пути чрезвычайно затруднительно, а защитить их все никогда не удается[1].
Неприятель всегда найдет место, где он сумеет прорваться или благодаря своему численному превосходству, или благодаря недостаточной бдительности противника, или же зайдя в тыл одному из оборонительных заслонов и используя для этого хотя бы простую горную тропинку; когда же линия прорвана где-нибудь в одном месте, то отряды, занимающие все другие проходы, подвергаются величайшей опасности.
Если они не будут в кратчайший срок предупреждены и не снимутся тотчас с места, то могут потерять возможность отступления; и даже если им удастся уйти без потерь, они все же остаются отрезанными друг от друга или с большим трудом смогут добиться возобновления взаимной связи.
Следовательно, совершенно не требовалось обманувшее всякую бдительность позорное предательство изменника Эфиальта для того, чтобы персам открылось Фермопильское ущелье.
В неприятельской стране, как и всюду, нужен проводник, и его всегда приобретают добром или силой, подкупом или побоями; идея же обхода отнюдь не является результатом новейшей теории военного искусства, а свойственна полководцам с самых древних времен. Уже в сказании о борьбе Астиага с Киром персы завладевают мужественно защищаемым ущельем благодаря умелому обходу.
В непосредственной близости от Фермопил проходит та самая тропа, по которой, по Геродоту, персы в 480 г., галлы в 278 г. и римляне в 191 г.
обошли защитников ущелья.
От самой Трахиды, где начинается эта тропа, проходит еще и другая дорога, ведущая прямо через горы в Дориду. Эта дорога была использована частью персидских войск.
Несколькими милями дальше, у горы Коракс, в 191 г. перевалил свое войско консул М. Ацилий Глабрион. Переход был очень труден и стоил больших потерь, но все же он удался[2]. Ксеркс был достаточно силен, чтобы использовать одновременно все эти проходы; его войско и без того было разделено на три части и шло по параллельным дорогам. Следовательно, рано или поздно, он все равно зашел бы защитникам ущелья в тыл, если бы ему не удалось справиться с ними с фронта.
Оборона горных проходов имеет смысл лишь тогда, когда она ставит себе целью не окончательное задержание неприятеля, а лишь принуждение его к известной потере времени и к принятию кровопролитных боев. Если же хотят использовать горы для того, чтобы действительно отразить вторжение превосходящих по численности войск, то по теории тактики следует собрать все силы против того прохода или одного из тех проходов, которым должен воспользоваться неприятель; затем, в тот момент, когда из теснины вышла лишь часть его войск, на него нападают врасплох. Если удастся разбить эту - еще относительно слабую и не развернувшуюся в боевой порядок - часть, то неприятель понесет большие потери. Ему придется вернуться в ущелье, а отдельные отряды могут оказаться совершенно отрезанными и будут поголовно истреблены.
В том же случае, когда неприятель предпринял переход через горы в нескольких местах одновременно, можно бросить все свои силы на какую-либо часть его войск и таким порядком порознь разделаться со всеми частями противника, действуя все время объединенными силами. Эта уловка настолько проста, что мы встречаем ее применение уже в древнейших военных преданиях. Первым великим народом-завоевателем по легендарным историческим преданиям были ассирийцы при царе Нине. И вот, когда царь Нин, как рассказывает предание, пошел на бактрийцев, бактрийский царь дал одной части ассирийцев спуститься по горным ущельям в свою страну, а затем напал на нее и разбил. Но Нин оказался настолько силен, что проникших через другие ущелья отрядов было достаточно для того, чтобы в конечном счете все-таки победить бактрийцев[3].
Итак, мы должны признать, что принципы стратегического использования гор были известны уже в древнейшие времена, но греки в 480 г. не имели возможности следовать им.
Пришлось бы собрать все силы у горы Эты и здесь дать наступательный бой. Но это было невозможно уже по чисто политическим соображениям. Нельзя ждать от конгломерата мелких республик, чтобы они выслали так далеко от дома все свои силы и подвергли их всем опасностям наступательного боя еще до того, как над их собственной страной нависнет непосредственная угроза; при этом значительная часть их, а именно афиняне, была занята во флоте.
Но прежде всего греки не имели тактической возможности дать наступательный бой ввиду наличия у персов конницы. Только искусно выбранная оборонительная позиция с обеспечением флангов дала победу при Марафоне.
Если бы грекам снова удалось занять подобную же позицию, то, конечно, персы на этот раз на них не напали бы, а, обойдя ее - в данном случае при помощи флота, - искали бы сражения в открытом поле.
Позднейшее предание[4] рассказывает, что Фемистокл, избранный афинянами в полководцы, с самого начала отказался от всякой обороны на суше и хотел как можно дальше выйти с флотом навстречу персам. В сущности это было бы в то время наилучшим решением. Все равно морское сражение было неизбежно; а в случае удачи победа над персидским флотом создала бы более благоприятные условия для победы на суше: большая часть экипажа могла выйти на сушу, надеть гоплитские доспехи и составить подкрепление сухопутной армии. Персы же для своих стратегических маневров лишились бы дополнительного средства - обхода морским путем.
Но при подобном плане действий могли бы возникнуть разного рода препятствия. Отдельные контингенты греческого флота едва ли смогли бы так скоро приготовиться и собраться в далекую экспедицию, к самому Геллеспонту; риск был очень велик, тем более что персидские суда держались с большой осторожностью у берегов, пока сухопутное войско не подошло к границам Эллады.
Таким образом, становится понятным, почему греки, наконец, избрали средний путь; они попытались закрыть проход при Фермопилах, тогда как флот поджидал неприятельские корабли у северной оконечности Эвбеи близ мыса Артемизия. Афиняне, еще принимавшие большое участие при занятии Темпейского ущелья, теперь изменили свой взгляд, сосредоточили все силы исключительно на флоте и не доставили контингента в войско Леонида. Занятие Фермопил является, очевидно, лишь дополнительным штрихом к основному стратегическому плану: дать сражение в открытом море, к северу от Эвбеи. Дальше к северу невозможно было бы собрать все разрозненные контингенты флота, даже у Артемизия их не удалось собрать полностью; отойти же дальше на юг значило бы оставить Среднюю Грецию без обороны на разгром сухопутному персидскому войску, так как Фермопилы были единственной позицией, где была еще надежда его задержать, покуда флот прикрывает с моря фланг фермопильского отряда.
Часто высказывалось удивление, почему греки не усилили войско Леонида; хотя и нельзя полагаться на дошедшие до нас цифры, но все же достоверно известно, что при общей численности воинов-спартиатов около 2 000 чел. Леонид имел в своем распоряжении лишь 300 из них. Из этого следует, что и другие государства выслали лишь небольшие отряды ил же вовсе ничего, однако это легко поддается объяснению. Грекам была знакома опасность обороны в горах. Когда закрытие прохода не удается, то это означает не только потерю позиции, но и гибель большей части всего войска, и чем последнее сильнее, тем большая часть его обречена, так как более многочисленному войску труднее отступать. Для отступающего войска персидские всадники и лучники были особенно опасными преследователями. Между тем, чтобы закрыть ущелье, было достаточно и не большого войска; в самом деле греки проиграли в конечном итоге сражение не потому, что их отряд был численно слаб, а лишь из-за недостаточной бдительности.
Фермопилы же - хотя я и впервые высказываю это здесь - являются, в общем стратегическом замысле греческой обороны лишь второстепенным вспомогательным действием.
Ведь расчет при занятии этой позиции был основан на надежде, что греческому флоту удастся победить персидский у Артемизия, и тогда неприятельскому сухопутному войску придется отказаться от своих намерений и отступить. Сама по себе оборона Фермопил не имела почти никаких шансов на успех; она являлась, если рассматривать ее изолированно, лишь героической попыткой, при которой отнюдь не было поставлено на карту сразу все. С формальной и с материалистически-военной точки зрения это было, можно сказать, ошибкой, но в то же время этого требовала необходимость иного порядка. Не отдавать варварам без боя доступ в исконно эллинские земли было неизмеримо важно с моральной точки зрения.
И Леонид понял и выполнил сущность своей задачи. Как только стало известно, что персы совершили обход, он приказал главной части своего войска начать отступление; сам же со своими спартиатами остался для того, чтобы прикрыть это отступление и вместе с тем достойным образом осуществить идею возложенной на него борьбы. Гибель спартиатов является не только одной искупительной жертвой и не только одной геройской смертью в бою, прикрывавшем отступление, она - и то и другое одновременно.
Критики утверждают, что Леонид должен был отступить; несомненно, сами критики на его месте отступили бы. Эти слова Генриха Лео можно привести и в нашем военно-историческом обзоре как наилучшую характеристику сражения при Фермопилах.
Как Мильтиад своей оборонительно- наступательной тактикой при Марафоне доказал, что Эллада уже усвоила основные законы военного искусства, так Леонид воплощает моральное начало в войне, его значение, его ценность; не только рыцарскую личную храбрость и геройскую смерть, но и геройство как органический элемент войны, как сознательное военное действие.
Доказательство тому, что греки сознавали эту идею, дает нам поэт, который в словах, классических, как само событие, запечатлел его смысл на все времена: "Путник, когда ты прибудешь в Спарту, сообщи там, что ты видел нас здесь павшими, как повелевал нам закон".

* * *
1. Чем больше себе уясняешь, что греки не могли принять сражение с персами на суше до победы над персидским флотом, тем поразительнее кажется то, что афиняне выслали сначала к Темпейскому ущелью большое сухопутное войско, да еще под предводительством Фемистокла, который из всех греков наиболее правильно сумел оценить стратегическое положение.
Возможным кажется следующее объяснение.
Когда греки шли к Темпейскому ущелью, то не только беотяне, но и фессалийцы были на их стороне, причем те и другие, в особенности же фессалийцы, располагали прекрасной конницей. Следовательно, Фемистокл, может быть, имел в виду не запирать Темпейский проход, - что являлось совершенно безнадежным, так как персы имели возможность обойти его не только по суше, но и с моря, - а с фессалийской конницей дать сражение выходящим из ущелья персам. Этот замысел оказался невыполненным главным образом потому, что на фессалийцев трудно было положиться, а остальные греки явились с недостаточными силами; только тогда Фемистокл повел афинян по другой линии - померяться сперва с персидским флотом - и к Фермопилам уже вовсе не послал войска.
Таким образом, Фермопилы представляли заранее потерянную позицию (надежда могла быть только одна, а именно, что персы сперва проиграют сражение на море и вынуждены будут отступить), и на Леонида была возложена задача с честью умереть в пример всем эллинам.
2. У Диодора (XI, 4) приводится (по Эфору) не получивший до сей поры никакого доверия рассказ, который, однако, исходя из всего вышеизложенного, очень похож на истину. По этому рассказу Леонид хотел взять из Лакедемона лишь 1 000 чел.; когда же эфоры предложили ему больше, он ответил, что для закрытия ущелья не хватит и тех, но что в действительности ему предстоит не запереть ущелье, а вести спартиатов на смерть. Если он пойдет туда со всем народом, то Лакедемон погибнет. Возможно, что число 1000 является в рассказе произвольным, так же как и предложение эфоров дать царю большее войско.
Они, вероятно, понимали положение не хуже Леонида. Но для нас существенно то, что здесь в популярной форме сохранилась фактически правильная стратегическая идея. Также и относительно Марафона мы нашли у Эфора предание, правильно оценивавшее военную обстановку.
3. По Геродоту, Леонид удержал при себе также и 700 предложивших себя для этой цели феспийцев, а также фиванцев. Фиванцы передались персам, феспийцы же пали вместе со спартиатами. Если самопожертвование спартиатов, составлявших военное сословие, кажется незабываемым героическим подвигом, то добровольное участие в нем гражданского ополчения небольшого городка как будто превосходит все человеческие возможности. Факт, что целый город был населен подобными героями, - Феспии не могли иметь больше 700 гоплитов, - совершенно неправдоподобен, и мы не можем принять его на веру по свидетельству одного лишь легендарного предания.
Логически рассуждая, это можно объяснить так: персы нагнали феспийцев при их отступлении и, ввиду их сопротивления, перебили их; фиванцы же предпочли сдаться.
4. Против моего взгляда на подвиг Леонида Бузольт (стр. 686, примеч.) возражает, что Леонид, если он хотел прикрыть отступление остального войска, мог во всяком случае и сам отступать до тех пор, пока персидская обходная колонна не очутилась бы снова перед его фронтом; ведь и дальше нашлись бы узкие места, где удобно было бы обороняться. Это возражение совершенно не выдерживает критики. У персов была, конечно, хорошо поставлена дозорная служба, и они немедленно начали бы натиск, как только заметили бы отход неприятеля из ущелья. В результате греки сперва понесли бы большие потери от стрел преследователя, а затем в ближайшем месте были бы снова обойдены. Может быть, незначительной горсточке спартиатов и удалось бы в конце концов спастись, но вся моральная ценность борьбы была бы утрачена. Две стоявшие перед спартанцами задачи связаны между собой безраздельно: самопожертвование ради его моральной ценности и чисто военная цель.
5. (2-е изд.). Я не внес существенных изменений в мое изложение фермопильских событий, как оно дано в 1-м издании, хотя в своем превосходном топографическом исследовании (The great Persian war and its preliminaries; a study of the evidence, literary and topographical, London 1901) Грэнди (Grundy) оспаривает возможность пройти через горы поблизости от Фермопил и, в частности, отрицает существование в древности дороги из Трахиды на Дориду. Но если и не было дороги, то была тропинка, как говорит Мунро (Munro, The journal of Hellenic studies, т. 22, стр. 314, 1902 г.), настолько вообще исправивший и ограничивший выводы Грэнди, что в принципе мое толкование остается в силе.
Какой тропинкой фактически воспользовались персы для обхода, является чисто топографической проблемой, которую нам нет необходимости рассматривать.


[1] Увеличение в новейшее время численности войск вносит поправку в это положение. Чудовищные массы наших нынешних армий позволяют так плотно занять даже длинную горную цепь, что прорваться через нее нелегко.
Так, в течение зимы 1914/15 г. австрийцам удалось долго отстаивать Карпаты против русских.
[2] Ливий. XXXVI, 30
[3] Диодор, II, 6, из Ктесия.
[4] Плутарх, Фемистокл, гл. 7.

Глава VII. СРАЖЕНИЕ У АРТЕМИЗИЯ

Одновременно с боями при Фермопилах оба флота сражались три дня подряд у мыса Артемизия[1]. Позднейшее предание рассматривает дело при Артемизии как победу. По Геродоту, силы были приблизительно равны, но греки, вследствие повреждения большого числа кораблей, решили отступить и уже начали отход, когда вдобавок пришло известие о постигшей Леонида катастрофе.
На первый взгляд этот рассказ следует как будто рассматривать как признание в поражении; ведь отступление флота от северной оконечности Эвбеи означало сдачу Фермопил, а сдать Фермопилы означало очистить всю Среднюю Грецию и Аттику. Народ мог думать, как рассказывает Геродот, что отступление дойдет лишь до Эврипа и что сухопутное греческое войско где-нибудь дальше к югу еще раз выйдет против Ксеркса. Но военачальники, конечно, знали, что если уж не удалось удержаться у Фермопил, то дальше к югу не было такой позиции, которую персы не могли бы обойти, а, следовательно, спартанцы могли снова приступить к обороне страны лишь у Истма.
Грекам, а в особенности афинянам, нелегко далось решение отступить от Артемизия; их страна и город тем самым предавались гибели. Только безусловная необходимость, т.е. поражение, могла, казалось, привести к такому решению.
С другой стороны, представляется странным, почему персы дали греческому флоту отступить, не преследуя его.
Персидские адмиралы знали, что сухопутное войско Ксеркса сражается за горный проход; они знали, какую они стяжали бы великую славу, если бы прогнали греческие корабли и тем самым создали бы возможность обойти Фермопилы морским путем. Тем не менее после трехдневного боя они на четвертый уже не вышли в бой и лишь при известии об отходе греков снялись со своей якорной стоянки у входа в Пагасейский залив.
После полной победы персы, конечно, не были бы так сдержанны.
Итак, очевидно, что греки в этом трехдневном бою держались совсем не плохо. Не ошибочно ли сообщение, что они решили отступить еще до получения известия из Фермопил. Во всяком случае связь между событиями становится много понятнее, если принять, что только это известие дало перевес тем голосам, которые, может быть, и раньше высказывались за отступление (так понимал еще Плутарх), и окончательно решило вопрос.
Как бы то ни было, можно сказать с уверенностью, что греческий флот в открытом море показал себя вполне достойным соперником персидского, который не смог его одолеть в трехдневном бою.
Отсюда мы должны заключить, что оба флота были приблизительно равны. Когда греки утверждают, что персы втрое превосходили их численностью и все же не смогли победить, а объясняют это внутреннее противоречие беспорядком, внесенным в персидский флот чрезмерной величиной и количеством их кораблей, то это явный вымысел. Основу персидских морских сил составляли финикияне и ионийские греки; те и другие - превосходные моряки, умевшие управлять ими же построенными кораблями. Весь экипаж состоял, по-видимому, сплошь из профессиональных моряков, тогда как греческие корабли обслуживались отчасти, правда, также превосходными моряками, отчасти же неопытными в морском деле гражданами. Сам Геродот неоднократно упоминает о техническом превосходстве противника (VII, 179; VIII, 10) и заставляет Фемистокла совершенно ясно сказать (VIII, 60), что греческие корабли более неповоротливы (βαρυτέραζ). Факты позднейшей военно-морской истории, как например превосходство афинян над спартанцами в Пелопоннесской войне, учат тому, как важна для флота профессиональная опытность экипажа.
Однако в 480 г. экипаж афинского флота состоял главным образом из аттических крестьян, угольщиков и ремесленников, получивших лишь самое необходимое обучение[2] во флоте, созданном всего лишь за два года перед тем.
Значит, греки никак не могли бы выдержать трехдневного боя, если бы более опытный в морском деле противник имел к тому же еще и численный перевес. Греки сами сообщают, что в первый день имели 271 триеру, так что у персов было, конечно, не больше 200-300 триер.
По преданию, они за несколько дней до того потеряли много кораблей во время сильной бури.
Даже если сообщение об этой потере сильно преувеличено и они с самого начала не имели больше 200-300 триер, то все же вполне вероятно, что Ксеркс рассчитывал с таким флотом убрать с моря всех греков. Из всех греческих кораблей 127 принадлежали афинянам. За несколько лет до этого афиняне заняли 20 кораблей у коринфян для войны с Эгиной. Лишь после этого, по настоянию Фемистокла, был выстроен большой флот в 483/82 г., и при персидском дворе, конечно, не имели представления о том, какое колоссальное напряжение было сделано этим маленьким государством уже в последний момент. Поэтому у нас нет не только никаких оснований предполагать, что персидский флот был сильнее греческого, но весь ход сражения у Артемизия совершенно исключает эту возможность, по крайней мере после потерь, понесенных персами вследствие бури.[3] Предположение, что персы совершили нападение до того, как весь их флот был в сборе, конечно, равным образом исключено.
Если все это правильно, то и отступление греков становится вполне понятным. По Геродоту, афиняне еще у Артемизия получили подкрепление из 53 дополнительных афинских триер; это известие вполне основательно оспаривает Белох.
Для 200 триер у Афин не хватило бы людей. Но не подлежит никакому сомнению, что значительная часть мелких контингентов появилась лишь при Саламине. Геродот старается обстоятельно доказать, что не только греки, но и персы со своей стороны тоже получали подкрепление. Правда, для персов подкрепления состояли лишь из немногих судов от греков-островитян, для греков Геродот дает 55 триер (сверх 53 афинских).
Следовательно, отступая от Артемизия, греки отступали за подкреплением; к тому же они имели возможность в своих гаванях очень быстро починить попорченные суда, что для персов было значительно труднее. Если грекам с честью удалось удержаться у Артемизия, то можно было с твердой надеждой на победу ждать второго сражения в Сароническом заливе. Правда, платить приходилось чрезвычайно дорогой ценой: афиняне должны были оставить на разгром неприятелю свою страну и город; но коль скоро не удалось победить неприятельский флот у Артемизия, другого выхода не оставалось.
1. Геродот рассказывает, что греки уже до сражения один раз отступили от Артемизия до самого Эврипа и вернулись на старую позицию лишь после известия о крупных потерях, понесенных персами вследствие бури. Этот рассказ не заслуживает никакого доверия, ибо в таком случае и Леонид должен был бы очистить Фермопилы. Назначение этого рассказа - сгустить краски и показать нам, в каком великом страхе жили греки до прихода персов и как помогли боги, наслав непогоду и ветер. Чем больше были потери персов при кораблекрушении, тем больше, значит, был их флот первоначально.
2. Вместе с точным установлением соотношения сил на море окончательно отпадает басня, будто персы отправили 200 кораблей за Эвбею, чтобы отрезать грекам отступление, и что все эти корабли были разбиты бурей. Для того чтобы отрезать отступление греческому флоту в том случае, если бы персы могли обойтись в бою без этих 200 кораблей, их вовсе не надо было посылать за Эвбею, а попросту надо было в тот момент, когда главный флот пошел бы в бой, направить их прямо в море, против левого фланга греков. Этот рассказ также принадлежит к вспомогательным штрихам легенды, стремящейся сгладить противоречия между действительно огромной величиной персидского флота и фактическим участием его в сражении.
3. Противоречие между многократным превосходством персидского флота над греческим и тем обстоятельством, что этот последний все-таки оставался господином положения в трехдневном сражении в открытом море, я пытался ранее разрешить таким образом, что при Артемизии вообще не произошло настоящего сражения. Однако такое решение несостоятельно и, конечно, не потому, что имеется рассказ греков об этом сражении (легенда ведь часто выдумывала целые сражения), но потому, что происходили бои при Фермопилах. Невероятно, чтобы персидский флот стоял в бездействии, пока царь сражался здесь; и флот должен был внести в дело все свои силы, чтобы отбросить греческий флот и зайти в тыл позиции Леонида. Так как решение при Фермопилах последовало только на седьмой день после подхода царя к ущелью, то совершенно ясно, что сухопутное войско именно и ожидало выступления флота. Это выступление задержалось будто бы на три дня из-за непогоды. Эти показания Геродота можно было бы считать достоверными, хотя подробности в хронологических сообщениях при описаниях событий спустя столь долгое время всегда подлежат серьезной критической оценке, а Геродот противоречит и самому себе.


[1] Платон, Менексен, XI; Аристофан, Лисистрата, стих 1250 (в русском переводе А. Пиотровского ст. 1255-1260). Впоследствии на мысу был воздвигнут на скале памятник победы, надпись на котором передает нам Плутарх.
[2] Относительно постройки триер см. Hauk (бывший директор судостроительного общества "Vulkan") в журнале "Zeitschrift des Vereins deutscher Ingeniere", 1895 г.; A. Tenne (инженер), Kriegsschiffe zu den Zeiten der alien Griechen und Römer, 1916 г., отзыв дал Chr. Voigt в "Die Liter. Zeit." за 1917 г., No 29, стр. 932.
[3] Следует вспомнить, что не только крупные сухопутные силы, но и большие флоты мало поворотливы. Полный состав флота, с которым афиняне в 415 г. выступили против Сицилии, насчитывал 134 триеры, 2 пентеконтеры; к ним надо добавить 131 грузовое судно и некоторое число добровольных торговых судов. Весь этот флот не был собран в одну эскадру, но был разделен на 3 дивизии, "чтобы они при совместном плавании во время остановок у берегов не терпели нужды в воде и в гаванях, а также в съестных припасах и, кроме того, чтобы воины, находясь в каждой эскадре под начальством отдельного стратега, лучше подчинялись и соблюдали дисциплину" (Фукидид, VI, 42).

Глава VIII. СРАЖЕНИЕ ПРИ САЛАМИНЕ

Когда в Афины пришла весть, что граждане должны покинуть город и отдать его неприятелю, они в тупом отчаянии отказывались последовать этому совету, а толкование божественного изречения относительно деревянных стен еще не было разгадано. Наконец, выяснилось, что священная городская змея не поглотила своего ежемесячного жертвенного пирога; следовательно, надо было признать, что она тоже покинула город.
Последовать такому божественному примеру не постыдились теперь и афинские граждане. Население было перевезено частично на пелопоннесский берег, частично же лишь на Саламин. Для перевозки больших человеческих масс с их движимым имуществом, всех вместе, на пелопоннесский берег не хватило бы средств.
Крестьянское население бежало в горы. В то время как остров Саламин предоставлял убежище афинским гражданам, к этому месту стягивался флот. Тем не менее - так гласит предание - произошел якобы большой спор между военачальниками, следовало ли теперь же у Саламина принять бой с персидским флотом. Мы не в состоянии с достоверностью распознать природу этого спора, а потому методологически было бы совершенно неправильно выдавать за подлинную историю рассказ, подобный данному рассказу Геродота, даже если бы удалось очистить его от очевидных нелепостей и противоречий.
Может быть, весь этот спор военачальников является басней, в которой заключено только зернышко истины, а именно, что соображения, следовало ли давать сражение при Саламине или в другом месте, были всесторонне взвешены на военном совете. Именно такое искажение действительности, кажущееся столь убедительным, встречается довольно часто в истории войн, в том числе и в новейшей; сошлюсь здесь только на сообщение буллингерской хроники сражения при Муртене и на аналогичный мнимый спор между Фридрихом и Шверином перед сражением под Прагой. Отдельные куски геродотовского рассказа все же настолько соответствуют природе событий, что мы безусловно можем их принять; но мы не знаем, не играли ли роль в этих событиях также и другие неизвестные нам и, может быть, значительно более важные причины.
Прежде всего чадо установить, что речь шла только о том, где должно произойти сражение, а не о том, должно ли было оно произойти. Если бы у греков не было мужества отважиться на морское сражение, то Греция должна была бы подчиниться персам; при отсутствии противодействия со стороны флота персы обошли бы прегражденный стеною Истм, а то, что сухопутное войско не рассчитывало дать бой персам в открытом поле, это мы уже знаем. Если бы сражение произошло теперь между Саламином и материком и было бы проиграно, то побежденные были как бы отрезаны, - и только немногие корабли могли бы спастись через Мегарский пролив, если бы персы не преградили и его. Сражение в открытом море имело, следовательно, то преимущество, что опасность при этом не достигала высшего предела. Но для исхода войны это не имело значения; поражение флота, даже несколько менее полное, во всех случаях решало войну, так как без флота и сухопутное войско не было способно оказать сопротивление. Кроме того, отступление к Истму передало бы в руки неприятеля не только Саламин со спасшимися туда афинянами, но также Эгину и Мегару. Это представляется нам безусловно решающим обстоятельством, и мы прежде всего беспомощны отыскать хоть какой-нибудь рациональный мотив, который должны были бы все же выставлять сторонники дальнейшего отступления. Ведь легенда удовлетворяется тем, что объясняет это просто глупостью и трусостью; в действительности события присходили не так, и совершенно очевидно, что спартанский царь Эврипид и вождь коринфян Адеймант, которого соотечественники его превозносили как героя и считали настоящим победителем при Саламине, приводили в защиту своего плана еще и другие доводы, помимо сохраненных до нас Геродотом.
В самом деле мы и в рассказе Геродота находим еще один факт, который до сих пор оставался совершенно, незамеченным, но мог бы дать нам искомый ключ к решению вопроса, если только вообще в основе этого рассказа лежит что-либо реальное.
Мы узнаем, что флот в составе 60 керкирских триер уже достиг южной оконечности Пелопоннеса. Греки позднее высказывали подозрение, что керкирцы, которые якобы были задержаны противными ветрами, запоздали нарочно, чтобы выждать решения и присоединиться к победителю. Нельзя, однако, считать невероятным, что в совете греческих военачальников каждый момент ждали их прибытия, а потому, идя на самые тяжелые жертвы, предпочитали отступить еще на шаг и сделать победу при помощи керкирцев еще более надежной.
Решающую роль со всей смелостью его натуры сыграл будто бы Фемистокл, который, притворяясь изменником, сам оповестил царя Ксеркса о раздоре между греками и тем вызвал его на немедленное наступление. Относительно содержания того, что Фемистокл приказал сообщить царю, греки были не совсем единодушны во мнениях. У Эсхила ("Персы", стих 336) говорится, что один человек сообщил
Ксерксу, будто греки ночью обратятся в бегство и рассеются, чтобы спасти свою жизнь. Геродот добавляет к этому еще слова, что, когда персы подплывут, греки начнут борьбу между собою.
Диодор (конечно, по Эфору) заставляет посланного сказать, что греки хотят плыть к Истму, чтобы соединиться там с сухопутными войсками. Близок к этому и, конечно, почерпнут из этого источника рассказ Плутарха. Причина таких изменений в рассказе ясна: были люди, для которых не являлось очевидным, что царь был заинтересован в том, чтобы помешать грекам рассеяться. Ибо, когда дело дошло бы до этого, персидский флот не только с легкостью разбил бы любой отряд греческого флота, если бы только тот вообще отважился держаться в открытом море, но и добился бы также решающей победы на суше, высадив часть персидского войска где-нибудь на Пелопоннесском материке и тем самым вынудив греков уйти со своей последней, недоступной для обхода позиции за стеной Истма. Отсюда и добавление Геродота, что греки вступят в борьбу друг с другом, т.е. часть их перейдет на сторону персов; это по крайней мере делает нападение персов до известной степени понятным. Эфор сознавал, однако, что и этого недостаточно, а так как не было никакого другого достоверного предания, он ввел в рассказ вместо роспуска флота только отступление к Истму и соединение с сухопутным войском. Позднейшие писатели, такие как Непот, Юстин, Фронтин, вернулись к первоначальной легенде и заставляют передавать царю такой совет: греки намереваются рассеяться, а потому он должен быстро напасть на них, чтобы захватить их всех вместе. Ни в какой сказке не удается так великолепно одурачить задорного короля. Но настоящий солдат, каким был Фемистокл, вероятно, сказал бы себе, что Ксеркс ответил бы ему так: "Это очень радостное известие; теперь я без риска могу разбить их поодиночке одного вслед за другим". Наиболее вероятным было бы, конечно, сообщение, которое гласило бы примерно так: в пути находятся еще шестьдесят керкирских триер, а потому персы должны начать сражение до их прибытия.
До этого момента я мог сохранить изложение в том виде, как оно было в первых двух изданиях.
Дальнейшее является новым. Достойно удивления, что путем тщательных филологических исследований удалось открыть абсолютно новый факт, который ставит совершившееся при Саламине как в тактическом, так и в стратегическом отношениях на совершенно иную основу, чем это было принято до сих пор. Все изыскания относительно Саламина исходили из предпосылки, что остров Пситталея, занятый во время сражения персами, которые после победы греков были отрезаны и уничтожены, идентичен нынешнему острову Лейпсокутали, который расположен еще перед входом в пролив.
Бесконечные старания были потрачены на то, чтобы сообщения о сражении, имеющиеся у Эсхила и Геродота, привести в согласие друг с другом и с такой топографической предпосылкой.
Но теперь Юлиус Белох установил, что исследователи были введены в заблуждение внешним созвучием названий "Пситталея" и "Лейпсокутали", что оба названия не имеют между собой ничего общего и что остров Пситталея, вблизи которого произошло сражение, с гораздо большим основанием можно считать островом Хагиос Георгиос, находящимся значительно дальше к северу в самом проливе. Этот случай напоминает случай со сражением при Муртене, где топография, а вследствие этого также и тактике-стратегическая концепция сражения были запутаны необоснованным преданием, которое принимало часовню, отстоявшую довольно далеко от поля сражения, за часовню, находившуюся на самом поле. С работой Белоха в руках я прошел в 1911 г. по берегу вдоль пролива, и тогда с моих глаз как бы спала пелена: я пришел к выводу, что сражение вообще произошло не в этом проливе, так как в нем слишком мало места. Сражение могло произойти только по ту сторону пролива, в Элевсинской бухте.
С учетом этого основного положения первоисточники этого предания были еще раз проработаны одним из моих учеников Готфридом Цинном, в результате чего получилась картина сражения, бесспорная и тактически и стратегически[1]. Все сообщения источников,
которые казались настолько запутанными, что
объяснить их считали возможным только искажениями текстов то в том, то в другом месте, находятся теперь в прекраснейшей гармонии.
После занятия Афин персы прождали добрых две недели, прежде чем они предприняли решительные действия (занятие города - приблизительно 10 сентября; сражение - 28 сентября). Несмотря на все предшествующие успехи, обстановка была для них трудной, и нелегко было решить, какой способ действия был бы наилучшим. Греческий флот стоял у северного берега острова Саламина, где имеется достаточно прибрежных песков (почти весь восточный берег обрывистый). Так как на острове слишком мало воды, чтобы обеспечить ею весь флот (приблизительно 300 кораблей с 50 000-60 000 экипажа), то часть кораблей стояла, видимо, у побережья Мегары[2]. Можно было бы себе представить, что Ксеркс предварительно обсудил, должен ли он одновременно с нападением на море предпринять также нападение и на суше, по дороге из Афин в Мегару. Но так как об этом ничего не сообщается, то мы можем лишь установить, что во всяком случае персы до Мегары не доходили, а следовательно, не чувствовали себя достаточно сильными для этого и ограничились только наступлением флота, которое предполагало тщательную и длительную предварительную разведку. Чтобы подойти к грекам, персидский флот должен был пройти или через Саламинский пролив, довольно извилистый, заполненный островами и подводными камнями, или через еще более узкий проход с другой, мегарской стороны острова - через бухту Трупика.
Решили, наконец, атаковать греков одновременно с обеих сторон; в случае победы греческий флот был бы разбит и полностью уничтожен. Обе части флота выступили еще ночью, чтобы на утро проникнуть в Элевсинскую бухту одновременно обоими путями.
Как только было сообщено о приближении неприятеля, греки тоже приготовились к бою, также разделились на части и поплыли навстречу противнику. Перед этим Фемистокл нашел еще время произнести зажигательную речь. В его намерение не входило преградить путь неприятелю при входе последнего в открытую бухту, - он стремился напасть на противника еще во время развертывания его в узком проходе.
Передовые корабли греков, несомненно, те из них, которые несли наблюдательную и сторожевую службу при входе в пролив, сначала отплыли на некоторое расстояние назад. После этого началось наступление, во время которого пытались охватить правый фланг персов, т.е. фланг, который двигался в направлении на Элевсин, как совершенно правильно замечает Геродот. Персы защищались самым храбрым образом, но узкий пролив лишь медленно выпускал их корабли, в то время как греки немедленно могли ввести в дело свои и без того превосходившие персов силы.
В таких условиях финикийско-ионические корабли, несмотря на превосходство их маневроспособности, вынуждены были терпеть урон и были вновь загнаны в пролив. А так как отходившие назад корабли встречались с кораблями, еще стремившимися вперед, то они попадали в величайший беспорядок и несли тяжелые потери.
Относительно боя в противоположном морском проходе у Мегары нам ничего не известно. Но мы можем с достоверностью принять, что этот бой разыгрался точно таким же образом, ибо афиняне рассказывали Геродоту, что коринфские корабли отошли к этой стороне (по мнению афинян для того, чтобы спастись бегством), а коринфяне чествовали своего полководца Адейманта как героя.
Все искажения, которые делали традиционную версию столь непонятной, теперь исчезли.
Если до настоящего времени не могли понять, почему узость фарватера должна была оказаться губительной именно для персов (что как раз подчеркивает Эсхил), хотя финикяне и ионийцы были, несомненно, лучшими мореплавателями, чем афинское ополчение, то теперь ясно, каким образом стратегический гений Фемистокла действительно сумел так организовать сражение, что узость прохода помогла грекам, а противник при всем своем мореходном искусстве не мог выровнять положение, ибо узость прохода имеет отношение не к самому бою, а к моменту подхода к месту боя.
Противоречие, заключавшееся в том, что греки при Артемизии успешно сражались в открытом море, а теперь при увеличившейся численности кораблей якобы нарочно выбрали для боя узкое пространство, устранено, так как узкий пролив представлял собой не место боя, а только подход к месту боя.
Наряду с преданием, что Ксеркс наблюдал за сражением с одной из высот у Саламинского пролива, сохранилось и другое (у Плутарха), что Ксеркс поставил свой трон на высоте у границы Мегары. Каким образом могло бы возникнуть такое предание, если бы сражение произошло у южного входа в Саламинский пролив, в 10-12 км от того пункта? Теперь можно признать это предание, хотя, по-видимому, и недостоверным, но построенным вполне рационально.
Наконец, найдено и необходимое для сражения пространство; указание Геродота о направлении правого фланга персов на Элевсин и поведение коринфян объяснены.
Наоборот, во всех источниках, сохранивших эти предания, нет ни одного момента, который говорил бы против той реконструкции сражения, которую произвел Цинн.
Греки победили, но победа не была настолько велика, чтобы они могли преследовать персов далеко в море. Они ожидали даже повторения нападения персов. Но Ксеркс убедился, что он не в состоянии, особенно если бы прибыли еще керкирцы, одолеть греков на море. Поэтому он отослал флот домой, - тот флот, который ни для чего уже не был нужен, если он не мог победить греков.
Война тем самым еще ни в какой мере не была проиграна. Правда, против позиции греков на Истмийском перешейке теперь уже ничего нельзя было предпринять, но персы удерживали все же в своих руках Среднюю Грецию и Аттику, а греки не рисковали подставить им свой лоб на суше.
Поэтому, если сухопутное войско оставалось в Греции и заставляло покоренные области кормить себя, то надо полагать, что греки, точнее афиняне, не были в состоянии защищать свою страну от повторных вторжений и со временем оказались бы покоренными. Не могли же они ежегодно покидать город и бежать за море.
Война должна была принять теперь затяжной характер. При этом самому царю в Элладе уже нечего было делать, его присутствие требовало бы больших и блестящих дел, которых пока не предвиделось. Наоборот, и с военно-политической точки зрения было правильным, что лично Ксеркс вернулся в Азию. Слабым пунктом в позиции персов была малая надежность ионийских греков.
Если бы последние отпали, то находившемуся в Элладе персидскому войску грозила бы опасность оказаться совершенно отрезанным от родины. А так как Ксеркс не мог располагать еще новыми крупными частями войск, то личный авторитет царя был лучшим средством для того, чтобы держать в повиновении ионийских греков.
Поэтому Ксеркс передал верховное командование Мардонию и возвратился в Сарды, где он сначала и остался[3]. Мардоний отступил в Северную Грецию, где он не рисковал подвергнуться неожиданному нападению и мог заставить покоренные области кормить его войско. Отсюда он мог в любой подходящий момент вновь предпринять наступление.


[1] "Berliner Dissertation", 1914 г., изд. Р. Тренкель (R. Trenkel)
[2] Если учесть природу геродотовского рассказа, то нет естественно ничего невозможного в том, что в контексте утерян большой кусок, от которого не осталось и следа. Все же очень странно, что мы ничего не слышим о том, почему большое персидское войско за те 2 недели, в продолжение которых оно находилось на лагерной стоянке в Аттике, не заняло также и Мегару, которая лежит ведь еще перед истмом и его стеной. Естественным бело объяснение, что спартанцы с сухопутной армией пелопоннесцев не окопались у Истма, но заняли узкие проходы, которые вели из Аттики в Мегару, а Ксеркс, как при Фермопилах и тем более после опыта Фермопил, не напал на них, так как он сперва хотел покончить с флотом. Тем более вероятно в этом случае, что часть греческого флота могла находиться у берегов Мегары. Совершенно очевидно, что такая концепция находится в прямом противоречии с преданием.
[3] Из того факта, что Ксеркс избрал сообщение сухим путем, в то время как своих детей он отправил с флотом, пытались сделать всяческие заключения. Однако для таких частностей мыслимы столь многочисленные и разнообразные мотивы, что углубляться в них имеет мало смысла.

Глава IX. СРАЖЕНИЕ У ПЛАТЕИ

Вожди греков не знали, где и как они должны нанести свой контрудар персам, которые отступили только на один шаг и все время угрожали новым наступлением. Будто бы сейчас же после сражения при Саламине Фемистокл предложил послать флот к Геллеспонту, чтобы разрушить там персидские мосты; это - доступный сознанию масс мотив для похода во Фракию и Малую Азию, чтобы побудить тамошних греков отложиться от варваров. Только для того, чтобы разрушить мост через Геллеспонт, Фемистоклу не стоило стараться; об этом и без греков позаботились ветер и непогода.
План Фемистокла не встретил среди его соотечественников никакого сочувствия. Зачем они должны были отправиться в дальний поход, в то время как большое персидское войско опустошает их страну? Следующей весной Фемистокл снова так мало имел успеха со своей идеей, что афиняне вместо него, победителя при Саламине, избрали своими стратегами его политических противников - Аристида и Ксантиппа.
Больше понимания нашел Фемистокл среди спартанцев, и это вполне понятно: если бы план удался, Мардоний должен был бы покинуть землю эллинов, - и сухопутное сражение, которого так боялись спартанцы, стало бы излишним.
Во время этого разлада между двумя ведущими греческими государствами сначала ничего не было предпринято. Афиняне требовали, чтобы пелопоннесцы выступили всеми своими силами и помогли прикрыть Аттику от вторжения персов. Спартанцы настаивали на морской экспедиции. Каждый пытался вынудить другого к признанию своего плана. Спартанцы не выступили, и афиняне должны были, когда Мардоний приблизился, во второй раз отдать неприятелю свой город и свою страну и бежать через море. Теперь они угрожали спартанцам, что если они не получат помощи от пелопоннесцев, то снесутся с персами и заключат с ними мир или даже союз.
В конце концов нашли компромисс. От ионийцев поступали одно за другим известия, что они готовы отложиться от персов; следовательно, чтобы отважиться на экспедицию, требовался теперь уже не весь флот, а только часть его. Тем самым главные силы афинских гоплитов освобождались для войны на суше. Если при Саламине по самым минимальным предположениям сражались 310 греческих триер, которые требовали 50 000-60 000 чел. экипажа, то теперь на море находились только 110 триер приблизительно с 20 000 чел., под командованием спартанского царя Леотихида и афинянина Ксантиппа. Войско же пелопоннесских гоплитов под командованием Павсания сосредоточилось на Истмийском перешейке, а когда Мардоний покинул Аттику, чтобы не вступать в борьбу повернутым фронтом, заняло на горах Киферона, близ Платеи, позицию, прикрывавшую Аттику.
Здесь, однако, это войско остановилось, а персы расположились против греков на равнине. Ни одна сторона не нападала на другую.
До этого момента мы могли вести изложение, не вдаваясь в особые исследования относительно величины обеих армий. Одно ясно, что персы чувствовали свое тактическое превосходство над греками, а эти последние не решались принять бой в открытом поле. По сравнению с предыдущим годом обстоятельства складывались для греков благоприятнее, поскольку часть экипажа кораблей, сражавшихся при Саламине, а именно части афинян, мегарцев, эгинян и коринфян, несли теперь службу на суше. Поэтому теперь можно было занять позицию у Платеи, прикрывавшую Аттику, на что год тому назад еще не надеялись. Учитывая, что для кораблей все еще требовалась часть людей, но в то же время на суше греки напрягали все свои усилия, мы можем принять, что спартанцы и афиняне имели там приблизительно по 5 000 гоплитов, все остальные вместе - примерно столько же, сколько спартанцы и афиняне, т.е. войско насчитывало примерно 20 000 гоплитов, а вместе с таким же числом невооруженных составляло массу в 40 000 чел.
Силы персов с подвластными им греками были приблизительно такими же. Если бы Мардоний располагал значительным или тем более двойным превосходством в силах, он не стоял бы неподвижно на реке Азопе, а с половиной своей армии обошел бы греков через одно из восточных ущелий Киферона и отрезал бы им пути подвоза или ударил бы им в тыл, в то время как другой частью армии он сковал бы их с фронта.
Даже при незначительном численном превосходстве Мардоний, конечно, мог бы осуществить обходный маневр и совершил бы его, не опасаясь, что отдельно действующие части армии подверглись бы нападению и были разбиты поодиночке. Стоя по своим военным качествам по меньшей мере на одном уровне с греческими ополчениями, персидская армия, состоявшая из различных родов войск, настолько превосходила противника в маневроспособности, что и изолированный отряд не так-то легко мог бы быть вынужден к бою против его воли. В результате
присоединения греческих общин персы располагали теперь, помимо своих всадников и лучников, также и гоплитами. Поэтому отсиживание у реки Азопа находит свое объяснение только в том случае, если мы примем, что по своей численности войска Мардония равнялись греческим, а вернее - были слабее их на несколько тысяч или, может быть, даже на довольно большое число тысяч человек.
Определив силы Мардония, мы можем теперь задним числом вывести заключение, что Ксеркс за год до этого располагал приблизительно таким же числом бойцов. Потери в людях и войсках, которые сопровождали царя на его обратном пути и остались при нем, могли быть вполне уравновешены контингентами покоренных греков, а также некоторым количеством высаженных с кораблей солдат-моряков[1]. Можно предполагать, что обоз персидского войска, в составе которого было много знатных лиц, был относительно больше, чем у греков, и легко мог достигать численности примерно 40 000-50 000 чел., так что все войско в целом представляло собой людскую массу в 50 000-70 000 чел., - количество, которое казалось грекам неизмеримым, отчего они и выдумывали по этому поводу любые фантастические цифры.
Предание относительно сражения при Платее, как оно изложено у Геродота, отличается обстоятельностью и богато подробностями, но также полно противоречий, которых до сих пор не удавалось распутать. Того, кто хочет получить настоящее представление, как далеко отходит легенда от реальной действительности уже через одно человеческое поколение, я еще раз отсылаю к "Истории Бургундских войн" Буллингера. И с точки зрения народной психологии в высшей степени интересно видеть, насколько одинаково работала народная фантазия у таких различных наций, как древние греки и швейцарцы, как они создали почти идентичные картины и типы, причем нельзя и думать о подражании.
Но даже если подвергать сильному сомнению каждый отдельный штрих, каждый отдельный рассказ и считать их неправдоподобными, то попытка реконструкции все-таки не совсем безнадежна. Как ни мало достоверным может быть предание во всех своих подробностях, в нем отражаются все же некоторые факты, которые не могли быть выдуманы и дают нам возможность с уверенностью установить в развязке сражения действительно важное, типичное, принципиальное. Но еще дальше может привести нас топография. Грэнди (Grundy) в уже цитированном нами труде дал исключительно тщательное исследование и описание местности в окрестностях Платеи, которое еще не было мне известно при подготовке 1-го издания настоящего труда, но одному из моих учеников, Людвигу Винтеру[2], дало основу для реконструкции, как мне кажется, безусловно удавшейся.
Путем комбинирования нескольких и притом очень немногих твердых данных удалось фиксировать на местности все названия горных проходов, бухт, высот и храмов, которые Геродот приводит в большом числе, и рассмотреть, могут ли уложиться в этом пространстве передвижения обеих армий. Дело обстоит совершенно так же, как с Марафоном и Саламином. Местность, на которой дается сражение, - это настолько важный элемент, что как только он расшифрован, так раскрывается и вся картина данного военно-исторического события.
Как только греки вышли из ущелья Киферона на северные склоны гор, они сейчас же подверглись нападению персидских конных лучников. Мегарцы, которые находились впереди, попали в тяжелое положение, пока им не пришли на подмогу афиняне со своими лучниками.
Постепенно из ущелья появлялось все больше и больше греков, и так как они не спускались ниже, а держались на склонах гор, то персы прекратили бой, не вводя в дело своих пеших бойцов.
Павсаний своими действиями показывает, что он понял уроки Марафона и хочет им следовать. Но это было не так просто. Его войско состояло из гражданского ополчения, выставленного примерно 20 независимыми общинами из людей, которые хотели поскорее вернуться домой, чтобы озаботиться устройством своих домашних дел, и не понимали причины медлительной стратегии их полководца. Он велел позвать прорицателя, у которого оказалось так много тактического разумения, что из жертвоприношений он вывел заключение о победе греков, если они будут придерживаться оборонительной тактики и не перейдут Азопа - речонки, протекавшей перед их фронтом. Несмотря на то что греки в конце концов стали ощущать большую нужду в жизненных припасах, они все еще продолжали стоять на своей позиции.
Через несколько дней Павсаний перенес свою позицию дальше вперед на последний холм у края глубокой равнины, - на тот холм, у самого подножия которого течет река Азоп. Смысл этого маневра был очевиден: хотели вызвать противника на нападение и выдвинулись, насколько было возможно, вперед, не отказываясь все же полностью от выгод прилегавших справа и слева оборонительных позиций.
Однако Мардоний не менее, чем Павсаний, знал, чего требовала от него тактика и какова цена хорошему прорицателю. Он тоже призвал одного такого ясновидящего, который из жертвоприношений узнал, что персы не должны переходить через Азоп.
Вместо того, чтобы атаковать греков на их холме, Мардоний использовал своих лучников для того, чтобы мешать грекам черпать воду из Азопа; а его всадники даже объехали кругом холма, закрыли источник (Гаргафия) на задней стороне холма и отрезали подвоз.
Такими мерами Мардоний поставил греков в столь тяжелое положение, что Павсанию в конце концов не оставалось ничего другого, как отступить. Он хотел занять позицию несколько дальше позади, у самого города Платеи, где войско не могло быть отрезано ни от воды, ни от подвоза. Отход был не так прост, ибо на марше в непосредственной близости от персидского войска легко можно было подвергнуться нападению.
Поэтому решили отступить ночью и разделить войско на три колонны. Спартанцы оставались на месте до последнего момента. Геродот рассказывает о начальнике одного лоха, Амамфарете, который отказывался отступать, поспорил по этому поводу с царем и, наконец, обеими руками положил к его ногам камень. Так как Амамфарет в конце концов все же последовал за другими, то рассказ этот может быть истолкован таким образом, что начальник лоха отнюдь не противоречил царю, но, наоборот, поклялся ему терпеливо выжидать, оставаясь на холме, как тот камень, и прикрыть отход.
Когда на утро персы обнаружили, что греки отошли, они тотчас же выступили и последовали за греками. Они настигли их раньше, чем греки успели вновь соединиться; по-видимому, именно это разделение греческих сил и побудило Мардония пренебречь указаниями оракула и отдать приказ об атаке.
В одном месте, у мегарцев и флиазийцев, персы оказались победителями, - оттого ли, что эти греки, когда исход сражения был уже решен, устремились на равнину без мер предосторожности и в беспорядке, как об этом рассказывает Геродот, или оттого, что иные благоприятные обстоятельства, - поскольку на рассказ, как таковой, мы, конечно, не можем полагаться, - содействовали успеху нападения всадников. Афиняне, со своей стороны, добились успеха против греческих союзников персов и разбили их в регулярной, но мало упорной схватке гоплитов. Настоящий же и характерный бой дали спартанцы и примыкавшие к ним тегейцы.
Геродот рассказывает, что, когда персы перешли в наступление против спартанцев, они засыпали их стрелами. Многие из спартанцев были убиты или ранены, но они выдержали эти потери и продолжали стоять на месте, потому что результаты жертвоприношений еще не были благоприятны. Наконец, когда Павсаний обратился к помощи платейской Геры, храм которой был виден с позиции спартанцев, жертвы были приняты богами: спартанцы обрушились на противника, и персы, не имевшие достаточного защитного вооружения, не могли противостоять натиску закованных в железо воинов, наступавших сомкнутым порядком.
Павсаний умел использовать прорицателей и жрецов. До тех пор, пока одни передовые части персов издали обстреливали фалангу, - безусловно для того, чтобы спровоцировать греков на преждевременное наступление, - Павсаний сдерживал своих людей. И только когда вся масса персов подошла ближе к тому месту, которое он для себя избрал, Павсаний молитвенно поднял руки, обращаясь к богине; тотчас же догадливый жрец узрел и объявил, что жертва принята благосклонно, и Павсаний подал сигнал к атаке.
Хотя непосредственно перед этим непрерывно шла речь о персидских всадниках, которые теснили греков, мы ничего не слышим о том, что во время этого наступления они зашли грекам во фланг; они только прикрывали отступление.
Следовательно, Павсанию удалось дать сражение на такой местности, где персидская конница не могла зайти во фланг греческой фаланге; Винтер смог теперь правильно установить и это место.
Аналогия с Марафоном полная. Всякие подробности можно подвергать сомнению; однако можно с достоверностью принять по меньшей мере тот факт, что персы, наконец, решились перейти в наступление и что сражение - такое, как оно с самого начала было завязано Павсанием, - протекало аналогично сражению при Марафоне.
Не зная Марафона, нельзя было бы извлечь из предания какого-либо исторического ядра; но Марафон дает ключ к пониманию, и, исходя из этого, я могу, не колеблясь, сделать еще один шаг вперед и признать рассказ о выдержке спартанцев под градом персидских стрел, о неблагоприятном жертвоприношении и молитве Павсания достоверными историческими фактами. В истории найдется мало примеров, в которых мы могли бы с такой отчетливостью распознать зерно исторического события в чудесном обличье народной легенды.
Мне кажется вероятным, что в решении Мардония вынудить противника к решительному сражению сыграло роль стратегическое соображение, о котором в предании нет никакого следа, но которое подсказывается природой вещей.
Если рассматривать беотийский театр войны изолированно, то может казаться, что как раз греки должны были бы стремиться к решению.
Ведь Мардоний начал теперь войну на измор; он заставил покоренных им греков снабжать его продовольствием и все время угрожал Аттике новым опустошением. Но Беотия составляла лишь часть театра войны. Мардоний не мог не знать (сами греки позаботились бы о том, чтобы он это узнал), что греческий флот отплыл к берегам Ионии и что они надеялись зажечь там восстание.
Не будет слишком рискованным предположение, что Ксеркс в Сардах сам узнал об опасности и послал Мардонию сообщение, что тот должен поспешить добиться решения в Элладе и часть своих войск отослать обратно, чтобы прикрыть Ионию и держать ее в повиновении.
Следовательно, у Мардония был теперь более сильный мотив для того, чтобы искать решения; таким образом и может быть объяснено, почему он, - вопреки своему правильному мнению, что тактически для него выгоднее было оставаться в оборонительном положении и на равнине ожидать наступления греков, - в конце концов все же сам перешел в наступление.
Остается необъясненным, почему часть персидского войска под командой Артабаза, как рассказывает Геродот, не принимала участия в сражении; возможно, что она просто пришла слишком поздно.
То обстоятельство, что греки разделили свои силы и, двинувшись против Мардония, одновременно снарядили в поход большой флот, представляется, если рассуждать формально, крупной ошибкой. Почему они не разбили сначала соединенные силы Мардония, чтобы потом двинуться через море? Стратегия оказывается здесь, как мы часто будем видеть и в дальнейшем, в зависимости от тактики. Даже превосходство в 10 000 гоплитов не сделало греков способными спуститься в беотийскую равнину и в открытом поле в любом месте напасть на персов. Им не оставалось ничего другого, как предложить Мардонию оборонительное сражение на местности, обеспеченной от нападений его конницы, и попытаться вызвать его на наступление. Это было выполнено при помощи морской экспедиции, а может быть также при помощи предпринятой Павсанием перемены позиции. Можно ли во всех этих мероприятиях видеть только случайное совпадение во всех изречениях прорицателей, а в божественных знаках - только влияние слепого суеверия? Такую точку зрения нельзя было бы опровергнуть, но я верю, что Фемистокл и Павсаний были такими,
как их изображают нам греки, и знали, что они делают. Кто еще, кроме них, наряду с Мильтиадом и Леонидом умел соединять стратегический взгляд и геройство с хитростью и тонкостью превосходного ума, издалека обозревать вещи и прибегать к крайним мерам - к притворному предательству, к использованию суеверий толпы - ради достижения своей высокой цели!
1. Одновременно со сражением при Платее греки одержали победу также в Малой Азии при Микале. В рассказе об этом сражении о персидской коннице не упоминается, а атакующей стороной являлись якобы греки. На их сторону во время сражения перешли ионийцы. Так как количество гоплитов в экипаже греческого флота безусловно было очень небольшим, то и персидское войско, во всяком случае после ухода ионийцев, было, видимо, очень малым, - новое доказательство того, что Ксеркс не располагал крупными массами воинов, иначе в почти годичный промежуток после Саламина ему было бы нетрудно выставить новое войско. Военное могущество персов еще не было сломлено; приблизительно 25 годами позднее они нанесли поражение значительной афинской армии в Египте и полностью ее уничтожили.
2. Тот же самый умный прорицатель, который так хорошо руководил спартанцами при Платее, был при них и тогда, когда они - примерно в 467 г. - победили аркадцев в тяжелом сражении при Дипее. В ночь перед этим сражением в лагере спартанцев сам собой возник алтарь, украшенный блестящим оружием, и вокруг него видны были следы двух коней. Заключив на основании этого, что им на помощь пришли божественные диоскуры, бойцы были охвачены таким мужеством и воодушевлением, что победили значительно превосходившего их численностью противника. Однако осведомленный грек, который передает нам эту историю, рассказывает, что это царь Архидам велел поставить алтари и провести вокруг них лошадей, чтобы поднять мужество своих воинов (Геродот, IX, 35; Полиэн, Стратег. I, 41).
3. Возвращаюсь еще раз к книге Оветта (Hauvette). Оветт верит, что сухопутное войско персов насчитывало 2 100 000 бойцов; он допускает, что число это на несколько сот тысяч человек преувеличено, но как раз 80 000 всадников представляются ему вполне вероятным числом (стр. 311, 312). Мое возражение, что персидская армия при современных условиях растянулась бы от Берлина до Дамаска и что даже если протяжение ее сократить на одну треть по сравнению с протяжением, необходимым для такой же по численности современной армии, то все же, когда передовые части подошли к Фермопилам, последние как раз только бы еще выступали из Сард, - это возражение не производит на Оветта никакого впечатления, ибо, по его мнению, положение античных армий было иным, чем армий современных. Современные войска совершают марш в колонне по четыре для того, чтобы половина дороги оставалась свободной, а, кроме того, между ротами, батальонами, полками, дивизиями всегда остается значительная дистанция. По мнению Оветта, персы этого не знали. Ксенофонт в "Киропедии" заставляет однажды 10 000 всадников построить каре в 100 чел. по фронту и 100 чел. в глубину; подобно этому могли двигаться и персы Ксеркса.
Ширина колонны, в которой совершает марш войсковое подразделение, зависит от ширины дороги. Если дорога хотя бы в некоторых немногих местах слишком узка для походной колонны, это создает затор, который прогрессивно возрастает к хвосту колонны и в конце концов становится совершенно непереносимым. Идущие далеко позади должны часами ожидать и тратят при этом свои силы или, если они не очень хорошо дисциплинированы, разбегаются. Передние уходят на столько же вперед, и колонна совершенно разрывается. Поэтому всякое хорошее военное руководство придает величайшее значение тому, чтобы предотвратить заторы при движении или, поскольку в крупных массах войск этого почти невозможно достигнуть, сократить заторы до минимума. Поэтому и введены дистанции между различными войсковыми подразделениями, чтобы небольшие заторы могли быть тотчас же ликвидированы, а высшие начальники непрерывно заняты тем, чтобы соблюдать эти дистанции. Если персы, как думает Оветт и как действительно могло быть, не применяли этого правила, то фактически их походные колонны растянулись бы на еще большее расстояние, чем современные. Современные войска с правильной предусмотрительностью следят за тем, чтобы половина дороги оставалась свободной. Для каждой двигающейся походным порядком части, и особенно на походе в неприятельскую страну, безусловно необходимо, чтобы была возможность сообщения вдоль двигающейся колонны для высших начальников, для посыльных, доставляющих приказы и донесения, а при некоторых обстоятельствах и для быстрого продвижения вперед какого-либо определенного подразделения, например конницы. И у персов это не могло быть иначе. На длинном пути от Сард до Геллеспонта и от Геллеспонта до Аттики приходится форсировать многочисленные реки, пересекать гористые местности, преодолевать горные ущелья. Во многих местах ширина мостов, бродов и горных дорог была, вероятно, не шире, а уже, чем те, которые приходится принимать в расчет современным армиям. Персы двигались, видимо, колоннами не по 100, зачастую даже и не по 4, а только по 2 чел., причем они естественно использовали возможно большее число параллельных дорог.
В собственноручных записях от 18 августа 1870 г. одного генерала из прусского гвардейского корпуса, который в этот день по специальному приказу продвигался в колоннах с более широким фронтом, я нашел пространное рассуждение о том, что по опыту автора этих строк такой марш широким фронтом по шоссейным дорогам своей цели не достиг, а "наоборот, вследствие частых заторов и остановок, после которых вновь начинали движение, сильно утомил войска, и совершенно естественно, что при таком длительном марше образовались промежутки, которые казались беспорядком".
Разница между предположениями Оветта (около 1 700 000 бойцов) и моим (максимум 25 000, вернее, конечно, 15 000-20 000 бойцов) велика, но это вполне подходящее выражение для различия методов наших исследований. Оно настолько велико, что какое-либо согласование кажется невозможным. Каждый отдельный факт из Персидских войн, каждая попытка причинного объяснения тех или иных связей должна быть различной в зависимости от того, примем ли мы ту или иную численность войск или хотя бы приблизимся к ней. Я полагаю поэтому, что не следует вдаваться в дальнейшие подробности, и отказываюсь от других ложных положений в этой книге, причем я еще раз отмечаю, что Оветт отнюдь не лишен эрудиции и проницательности, но что наши методы различны, - конечно, только практически различны: принципиально Оветт не отрицает объективной критики. Например, в вопросе о марафонском беге он также привлек объективные соображения, ссылаясь на дистанции в походной колонне и т.д. Однако он не применяет их последовательно и поддается самообману, будто там, где филологически опытный глаз не видит ничего невероятного, его нет и в действительности.
4. Какую массу представляло собой войско Ксеркса по моим цифровым расчетам, можно лучше уяснить себе, если представить его на походе. Армию силою в 20 000 бойцов или вместе с большим обозом в общей сложности около 70 000 чел., с большим числом лошадей, со слабой дисциплиной марша, зачастую также на узких неровных дорогах с подъемами, речными ущельями и другими естественными препятствиями мы должны представить себе (там, где эта армия не может использовать параллельных дорог) в виде колонны глубиной по меньшей мере в 10 миль (около 70 км). Если ничего особого не предстоит, то авангард должен выступить не раньше 5 часов утра, а хвост - прийти в лагерь не позже 6 часов вечера.
Тогда, чтобы пройти 2 мили (4 часа), последний человек должен выступить в 2 часа пополудни; таким образом в первый день достигнет цели марша меньше половины войска, или, другими словами, в течение 2 с лишком дней жители будут наблюдать прибытие все новых и новых войск, и некоторые части прибудут еще на третий день, а в последующие дни еще многие из отставших. Неудивительно, что здесь прекращается всякий счет.


[1] Геродот, IX, 32.
[2] "Berliner Dissertation", 1907 г.

Часть вторая ГРЕЦИЯ В ПЕРИОД РАСЦВЕТА

Глава I. ГРЕЧЕСКАЯ ТАКТИКА ДО ПЕЛОПОННЕССКОЙ ВОЙНЫ

В течение всего V в. фаланга гоплитов, одержавшая победу над персами, оставалась основною формой греческой тактики. Фаланга гоплитов представляет собою естественную тактическую форму для гражданского ополчения. Все, что требуется от каждого бойца в отдельности, очень просто и может быть достигнуто путем незначительного упражнения. Человек обучается движениям в тяжелых доспехах, управлять копьем, идти в затылок и держать направление. Здесь не нужно никакого сложного строевого учения. Все это образует единое, крепко спаянное целое, которое движется прямо вперед и незадолго перед встречей с врагом принимает разбег для атаки; по Геродоту, этот разбег был впервые сделан при Марафоне.
В нормальном бою гоплитов обычно получалось, что обе противные стороны подавались несколько вправо, а оба левых фланга несколько отклонялись назад, так как каждому отдельному бойцу правая, не прикрытая щитом сторона казалась менее защищенной; поэтому он и старался напасть на противника именно справа.
Таким образом, каждая сторона легко обходила неприятеля справа, приводила в смятение его левый фланг и на этом участке одерживала верх. Затем оба победоносных правых фланга должны были схватиться вторично, уже между собой, имея часто фронт обращенным в противоположную сторону, и только этот второй акт решал исход сражения.
Из этой особенности нельзя, однако, сделать никаких тактических выводов; основным характером боя остается фронтальная атака, без какого-либо расчленения фронта.
Этой тактики не меняли, хотя еще задолго до Персидских войн грекам стали известны ее слабые стороны. Уже в 511 г. на равнине неподалеку от Афин спартанцам было нанесено поражение фессалийскими всадниками (Геродот, V, 63), а все течение Персидских войн определялось страхом греков перед неприятельской кавалерией. Даже в сражении при Платее некоторые греческие контингенты понесли очень тяжелые потери из-за того, что были настигнуты фиванской конницей.
Однако мы не слышим ни о каких попытках принципиального разрешения вопроса об обороне против конницы путем введения новых тактических форм и приемов борьбы. Всадники, лучники и прочие легковооруженные по-прежнему остаются по отношению к гоплитам лишь вспомогательными родами оружия; в зависимости от обстоятельств, они иногда оказывают сильное влияние на исход сражения, но все еще не могут вырасти в существенную, органическую, составную часть войска. Так оно было в сущности уже и во время Персидских войн. Если здесь вовсе не было речи о коннице на стороне эллинов, то это объясняется отнюдь не тем, что у них вообще не было никакой кавалерии, а тем лишь, что их малочисленные всадники не решались выступать против персов; вероятно, поэтому большинство всадников оставляли дома своих коней и облачались в гоплитские доспехи.
Как в Спарте, так и в Афинах еще не созрели условия для образования действительно сильной конницы[1], хотя, например, в походе афинян на Сицилию всадники играют очень важную роль[2].
Как всадники, так, я думаю, и лучники должны были рассматриваться в Афинах как отборные отряды[3].
Хотя материальное снаряжение лучника обходилось дешевле, чем снаряжение гоплита, зато стрелок из лука нуждался в значительно более интенсивном обучении, чтобы быть пригодным для боя. Гоплит очень быстро бывал настолько подготовлен, что можно было поставить его в фалангу, а там уже сама масса вовлекала и вела его. Лучник должен был быть не только искусным стрелком, но еще, кроме того, отличаться быстротой и ловкостью, чтобы суметь близко подойти к неприятелю, а затем, в случае нападения на него самого, вновь отойти назад.
Следовательно, от него требовались самостоятельность, зоркость, находчивость и большое присутствие духа. Такие качества передаются в народе вместе с военными традициями путем воспитания молодежи с самых юных лет; в культурных государствах, как Афины того времени, эти качества воспитывались в высших сословиях, имевших достаточно средств и досуга для упражнений. Исходя из этого, я ищу лучников в том слое афинского гражданства, где сыновья были недостаточно богаты, чтобы обзавестись конем, но все-таки могли уделять своему военному образованию несколько больше времени и сил, чем широкие неимущие массы.
Кроме того, действительно хороший лук представляет собою дорого стоящее оружие. Кроме лучников, среди стрелков были еще пращники и копейщики. Праща требует большой ловкости, которая достигается только там, где молодежь по местной традиции с ранних лет упражняется в метании камней. Такая традиция существовала, например, на Родосе, а потому родосских пращников вербовали в качестве наемников.
Копейщика нельзя ставить на одну доску ни с лучниками, ни с пращниками, хотя и он, как и те, не носил брони. Однако его вооружение отнюдь не исключает легких доспехов. Так сперва у северных полугреческих племен, где ограниченность средств не позволяла обзаводиться полным вооружением, из копейщиков выработался особый род воинов - пельтасты. Они носили легкий круглый щит, шлем, несколько дротиков, меч, а большей частью также и плотный панцирь из кожи или стеганого холста. Современные негры - суданские и банту - кидают копье на расстояние до 40 шагов.
На прямое столкновение с гоплитами при равной численности пельтасты, конечно, не отваживались; но их легко можно было выставить в большем числе[4], а на трудно проходимой местности они легче могли двигаться и очень успешно оперировать против флангов и тыла гоплитской фаланги. При таких обстоятельствах лучник и пращник еще опаснее для гоплита, но пельтаст имеет то преимущество, что в крайнем случае все-таки может вступить и в рукопашный бой. Гоплит и лучник предоставляют лишь очень односторонние возможности их использования; пельтаст годен для всего, он бросает издалека копье, легко передвигается вперед и назад и имеет в своем щите достаточное прикрытие на случай рукопашной борьбы.
Люди, не носившие доспехов, сопровождавшие войска в качестве слуг и обозных работников, равным образом сохраняли тот же характер, какой они имели еще во время Персидских войн. А Эсхил изобразил нам в "Персах" (стих 441), как афиняне, перешедшие после сражения при Саламине на остров Пситталею, сперва обстреливали камнями отрезанных от остальных войск персов, а затем бросились на них с мечами наголо. Совершенно так же, по свидетельству Фукидида (I, 106), афинские гоплиты преградили дорогу отрезанному отряду коринфян, а легковооруженные расправились с ним, забрасывая его камнями. В этих случаях изменение могло иметь место лишь потому, что граждане-ополченцы - если не везде, то по крайней мере в Афинах - брали с собой на войну в качестве прислужников все большее и большее число рабов. То, что при этом терялось в военном отношении, возмещалось дальнейшим расширением категории специально обученных легковооруженных.
В боевом порядке всадники и не носившие доспехов, а также пельтасты ставились на флангах гоплитов. При благоприятных обстоятельствах иной раз удавалось использовать всадников и легкую пехоту таким образом, что в бою они оказывали гоплитам весьма действительную поддержку и приводили бой к успешному исходу или даже совершенно самостоятельно побеждали неприятельских гоплитов.
Как ни примитивны были по нашим представлениям тактические формы боя в Пелопоннесскую войну, еще примитивнее оказываются формы крепостной и осадной войн.
Воздвигались самые простые стены, но при условии достаточной бдительной сторожевой охраны они являлись для противника непреодолимым препятствием. Даже при неизмеримом превосходстве сил греки не умели и не решались штурмовать стены, предпочитая брать крепость измором.
1. Словом ψιλοί обозначаются вообще все те, которые не имели никакого предохранительного снаряжения; следовательно, сюда относятся как обозные солдаты, которые лишь случайно выполняли иногда воинские функции, так и настоящие воины-лучники, пращники, копейщики. Я передаю этот термин словом "Unbewappnete" - "невооруженные", "не имевшие доспехов" или "легковооруженные".
По Фукидиду (I, 60), коринфяне послали в Потидею 1600 гоплитов и 400 ψιλοί. Очевидно, под этими 400 подразумеваются не обозные солдаты, а только настоящие воины - легковооруженные. Фукидид (II, 79), очевидно, причисляет к φιλοί - легковооруженным - также и пельтастов. Там, где речь идет о сражении при Делии, Фукидид (IV, 93) снова делает различие между этими категориями и упоминает сперва 10 000 ψιλοί и затем отдельно 500 пельтастов.
У Фукидида же (IV, 94) мы читаем: "Легкого войска (ψιλοί), регулярно вооруженного, тогда не было, да его и вообще не было в Афинах". Эту фразу не совсем легко понять. Фукидид различает ψιλοί в смысле вооруженных обозных солдат, в огромном числе сопровождавших это войско, но при отступлении уже говорится о "легких войсках, регулярно вооруженных"; следовательно, здесь имеются в виду воины, как таковые, соответственным образом вооруженные, но без доспехов, т.е. лучники, пращники и, может быть, пельтасты. Если же он говорит, что подобной легкой пехоты город не имел, то это стоит в прямом противоречии с речью Перикла (II, 13), где ясно сказано, что город имел 1 600 лучников. Можно предложить такое объяснение: Фукидид не имеет здесь в виду лучников как специальную категорию воинов, а подразумевает под "легкими войсками, регулярно вооруженными", легкую пехоту типа пельтастов. Во всяком случае это место показывает, что ψιλοί не означают здесь у Фукидида настоящих воинов, так как они не были вооружены с предусмотренным заранее намерением, планомерно, специально.

ХАРАКТЕРНЫЕ СРАЖЕНИЯ ИЗ ЭТОГО ПЕРИОДА

2. Под Потидеей в 432 г. (Фукидид, I, 1, 2 и сл.) обе стороны - афиняне и соединившиеся против них халкидяне и коринфяне - имели наряду с гоплитами по нескольку сот всадников. Однако на этих всадников было возложено особое задание, и они с обеих сторон держались вдалеке от поля сражения, так что дрались только одни гоплиты между собою. Каждая сторона одержала верх на одном из флангов; затем союзники прекратили бой и тесно сомкнутым строем поспешно прошли мимо победоносных афинян обратно в город Потидею.
3. В бою при Спартоле в 429 г. (Фукидид, II, 79) халкидские гоплиты были побеждены 2 000 афинских гоплитов. Зато халкидская конница и легкая пехота, в том числе пельтасты, одержали верх над афинской конницей и легкой пехотой. Воодушевленные этим успехом халкидские всадники, пельтасты и прочие легковооруженные (имевшие, по-видимому, большой численный перевес) нападали на афинских гоплитов, каждый раз уклоняясь от боя, когда те шли в атаку, затем снова наступая, как только те останавливались или отступали, и обстреливая их издалека. Таким порядком они в конце концов обратили противника в бегство, пустились в преследование и убили из 2 000 гоплитов 430, в том числе всех военачальников.
4. Совершенно аналогичное поражение, как при Спартоле, потерпели афиняне в 426 г. в Этолии, под предводительством одного их своих лучших полководцев - Демосфена. Пока у их лучников хватало стрел, они держали неприятельских копейщиков на расстоянии; когда же все стрелы были истрачены, тогда неприятельская легкая пехота, то устремляясь вперед, то вновь отступая, стала со всех сторон теснить гоплитов, истощила их силы и в конце концов значительную часть их истребила. Здесь, в лесистой и холмистой местности, всадники не принимали участия.
5. Подобным же образом и афиняне в 424 г. победили запертый на острове Сфактерии отряд спартанцев в 420 чел. (Фукидид, IV, 27-29). Как ни мал был этот отряд лакедемонских гоплитов, афиняне не хотели предпринять против них прямое нападение, чтобы самим не понести потерь, какие были бы неизбежны в упорном рукопашном бою с доблестными и доведенными до отчаяния воинами.
Они оставили своих гоплитов в резерве и выпустили на спартанцев огромную массу легкой пехоты, от лучников до гребцов, оставивших триеры и вооружившихся просто камнями. Будучи окружены со всех сторон, спартанцы в конце концов не устояли перед этим численным превосходством, причем афиняне не понесли значительных потерь. Следует особенно подчеркнуть, что производимый неприятельскими толпищами шум мешал спартанцам понимать команды своих военачальников.

* * *
Во II томе 1-го издания этого труда я сделал к последнему абзацу некоторое добавление, которое теперь переношу сюда.
Осаде спартанцев на острове Сфактерии в 425 г. я не уделил места в своем труде потому, что - как бы ни было интересно само по себе это событие - оно, однако, не имеет отношения к истории военного искусства. История военного искусства не является общей историей войн. Об этом я, кстати, напомню Ад. Бауэру, который удивляется ("Histor. Zeitschr.", 86, 285), что я так кратко обработал историю Диадохов. Я смогу признать это недочетом только в том случае, если кто-либо докажет, что в военном искусстве эпохи диадохов произошли какие-либо изменения, оставшиеся вне моего поля зрения.
Делая оговорку, что это собственно сюда не относится, я все-таки добавлю несколько слов о Сфактерии, так как Эд. Мейер (а, а. О. II, 333) заявил о своем несогласии с ранее опубликованным мною на этот счет исследованием ("Стратегия Перикла в свете стратегии Фридриха Великого", приложения); между тем его полемика покоится на чистом недоразумении, и я хотел бы предостеречь других читателей от того же заблуждения. Впрочем, я считаю нужным предупредить, что этот вопрос - толкование Фукидида и высказанное в связи с этим делом осуждение Клеону - я считаю труднейшей темой и самой тонкой психологической проблемой во всей военной истории.
Фукидид совершенно прав, прав абсолютно и безусловно; но кто не хочет и не может удовлетвориться тем, что просто разделит чувства Фукидида, а захочет в самостоятельном анализе составить свое собственное суждение, тому следует прежде всего основательно изучить Клаузевица и усвоить его психологию стратегии, чтобы затем суметь применять ее уверенно и самостоятельно.
Здесь я только укажу недоразумения и ошибки, допущенные Мейером в его исследовании. Я высказал положение, что если афинянам удалось благополучно высадиться на острове, то этим они в значительной степени обязаны были оплошности самих спартанцев, которые не держали бдительной стражи. Остров не имеет и полумили в длину; если бы спартанцы установили вокруг сторожевые посты и завели систему сигнализации, то через полчаса после того, как замечено было бы приближение афинян, т.е. прежде чем десант успел бы действительна высадиться и построиться в боевом порядке, главные силы спартанцев были бы уже на месте и сбросили бы высадившихся обратно в море. Мейер считает "понятным", что осажденные не проявили такой осторожности. За два месяца с конца перемирия афиняне не сделали ни одной попытки предпринять наступление. "Неудивительно, что спартанцы не ожидали нападения и не считали нужным истощать свои силы в утомительной сторожевой службе". Это извинение спартанцев тем менее может быть признано удовлетворительным, что здесь не может быть и речи об "утомительной сторожевой службе".
Что же еще делать осажденному гарнизону, как не вести наблюдение за противником?
Благодаря превосходному топографическому обследованию, произведенному англичанином Грэнди (Grundy, "Journal of Hellenic studies", ν. 16, 1896), мы теперь в состоянии еще конкретнее разобрать тактическую сторону вопроса, причем мои прежние аргументы, основанные больше на принципиальных соображениях, получат, таким образом, существенную опору.
Остров Сфактерия поднимается над морем сплошной стеной утесов в несколько сот футов высоты. Он очень узок (500-750 м), а в длину имеет половину немецкой мили (около 3,5 км). Высадка возможна только в семи местах, причем из этих семи мест одно лежит на северной оконечности острова, а все остальные сосредоточены посредине или на юге.
Однако у северной отмели берег тотчас круто поднимается вверх, так что там нельзя было бы высадить и развернуть большой десант; более удобные для производства десанта места представляли афинянам средний и южный берега, где непосредственно у моря не встают крутые высоты, а образуется между утесами широкий и пологий склон.
Спартанскому коменданту Эпитиду было бы достаточно установить наблюдение только за этими пунктами.
Семь ежедневно сменяемых постов - по два спартиата и дюжине илотов, - едва ли такую стражу можно было бы назвать чересчур обременительной. Но если бы даже спартанцы это и сделали, то, думает Мейер, от этого почти ничто не изменилось бы. Афиняне легко расправились бы с небольшим сторожевым отрядом и утвердились бы на острове, прежде чем подоспела бы помощь. Такое понимание военной обстановки во всех отношениях ошибочно. О "расправе" со сторожевым отрядом не может быть и речи, так как он, само собой понятно, вовсе не вступил бы в бой: его единственная задача - своевременно дать сигнал и выслать гонца. Нужно было только правильное несение службы этим сторожевым аппаратом. Высадка десанта в несколько тысяч человек (гоплитов и легковооруженных) на тесном пространстве совершается не так-то быстро. Ни один пункт берега не был удален от спартанского лагеря (в центре острова) больше, чем на четверть мили (1,75 км). Между тем мы видели, что те участки берега, где действительно была возможна высадка, лежали все в одном направлении; следовательно, если бы спартанцы расположились лагерем не совсем посредине острова, а несколько ближе к югу, то они могли бы прибыть еще быстрее. Если бы афиняне высадились на северном конце, то спартанцам потребовалось бы несколько больше времени, чтобы туда подойти, но все же они пришли бы раньше, чем афиняне успели бы взобраться на утесы. То место, где, по мнению Грэнди, фактически высадились афиняне (у источника, посредине острова), отстояло от лагеря спартанцев не более как на 1 200 м. Таким образом, следует признать по меньшей мере весьма спорным вопрос, кто быстрее успел бы обернуться - афиняне ли выстроиться в боевой порядок или же спартанцы (если бы они были вовремя предупреждены) начать атаку; а при той грозной славе, которой все еще пользовалась спартанская фаланга, едва ли бы даже удалось двинуть на противника большой десант, уже высадившийся, но еще не выстроившийся. Грэнди совершенно прав, говоря, что рассказ Фукидида об этом сражении афинян с небольшой спартанской фалангой, которую они превосходили численностью в несколько раз, производит такое впечатление, точно свора собак окружила умирающего льва, воет и лязгает зубами, но не смеет к нему подступить.
Если бы Мейер был прав в своем утверждении, что "такую протяженную позицию, как сфактерийская, невозможно защищать от внезапного нападения", или, иными словами, если бы возможность неудачи для афинян при их огромном численном превосходстве была совсем исключена, то тогда совершенно ясно, что всех афинских полководцев, противившихся этому предприятию, следовало безжалостно клеймить позором. Но Мейер и сам не преминул добавить, что "нападение на остров все-таки было смелым предприятием", так как противник мог случайно получить предостережение или случайно оказаться очень бдительным. Если заменить эту "случайную бдительность" постоянной и обязательной, то все расхождение между мною и Мейером будет устранено. Но было бы совершенно ошибочно из ясного сознания опасности предприятия делать заключение об его несвоевременности.
Если Мейер, меняя смысл моих слов, говорит, что я, подобно Никию, "склонен считать высадку чистым дилетантизмом, преступавшим все законы правильного, методического ведения войны", то это лишь доказывает, как плохо он понял меня. То же непонимание породило и другой упрек, будто я упустил из вида, что афиняне не смогли бы сохранить свою позицию, если бы блокада затянулась до зимы.
Я не привел этого соображения, так как оно слишком очевидно; само собою разумеется, что афинянам было в высшей степени важно принудить к сдаче гарнизон Сфактерии до наступления зимы.
Объявив высадку на Сфактерии довольно легко выполнимым делом, Мейер вполне последовательно отводит и мою ссылку на невыполненную при аналогичных обстоятельствах высадку на Альзене, - ссылку, которую я привел для освещения обстановки; в деле при Альзене датчане господствовали над морем, и пруссакам пришлось бы высаживаться под датским картечным огнем. Значит, здесь предприятие было действительно чрезвычайно трудным и опасным. Различие совершенно очевидно, но оно сглаживается другими обстоятельствами. Остров Альзен имеет 2 мили (15 км) в длину, и берега его изрезаны глубокими бухтами, так что здесь могло бы пройти много часов, пока главные датские силы проявились бы на том участке берега, который подвергся бы внезапному нападению. Сфактерия же - совсем небольшой островок, где гарнизон, если бы только провел правильную подготовку и нес бдительную стражу, всегда мог бы почти мгновенно явиться на место. Следовательно, tertium comparetionis заключается в том, что и здесь, и там успех зависел исключительно от неожиданности нападения. В заключение замечу еще, что Мейер перепутал попытки переправы в альзенском деле. Попытка, о которой я говорю, предполагалась совсем не на том месте, где потом фактически под артиллерийским огнем была осуществлена другая, о которой говорит Мейер. У Баллегаарда, где предполагалась первая такая попытка, фиорд настолько широк, что от прибытия одного транспорта до прибытия другого должно было пройти 2 часа; зато это место лежит очень далеко от Зондербурга. А Затруп, где три месяца спустя действительно была совершена переправа, лежит довольно близко от Зондербурга, но зато и фиорд здесь очень узок.
Выставляя дело при Сфактерии так, как будто бы оно почти не было сопряжено с возможностью неудачи, Мейер приписывает главную заслугу техническому исполнителю предприятия, полководцу Демосфену.
"Участие Клеона ограничивалось только тем, что он дал ему (Демосфену) возможность осуществить предприятие и взял на себя нравственную ответственность за исход дела". Это ли не пример самого полного непонимания сущности стратегии!
Как ни велика заслуга Демосфена при осуществлении предприятия, все же самое предприятие остается делом того человека, который принял великое решение, взял на себя ответственность за исход и к тому же еще обладал достаточным умом и знанием людей, чтобы выбрать превосходнейшего военного техника и возложить на него практическую задачу.
Только уяснив себе во всей полноте значение клеонова подвига, можно понять всю трудность вставшей перед историками проблемы: каким же образом этот самый Клеон был все-таки лишь грубым, беззастенчивым демагогом? От Грота до Ланге историки искали разрешения в том, что возвышали личность Клеона, объявляя приговор Фукидида несправедливым. Мейер, который согласен со мною, что дело при Амфиполе показало полное ничтожество Клеона, пошел по другой дороге и пытается восстановить единство личности этого человека, сводя на нет его заслугу при Сфактерии. Оба пути одинаково ложны. Клеон действительно сделал большое дело, и я отнюдь не держусь мнения, как меня толкует Мейер (стр. 333), что оно ему удалось только по милости обстоятельств.
Если вопрос стоял так просто, почему же Фукидид не изложил его нам именно в этом смысле? Почему он не приписывает попросту всю заслугу Демосфену, как это сделал Аристофан? Почему он вводит нас в смущение, объявив сперва требование Клеона "безрассудным", а непосредственно затем рассказывает о его блистательном осуществлении?
Прежде чем критиковать Фукидида, надо научиться его понимать, и я рад, что Мейер тоже решительно отводит все заблуждения ложной новейшей учености, которая хочет судить о военном плане Перикла или о событиях под Амфиполем умнее, чем сам великий учитель. Мы должны принять также и этот момент - роль Клеона в сфактерийском деле. Фукидид знал, что делал, когда ничуть не умалил объективную заслугу демагога и в то же время изобразил нам самого человека ничтожным трусом.
Именно это противоречие и делает из Клеона тот политический тип, каким он сохранился в памяти истории - и сохранился заслуженно. Фукидид едва ли взял бы на себя труд так тщательно обрисовать нам этого отталкивающего человека, если бы роль его была так незначительна и сфактерийские лавры так легко было сорвать. Мало того, надо сделать еще один шаг и сказать, что не только Клеон, но и современные ему Афины сильно проиграют, если мы признаем вместе с Мейером, что город в тот промежуток времени - со смерти Перикла до выступления Алкивиада - так оскудел политическими талантами. Но дело обстояло иначе. Перед Афинами стояла такая великая и трудная задача, что всесторонне разрешить ее мог бы только очень крупный человек. Такого человека не оказывалось, а потому Клеон и смог не только занять видное положение, но и свершить однажды действительно великое дело. Именно так следует здесь понимать Фукидида, и тем, кто еще не оставил сомнений и не чувствует себя удовлетворенным моими комментариями в моей вышеназванной брошюре, я могу преподать только один совет: изучать Клаузевица и еще раз Клаузевица, пока через него не станет понятен Фукидид (ср. следующую главу, прим. 6).
6. При Ольпе в 426 г. Демосфен победил амбракийско-пелопоннесское войско, хотя противник имел численный перевес. Афинский полководец посадил в засаду резерв, который, когда завязалось сражение, напал на неприятеля с тыла. Такой маневр мы встречаем очень редко.
7. Предтечей позднейших времен является данное Фукидидом[5] (IV, 93-96) изображение сражения при Делие (424 г.). Обе стороны, афиняне и беотяне, имели равные силы в гоплитах (по 7 000 чел.); беотяне сверх того имели 10 000 не носивших доспехов. У афинян же их было лишь немного, так как основная масса легкой пехоты, которую они также имели при себе, уже ушла вперед. Далее, у беотян было 1 000 всадников; число афинских всадников не указано, но во всяком случае оно было значительно меньше, чем у беотян; Афины и вообще-то вряд ли имели в то время более 900 всадников, причем, конечно, многие из них не принимали участия в походе, а 300 всадников были оставлены в резерве при Делии, чтобы оттуда действовать неприятелю в тыл; однако беотийская конница не допустила этого.
Вся масса беотийской легкой пехоты не оказала никакого влияния в этом сражении, так как лесные ручьи мешали ей подобраться к неприятелю, - верный показатель ее чрезвычайно низкой боеспособности. Бой, как обычно, разыгран был гоплитами. Афинские гоплиты были построены равномерно по 8 чел. в глубину и, следовательно, образовали фронт в 880 чел. Беотяне стояли по различным контингентам различно, а главный фиванский корпус в глубину чуть ли не в 25 человек. Таким образом, беотийская боевая линия должна была быть значительно короче афинской. Но это выравнивалось численным превосходством беотийской конницы.
О настоящем конном бое мы ничего не слышим. Афиняне победили на своем правом крыле и стали обходить стоявшие ближе к середине беотийские части, которые понесли тяжелые потери. Но тем временем глубокая фиванская фаланга, имевшая со своего фланга прикрытие в коннице, а, может быть, также и в естественных условиях местности, оттеснила стоявшее против нее левое афинское крыло; когда же сражение приняло здесь благоприятный для беотян оборот, фиванский полководец Пагонд послал два отряда всадников на помощь другому крылу; внезапное появление этих всадников вызвало панику среди афинян и также на этом участке решило сражение в пользу беотян. В преследовании и избиении бежавших афинских гоплитов приобрела значение наряду с конницей также и многочисленная легкая пехота беотян.
8. На сражении под Амфиполем (422 г.) я подробно остановился в приложениях к моей книге "Стратегия Перикла". Афиняне проиграли бой вследствие неспособности Клеона, который в самонадеянном безрассудстве подставил войско под удар, когда оно едва только перешло из боевого порядка в походный. Лакедемонских гоплитов Брасида поддерживали конница и легкая пехота.
9. В сражении при Мантинее (418 г.) спартанское войско насчитывало в общем 7 000-8 000 чел.[6], а соединившиеся против него мантинейцы, аргивяне и афиняне были несколько сильнее. В связи с этим сражением Фукидид специально говорит о свойственном греческой тактике выдвижении правого фланга. Спартанский царь Агис боялся, что противник обойдет его с левой стороны; во избежание этого он приказал своему левому крылу отделиться от центра и податься влево; в образовавшийся промежуток должны были вклиниться два лоха с той части правого фланга, которая выдавалась за боевую линию противника. Однако начальники обоих лохов не хотели оставить своего выгодного места и отказали царю в повиновении. Таким образом, левое крыло осталось оторванным от главных сил, было охвачено с двух сторон и разбито. Однако правое крыло тем же порядком победило на своем участке, а так как эта победа была одержана над более значительной частью неприятельского войска, то она и решила исход; правое крыло мантинейцев и аргивян, когда Агис обратился против него, не осмелилось возобновить борьбу и оставило поле сражения[7].
Фукидид подчеркивает, что потери разбитого в первую очередь аргиво-афинского крыла были бы гораздо значительнее, если бы его не поддержала афинская конница. У спартанцев тоже были всадники, однако, мы ничего не слышим о конном бое. О легковооруженных также нет речи.
10. По Фукидиду (VI, 64), Никий не хотел идти сухим путем из Катаны к Сиракузам, так как афинские легковооруженные и обоз могли бы потерпеть большой урон, если бы на них напали по дороге сиракузские всадники. У афинян конницы не было вовсе.
Под Сиракузами афиняне заняли позицию, при которой неприятельская конница не могла их сильно беспокоить. "Стены, дома, деревья, болота и скалы, - говорит Фукидид, - служили им прикрытием".
11. Очень темно сообщение Фукидида (VI, 67) о первом сражении под Сиракузами. Афиняне, читаем мы, выставили собственно в боевую линию только половину своего войска, а из другой половины подальше в тылу образовали каре, внутри которого поместили весь обоз; эта вторая половина в то же время получила приказ идти в случае нужды на помощь первой. Обе фаланги имели по 8 чел. в глубину. Как же мы должны представить себе это каре с обозом в середине? Почему охрану обоза не поручили многочисленной массе легковооруженных, каковой афиняне располагали в лице своих матросов?
Ведь войско и без того было слабо гоплитами по сравнению со всем сиракузским ополчением. Сиракузяне имели фалангу вдвое глубже афинской, в 16 рядов, и сверх того еще 1 200 всадников. Тем не менее афиняне победили; роль неприятельской конницы свелась лишь к тому, что она воспрепятствовала преследованию.
Историки Грот и Голем (Holm, Geschichte Siciliens im Altertum, II, 26), насколько я могу судить, до сих пор просто повторяют фукидидовский рассказ, не вдаваясь в рассмотрение вопросов, которые встают перед читателем. Несмотря на свою победу, Никий вернулся обратно в Катану, так как ничего не мог сделать без конницы.
Если сиракузская конница, не принеся пользы в самом сражении, все-таки хоть остановила преследование, то это как будто ставит ее выше персидской, которая при Марафоне не сумела исполнить и этой задачи. Однако причина заключается в том, что сиракузяне были уверены в безусловно обеспеченной возможности отступления, тогда как персидские всадники при Марафоне не имели этой уверенности и, когда пехота обратилась в бегство, ими овладело чувство, что теперь одно спасение - скорее на корабли, а кто вовремя не поспеет, тот пропал. При Платее, если часть персидского войска была выделена, надо принять в расчет большой численный перевес греков; впрочем, мы не знаем, может быть, персидская конница до некоторой степени задержала преследование.
12. Когда явился Гилипп, он сейчас же нашел, как сиракузянам использовать свое превосходство в коннице. Он направил всадников вместе с копейщиками (Фукидид, VII, 6) афинянам во фланг, а сам той порой повел фронтальную атаку, и афиняне были разбиты.
13. Рассказ Диодора (XIII, 72) о походе царя Агиса на Афины в 408 г. содержит так много непонятного и невероятного, что вряд ли может быть использован историками. Войска Агиса насчитывали будто бы 14 000 гоплитов, 14 000 легковооруженных и 1200 всадников. Фаланга имела 4 чел. в глубину и 8 стадий, т.е. 1 500 м, в длину. В таком случае на человека приходилось по фронту всего 43 см. В то же время, читаем мы, эти войска оцепили третью часть афинской стены; тогда они в полную противоположность такому чрезвычайно тесному строю фаланги должны были растянуться на добрых 30 стадий (свыше 5 000 м) по всей равнине к северу от города до Ликабетского хребта. Афиняне, читаем мы далее, выслали в бой конницу, которая не уступала по численности неприятельской коннице и одержала над ней победу. Мыслимо ли, чтобы Афины еще в 408 г. вдруг смогли выставить 1 200 боеспособных всадников? На другой день афинское войско, по рассказу Диодора, выстроилось для боя так близко к стене, что было покрыто пущенными сверху стрелами и дротиками. Много ли гоплитов могли выставить тогда Афины, если в то же самое время был выслан с Алкивиадом большой флот? Неужели спартанцы, при их большом численном превосходстве, действительно боялись пробежать неширокую полосу под дождем афинских стрел и дротиков, посылаемых со стены, чтобы затем одержать верную победу, сулившую полное истребление прижатых к стене афинских гоплитов? Как только завязалась бы рукопашная схватка, камни, стрелы и дротики со стен причиняли бы спартанцам не больше вреда, чем самим афинянам, а всего вернее - городской гарнизон должен был бы прекратить этот обстрел со стен, чтобы не убивать своих же.
14. Обстоятельный рассказ Фукидида об осаде и взятии измором Платеи во время Пелопоннесской войны оспаривался Мюллер-Стрюбингом ("Jahrb. f. Philol.", Bd. 131) на основании данных топографии; однако Герман Вагнер (Progr. d. Gymn. v. Dobberan 1892 и 1893 гг.) вполне восстановил версию Фукидида.


[1] Только во время Пелопоннесской войны спартанцы завели у себя всадников и лучников для защиты своей земли от афинян, совершавших то здесь, то там набеги с моря (Фукидид, IV, 55).
[2] Ср. Bauer, § 52.
[3] Wernicke в Гермесе (Hermes, XXVI, стр. 51, 1891 г.) высказывает мнение, что афинские граждане, служившие в качестве стрелков (лучников), происходили из беднейших слоев населения.
[4] По Ксенофонту (Hellenica, I, 2, 1), Фрасил выслан был с флотом и вооружил 5 000 своих моряков как пельтастов.
[5] Отступающий от него рассказ Диодора наряду со свидетельством Фукидида не должен идти в расчет, как это правильно было указано еще Гротом.
[6] Белох в Bevölkerung (стр. 140) исчисляет, что лакедемонян могло быть 4 234 чел. К этому надо прибавить неодамодов, брасидейцев и союзников. Едва ли можно заключить из Фукидида (IV, 55), что здесь было также ровно 400 всадников. Ср. выше стр. 5051, прим.
[7] В рассказе Фукидида (V, 37 и сл.) можно усмотреть некоторое противоречие: там сперва говорится, что лакедемоняне выстроили свои лохи в затылок (έξήζ — один за другим) в центре, на крайнем же правом крыле стояли вместе с тегейцами еще немногие лакедемоняне, а потом оказывается, что с этого крыла приказано было отозвать целых два лоха, несомненно, лакедемонских. Бузольт (Hermes, Bd. 40, 1895 г., стр. 399) пытается разрешить противоречие в том смысле, что эти два лоха составляли не крайнее правое крыло, а должны были быть взяты с правой части центра; образовавшиеся при этом промежутки можно было снова закрыть путем сдвига вправо других лакедемонских лохов. В этом нет ничего невозможного, но все-таки я не рискнул бы утверждать это положительно. Слово o’´λιγον у Фукидида всегда может охватывать довольно широкий круг; например, незадолго перед тем (66, 4) он говорит, что у лакедемонян все войско, за исключением небольшой части, состояло из начальников. Следовательно, если у Фукидида сказано сперва, что лакедемоняне выстроили свои лохи один за другим, а затем мы слышим, что немногие, помещавшиеся на правом крыле и отделенные от прочих чужими контингентами, составляли на деле целых два лоха (из семи), то это может объясняться просто некоторой небрежностью выражения. Во всяком случае под немногими никак не могут разуметься единичные воины; это непременно должны были быть какие-то тактические единицы, т.е. по меньшей мере один лох, а может быть, и два.
Также и другое предположение Бузольта (стр. 418), что непокорными полемархами в этом сражении были не начальники лохов, а офицеры из царского штаба, мне ничего не разъясняет. Для передачи приказа нужен был только один человек, и строптивость такого царского адъютанта, с одной стороны, едва ли понятна, а с другой стороны, дело слишком легко могло быть исправлено посылкою другого адъютанта. Вся эта история становится понятной лишь при том предположении, что упоминаемые здесь полемархи были командирами лохов.

Глава II. СТРАТЕГИЯ. ПЕРИКЛ

Тактические положения, как мы видели, мало изменились за время между Персидскими и Пелопоннесской войнами. Однако Пелопоннесская война имеет совсем иной характер, чем те войны. В Персидских войнах основное - это неравенство обоих противников в вооружении и тактике. В Пелопоннесской войне греки сражаются против греков; их вооружение и тактика однородны, но своеобразно то, что одна сторона имеет на море такой же перевес, как другая на суше. Этим ставятся совершенно новые задачи стратегического характера. Персидские войны велись до решающего исхода; они не могли кончиться иначе, чем победой персидского царя и полным порабощением им греков или же чудовищным поражением персов. Пелопоннесская война тянется 27 лет, проявляется в нескольких сухопутных сражениях, но без решительного исхода и кончается только тогда, когда особые обстоятельства позволяют спартанцам создать такие же мощные силы на море, какие были у афинян.
Когда разразилась война, нельзя было ожидать ни от одной из сторон такого развития. Жили исключительно представлением, что перевес одной стороны на море и другой на суше так велик, что более слабая сторона не может сделать решительного тактического шага и довести дело до такого сражения, как при Саламине и Платее.
Перед стратегией тем самым была поставлена новая своеобразная задача - война без решающего столкновения, только измором. Тут мы наталкиваемся на одно из сложнейших, но часто встречающихся явлений мировой истории. В самой природе войны лежит намерение захватить и сокрушить врага, чтобы покорить его своей воле. Все силы собираются для одного большого удара, для сражения, которое должно привести к исходу или за которым последуют другие сражения, пока не наступит решительный исход. Задача стратегии - подготовить этот исход и привести к нему при наиболее благоприятных условиях. Теперь же мы встретились (и будем постоянно встречаться и в дальнейшем) с такой войной, где по различным причинам такие решающие столкновения исключаются. Но все же находятся средства сломить волю противника и достигнуть политической цели войны.
Совершенно так же, как при Марафоне, при Фермопилах, при Саламине и при Платее, мы видим, что из эллинского народа выдвинулся человек, который понял всю глубину новой задачи и с классической уверенностью разрешил ее.
Афинянин Перикл понял, что его город не может соперничать с пелопоннесско-беотийским союзом на суше; отсюда с неумолимой логикой он вывел заключение, что вся Аттика должна быть очищена и предоставлена неприятельским войскам. "Если бы я думал, что вас можно убедить, я заставил бы вас самих опустошить вашу родину", - сказал он афинянам. Население всей страны должно было укрыться в городе и между длинными стенами, связывавшими город с его портами - Пиреем и Фалерном. Но за опустошения, нанесенные врагами, афиняне отомстили тем, что афинский флот блокировал неприятельские гавани, разрушил торговлю всех городов противника и, высаживаясь внезапно в разных местах, нанес неприятельским странам такой же, если не больший вред, какой был нанесен Аттике. Что могло выйти при таком ведении (или, скорее, "неведении") войны?
Конечно, исходом не мог явиться сокрушающий удар; речь шла лишь о том, кто раньше сдаст, кто не в состоянии будет выдержать страданий и изнеможет под тяжестью лишений.
Можно было создать план войны без кровопролития; но, конечно, было совершенно невозможно исключить резкие удары, которые способствовали тому, чтобы склонить противника к уступкам. С большой обдуманностью и мудрым предвидением Перикл, излагая свои военные планы афинянам, прибавил, что надо воспользоваться случаем, "который не ждет".
Стратегия измора, которая принципиально отказывается от абсолютного решения, несет с собой ту опасность, что полководцы могут сделаться слишком осторожными. В каждой войне бывают случайности, которые должны быть использованы решительно и храбро. Но удастся ли их использовать, - это почти всегда дело судьбы. Полководец никогда не знает точно, насколько силен противник и не будут ли играть роль какие-либо обстоятельства, учесть которые он не сможет. Пока он медлит, взвешивает, вновь и вновь исследует, случай упущен; полководцу всегда бывает вдвое, в десять раз труднее найти в себе решимость для дальнейших действий, если основным принципом ведения войны для него является положение, что окончательный исход зависит не от решительного сражения с присущим ему риском, а от постепенного изнурения противника. Но по ходу нашего изложения, особенно когда речь идет о позднейших временах, мы увидим, как часто полководцы терпели поражение, если они держались принципов стратегии измора и избегали решительных сражений. Тогда мы поймем, как значительны слова Перикла о том, что, даже принимая за основание принципы стратегии измора, никогда не следует упускать случая, "который не ждет".
Афиняне считали, что Перикл как полководец одержал девять побед. Мы слишком мало знаем об этих победах, чтобы сделать какие-либо заключения о стратегических способностях Перикла, но ведение Пелопоннесской войны, связанное с известием о многих боевых победах, заставляет нас отвести Периклу место не только среди государственных мужей, но и среди великих полководцев всемирной истории. Не план войны как таковой дает ему на это право (ибо не советы, но поступки создают славу полководца), а колоссальная решительность, которая нужна была для того, чтобы, не останавливаясь на полпути, заранее учесть, чем нужно было пожертвовать, - уступить всю Аттику врагу, суметь силой своего личного авторитета разъяснить это решение демократическому народному собранию и заставить принять его. Проведение этого решения есть стратегическое действие, которое можно поставить в уровень с любой победой. В 480 и 479 гг. афиняне очистили перед персами не только страну, но и самый город; это был еще более величественный шаг, но совсем другого рода. Это был поступок, вызванный отчаянием, когда другого выхода не оставалось, если не хотеть покориться врагу. Сражение, посредством которого хотели вновь завоевать родину, должно было разыграться немедленно. В Пелопоннесской войне речь также шла о неизбежной необходимости, но не о такой, которая была явно перед глазами, а такой, какую мог предугадать только вдумчивый стратег; речь шла об оставлении города не только в данный момент, но о действии, которое предполагалось повторять из года в год. Еще теперь иногда выскакивают ученые умники, которые оспаривают необходимость этого поступка и тем самым лишний раз подтверждают мудрость Перикла, который сумел заставить суверенный афинский народ принять такую трудно понимаемую стратагему.
Военный план Перикла выполнялся афинянами продолжительное время, причем в первые полтора года, пока Перикл стоял во главе города, проводилась умная и энергичная последовательность в действиях, так что различные мероприятия вполне соответствовали друг другу; с не меньшей силой велись действия и после падения и смерти Перикла, но без согласования отдельных действий, толчками, под влиянием момента, часто под действием речей того или иного оратора. Несмотря на это, Афины сохраняли превосходство над противником. Даже страшные опустошения, которые произвела чума, похитившая четверть афинского населения, не сломили силы этого города, а непрестанная малая война предоставила в конце концов "случай" к решительному удару. 420 лакедемонян были заперты на острове Сфактерии, другая часть была убита, а остальные 292 чел. - из них 120 спартиатов - были взяты в плен.
Этой победой через 5 лет после смерти Перикла был выполнен его военный план. Ясно, что конечной целью войны нельзя считать порабощение Афинами всей Греции, как впоследствии Рим поработил Италию. Об этом не думал ни Перикл, ни другой какой-нибудь афинский государственный деятель; для этого Афины были слишком слабы; для этого надо было бы не только выиграть крупные сражения на суше, но также осадить и занять неприятельские города - Фивы, Мегару, Коринф. В этой войне для Афин, как и в современных европейских войнах, речь шла только о самоутверждении, о сохранении равновесия и о распространении сферы влияния.
Из-за отсутствия опытного руководителя, государственного мужа, Афины после смерти Перикла упустили момент и благоприятное для них положение для заключения выгодного мира. Но даже после того, как афиняне были разбиты гениальным спартанским полководцем Брасидом при Амфиполе, они все же могли еще заключить мир, при котором полностью сохранили свое положение, а в сущности больше ничего и не было нужно.
Через 8 лет война снова разразилась, и афиняне ее проиграли, потому что пренебрегли одним из существеннейших советов Перикла, который предупреждал "не делать во время войны новых завоеваний".
Уже в 424 г., возгордившись успехом при Сфактерии, афиняне провели большую операцию на суше и потерпели очень тяжелое поражение (при Делии), где они потеряли не менее 1 000 гоплитов. При заключении мира, который в сущности был только перемирием, они предприняли покорение Сицилии, потеряв при этом около 6 000 граждан[1], большой флот и снаряжение. Это привело к поворотному пункту.
Теперь ионийцы осмелились отделиться от Афин, пелопоннесцы появились на море и вступили в союз с персидским царем. Этой комбинации сил Афины выдержать не могли, были, наконец, побеждены на море и вынуждены покориться.
1. Основным вопросом при обсуждении Пелопоннесской войны является, конечно, вопрос, правилен ли был план Перикла. Ответ на него зависит в большой степени от статистики. Если правда, что в Афинах тогда было 60 000 граждан, тогда как установлено, что в Лакедемоне было не больше 2 000-3 000 спартиатов и 9000 периойков, то Афины, конечно, могли проводить такую политику и такой способ ведения войны, как Рим. Надо понять всю важность установления этих сухих цифр. От них зависит суждение о Перикле, а отсюда и суждение о Фукидиде. Авторитет величайшего из историков был бы непоправимо подорван, а один из столпов греческой литературы был бы опрокинут, если бы только кто-нибудь доказал, что в Афинах в 431 г. было 60 000 граждан. Ибо если Фукидид неправильно судит о Перикле и его политике, то мы вообще не можем ему доверять.
К счастью, обо всем этом не может быть и речи. То, что афиняне при Делии выступили "всенародно" и имели только 7 000 гоплитов, непреложно доказывает при сопоставлении с другими цифрами, что в Афинах никогда не было 60 000 граждан. Можно допустить, что Афины, кроме упомянутых в речи Перикла 15 800 фетов и метойков, выставили еще 8 000 чел. и снабдили их гоплитским вооружением. Кроме того, могли быть призваны некоторые союзники и выставлено большое количество наемных гоплитов. Если отнять те войска, которые непременно должны были остаться на местах, и принять во внимание, что значительная часть триер тоже должна была быть в готовности, то Афины с величайшим напряжением могли бы выставить войско в 25 000 гоплитов. Войско, с которым пелопоннесцы напали на Аттику, Белох исчислил сначала в 30 000, затем[2] в 27 000 гоплитов. Следовательно, победа в открытом бою представляется не совсем исключенной для афинян. Но какую пользу это могло принести?
"Если мы даже победим, - сказал Перикл афинянам (Фукидид, I, 143), - то вскоре нам придется бороться со столь же многочисленным врагом". Огромное афинское войско могло лишь на несколько дней? - в крайнем случае на несколько недель - остаться в строю, так как граждане должны были вернуться к своим занятиям. О преследовании противника до пределов его страны, об осаде Фив или Коринфа не могло быть и речи. Даже последующие народные вожди, после славной победы при Сфактерии, все же не допускали этой мысли. Следовательно, победа не дала бы Афинам ничего, кроме кратковременного облегчения; поражение же могло бы стоить им половины граждан, и во всяком случае такой поход настолько подорвал бы их финансы, что другие походы были бы для них совершенно немыслимы.
Нам придется еще не раз возвращаться к закону экономии сил, который проявляется в таких случаях. В появившемся в 1920 г. IV томе настоящего труда этот основной принцип стратегии разработан очень подробно.
2. Во всех подробностях я исследовал проблему перикловой стратегии в моей книге "Стратегия Перикла в свете стратегии Фридриха Великого" (1890 г.). Почти одновременно с этой книгой появилось исследование Ниссена "Начало Пелопоннесской войны" (Nissen, Der Ausbruch des Peloponnesischen Krieges в 63 томе "Hist. Zeitschrift").
Его возражения Фукидиду я считаю не совсем справедливыми, но в одном существенном пункте мы пришли к одинаковому выводу, а именно: если Афины имели захватные намерения в этой войне, то их целью могло быть только включение в свои пределы Мегары.
3. С тех пор появились еще "Хронологические данные к предыстории Пелопоннесской войны", соч. В. Кольбе (W. Kolbe, Ein chronologischer Beitrag zur Vorgeschichte des Peloponnesischen Krieges, "Hermes", т. 34, 1889 г.).
Кольбе считает, что сражение при Сиботе произошло осенью 433 г. (я считал, что в мае 432 г.). Но отсюда не вытекают никакие выводы для иного понимания политики Перикла, чем понимаю ее я.
4. Бузольт в своем исследовании "военного плана Перикла" (сборник к юбилею Людвига Фридлендера, составленный его учениками в 1884 г.) примыкает к тем, кто считает, что военный план принципиально правилен, "но при его проведении недоставало решимости и предприимчивости". Дело в том, что он упустил из вида занятие в первые годы войны неприятельских гаваней, как, например, Пилоса и острова Киферы. "Энергичное вступление боевых сил в рамках военного плана могло бы, несомненно, сократить длительность войны и скорее утомить противника". Это утверждение совсем не так "несомненно". Сам Бузольт в этом очерке справедливо подчеркивает больше, чем это делалось раньше, всю важность блокады Пелопоннеса. Если эта блокада не могла герметически запереть Пелопоннес, то все же она чувствительнейшим образом подорвала торговлю больших приморских городов и столь необходимый для них подвоз зерна, причем этот гнет должен был чувствоваться чем дольше, тем сильнее. Нигде не сказано, что если бы афиняне в первый же год сразу нанесли неприятелю весь тот вред, какой они смогли нанести в течение всей войны, они этим приблизили бы мир. Длительность боли, психологическое воздействие времени должны были прийти на помощь. Тут перед нами проблема, которая постоянно выплывает в военной истории. Когда государственный деятель и полководец, как Перикл, намечает военный план, который должен не опрокинуть противника, а взять его измором, то нет правил для того, сколько надо сделать в каждом году и в какой степени надо щадить свои силы. В стратегии сокрушения существуют какие-то исходные данные, например, боевая мощь противника. Там надо или пустить в ход все силы, какие только возможно, или по крайней мере столько, чтобы с уверенностью рассчитывать на победу. Если победы не будет, значит, была сделана какая-то ошибка. При стратегии измора масштаб гораздо субъективнее. Напрячь все силы сразу было бы неправильно и противоречило бы собственному плану. Что бы ни случилось, всегда может явиться критик и сказать, что должно было еще случиться то или другой событие. Причины, по которым в первые полтора года, пока господствовал Перикл, не случилось еще чего-либо, я изложил в указанной выше книге (стр. 116). На второй год он вместо оккупации Киферы, как этого требует Бузольт, предпринял более грандиозное дело, а именно - завоевание Эпидавра, что, правда, ему не удалось. То, что за этим ошибочным выступлением не был предпринят поход на Киферу, нельзя вменить в вину Периклу, так как он был уже отставлен от дел. Но это вполне понятно по причинам, приведенным мною в том же труде (стр. 130).
5. Слова Перикла о "случаях на войне, которые не ждут" (Фукидид I, 142) главным образом относятся к противнику, который из-за недостатка средств и из-за непрочной связи с союзниками не мог использовать все случайности обстановки. Но отсюда как вывод вытекает обратное, а именно - что афиняне были в состоянии сделать это и должны были воспользоваться предоставлявшимся им случаем.
6. В приложении к упомянутой мною выше книге я обсуждал вопрос о значении Клеона. Постоянно появляются ученые, которые не могут понять, что человек мог одержать такую блестящую победу, как Клеон при Сфактерии, и быть во всех отношениях ничтожеством. Нигде нет большего, чем в военной области, соблазна поддаться искушению и объявить того, кто одержал победу, великим полководцем; а именно в этой области особенно важно не поддаваться обаянию славы и спокойно исследовать, заслужена ли эта слава и кому она должна достаться. Пример Клеона особенно удобен в этом отношении для выработки правильного суждения и критического подхода. Очень интересной, а иногда просто потрясающей аналогией к подвигам Клеона является победа демагога-генерала Л'Эшелль над вандейцами, о чем я советую прочесть в превосходной книге ген. Богуславского "Война вандейцев против французской республики" (1894 г.).
7. После того как мы убедились, что в оценке Перикла и его боевого плана, а также в оценке Клеона точка зрения Фукидида является в основном единственной вполне правильной, мы вправе и даже обязаны верить этому автору и в остальных пунктах, где точное исследование, при нашем скудном знании фактов, невозможно. Именно на этом основании я и строил изображение той эпохи.
Обвинения, которые пытались выдвинуть против Фукидида как полководца, исходя из его собственных рассказов, не имеют никаких оснований и вытекают из неправильных тактических представлений критиков.
8. У Геродота (VII, 9) Мардоний говорит Ксерксу: "Как я слышал, эллины по невежеству и по глупости ведут войну бессмысленнейшим способом. Объявив друг другу войну, они выбирают прекрасную и совершенно ровную местность, сходятся там и ведут бой; вследствие этого даже победители уходят с поля сражения с большими потерями; о побежденных я и не говорю: они все гибнут поголовно.
Им следовало бы как людям одного языка мирно улаживать споры. Если же воевать друг с другом абсолютно необходимо, то каждая сторона должна была бы отыскать для боя такое место, где ее труднее всего победить, и там уже состязаться с неприятелем".
Старик Геродот, наверно, не сумел выразить то, что он думал или что ему было сказано: смысл этих слов, конечно, заключался в том, что каждый должен стараться использовать положение в своих интересах. Ясно, что такие взгляды высказывались в Афинах времен Перикла.

* * *
9. При исчислении народонаселения Аттики я считал, что афиняне брали на службу во флот также и рабов. Низе (Niese) объявил этот взгляд "совершенно неосновательным" и подробно изложил свои возражения в приложении к своему докладу в "Histor. Zeitschr.", т. 98. Для наших статистических вычислений этот вопрос не играет роли, так как установлено, что, с одной стороны, личный состав флота в главной массе был из афинских граждан, а с другой стороны, известно, что неграждане большей частью были наемниками, так что во всяком случае для рабов не остается места. Никакого значения не имеет, назвать ли небольшой контингент неграждан "наемниками" или "наемниками и рабами". Когда Бек (Böckh, Staatshaush. I, 329, 3-е изд.) говорит, что "большая часть гребцов состояла из рабов", то он заходит слишком далеко; я выражался осторожнее (стр. 133): "Когда в Афинах объявлялся призыв для похода, то мы должны предположить, что для службы во флоте всегда являлось много добровольцев, афинян или чужеземцев, или же брались рабы. Таким образом, надо считать, что в Афинах, не принимая во внимание походов "всенародных", служба во флоте вскоре после Персидских войн стала чисто наемной".
По-моему, из этих слов совершенно ясно, что я не считаю рабов в афинском флоте чем-то существенным, а скорее считаю их подсобным составом, когда не хватало граждан и наемников, а следовательно, также и при тех экстраординарных случаях, которые легли в основу моих статистических вычислений. Низе слишком заостряет мои положения, когда он пишет: "Дельбрюк в своей "Истории военного искусства" (стр. 110) сказал, что афиняне регулярно привлекали рабов в экипажи военных судов".
Низе подкрепляет свое мнение несколькими argflmenta ex silentio, которые, конечно, имеют значение, поскольку они возражают против мнения Бека, что "большую часть гребцов составляли рабы", но не против меня, так как рабы у меня играют настолько незначительную роль, что можно при вычислениях не обращать на них внимания.
То, что в других греческих государствах рабов применяли в качестве гребцов, доказывалось много раз. Когда Низе уверяет (стр. 496, 501, 505), будто "есть неоспоримые доказательства того, что рабы в Афинах... допускались на корабли только как слуги находящихся во флоте граждан", то он, к сожалению, не приводит этих доказательств, несмотря на то что его работа до отказа набита учеными цитатами. Даже возникает подозрение, что он сам был мало осведомлен о состоянии античной тиеры: нам и так трудно понять, как на таком судне вообще помещалось 200 чел., а тут еще и их рабы для обслуживания! Быть может, только у капитана и у штурмана были рабы. И вообще как это могло быть, что господа гребли, а рабы смотрели? Положительные доказательства того, что в афинском флоте рабы тоже были в составе судовых экипажей, мы имеем в следующих источниках: Фукидид (VII, 13, 2) пишет Никию из Сицилии домой, что есть люди, которые подкупают капитанов и сажают на свое место гиккарийских рабов, нарушая тем самым судовой распорядок ("есть и такие, которые, сами занимаясь торговлей, ставят вместо себя гиккарийских рабов, подкупив триерархов (или начальников триер), вследствие чего падает дисциплина во флоте").
Гиккары - город в Сицилии, который был занят афинянами сейчас же по их приходе, а жители его были обращены в рабство. Никий, следовательно, считает ошибкой не то, что рабы вообще были включены в состав гребцов, а то, что это были рабы такого происхождения, враждебно настроенные, без опыта и умения. Если бы он хотел просто указать как на неслыханную вещь - на присутствие рабов среди гребцов, он не подчеркнул бы, что это были "гиккарийские" рабы.
Фукидид (VIII, 73, 5) говорит о том, что на государственном корабле "Паралос" весь экипаж был из свободных людей; значит, на других кораблях этого не было. Низе (стр. 501, примеч.) считает это общепринятое положение недоразумением: он хочет слово "e`λευδεροι" - свободные - перевести как "свободомыслящие", к чему я не вижу никаких оснований.
Ксенофонт (Hellenika, I, 6, 24) сообщает, что в 406 г. афиняне, чтобы укомплектовать свой флот, навербовали свободных и рабов. О том же упоминается у Аристофана и в "Схолиях" (цитирована Беком I, 329).
Исократ в своей речи о мире (8, 48) упоминает, что афиняне пускали на корабли чужеземцев и рабов в качестве матросов, а граждан - в качестве гоплитов (см. Низе, стр. 501, примеч. 3).
Все эти свидетельства не оставляют у меня сомнений, что мое представление вполне справедливо и в сущности, повторяю, не настолько отличается от представления Низе, как заставляет думать его энергичная полемика. Ведь и сам Низе - по крайней мере в виде исключения, в примере 406 г. - признает введение рабов в личный состав флота; а у меня рабы играют настолько второстепенную роль, что я тоже мог бы употребить слова "в виде исключения", и это абсолютно не изменило бы ничего в моих вычислениях.


[1] 4 450 гоплитов и конных граждан; кроме того, на каждой триере было по меньшей мере несколько афинских граждан в качестве командиров. Вся экспедиция насчитывала примерно 60 000 чел.
[2] Klio, т.VI, 1906 г., стр. 77

Глава III. НАЕМНИКИ

Во время Персидской войны греческие войска состояли из гражданского ополчения; но к концу Пелопоннесской войны мы видим уже другую картину.
Всеобщее гражданское ополчение πανδημεi ("поголовное", "всенародное") встречалось все еще редко. Обыкновенно высылалось войско или флот известной силы, а набор для этой цели в Афинах происходил приблизительно следующим образом.
Граждане делились на 10 фил, а каждая из них на 3 триттии - одна городская, одна береговая и одна для охраны внутри страны, - которые охватывали большее или меньшее число дем. По ним распределялись имеющиеся отряды, которые поочередно выставлялись военнообязанными. Такая регулярная смена приводила к большой неравномерности. Экспедиции были различной продолжительности и трудности; на службу в гоплиты более богатые шли много реже, чем на службу во флоте. Короткие походы прежнего времени оплачивались гражданами из собственных средств, причем эти походы не особенно нарушали их рабочую и торговую жизнь. Долгие, часто заморские войны создали совершенно другую обстановку. Чтобы сделать возможными более долгие походы, начали платить большое жалованье[1]. Необходимые для этого средства предоставляли союзники афинян, которые за это полностью или частично освобождались от военной службы[2]. Афинские граждане несли за них военную службу и именно этим достигли такой большой боеспособности.
Хотя они и оставались гражданами, но все же до известной степени брали на себя обязанности профессиональных солдат и помнили об этом.
Перед первым сражением при Сиракузах предводитель Никий напоминает им, что они совсем иные воины, чем гражданское ополчение их противника[3]. Когда в Афинах объявлялся призыв для похода, то мы должны предположить, что для службы во флоте всегда являлось много добровольцев, афинян или чужеземцев, или же брались рабы. Особого списка обязанных для морской службы, по-видимому, не велось. В крайних случаях призывались все, даже уже отслужившие[4]. Со службой гоплитов было несколько иначе; она была ведь не только личной повинностью, но и податью, так как гоплит должен был сам позаботиться о своем дорогом вооружении. Поэтому гоплитов облагали налогом и несущих эту повинность включали в особый показательный список, "каталог", который вели наряду с общим списком граждан. Несмотря на это, остается вероятным, что, если кто-нибудь не хотел выступать, то нетрудно было найти заместителя[5], и государство не могло возражать против подходящего заместительства. Этим оно оберегало обычную производственную деятельность граждан, причем боевые требования от замены не страдали, а могли даже выиграть.
Кроме того, служба гоплитов сама по себе не была строго личной, но каждый дом лишь должен был выставить мужчину и раба. Считалось частным делом семьи, шел ли на службу в гоплиты отец или сын, один брат или другой, или вместо них дальний родственник, или даже сосед. Для того чтобы еще усилить отрады гоплитов, государство при начале Пелопоннесской войны заготовило гоплитские доспехи и снабжало ими множество фетов. Когда для сицилийской экспедиции были погружены 1 500 гоплитов по каталогу и 700 фетов-гоплитов, то из высших классов пошли в поход или не более 1 500 чел., или, что более вероятно, государство, не желая отсылать далеко так много состоятельных граждан, взяло не более 150 из каждой филы, а кроме них вооружило на казенный счет еще 700 фетов, которые тоже пошли добровольно. Таким образом, надо считать, что в Афинах, не принимая во внимание походов "всенародных", служба во флоте вскоре после Персидских войн стала чисто наемной; также и служба гоплитов постепенно во время Пелопоннесской войны все более и более превращалась в наемную же.
Аналогичное развитие произошло и в других государствах. В первые годы Пелопоннесской войны союзниками не было сделано ничего, кроме вторжения в Аттику с двумя третями своих граждан-гоплитов, причем они в продолжение нескольких недель грабили и опустошали эту страну и потом ушли обратно. Скоро стало ясно, что таким образом Афины не будут сломлены; наконец, спартанский предводитель Брасид пошел со своим войском во Фракию, чтобы сломить Афины через колонии и союзные города. Это войско больше уже не могло состоять из граждан, которые лишь на некоторое время удалились от своего дела и сами себя содержали. Оно не состояло целиком и из спартиатов, которые были горды тем, что у них не было гражданских занятий, а что они были исключительно воинами.
Такой поход в далекую страну с половиной или даже только с четвертью спартиатов, способных носить оружие (а их было не более 500-600 чел.), противоречил характеру государства и образу мыслей спартанцев. Привлекли много сильных крепостных крестьянских сыновей, илотов, и обучали их как гоплитов. Конечно, им должны были давать продовольствие и жалованье, чтобы удержать их под знаменами. Таким образом, Спарта подошла к ведению войны поневоле тем же путем, что и Афины.
1. Фукидид (V, 67) рассказывает об аргивянах, что они, кроме ополчения, имели отборный отряд в 1 000 чел., который был особо образован на казенный счет[6]. Вероятно, он был не просто так образован, а для того, чтобы быть готовым предпринимать далекие экспедиции, которые бывали от времени до времени и которые слишком отрывали граждан от их обычных занятий и могли быть вредными в хозяйственном смысле. За это платили регулярное жалованье.
2. Когда Агезилай в Азии употребил в 391 г. конницу, то он привлек к этому богатых малоазиатских греков и позволил им находить себе заместителей (Xen., Hell., III, 4, 15).
3. Переход к наемничеству уничтожил в Афинах старое деление на классы. Уже Перикл в своей речи в 431 г. не обращает больше внимания на это деление, так как государство вооружало фетов, которые не имели средств на вооружение. В народе держалось выражение, что граждане низшего класса "οu'κ εοτρατεo'οντο" не служили в войсках. Узенер (Usener "Jahrb. f. klass. Philol.", 1873, S. 162) предполагает, что в 412 г. граница между классами окончательно стерлась; речь Лисия о восстановлении демократии показывает, что тогда была обычной служба фетов в качестве гоплитов, в то время как при представлении "Пира" Аристофана в 427 г. об этом говорится не так.
4. В части I, главе 2 мы установили, что Фукидид в речи Перикла сообщает число афинских граждан и метойков-гоплитов, а не число метойков-негоплитов. Мы теперь видим, что у Фукидида для этого не было причин. Метойки-негоплиты для афинской войны имели значение только как гребные команды, которые могли быть пополнены рабами. Хотя велся список не всех метойков, но самые бедные между ними были все же слишком переменной величиной, чтобы считаться существенной частью государства. Те, которые были достаточно состоятельными для того, чтобы быть годными для службы гоплитами, были тоже связаны с Афинами и потому входили в счет.


[1] Böckh, Staatshaushalt (Содержание государства), I, 152 и 340 (3-е изд.). Жалованье колеблется между 4 оболами и 1 драхмой (6 оболов) на человека; для гоплита 2 драхмы одна для воина, другая для его слуги, включая и деньги на продовольствие. Когда комик Феопомп говорит: Двумя оболами человек пропитает жену, а с четырьмя он вполне счастлив, то он, вероятно, говорит о жалованье в два обола без продовольствия, которое также обходилось еще в 2 обола. Во времена Аристотеля афинские эфебы получали в день по 4 обола, а их инструктора по 1 драхме (Staat d. Ath. cap 42).
[2] См. Nöthe, Bundesrat, Bundessteuer und Kriegsdinst der delischen Bündner, Progr. v. Magdeburg 1880 r. Güide, Kriegsverf. d. ersten athen. Bundes. Progr. Neuhaldensleben 1888 г.
[3] Речь Никия (Фукидид, V, 68): Против людей, которые вышли сражаться с нами всей массой, без разбора, не так, как мы, и к тому же против сицилийцев, которые нас презирают, но не устоят против нас, так как они более дерзки, чем искусны.
[4] Ксенофонт, Hellenika, I, 6, 24: афиняне решили выступить со 110 судами и посадить на них всех рабов и свободных призывного возраста... посадить на них также многих всадников.
[5] По Полиэну (III, 3), однажды к Толмиду, который должен был выступить с 1 000 гоплитов, присоединилось 3 000 добровольцев. Аристофан говорит в двух своих пьесах совершенно противоположное. Во Всадниках народ выражает желание, чтобы не освобождать людей от гоплитской службы, а в Мире один из действующих персонажей чувствует себя глубоко несчастным, так как он призывается вновь, и жалуется на то, что эта повинность главным образом тяжело ложится на крестьян, предоставляя преимущества горожанам.
[6] "Тысяча отборных аргивян, которых государство с самого раннего их возраста обучало военным упражнениям на общественный счет" (Фукидид, V, 67).

Глава IV. УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВОВАВШЕЙ ТАКТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ В IV СТОЛЕТИИ ДО НАШЕЙ ЭРЫ

Хотя Пелопонесская война носила изменчивый и затяжной характер, все же она не выработала новых форм военного искусства. Новое, что принесла она Элладе, - это появление профессиональных солдат. Еще и раньше Греция знала профессиональных бойцов в лице наемников; тираны, как Поликрат Самосский или Пизистрат Афинский[1], держали при себе телохранителей, на которых опиралась их власть; Поликрат имел даже, по преданию, небольшое войско из 1 000 лучников[2]. Цари Египта и Лидии содержали сильные армии из греческих наемников. Но это не было еще общим явлением; настоящее наемничество, ставшее существенным моментом греческой национальной жизни и греческой истории, порождено было лишь Пелопоннесской войной. И отныне мы должны считаться не только с массой рядовых солдат, - на сцену выступают также как особое новое сословие вожди этих наемников, профессиональные офицеры.
Переход образуют такие военачальники, как афиняне Демосфен и Ламах или спартанцы Брасид, Гилипп, Лисандр. Когда вскоре после окончания Пелопоннесской войны персидский царевич Кир, наместник Малой Азии, восстал против своего брата, царя Артаксеркса, он имел возможность нанять не более и не менее, как 1 3000 греческих солдат под начальством опытного командного состава как высшего, так и низшего.
Постепенный переход от гражданского ополчения к наемным войскам имел, конечно, последствием усовершенствование военных упражнений и более интенсивное их применение; или, пожалуй, это можно выразить иначе: военное обучение спартанцев распространилось и на прочие греческие армии. "Спартанское войско, - говорит Фукидид (VI, 66), - почти сплошь состояло из командиров" (άρχοντες a' ρχo`ντων - начальников над начальниками), и, согласно автору "Государства лакедемонян", спартанское военное обучение основывалось на том, что каждый солдат следовал за своим "взводным командиром" (эномотархом); благодаря этому легко можно было производить самые сложные эволюции.
Отдельные стадии развития этих упражнений мы не можем теперь указать, но самое это развитие лежит в природе вещей, и некоторые эпизоды похода "десяти тысяч" ясно показывают нам, что здесь был достигнут значительный прогресс. Организационные подразделения войсковых частей оказываются в состоянии двигаться, если необходимо, как самостоятельные тактические единицы, а общая спайка, которая достигается только путем интенсивного военного обучения, настолько сильна, что гоплиты решились однажды, в сражении с Фарнабазом, пойти в атаку на персидскую конницу, хотя сами они имели лишь горсточку всадников для прикрытия своих флангов (Анаб., VI, 330).
Взамен конницы на расстоянии 30 м за фалангой было расположено уступами несколько эшелонов по 200 чел. гоплитов в каждом. Таким образом, недостаток в коннице уравновешивался повышением воинских качеств пехоты.
Мы там находим также применение совсем нового боевого приема. Колхидяне заперли "десяти тысячам" дорогу, заняв перед ними широкую горную позицию. Натиск обычной сомкнутой фалангой был неосуществим, так как в этой сильно пересеченной местности фаланга во время продвижения неминуемо должна была разорваться. И вот по совету Ксенофонта было образовано 80 мелких колонн, по 100 чел. в каждой, которые построены были очень глубоко, - вероятно, по 20 человек в глубину и по 5 в ширину, - и на довольно значительных интервалах. Таким образом, каждая колонна могла самостоятельно выбирать удобную дорогу, а крайние из них охватывали неприятельские фланги. Пельтасты наступали тремя группами (два крыла и центр) вместе с гоплитами. Против греческой фаланги нельзя было бы так идти; уже не говоря о перемежающемся расположении гоплитов и пельтастов, сами по себе разрозненные гоплитские колонны не могли бы выдержать натиска сомкнутой фаланги тяжеловооруженных воинов: голова каждой отдельной колонны при столкновении фронтов оказалась бы с обеих сторон зажатой и раздавленной, и, таким образом, все колонны центра были бы разбиты, прежде чем направленные в обход колонны успели бы нанести удар неприятельским флангам. Массивный сомкнутый фронт, конечно, сильнее прерывчатого. Однако против варваров, которые полагались больше на выгодность своей горной позиции, чем на свое оружие, и не имели к тому же достаточно твердого руководства, чтобы в должное мгновение сомкнутым строем пойти в атаку, - против такого противника и в таких условиях местности маленькие глубокие колонны на довольно больших интервалах представляли правильную тактическую форму. Колхидяне не отважились вклиниться в интервалы, опасаясь, что соседние колонны нападут на них с тыла и отрежут от остального войска. Гениальная импровизация Ксенофонта достигла цели, но она не явилась и не сделалась, как думают обычно, новой фазой в развитии принципов греческой тактики.
Особенно большие преимущества открыло наемничество оружию пельтастов. Хороший пельтаст стоил больше гоплита. Фаланга имеет у себя наряду с хорошим и плохого бойца, слабо обученного и не очень храброго, она держит его в своих прочных рамках и использует как некоторую единицу. Пельтаст же, если он не подлинно доблестный воин, не представляет собой вообще никакой ценности. Пельтаст, если ему пришлось уступить перед превосходным оружием гоплита, должен вовремя (в этом все дело - вовремя!) снова двинуться на врага. Для этого от каждого отдельного воина требуется большая стойкость, а командир должен пользоваться величайшим доверием своих людей и очень твердо держать их в руках. Офицер, который этого достиг, может сделать с ними очень многое. Именно такие офицеры, прошедшие школу войны и умеющие муштровать своих людей, и выступают теперь на сцену.
Особенно прославился афинский начальник наемных войск Ификрат своими огромными успехами благодаря использованию пельтастов.
Этот род оружия, который до тех пор считали полуварварским, он перенес на собственно греческую почву и снабдил им наемников-эллинов, усовершенствовав при этом как вооружение, так и снаряжение. Длинный меч вместо короткого клинка и наряду с дротиками длинное копье - оба эти оружия, давшие пельтасту возможность вступать в рукопашный бой с гоплитами, были, весьма вероятно, введены Ификратом. Но главным были не эти изобретения (которые, строго говоря, вовсе и не были изобретениями); все дело - в той замечательной дисциплине, которую, по сообщению Непота, Ификрат ввел в своих войсках. Она-то и дала ему возможность так успешно применять в деле легкую пехоту, которой до тех пор не придавали почти никакой цены. Из страха перед пельтастами Ификрата, рассказывает нам Ксенофонт (Hell., IV, 4, 16), аркадские гоплиты не посмели бы выйти за городскую стену. Но перед лакедемонскими гоплитами, которые высылали вперед свои младшие по возрасту разряды, пельтасты сами трепетали и не смели приблизиться на полет копья. Следовательно, молодые лакедемонские гоплиты были так хорошо натренированы в беге, что могли догнать пельтастов, несмотря на свои тяжелые доспехи.
Но когда одна лакедемонская мора, слишком положившись на свои силы, попробовала раз пройти близ Коринфа, Ификрат напал на нее при Л е х е о н е со значительно большими силами и совершенно истребил ее; при этом его пельтасты все время ее обстреливали, а когда она сама переходила в атаку, отступали к своим гоплитам, которые подходили сзади.
Конный отряд, пришедший лакедемонянам на помощь, был слишком слаб и ничего не мог сделать. Ксенофонт упрекает его в вялом образе действий (Hell., IV, 5).
Победу, аналогичную лехеонской, Ификрат одержал со своими пельтастами при Абидосе; он напал врасплох на лакедемонских гоплитов, когда те, растянувшись длинной линией, спускались по горному склону (Ксенофонт, Hell., IV, 8, 37).
Когда вскоре после этого подобному же нападению подвергся в Акарнании Агезилай, ему удалось при поддержке конницы провести атаку, нанести большие потери неприятельским пельтастам, обратить в бегство служивших им опорою гоплитов и таким образом расчистить себе путь для дальнейшего марша (Hell., V, 6). Фракийские и северогреческие пельтасты, выступавшие наемниками в более раннюю эпоху, были, вероятно, вооружены не совсем однообразно; каждому отдельному бойцу предоставлялось обзаводиться по его личному усмотрению длинным или коротким мечом, поножами или сапогами, а то и просто сандалиями. Только регулярная служба в наемных войсках под командой греческих полководцев, вроде Ификрата, выработала единообразный в военном смысле тип вооружения.
Относительно конницы нам не известно, сделала ли и она за это время какой-либо прогресс. Она культивировалась главным образом беотянами, которые выработали также и смешанный тип борьбы, прибавив к всадникам быстроногих легковооруженных пехотинцев, так называемых гамиппов[3].
Агезилай в своей азиатской войне, читаем мы у Ксенофонта, признал, что в открытом поле ему без всадников ничего не достичь, и сформировал конницу[4]. Сам Ксенофонт посвятил ей два сочинения, но об этом нам удобнее будет говорить в следующей книге, в связи с военным делом у македонян.
Существенных успехов достигли греки за этот период в осадном искусстве. Уже в древнейшей египетской и ассирийской стенной живописи и рельефах мы можем распознать осадные машины; но греки даже во время Пелопоннесской войны были совсем неискусны в этом деле. Правда, еще Перикл при осаде Самоса велел построить военные машины, и пелопоннесцы при осаде Платеи сделали несколько попыток взять городок посредством искусственного наводнения, таранов и поджога; но в конце концов, не достигнув цели со всеми этими средствами, они прибегли к старому способу окружения осажденного города валом и голодом принудили осажденных к сдаче.
Настоящему осадному искусству греки, по-видимому, впервые научились в Сицилии, у карфагенян, которые осаждали и взяли Селинунт, Гимеру, Гелу и Акрагант при посредстве подкопов, башен и таранов (409 - 405 гг. до н. э.)[5]. Сиракузский тиран Дионисий Старший был великим машиностроителем, а из Сицилии это искусство проникло и в древнюю Грецию.
Около того же времени в Сиракузах изобретены были также и метательные машины - катапульта и петробола, а триера заменена пентерой. По рассказу Диодора[6], Дионисий собрал в Сиракузах искуснейших техников со всего света, лично заботился о рабочих, поощрял их, награждал усердных и способных и приглашал их к своему столу. И они действительно прилагали к делу все свои силы и изобретали новые образцы стенобитных и метательных машин[7].
1. У спартанцев мы находим очень развитую систему подразделения войска, которая, однако, часто преобразовывалась, а потому нам трудно теперь восстановить ее с уверенностью во всех частностях.
Лохи распадались на пентакостии, пентакостии на эномотии, насчитывавшие от 32 до 36 человек[8]. Несомненно, и в этих мельчайших частях проводилось военное обучение.
2. Непот рассказывает, что Ификрат преобразовал гоплитов в пельтастов и вообще первым создал этот вид оружия. Это могло быть верно только в отношении Афин, где до тех пор не было пельтастов, которых считали пережитком варварства. Однако благодаря систематическому развитию этот род оружия настолько усовершенствовался, что получил признание даже среди афинских граждан. Впрочем, набросанное Непотом изображение ификратовых пельтастов очень недостаточно. Он совсем не упоминает дротиков, а только длинное копье и длинный меч. Судя по этим признакам, можно было бы подумать, что пельтасты приспособлены были исключительно для рукопашного боя; Рюстов и Кёхли, действительно, понимали реформу Ификрата в том смысле, что он создал новый промежуточный род пехоты. Но это воззрение справедливо отвергал еще Берг, а затем также Н. Droysen (S. 26) и Ad. Bauer (§ 42). Никогда в практике военных событий не выступает на сцену подобная средняя пехота; решающим оружием остаются, как и были, гоплиты.
Вопрос лишь в том, действительно ли удлиненное копье и удлиненный меч, в соединении с легким предохранительным вооружением (холщовый панцирь, сапоги вместо поножей - "ификратиды"), были изобретены Ификратом или еще и до него являлись обычной экипировкой пельтаста.

НАИБОЛЕЕ ИНТЕРЕСНЫЕ СРАЖЕНИЯ ЭТОГО ПЕРИОДА

3. В отношении сражения при Кунаксе, - как и везде, где на арену выступают персы, - мы прежде всего должны произвести ампутацию над числами. Греки настолько сжились с представлением, будто персидское войско в соответствии с величиной государства должно было иметь колоссальную численность, что даже Ксенофонт, этот практик военного дела, обладавший трезвым и ясным умом, как под гипнозом, повторяет нелепые басни. У Артаксеркса под Кунаксой было будто бы 4 армии по 300 000 чел. и из них 3 были на месте[9]. Даже 100 000 чел., приведенные будто бы Киром сверх его 13 000 греков, подлежат весьма основательному сомнению, как доказал еще Hollaender (Beilage z. Jahresber. d. Domgymnasiums zu Naumburg, 1793 г.). Вероятно, это была армия незначительной численности.
В бою персидские всадники, под предводительством Тиссаферна, ринулись на греческих пельтастов, стоявших рядом с гоплитской фалангой. Пельтасты уклонились от удара, пропустили персидских всадников сквозь свой боевой порядок и обстреляли их при этом с двух сторон.
Ударить на самую фалангу всадники не решились, хотя теперь они могли произвести на нее нападение с тыла, а когда персы Кира обратились в бегство, то - также и с того фланга, где те стояли прежде. Греки не упустили из виду возможность такого нападения и хотели поэтому выполнить маневр, который должен был прикрыть их тыл и фланг, а именно - выстроиться тылом к Евфрату, который до тех пор находился у них с правого фланге. Следовательно, им пришлось бы произвести полный поворот на четверть круга, что чрезвычайно трудно осуществить длинной растянутой линией. Каким способом должен был быть выполнен этот маневр, мы теперь не можем сказать[10]. Но так или иначе к нему, по-видимому, не пришлось прибегнуть.
Персы стянулись к своей прежней позиции, и греки - неизвестно, угрожали ли им персы новым нападением или нет[11], - еще раз пошли на них в атаку и опрокинули их. Вероятно, персы не проводили серьезно этого второго боя, так как их пехота уже отступила. Иначе невозможно объяснить, почему их конница не ударила грекам во фланг. Читатель видит, как сильно изменились условия по сравнению с Марафоном и Платеей. Греческая фаланга, состоящая из наемных солдат и профессиональных офицеров, обладает гораздо большей стойкостью, чем афинское гражданское ополчение; сообразно этому новому сознанию и той нравственной силе, которую придали эллинам события этого века, грек теперь отправляется в бой с повышенной верой в свои силы, а перс, напротив, с пониженной; и, наконец, фаланга получила поддержку в превосходных вспомогательных войсках, снабженных метательным оружием. Отныне греческая пехота может сражаться с персами в открытом поле.
Все это объясняется также и возможностью отступления. Персы вполне могли бы одолеть греков, но они предпочитали щадить свои силы в надежде, что греки и без их вмешательства найдут свою гибель в Кардухских горах. Отсюда еще нельзя сделать заключение о положительном превосходстве греческой пехоты над персидской конницей. Да и те 50 всадников, которых выставили греки, не могли, конечно, испугать персов. Как уже приведено выше, Ксенофонт (в Hell., III, 4, 15) сам рассказывает, что Агезилай в войне с Тиссаферном признал необходимым иметь конницу для того, чтобы противостоять персам в открытом поле.
Доктор Marie Pancritius (Studien über die Schlacht bei Kunaxa, Berlin, Alex. Dunker, 1906 r.) удачно опровергает многие ложные положения, высказанные за последнее время учеными о Ксенофонте и "десяти тысячах"; однако и она не сумела дать правильную оценку стратегических и тактических моментов, так как исходит из ложных предпосылок.
4. Ксенофонт (Hell., III, 4, 23) рассказывает об одном сражении Агезилая против персидской конницы. Так как его собственная конница была, очевидно, слабее персидской, Агезилай хотел поддержать ее пехотой. С этой целью он выслал вперед сперва 10 младших возрастных разрядов из гоплитов, потом пельтастов, а затем и все главные силы фаланги. Смысл этого деления заключался в том, что не только пельтасты, но равным образом и гоплиты должны были ринуться на неприятельских всадников, а так как главные силы фаланги, включавшей в своем составе много пожилых людей, были для этого слишком тяжелы, то вперед были отправлены более молодые бойцы, которые дольше могли выдержать бег.
5. О сражении при Коринфе в 394 г. до нас хотя и дошли рассказ Ксенофонта (Hell., IV, 2) и некоторые другие сообщения, однако, их недостаточно для подлинного понимания этого события. На обеих сторонах победило правое крыло, совершив охват левого неприятельского крыла путем сдвига вправо и ударив ему во фланг. Затем лакедемоняне со своими победившими частями повернули налево и поочередно, одну за другою, разбили неприятельские части, возвращавшиеся после преследования.
По этой версии можно принять, что превосходная дисциплина спартанцев, сохранившаяся даже после победы и обусловившая возможность трудного маневра перемены фронта на 90° (с 6 000 бойцами), дала им перевес над противником и решила исход сражения. Тем не менее остается много неясностей.
По Ксенофонту, коринфяне с беотянами и афинянами имели 1 550 всадников, а лакедемоняне только 600, причем союзники имели перевес также и в легкой пехоте. Каким же образом лакедемонские гоплиты получили возможность охватить афинский фланг, если этот фланг был обеспечен более сильной конницей и легкой пехотой? По одному замечанию в платоновском "Менексене" (цитируется у Грота) афиняне приписывали свое поражение неблагоприятным условиям местности. Может быть, это объясняет нам бездействие их всадников, - но почему же сражение дано было в такой местности, где нельзя было использовать конницу?
Далее, по Ксенофонту, союзники имели 24 000 гоплитов, а спартанцы только 13 500. Свою первую частную победу спартанцы одержали с 6 000 чел. против 3 600 (6 фил) афинян, тогда как остальное спартанское войско, за исключением небольшой части, было разбито. Следовательно, во втором акте боя 6 000 победоносных лакедемонян противостояли победоносному неприятельскому войску в 20 400 чел., - и оно было побеждено часть за частью. Это звучит крайне неправдоподобно, в особенности если мы вспомним про конницу, поведение и местонахождение которой нам неизвестны. А если теперь мы примем в расчет сообщение Диодора (XIV, 82, 83), что другое предание дает обеим сторонам одинаково по 500 всадников, а пехоты дает спартанцам 23 000 против 15 000, то не лучше ли скромно сознаться, что мы имеем слишком мало достоверных сведений о ходе этого сражения, и воздержаться от анализа его частностей.
6. Через несколько недель после сражения под Коринфом разбитое там войско должно было снова принять сражение, чтобы при Коронее преградить путь возвращавшемуся из Азии Агезилаю. На этот раз, также и по Ксенофонту, силы были более или менее равны; о поведении конницы и легкой пехоты мы по-прежнему ничего не знаем, и по-прежнему каждая из сторон побеждает на правом крыле. Но, в отличие от предшествовавшего сражения, на этот раз оба победоносные крыла, обратившись друг против друга, вступают в правильный бой и сражаются с большим упорством. В конце концов фиванцам удалось оттеснить бойцов Агезилая в сторону и, таким образом, проложить себе дорогу к отступлению, что, однако, стоило им больших потерь. Ксенофонт говорит: "Сражение выделялось из других сражений, которые у нас были". Это следует отнести к необычайно энергичному проведению второго боя, так как обыкновенно при первом столкновении фаланг одна часть тотчас уступала. В "Агезилае" изображено, как на другой день можно было увидеть напоенную кровью землю, мертвецов, лежавших рядом, тело к телу, - не разберешь, где друг, где враг, расколотые щиты, поломанные копья и обнаженные мечи на земле, в телах и в руках.
7. Hellenica, IV, 2, 5. Агезилай выдает награду тем, "которые будут участвовать в походе с лучше всего вооруженными лохами гоплитов, стрелков и пельтастов". К. Harmann, Über die Taktik des Arrian (Progr. Bamberg, 1895 г., стр. 16) толкует это как полк (лох), скомбинированный из трех родов оружия. Это едва ли правильно. Речь идет скорее об отдельных лохах, различного рода оружия каждый.


[1] Геродот (I, 61). Впрочем, наемники Пизистрата.были, по-видимому, не греки, а скифы. Helbig, Sitz.-Ber. d. Münch. Akad. 1897, 2. Bd., стр. 259. Смотр войск у Пизистрата или Гиппия, изображенный на чаше с черными фигурами.
[2] Геродот (III, 39).
[3] Фукидид, V, 57, 2; Ксенофонт, Hell., III, 5, 24.
[4] "Он понимал, что, не имея достаточной конницы, он не может вести войну на ровной местности, — и он решил организовать конницу для того, чтобы быть в состоянии воевать а не быть вынужденным обращаться в бегство" (Ксенофонт, Hell., III 4, 15)
[5] Ad. Bauer, § 47.
[6] Диодор, кн. 10.
469 Примечания 145
[7] О конструкциях и названиях см. Bauer, § 58.
[8] Многие частности спорны и излагаются по-разному. Ср. Bauer, § 23; Droysen, стр. 68 Белох, Bevölkerung, стр. 131. Бузольт. "Hermes", Bd. 40 (1905 г.), стр. 387, пытается разрешить противоречия в предании удачным, как мне кажется, доказательством имевших здесь место многократных изменений.
[9] Reuss "N. Jahrb. f. Philol, Bd. 145, стр. 550 дает
основание с большой вероятностью предполагать, что Ксенофонт неповинен в этих цифрах; по-видимому, § 10-13 главы 7, книги 1-й следует признать позднейшей вставкой. Это, может быть, предостережет филологов от попытки оспаривать мои исследования следующими доводами: Ксенофонт-де — очевидец, правдивый историк и сам солдат — заставляет Артаксеркса двинуть в поход войско в 900 000 чел.; правда, мы не можем представить себе теперь, как это могло быть осуществлено, но мы должны доверять такому вескому свидетельству; а что было возможно при Кунаксе, то возможно было и везде, следовательно, и войско Ксеркса могло насчитывать несколько миллионов; поэтому так называемый метод вещественной критики к древности неприменим; нам не остается ничего другого, как выбирать наилучшие из преданий и пересказывать их.
[10] Точному толкованию слов Ксенофонта посвящено было много исследований. Из новейших работ укажем следующие: F. Reuss в "N. Jahrb. f. Philol, 1883, стр. 817; Bunger, там же, Bd. 131, стр. 262 и G. Frledrich, там же, Bd. 151, стр. 19. Ученые всегда слишком легко представляют себе маневры с большими войсковыми массами. Даже если сократить сообщаемую преданиями численность персидского войска на 95-97%, то и тогда остается все-таки слишком тяжелая масса, которою трудно управлять тактически, не говоря о сложных эволюциях. Уже обратное выстраивание греческой фаланги на заднюю шеренгу, даже если мы представим себе это перестроение в виде простого поворота кругом всей фаланги, — который к тому же, по мнению Рейсса, выполнялся захождением всей фаланги плечом вокруг одного из флангов, — представляет собою чрезвычайно трудный маневр. Ср. ниже специальное исследование этого вопроса в связи со сражением при Гавгамеле.
[11] Диодор, рассказ которого основан на свидетельстве врача Артаксеркса Ктесия, сообщает еще об одной персидской атаке; Ксенофонт, которому мы должны доверять больше, об этом не упоминает.

Глава V. ТЕОРИЯ. КСЕНОФОНТ

Успехи техники военного дела вызвали к жизни также и его теорию. Она развивалась при обсуждении преимуществ различного рода вооружения. Своеобразный след того, как живо дебатировался этот вопрос среди афинян, мы находим в трагедии Эврипида "Геракл", где поэт заставляет Лика, который презрительно отзывается о Геракле как о простом стрелке из лука, спорить с Амфитрионом; сюжет совершенно не требовал этого спора, и Эврипид, очевидно, просто хотел порадовать общественность поэтическим отголоском ее собственных речей.

Лик говорит:
Да что такое ваш Геракл, скажите?
Чем славу заслужил он? Убивая
Зверей... На это, точно, у него
Хватало мужества! Но разве взял он щит
Или копье когда, готовясь к бою?
Его оружие - трусливая стрела,
Его военное искусство - в быстрых пятках.
Да может ли, скажите мне, стрелок
Из лука храбрым быть? Нет, чтобы мужем
Быть истинным, спокойным оком надо,
Не выходя из воинских рядов,
Следить за копьями врагов, и мускул
В твоем лице пусть ни один не дрогнет.
Амфитрион ему на это отвечает:
...............................
Затем, тиран, ты не хотел признать
От лука пользы: слушай и учися.
Гоплит - он в вечном рабстве у своих
Доспехов: сломится ль копье в сраженьи,
Он беззащитен, а случись с ним рядом трусы,
Храбрейший из гоплитов пропадает.
Ну, а владелец лука может смело
Разить врагов: всегда довольно стрел
В его распоряженьи для защиты.
А выстрел издали, когда врагу
Тебя не видно и, прикрытый, можешь
Ты целиться. О, Лик, вредить врагам,
От случая при этом не завися,
Вот - высшее искусство на войне.

В это же время, т.е. во время Пелопоннесской войны, некоторые софисты начали читать лекции по военному искусству. Однако первым, кто взял на себя труд систематически проанализировать сущность военного дела и подробно развить связанные с ним вопросы, был Ксенофонт. Он признал - и постоянно, вновь и вновь подчеркивал это, - что военное дело - не наука, но искусство, которое требует всего человека, со всеми его способностями. "Тактика - только очень небольшая часть военного искусства", - говорит у него Сократ (Воспом., III, гл. 1). Полководец должен разбираться во всем, что относится к вооружению солдат и к обеспечению их продовольствием. "Он должен быть изобретателен, энергичен, заботлив, вынослив, обладать присутствием духа; должен быть обходителен и суров, справедлив и хитер; он должен быть бдителен сам и уметь обмануть чужую бдительность; он должен ставить все на карту и стремиться выиграть все; он должен быть щедрым и алчным; уметь идти на риск и быть всегда настороже". Хороший полководец соединяет в себе прирожденные качества с высоким образованием. Полководцу идет впрок, если он честолюбив, читаем мы в другом месте (III, гл. IV, 3). "Киропедия" представляет собою учебник политики и военного искусства, облеченный в форму исторического романа. Но как бы мы ни ценили эту книгу как литературное явление, сколько бы ни читали ее практики военного дела, все же для наших целей - для изучения истории военного искусства - из нее немного извлечешь. Вечные и неизменные элементы ведения войны - психологические и моральные - Ксенофонт разработал превосходно; но подверженные изменению исторические формы у него даны лишь в беглом и часто фантастическом освещении, так что здесь следует с большой осмотрительностью подходить к роману и не отождествлять его с действительностью. Формы, в которых во времена Ксенофонта развивалось военное искусство, были настолько несложны, что о них почти нечего было говорить; а Ксенофонт не обладал тем творческим даром, который умеет из наличного материала вывести и разрешить новые проблемы. Подобные попытки, когда он все-таки их делает, ему явно не удаются, и мы видим, как он, солдат-практик, впадает даже в оторванное от реальности теоретизирование.
К проблемам, которые, несомненно, должны были занимать каждого греческого полководца, принадлежит проблема соотношения между шириной и глубиной фаланги. Как лучше поставить, скажем, 10 000 гоплитов - по 1 000 ли чел. по фронту и по 10 шеренг в глубину или же по 500 чел. по фронту и по 20 в глубину? В первом случае можно было легче совершить охват противника, во втором - получалась большая мощь удара[1]. Удивительно, что во всей античной литературе мы, собственно, не находим никаких попыток рассмотреть специально этот вопрос. Мы даже не имеем в преданиях определенных указаний о том, на какую глубину в действительности выстраивалась обычно фаланга.
Восемь шеренг в глубину упоминаются так часто, что исследователи хотели видеть в этом словосочетании известную норму боевого порядка, и это очень правдоподобно. Но в отдельных случаях полководец отступает от этой нормы, - и не только тогда, когда это вызывается надобностью, но часто и по произволу. Нам трудно понять сообщение Фукидида, будто в сражении при Мантинее отдельные военачальники выстраивали свои части по собственному усмотрению на различную глубину.
В сражении при Делии фиванцы были построены по 25 человек в глубину, а другие контингента по-другому, но во всяком случае гораздо мельче. Ксенофонт приходит к этому вопросу в рассказе о вымышленном сражении Кира с Крезом. Киру сообщили, что египтяне выстроились в 100 шеренг в глубину, тогда как его собственное войско построено всего лишь в 12 шеренг. Один из его военачальников усомнился, достаточно ли будет их сил против такой глубокой фаланги. Кир на это возражает, что если фаланга занимает по глубине больше, чем дальность действия оружия, то ее оружие тем самым становится безопасным для противника, - довод, который во всех отношениях следует признать несостоятельным: даже при 12 или при 8 рядах большая часть оружия уже не может получить непосредственное применение. Однако такому человеку, как Ксенофонт, никак не могло быть неизвестно, что преимуществом глубокого построения является сила натиска: но он еще сам узнает на опыте и сам расскажет нам, какие плоды приносит эта сила.
Другая проблема, которая должна была занимать в Греции военных специалистов, - это вопрос о сочетании метательного оружия с тяжеловооруженной пехотой. До тех пор каждое оружие действовало в бою самостоятельно; тактика взаимодействия разных видов оружия еще не существовала. Только в редких случаях удавалось успешно применять метательное оружие против гоплитов и устанавливать взаимную поддержку одного вида оружия другим.
Ксенофонт заставляет Кира выставить копейщиков за гоплитами и лучников за копейщиками, чтобы они соответственно пускали свои стрелы и метали свои дротики через головы стоящих впереди (кн. IV, гл. 2), - ибо стрелки и метальщики, сообщается нам, не могли бы устоять в рукопашном бою, тогда как под прикрытием гоплитов они могли стрелять и метать через головы последних.
Будь такое разделение оружия практически осуществимо, оно, конечно, имело бы чрезвычайно сильное действие, и мы хоть где-нибудь да встретились бы с ним на деле. Но это лишь простая выдумка теоретика. Копья и стрелы, пущенные вдаль по крутой траектории через головы гоплитов, могут оказать лишь самое минимальное действие[2]. Но прием этот совершенно неприменим, когда гоплитская фаланга находится в быстром движении последнего разбега. Для того чтобы метательное оружие могло причинить чувствительный ущерб неприятельской фаланге до столкновения врукопашную, стрелы и копья должны быть пущены залпом издалека, или же гоплиты в самой фаланге должны быть вооружены каким-либо метательным оружием. Было бы трудно понять, каким образом Ксенофонт, с его ясным практическим умом, мог изобразить такую фантасмагорию, как помещение стрелков в задних рядах фаланги, если бы другие примеры в истории не показывали нам, насколько легко теория теряет из-под ног твердую почву реальности.
Превосходный практик Наполеон I в своих заметках о "Семилетней войне" (примеч. 2 к гл. 11 и 12) предлагает снабдить пехотных солдат, стоящих в третьем ряду, пробковыми подошвами от 3 до 5 дюймов толщиною, чтобы они могли стрелять через головы других. Неясно, предлагалось ли им надевать пробковые сандалии непосредственно перед открытием огня, или же они должны были проделать весь марш на пробковых подошвах. Это мало чем отличается от предложения Ксенофонта. Не только добрый старый Гомер, но и величайшие полководцы любят иногда помечтать...
Более реалистическая мысль проводится, по-видимому, в предисловии, в котором предлагается ставить позади боевого порядка жандармские заградительные отряды, которые следили бы, чтобы никто не смел бежать с поля сражения, и в крайнем случае убивали бы беглеца на месте. Однако при ближайшем рассмотрении этот совет также оказывается чисто идеологическим, и еще никогда такая мера не применялась на деле ни одним полководцем: кто, в самом деле, поручится за храбрость этих жандармов? А если и найдутся в войске люди, на чью отвагу можно положиться с безусловной уверенностью, то лучше применять их на фронте, а не позади него.
Третья проблема, затронутая у Ксенофонта, - построение резерва. Греческая фаланга гоплитов атакует единым, крепко спаянным массивом. Если часть ее оставить позади, то в известных случаях это может принести большую пользу, но зато ослабляется сила первого натиска. При своей гениальной прозорливости в отношении практических потребностей Ксенофонт в описанном выше сражении с Фарнабазом выделил из фаланги гоплитов небольшой резерв, чтобы в случае нужды отбить возможную атаку персидской конницы против флангов. Эта мысль открыла широкие горизонты, но в "Киропедии" мы не находим ее развития; а ей вполне можно было бы уделить место при рассказе о построении кавалерии в большом фантастическом сражении (кн. 7, гл. I). Здесь Кир придерживает конницу и пользуется ею против охватившей его крылья неприятельской конницы для того, чтобы в свою очередь атаковать ее с фланга.
Гораздо внимательнее оказывается автор при оценке боевых колесниц с прилаженными к осям серпами и предлагает (VI, 1, 30), чтобы за фалангой следовала деревянная башня с 20 стрелками; башню должны были везти в бой 16 быков при 8 дышлах. Ксенофонт уверяет, что произведенный опыт показал полную осуществимость этого плана: башня поедет великолепно; запряженная в телегу пара волов должна тащить 25 талантов груза, причем прекрасно справляется с задачей, - а при этих башнях на каждую пару волов придется только по 15 талантов, следовательно, дело должно пойти на лад.
Всю эту пустую игру воображения, допущенную в качестве прикрасы романа, вполне искупает один эпизод (II, 3, 17), который должен продемонстрировать нам несомненное превосходство холодного оружия над метательным. Некий таксиарх разделил своих бойцов на две части и дал одной из них палки, а другой предложил вооружиться земляными комьями. Затем он заставил их подраться, и на следующий день повторил состязание, переменив между ними оружие. Затем Кир пригласил весь отряд к столу и за трапезой стал расспрашивать людей, где получили они синяки и как это произошло. Все в один голос заявили, что от земляных комьев пришлось действительно потерпеть, но тем приятнее было потом, догнав, неприятеля, отыграться палкой на его спине.
Поэтому, говорит Ксенофонт, Кир стал отдавать предпочтение в боях холодному оружию, с которым боец идет на врага грудь на грудь (II, 1, 7-9; II, 121; II, 3, 17). Но в свое время, говорится в заключении романа, персы усвоили другие навыки; они опять перешли к метательному оружию и стали избегать рукопашной схватки, хотя и были вооружены мечами.
Ксенофонт решительно подчеркивает превосходство холодного оружия, с которым боец в рукопашном бою непосредственно, грудь на грудь, идет на врага. И это мы должны поставить Ксенофонту в большую заслугу, тем более что как раз в это время в Греции делало большие успехи именно легкое оружие, в особенности пельтастов, и даже не раз бывало, что легкая пехота наносила поражение гоплитам. Можно с большим вероятием принять, что среди эллинов, склонных к рассудочности и умствованию, неоднократно выдвигалась обратная идея - о возможности совершенно победить посредством этих новых приемов тяжеловесную фалангу и вовсе вытеснить ее.
Но греческие предания не забывали, что в Персидских войнах копье одержало победу над луком, и Ксенофонт так же, как и греческая практика, не дал ввести себя в заблуждение.
Фаланга и впредь сохраняла значение остова для греческого войска, а все прочие роды оружия, как бы успешно ни шло их развитие, играли лишь вспомогательную роль. Кроме "Киропедии", Ксенофонт оставил нам еще военные монографии в своем сочинении о государстве лакедемонян и в двух трудах о кавалерии - об искусстве верховой езды и о командовании конницей. В этих сочинениях мы находим немало любопытных подробностей.
Первое большое военно-теоретическое произведение, не прибегающее ни к каким поэтическим маскировкам и предназначенное непосредственно для практических потребностей, вышло из-под пера одного аркадянина, Энея из Стимфалии. В своем труде, написанном около 357 г., он широко использовал Ксенофонта. Этот труд состоял из нескольких книг, но до нас дошла только одна, посвященная обороне городов; однако и она не дает нам большого материала.
Больше всего места в ней уделено мероприятиям против измены, военных хитростей, тайной переписки, телеграфии, а также общим соображениям. Между тем об осадных машинах и средствах обороны против них мы находим в книге лишь очень немногое, да и это немногое, по всей вероятности, является позднейшей интерполяцией.
1. Бальдес (Baldes) в труде "Xenophons Cyropädie als Lehrbuch der Taktik" (Progr. von Birkenfeld 1887) утверждает, что Ксенофонт уже открыл в теории то, что македоняне ввели затем на деле: тактику комбинированных родов войск, боевую кавалерию, преследование. Картину, данную в III, 2, 5, Бальдес толкует как изображение боевого построения. Я не могу с этим согласиться. Помещение армян впереди персов представляется мне просто прикрасой при описании боя, а не воплощением собственной тактической идеи. С первыми же указанными выше вопросами дело обстоит иначе: Ксенофонт действительно дает описание тактики комбинированных родов оружия, как доказывает Бальдес, но отсюда нельзя выводить никаких особенных следствий, так как дойти до этой идеи настолько же легко, насколько трудно осуществить ее в действительности. Только последнее составляет заслугу.
2. Эней был издан Рюстовом и Кёхли и затем снова Гугом (Hug). Далее Гуг говорит о нем в "Gratulationsschrift der Universität Zürich an die Universität Tübingen, 1897 г.". Ср. Jähns, Geschichte der Kriegwissenschaft, Bd. I, § 8 и Ad. Bauer, Kriegsalter, § 2 и 47.


[1] Ксенофонт (Hell., IV, 2, 13) говорит, что выступившие в 395 г. против Спарты союзники обсуждали вопрос, "как построить войска с тем, чтобы вследствие излишней глубины строя не дать неприятелю возможности обхода". По этим строкам, кажется, можно заметить, что отдельные контингенты имели склонность выстраиваться как можно глубже, чтобы сконцентрировать на своем участке как можно больше силы, не заботясь о том, что боевая линия в целом может оказаться слишком короткой, или надеясь, что другие будут настолько любезны, что примут более мелкое построение.
[2] Об одном исключительном случае такого рода см. выше, стр. 55.

Глава VI. ЭПАМИНОНД

Все развитие и усовершенствование военного дела в Греции со времени Персидских войн, как мы его знаем, не заключало в себе принципиальных реформ или изменений.
Действительно, принципиальное новшество было делом фиванца Эпаминонда. Оно исходило из чисто внешнего, случайного явления старой фаланговой тактики - своеобразной тяги вправо, которая отнюдь не имела какого-либо более глубокого значения, а являлась только следствием того обстоятельства, что щит носили на левой руке; но дальнейшим следствием было то, что победу обычно одерживало правое крыло и нередко - с обеих сторон одновременно.
И вот Эпаминонд усилил свое левое крыло так, что оно образовало глубокую колонну - под Левктрами в 50 человек глубиною, - а правое крыло, обычно выдававшееся вперед, осадил назад. Таким образом, неприятельское правое крыло, т.е. то, которое привыкло побеждать, натолкнулось теперь на искусственно усиленное сопротивление; левое крыло равным образом ничего не достигло: оно и без того привыкло идти на врага несколько замедленным темпом, а теперь, когда неприятельское правое крыло оказалось отодвинутым назад, здесь вообще дело не доходило до настоящего боя или же он завязывался слишком поздно.
Увеличение глубины сопровождается укорочением фронта; при равных силах неприятельское правое крыло могло охватить фиванское левое, зажать его и атаковать одновременно с фронта и с фланга. Поскольку сражение протекает таким порядком, для нас еще большой вопрос, выгодно ли в действительности глубокое построение фаланги: если фронт противника в состоянии выдержать натиск, пока его избыточная часть совершит охват и более глубокая колонна окажется атакованной с двух сторон, то едва ли она устоит. Следовательно, необходимым дополнительным условием при более глубоком построении одного крыла является прикрытие укороченного фланга кавалерией.
Беотия издревле славилась своей конницей. Но Эпаминонд сумел поставить оба оружия - кавалерию и пехоту - в плодотворную, органическую связь. Теперь, когда его левое крыло, несмотря на свое укороченное построение, не подвергалось опасности охвата, оно могло всею тяжестью своей глубины не только оказать сопротивление правому крылу неприятеля, но и само напасть на него. Как триера врезается в своего противника, - говорит Ксенофонт о сражении при Мантинее, - так глубокая колонна фиванцев своим могучим натиском проломила спартанскую фалангу.
Заведенный Эпаминондом боевой порядок получил название косого строя; раньше того, как мы видели, фаланги шли друг на друга скошенным фронтом, но тактической идеей косой строй становится лишь с того момента, когда Эпаминонд вывернул его наизнанку, искусственно уклонив правое, обычно зарывавшееся вперед крыло, а левое выдвинув и одновременно усилив его. Раньше обе противостоящие фаланги одинаково выдвигали вперед правое крыло, так что бой, несмотря на скошенность фронтовой линии, оставался обычным фронтальным столкновением. Но через новшество Эпаминонда фаланги сходились теперь косо, под острым углом, вследствие чего фронтальное столкновение превратилось в схватку на одном крыле: только одно крыло ведет наступление, другое же устраняется от дела и старается как можно больше избегать непосредственного участия в свалке, связывая и сдерживая часть неприятельских сил одним лишь своим присутствием, одним показом.
Для такого заслона требуется меньше сил, чем для боя, а потому избыток можно перекинуть на подкрепление другого наступающего крыла, так что здесь создается искусственный перевес. Теперь стоит лишь опрокинуть натиском мощной массы правое неприятельское крыло, как левое, которое и без того чувствует себя слабее, отступит само собой.
Отдельные элементы этой тактики мы уже наблюдали и раньше, а именно - глубокую колонну и участие кавалерии на обоих фиванских флангах в сражении при Делии (гл. I, § 7).
Присутствие новой идеи в эпаминондовском боевом порядке выражается в том, что крылья меняются ролями. Если бы фиванский полководец укоротил и углубил не левое, а правое крыло, то этим он не достиг бы ничего существенного: одновременная победа обоих правых крыльев в первом акте сражения не раз происходила и раньше, и для этого не требовалось никакого искусственного переустройства. Все это приобретает ценность лишь постольку, поскольку собственно левому крылу обеспечивается победа над правым крылом противника. Здоровая новая идея обычно тотчас дает знать о себе в многостороннем своем развитии. При Левктрах беотийское войско упиралось, вероятно, левым флангом в какое-либо препятствие, что было сделано, несомненно, с намерением, имея в виду затруднить неприятелю охват; а при Мантинее прикрывавшая фланг кавалерия получила подкрепление в специально для этой цели натренированных легковооруженных гамиппах.
Глубокая прозорливость Ксенофонта в военном деле сказалась в его оценке Эпаминонда. Ксенофонт видит заслугу фиванца отнюдь не в одной лишь созданной им новой тактике, но особенно подчеркивает его другую заслугу - то, "что он приучил войско не бояться никаких лишений и трудов, ни днем ни ночью, не гнуться ни перед какой опасностью и сохранять дисциплину даже тогда, когда не хватало продовольствия".
1. Основные черты эпаминондовской реформы правильно поняты и изложены Рюстовом и Кёхли, но в подробности следует внести некоторые - довольно существенные - поправки. В особенности важно указать, что тактика комбинированных родов войск была впервые выработана не македонянами, а еще Эпаминондом.
2. В частности, неправильно сочетать сообщение Диодора, что Эпаминонд имел под Левктрами 6 000 чел., с указаниями Плутарха, который дает спартанцам 10 000 гоплитов и 1 000 всадников, а отсюда делать вывод, что беотяне одержали победу над вдвое превосходившими их силами противника.
Правда, и Диодор утверждает, что беотяне победили вчетверо более сильного врага, но так как тот же автор уверяет нас, будто спартанцы потеряли 4 000 чел., а беотяне только 300, то мы не можем придавать цену его цифровым данным. По всем ходу сражения нельзя принять, чтобы одна сторона была значительно сильнее другой. Еще Ад. Бауэр справедливо отметил ненадежность этих цифр; также и Грот отвергает их, но тем не менее принимает, что лакедемоняне имели численный перевес. Я не вижу к этому никакого основания. 6 000 беотян, вероятно, тождественны той "двенадцатой части 70 000", о которой упоминает Плутарх в 24-й главе "Пелопида".
Далее Рюстов и Кёхли обеспечивают угрожаемый левый фланг беотян не столько кавалерией, сколько сложным меневром пехоты: пока крайнее правое спартанское крыло разворачивается, чтобы зайти фиванцам во фланг, из хвоста фиванской колонны выступает Пелопид со священной дружиной в 300 чел. и со своей стороны угрожает флангу и тылу лакедемонян. Эта версия основана на комбинации рассказа Плутарха (Пелопид, гл. 19 и 23) с рассказом Ксенофонта (Hell., VI, 4). Ад. Бауэр и Дройзен (Droysen) тоже приняли эту версию, но только Дройзен делает при этом оговорку, что нам не известно, где стоял Пелопид перед своим неожиданным вмешательством.
На это можно возразить, что у Плутарха вовсе не говорится о выступлении Пелопида из колонны, а еще того менее о выступлении в сторону или о нападении на спартанцев с фланга. Там только сказано, что фиванская атака произведена была в тот момент, когда лакедемоняне собирались сделать поворот и потому нарушили свой порядок. Да и немыслимо, чтобы маленький отряд в 300 чел., оторвавшийся от большого массива, мог оказать такое действие.
Свидетельство наших источников также и в этом сражении не отказывает спартанцам в их обычной доблести: "Все павшие поражены были в грудь".
Триста человек не могли воспрепятствовать такому противнику, при его большом численном перевесе, выполнить охват. Кроме того, действия Пелопида нельзя объяснить ни как импровизацию, - потому что Эпаминонд при коротком фронте своей колонны должен был принять какую-либо меру в предотвращение охвата, - ни как заранее подготовленный маневр, потому что в этом случае дружина Пелопида стояла бы не в хвосте колонны, а уступом сбоку, прикрывавшим фланг. В этом последнем случае нам было бы непременно сообщено о таком построении. Мне кажется, не подлежит никакому сомнению, что Пелопид со "священной дружиной" сражался во главе большой колонны, и если Плутарх отводит своему герою с его отрядом особое место, то это лишь вполне понятная риторическая прикраса. Но Рюстов и Кёхли нашли нужным усмотреть в этом бою прикрытие флангов большой колонны, исходя из совершенно правильной предпосылки, что здесь оно должно было быть, а прямое указание на это они пропустили.
Я, однако, думаю, что о прикрытии флангов без труда можно вычитать у Ксенофонта, который и вообще-то представляет для нас гораздо более высокий авторитет, чем Плутарх; ведь Плутарх получил свои сведения не из первых и даже, может быть, не из вторых и не из третьих рук, - и нельзя упускать из виду, что в своем повествовании он нарочно сводил все нити к Пелопиду. Ксенофонт переносит центр тяжести на конный бой, предшествовавший столкновению фаланг, и придает решающее значение тому обстоятельству, что в этом бою лакедемоняне были разбиты. Оскорбленный в своей любви к спартанцам, он старается подробно обосновать, как и почему оплошала их кавалерия. Он не нашел нужным подробно объяснять, что теперь, когда лакедемонская конница была разбита, фаланга гоплитов не могла зайти противнику во фланг: невозможность этого маневра ввиду победоносной конницы врага представлялась Ксенофонту слишком очевидной, чтобы стоило специально об этом говорить. Но мы можем без колебания добавить эту черту, необходимую нам для уяснения картины, вместо того чтобы строить по многословному и туманному плутарховскому изложению искусный, но ничего не достигающий маневр Пелопида.
По Ксенофонту, лакедемонская конница выстроилась не на крыле, а впереди фаланги пехотинцев. Поэтому Рюстов и Кёхли заявляют, что ответ Ксенофонта на этот вопрос - "ибо местность между двумя войсками была ровная" - вовсе нельзя назвать ответом и предлагают со своей стороны такое объяснение: в процессе марша лакедемонская конница непреднамеренно очутилась впереди пехоты.
Н. Droysen (а, а. О. р. 99) совершенно справедливо возражает на это, что вполне определенное выражение Ксенофонта "προετa' ξαντο" не допускает такого толкования, и спрашивает: "Уж не хотел ли Клеомброт за спиной своей конницы оттянуть пехоту вправо, чтобы атаковать беотийский боевой порядок с фланга и с тыла? Может быть, конница должна была подождать, пока развернется пехота, и затем примкнуть к ней слева (справа), вместо того чтобы ринуться на врага, прежде чем подоспеет остальное войско?" Из одного лишь замечания, что местность между войсками была ровная, действительно ничего не выведешь; оно кажется излишним, так как греческий гоплитский бой почти всегда разыгрывался на ровной местности. Однако, если вчитаться внимательнее, Ксенофонт вовсе не дает нам здесь абсолютного установления причин этого явления. Это место гласит: "Так как, кроме того, между ними было ровное место, лакедемоняне выстроили перед фалангой свою конницу, а фиванцы выставили против них свою".
Сочетание "так как" с последующим "кроме того" показывает нам, что "ровное место между войсками" было лишь дополнительным, а не единственным мотивом к такому построению конницы. Если же местность между фалангами представляла соблазн для конницы, то следует принять, что на фланге местность была менее удобна или даже вовсе неудобна.
Следовательно, Эпаминонд построил свое войско таким образом, что его левый фланг был прикрыт естественным препятствием. Спартанская боевая линия была длиннее беотийской, но не могла охватить ее из-за трудной местности. Тогда спартанская конница попыталась сперва отвлечь беотийскую и с этой целью построилась перед своими гоплитами, чтобы очистить им путь к левому флангу беотян. Если бы местность позволяла произвести конную атаку с избыточной части длинного крыла и одновременно двинуть вперед гоплитов, то ошибка лакедемонян была бы совершенно необъяснима. Если же на левом фланге беотян сама местность представляла препятствие, то тогда все понятно. Случайное и недостаточное обоснование к построению спартанской конницы перед фронтом гоплитов, "потому что местность между той и другой пехотой была ровная", является психологическим осадком прошедшего в уме писателя, но не высказанного им соображения, что с левого фланга фиванцев лежала неудобная местность. Впрочем, этот пробел настолько бросается в глаза, что здесь представляется вполне возможным искажение текста вследствие пропуска нескольких слов между "так как" и "кроме того".
Сообщение Плутарха (Пелопид, гл. 23), что Эпаминонд со своей стороны пытался сперва обойти спартанцев и ударить им во фланг, следует отбросить как ни с чем несообразную нелепость. Подобным маневром Эпаминонд совершенно разорвал бы свой и без того укороченный фронт. Глубокая колонна, как он ее построил, могла иметь своим предназначением только прорыв фронта, а никак не охват неприятельского фланга. Этот пример лучше всего показывает нам, как мало заслуживает внимания все плутарховское описание данного сражения.
Бузольт (Hermes, Bd. 40, стр. 455) оценивает войско Эпаминонда в 6 500 гоплитов, 600-800 всадников и неопределенное количество легкой пехоты; лакедемоняне же имели, по его расчету, 9 260 гоплитов, не менее 600 всадников и несколько сот пельтастов. Однако на обеих сторонах союзники были ненадежны и шли в бой очень неохотно; поэтому сражение заключалось собственно в борьбе между приблизительно равными силами фиванцев и лакедемонян, причем перевес был как раз на стороне фиванцев, так как их конница качественно превосходила спартанскую.
Не думаю, чтобы этим правильно были охарактеризованы решающие элементы в сражении под Левктрами. Огромное численное превосходство спартанцев уравновешивалось, говорят нам, слабой волей к победе у многих из их контингентов. Но опыт военной истории учит нас, что даже совершенно ненадежные в политическом отношении контингенты, внедренные в большой военный организм, очень часто (войска Рейнского союза) самым добросовестным образом исполняют свой воинский долг. Если и возможно что-либо, так это прямое отложение еще перед боем; вообще же сами по себе военные действия, пыл и опасности боя, понятие о чести - все это достаточно сильные психологические факторы для того, чтобы одолеть известные политические антипатии и позволить даже вынужденным соучастникам сражаться очень храбро.
Поэтому даже великие полководцы так часто решались брать с собой на войну своих подневольных союзников и тем подкреплять свои силы. Объяснение победы меньшинства над большинством под Левктрами нельзя поэтому искать в приведенных обстоятельствах, - да и нет к тому нужды, так как основания расчета недостаточно тверды, чтобы можно было положительно утверждать наличие численного перевеса у спартанцев.
Также и прочие военные соображения Бузольта в этой статье не всегда можно назвать удачными; зато превосходно обосновано опровержение статистических выкладок Кромайера, которые Бузольт подвергает столь же острой критике, как это одновременно сделал Белох (см. выше, стр. 42, прим. 1).
3. Описание сражения при Мантинее у Рюстова и Кёхли тоже построено на комбинировании рассказов Ксенофонта и Диодора. У Диодора заимствовано сообщение, что войско Эпаминонда насчитывало 30 000 пехотинцев и 3 000 всадников, а спартанское - 20 000 пехотинцев и 2 000 всадников. Будь это верно, для победы беотян не требовалось бы особенного искусства; но у нас нет никакого основания верить в данном случае показанию такого ненадежного свидетеля, как Диодор; весь ход сражения отнюдь не указывает на значительное превосходство беотян в силах, а если Ксенофонт не упоминает о численном перевесе противника в оправдание поражения спартанцев, то это служит прямым свидетельством против Диодора.
О самом ходе сражения Рюстов и Кёхли говорят следующее: "Ксенофонт, собственно говоря, останавливается только на событиях, происходивших на левом крыле Эпаминонда, об остальном же при всей пространности своего изложения рассказывает довольно неточно. Диодор же останавливается преимущественно на фланговых боях, на коннице и на легкой пехоте. Таким образом, оба вместе дают вполне удовлетворительную и ясную картину сражения". Уже с точки зрения метода это обоснование кажется мне неправильным. Если исход сражения, как мы безусловно можем верить Ксенофонту, был решен на левом беотийском фланге с его конницей и большой, "как триера", колонной, то как мы можем после этого считаться с Диодором, который не сообщает об этом ни слова, но зато заставляет Эпаминонда сражаться и пасть в бою наподобие троянского героя (как справедливо отметил еще Грот). Картина сражения сильно испорчена тем, что Диодор описывает на правом крыле беотян большое конное сражение, протекавшее с переменным успехом. Вследствие этого "косой строй" теряет свое оправдание. По моему мнению, у Диодора нельзя заимствовать ни одной черты; возможно (по Гроту), что как раз это изображение сражения при Мантинее послужило основанием к уничтожающему приговору Полибия над Эфором. Сражение при Мантинее можно излагать только по Ксенофонту; хотя он и не скрывает своего пристрастия к спартанцам и как в своем описании сражения при Левктрах, так и здесь откровенно подчеркивает оправдательные моменты (нападение врасплох), - но его писательская добросовестность и зоркий глаз солдата не позволили ему исказить картину по существу. По Ксенофонту решающим фактором при Мантинее, как и при Левктрах, явилась комбинация глубокой пехотной колонны с более сильной, чем у противника, кавалерией. В качестве новых моментов выступают подкрепление беотийской конницы особым видом легковооруженной пехоты (гамиппами) и поддержка правого, уклоненного назад крыла особыми резервными отрядами, которые грозили левому крылу противника фланговыми и тыловыми атаками и путем этих демонстраций удерживали его от нападения до тех пор, пока не решился исход боя на другом крыле.
4. Усиливая именно левое крыло и делая его нападающим, Эпаминонд (как признал еще Рюстов и как я у него перенимаю) основывался на том случайном, внешнем обстоятельстве, что в старом фланговом бою - хотя он и был по своей идее фронтальным столкновением - правое крыло обычно выдвигалось вперед. Кромайер (Antike Schlachtfelder in Griechenland, I, 79) полагает, что тут допущено смешение двух понятий - "сдвига вправо" и "выдвижения правого крыла". Из наших источников, считает он, можно усмотреть лишь первое. Это мнимое смешение происходит только от недостаточно внимательного изучения Кромайером как элементарной тактики, так и источников. Когда фаланга тянет вправо, то даже при простом марше левое крыло неизбежно будет "заваливать", т.е. отставать, тем более, что при этом левые крылья обеих сторон вследствие "сдвига вправо" будут чувствовать себя под угрозой охвата, правые же крылья, ободренные перспективой окружить противника, будут рваться вперед. Кроме того, у греков по большей части на правом крыле сосредоточивались лучшие войска. Да и в источниках можно найти доказательство отставания левого крыла, как, например, в отчете о сражении при Коронее ("Hell.", IV, 315 ff), когда орхоменцы на крайнем левом крыле Агезилая ожидали нападения фиванцев, между тем как им навстречу вышли другие контингенты.
Вместе с ложной предпосылкой Кромайера рушатся и все его выводы, так что не стоит труда останавливаться на них, тем более что у него мы совершенно не находим ясного представления, каким собственно образом Эпаминонд защищал свое более слабое крыло. По рюстовскому толкованию, этот вопрос освещается просто и ясно: так как неприятельское левое крыло и без того обычно продвигалось медленно и осторожно, то Эпаминонду достаточно было приказать своему правому крылу тоже придерживаться позади, и у него таким образом получалось нужное ему выдвижение вперед левого крыла. Вместо этой ясной картины Кромайер предлагает туманные общие соображения о местности и псевдонаучные, ошибочные сравнения с тактикой Фридриха Великого. К этому вопросу я еще вернусь, когда доведу свой труд до Фридриха. Сравн. Roloff, Probleme a. d. Griechischen Kriegsgeschichte, стр. 42, и сл., где в обстоятельном разборе опровергаются положения Кромайера.
Там же (стр. 12 и сл.) дается уничтожающая критика рассуждений Кромайера об Эпаминонде как о "стратеге-сокрушителе": Кромайер, как показывает Ролоф, недостаточно ясно понимает, в чем по существу заключается разница между "стратегией сокрушения" и "стратегией измора", и недостаточно глубоко изучил источники Е. v. Stern ("Lit. Zentr. Bl.", 1903, No 24, Sp. 777), в большинстве случаев соглашаясь с Ролофом, по этому пункту считает нужным взять сторону Кромайера. Однако его доводы не выдерживают критики.
Он не принимает ясного свидетельства, что Эпаминонд вынужден был ожидать, пока соберутся все его пелопоннесские союзники, и считает недопустимой мысль, чтобы столь близкие общины, как Мегалополь, Аргос и др., могли еще не быть на месте.
Между тем приведенная Ролофом цитата из Ксенофонта (Hell., VII, 5, 9) вряд ли может быть истолкована в каком-нибудь ином смысле; но и независимо от показаний Ксенофонта мы должны спросить: если не в ожидании союзников, то чего же ради Эпаминонд так долго оттягивал решительную встречу? Или, если его войска или хотя бы их большая часть были налицо, разве он располагал таким подавляющим превосходством сил, при котором можно было обойти любую, даже столь сильную позицию?
Далее, Штерн считает очень неправдоподобным, чтобы все недостающие контингенты "как по уговору" должны были прибыть в течение нескольких дней. Но почему же нет? И почему не "по уговору"? Наконец, Штерн полагает, что Эпаминонд, уклонившись от боя и предприняв поход против Спарты, вполне мог рассчитывать принудить Спарту к миру, если бы только ему удалось взять город внезапным нападением и увести в плен женщин, детей и оставшихся дома мужчин.
На это можно возразить, что Эпаминонд был бы очень слабым полководцем, если бы держался такого расчета: большие войны не разрешаются путем захвата неожиданным нападением неукрепленных городов. Еще стоит под большим сомнением, удалось ли бы в самом деле Эпаминонду взять так много пленных; ведь спартанские женщины, дети и т.д. спаслись бы вовремя бегством. И даже если бы фиванцам удалось взять такую большую добычу, почему же спартанцы и их союзники стали бы после этого избегать сражения, которое одно могло решить, за кем останется взятая без боя добыча? Штерн впадает в грубую ошибку, припоминая здесь, как спартанцы после взятия в плен их гарнизона на Сфактерии запросили у афинян мира. Тогда обстоятельства были совсем иные: спартанцы не видели никакой возможности освободить пленных или вообще нанести афинянам сколько-нибудь чувствительный удар. Но войско Эпаминонда, обремененное и связанное своей добычей, не могло бы избежать сражения с жаждавшими мести спартанцами. Следовательно, Ролоф совершенно прав, когда не ищет в этом походе серьезных захватных намерений, а видит в нем лишь демонстрацию с единственной целью: выиграть время, пока не стянутся подкрепления.
Обстоятельное описание сражения при Мантинее у Кромайера не имеет никакой цены, изобилует существенными искажениями и стоит в противоречии с источниками. Здесь и Штерну пришлось согласиться с критическими указаниями Ролофа. Равным образом не удалось Кромайеру твердо определить топографию посещенного им поля сражения, так как ему только по возвращении из этой поездки пришло на ум, что, собственно, подлежало определению.
Кромайер делает открытие, что Эпаминонд в особенной мере считался с условиями местности и искусно пользовался ими. Но это "открытие" мы должны отвести. Пользоваться местностью умели уже и Мильтиад, и Павсаний, а утверждение, что Эпаминонд тоже умел использовать местность, вовсе не составляет открытия: это само собою разумеется и, надо признать, оговаривалось выше в нашем изложении.

Часть третья МАКЕДОНЯНЕ

Глава I. МАКЕДОНСКОЕ ВОЙСКО

Тактические идеи Эпаминонда были переняты и развиты царем Македонии Филиппом II. Македония была преимущественно земледельческой равнинной страной, с весьма незначительным городским населением. Скотоводы и земледельцы были недостаточно богаты, чтобы иметь тяжеловооруженных гоплитов, и не могли легко стягивать в одно место большие силы: для того чтобы из отдаленных пограничных местностей дойти до главного города Пеллы, расположенного внутри страны, требовалось от 4 до 5 дневных переходов.
Поэтому образовалась особая военная каста, - аристократы, сражавшиеся на конях, - тогда как народ выставлял только пельтастов, которые сражались без определенного тактического распорядка, рассматривались как вспомогательный род войск и не могли противостоять греческим гоплитам.
Фукидид (IV, 126) в обращении к воинам полководца Брасида превосходно разъясняет разницу между греческим и варварским способами сражаться. Спартанскому полководцу пришлось отступить перед превосходившими его силами воинственных иллирийцев; его солдаты объяты страхом, но он говорит им: только вид варваров страшен, страшна их численность, их воинственные боевые крики и бряцание их оружия. Но в рукопашном бою они никуда не годятся, ибо не сохраняют стройных рядов и не видят ничего постыдного в том, чтобы отступить со своих мест. А раз каждому из них предоставляется на усмотрение - драться или отступать, мотивы к уклонению от боя всегда найдутся. Вот почему варвары предпочитают грозить издали, не вступая в рукопашную схватку[1].
Но так как собственно военная группа, группа знати, не могла быть многочисленной, то и вся Македония в древнейшие времена представляла собой очень слабое в военном отношении государство. Только прочный монархический строй, установленный царем Филиппом II, создал из этих элементов военную силу, которая вскоре превзошла всех соседей. Царь собрал средства, чтобы кроме греческих наемников, принятых им на службу, содержать также постоянное войско из своих подданных, дал им военное воспитание, нашел для этого войска новые и своеобразные формы ведения боя и развил тактическое искусство так, что оно стало новой отраслью военного искусства, превзошедшей греческое влияние. Мы начнем с описания кавалерии.

КАВАЛЕРИЯ
Греческая конница представляется нам в виде довольно беспорядочных отрядов, которые, будучи снабжены доспехами, хотя и стремились в бою к удару холодным оружием, но употребляли копье больше для метания, чем для ударов.
Ксенофонт, у которого есть два труда о коннице, а именно: "О конном искусстве" и "О вождях конницы", говорит, что он предпочитает для вооружения два коротких копья одному длинному[2]. Последнее неудобно и ломко; из двух коротких копий, более крепких и удобных, одно можно бросить, а другим колоть во все стороны[3].
Кроме копий, всадники были вооружены также мечом или кривой саблей; последняя, говорит Ксенофонт, удобнее, так как всадник рубит сверху. Ксенофонт советует одевать броню не только на всадника, но и на коня; он не снабжает всадника щитом. Стремена тогда еще не были изобретены: всадник сидел на плотно пригнанных попонах или подушках. Поэтому удар пикой должен был передаваться главным образом силой всей руки, тогда как сейчас всадник может дать толчок всей силой тяжести своего корпуса и силой разбега лошади. В многочисленных дошедших до нас изображениях на вазах, где представлены сцены сражения, я никогда не видел, чтобы всадник держал пику так, как это предписано в нашей кавалерии (зажатой между корпусом и верхней частью руки). На мозаике, изображающей, по всей вероятности, сражение при Иссе, Александр держит очень длинное копье свободно в руке.
Македонская кавалерия по снаряжению и вооружению походила на греческую. Образовавшийся из македонской знати конный корпус назывался "свитой", "гетэрами" царя. Они дрались копьем (употреблявшимся как для метания, так и для ударов) и мечом. Броня на коне, о которой говорит Ксенофонт, очевидно, не вошла в употребление. Гетэры, однако, были снабжены щитами[4].
Преимущество македонской конницы перед греческой состояло главным образом в том, что она была гораздо дисциплинированное. Ее "илы" мы можем считать настолько сплоченными, что можно их обозначать как "тактические единицы". Понятия "конница" и "кавалерия" надо различать так, что в первом случае речь идет о массе отдельных всадников, тогда как во втором случае всадники сведены в дисциплинированные эскадроны.
В таком случае можно сказать, что первая кавалерия была создана македонянами. Образовать тактические единицы из всадников по многим причинам, о которых речь будет впереди, гораздо труднее, чем создавать пехотные единицы. Поэтому понятно, что греческие кантонные республики не пошли дальше фаланг гоплитов; однако самодержавный авторитет македонских царей втиснул даже стремившихся вразброд всадников в крепкие рамки покорных единой воле эскадронов.
Смешанных войск "гаммитов" у македонцев мы не находим, из чего также можно заключить, что у них были более крепко сплоченные тактические единицы, чем у беотийцев.
Кроме кавалерии гетэрийской, у македонян были также сариссофоры, вооруженные копьями, которые обычно рассматривались как отряды легкой кавалерии. Однако я не мог ни в каких источниках найти основания для подтверждения этого взгляда. Вооружение длинной сариссой, пожалуй, скорее говорит о тяжелой кавалерии.
Хотя гетэры и вели бой главным образом врукопашную, но при некоторых обстоятельствах они пользовались своим копьем по старому способу, т.е. для метания. Сарисса, однако, была слишком длинной, чтобы ее можно было бросить; поэтому ее носители были еще больше, чем гетэры, вынуждены к рукопашному бою; следовательно, тут приходится подумать о броневых доспехах, а это говорит о существовании тяжеловооруженной кавалерии. В бою сариссофоры находят то же применение, что и гетэры, а эти в свою очередь используются для разведки и преследования. Выходит как будто, что между обоими родами войск в снаряжении и в вооружении была только незначительная разница.
Может быть, она заключалась только в разном происхождении воинов. Во время войны с Дарием Александр образовал из азиатов корпус конных стрелков-лучников.

ФАЛАНГА
Македонские всадники издавна назывались "гетэрами" царя; вновь созданной пехоте Филипп дал почетное название "пецетеров", т.е. "пешей свиты". Их обучали сражаться в фалангах, в тесно сомкнутом тактическом порядке, подобно грекам.
Все же наблюдалась некоторая разница: македонская фаланга была построена теснее, чем у греков, и вооружена длинными копьями, сариссами, которые позволяли одновременно пустить в ход копья нескольких шеренг. Таким же образом Фридрих Великий теснее построил свою пехоту, чем было принято раньше, - по 4 чел. на протяжении 3 шагов вместо 4 шагов, - для того чтобы иметь одновременно больше ружей на линии огня[5].
Как именно была построена фаланга сариссофоров в классическую эпоху македонской истории, мы подробно не знаем, в частности не знаем, какой длины была самая сарисса. Я предполагаю, что первая или две первые шеренги фаланги и прежде, и потом имели ручное копье, как у гоплитов, и только у задних шеренг было длинное копье, однако оно, вероятно, не было настолько длинным, чтобы им нельзя было управлять одной рукой[6].
Причины такого отступления от старого дорического порядка не дошли до нас, но их можно вывести из природы самого явления. Мы можем установить, что опыт многих столетий научил греков сделать свое главное оружие - пику - наиболее пригодным для боя, т.е. соответственно соразмерить ее длину, толщину и вес: сделать ее по возможности длинной, чтобы достать до врага, но не настолько длинной, чтобы нельзя было уверенно направлять ее рукой и чтобы противник мог легко парировать удар. Судя по изображениям на вазах, пика была немного выше человеческого роста, т.е. около 2 м[7].
Возможно, что происходили всякие изменения. Какая длина является лучшей, об этом до сих пор в военной среде не пришли к общему заключению. В немецкой кавалерии длина пики 3,52 м, в русской - 3,16, во французской - 3,29, в австрийской - 2,63[8]. Если македоняне превзошли самый длинный размер, позаимствованный путем опыта у греков, то это было недостатком в рукопашном бою, причем тесное построение еще больше увеличило эти неудобства, так как мешало свободным движениям каждого воина. Но фаланга сариссофоров, очевидно, больше действовала напором всей массы, а не рукопашным боем. Если такая масса занимает оборонительную позицию, то в колючую толщу копьеносцев проникнуть абсолютно невозможно.
Филипп, очевидно, выбрал этот способ ведения боя, так как сознавал, что его заново созданные войска не устоят при равных условиях против греческих гоплитов, опытных старых воинов, полных веры в свои силы. Возможно также, что вначале у него не было средств приобрести для всех своих солдат дорогостоящее полное вооружение гоплитов. В тесно сомкнутом строю, который почти не допускал рукопашного боя, задние ряды фаланг могли обойтись без полного защитного вооружения. Но это лишь предположение, которое может быть отставлено.
Существенно то, что македонскую фалангу надо рассматривать не как введение новых, высших военных форм, а как упадок предшествовавшей достижений пехоты. Новая фаланга тяжеловеснее старой, легко приходит в беспорядок, еще чувствительнее на флангах; для рукопашного боя, который воин должен суметь выдержать, несмотря на многочисленные задачи, поставленные ему вне боя, носители сарисс были слишком неуклюжи. Старая дорическая фаланга гоплитов, которая соединяла в себе сплоченность тактического целого с боеспособностью каждого входящего в нее воина, может быть рассматриваема как высшая тактическая форма.
Впрочем, во времена Филиппа и Александра разница не была столь существенной. Во всех боях той эпохи, о которых сохранились рассказы, фаланги двигаются с такой легкостью, а разница между ними и старой гоплитской фалангой столь незаметна, что можно было бы ею совсем пренебречь, если бы не было некоторых указаний на то, что перемены, ставшие впоследствии очень значительными, а именно более длинное копье и более тесный строй, уже были введены при Филиппе.
Избранная часть, гипасписты, была вооружена совершенно так же, как старые гоплиты, может быть, немного легче, так как они были уверены, что смогут при рукопашной схватке возместить легкое оружие большей ловкостью. Гипасписты в бою являлись связующим звеном между нападавшим крылом кавалерии и огромной массой вооруженных сариссами фаланг, которая медленно передвигалась.
Македонское войско было сильно также легкой пехотой, пельтастами, лучниками и метателями копий[9].

ТАКТИКА СОЕДИНЕННЫХ РОДОВ ВОЙСК
Успехи македонян были достигнуты благодаря органическому соединению всех родов войск в одно действующее целое. Эпаминонд положил этому начало, но все же пехота оставалась главным родом войск, а кавалерия только поддерживала ее.
Филипп с самого начала, - а особенно с тех пор, как он подчинил Фессалию своему господству, - стал в отношении кавалерии сильнее, чем когда-либо была Беотия. Он мог поэтому не только разбивать своей кавалерией вражескую кавалерию, но также нападать с фланга на вражескую пехоту. Мы знаем еще по Марафонскому бою, как чувствительны были фаланги греческих гоплитов в этом пункте.
С этих пор кавалерия не сопутствует пехоте, а имеет одинаковое с ней значение и даже ведет главное нападение; может случиться, что фаланга только тогда подойдет к противнику, когда одно крыло его уже будет разбито, и македонская кавалерия нападающего крыла уже атакует главные силы. Может также случиться, что вражеская армия обратится в бегство, так что фалангам даже не придется идти в бой.
Рюстов и Кёхли зашли даже так далеко, что полагают, будто кавалерия стала отныне главным родом войск, а фаланги - уже не свет, а тень, не ядро, а масса всего войска. Задача фаланг состоит в том, чтобы вести затяжной бой, организовать несокрушимую оборону, пока кавалерия не добьется решения. Но тщательный анализ сражений эпохи Александра показывает, что это слишком сильно сказано. И тяжелая пехота, гипасписты, и фаланги принимают активное, положительное участие в победе. Кавалерия со своей стороны поддерживается подвижной, легко вооруженной пехотой, которая пробивается и помогает копьями, стрелами и метанием пращи. В спаянности отдельных частей была органическая сила македонского войска. Всем руководит единая мысль полководца, который одновременно является создателем войска и командующим.
Македонское военное искусство - плод царской деятельности. Своеобразие греческой фаланги привело к тому, что Эпаминонд при создании косого боевого порядка, поставленного им на место параллельного, должен был предоставить нападение левому крылу и задерживать правое.
Филиппу не пришлось придерживаться этой схемы. Он мог поставить кавалерию на то крыло, где было удобнее по условиям данной местности; то, что по дошедшим до нас описаниям боя решительный удар врагу почти всегда наносит кавалерия правого крыла, не основывается ни на чем и должно рассматриваться как отголосок греческой традиции или просто как случайность.
Как результат сосредоточения всего военного дела в руках и голове одного лица надо рассматривать также то, что македоняне перенимают и развивают далее очень продвинувшееся к тому времени искусство осады. В середине столетия еще очень мало знали об изобретениях Дионисия Сиракузского из Греции; Филипп провел две больших осады - Коринфа и Византии - с применением всех средств техники.
В подробности технического характера мы вдаваться не будем. Однако самый факт имеет величайшее значение в общем ходе военной истории. Стратегическая задача Александра была бы невыполнима, если бы он мог одолеть Тир, Галикарнасс и Газу не при помощи мощного нападения, где искусство одних столкнулось с искусством других, а только медленным измором.
1. О военных реформах царя Филиппа можно судить по методам ведения боя и войны Александром; при этом суждении выводы совпадают с тем немногим, что мы знаем о самом Филиппе. О первом сражении Филиппа в 359 г. против иллирийцев рассказывает Диодор (XVI, 4) так: на правом крыле Филиппа были его всадники; он пустил их на варваров с фланга, и под двойным напором спереди, с фланга и, наконец, с тыла враги сдались после храброго сопротивления. "Филипп, имея на правом фланге отборнейших македонских бойцов, приказал коннице, обойдя кругом, атаковать неприятеля с фланга, сам же напал на него с фронта, нанося ему, таким образом, мощный двойной удар... Конница начала теснить противника с фланга и тыла" (Диодор, XVI, 4). Также и о сражении в Фессалии в 353 г. Диодор определенно говорит (XII, 35), что Филипп выиграл его благодаря кавалерии.
2. О сражении при Херонее мы имеем весьма недостаточные сведения. Но из описаний Диодора (XVI, 86) и Полиэна (VI, 2, 2 и 7) можно сделать вывод, что и оно было фланговым нападением. Царь командовал крылом, противостоявшим афинянам и отступившим перед ними, а его сын Александр командовал нападавшим крылом против беотийцев и решил победный исход сражения. И если у Диодора царь начинает наступление, когда видит победу сына и не желает ему одному предоставить славу победителя, или если у Полиэна автор, не думая о совместных действиях обоих флангов македонян, вдруг заставляет Филиппа после отступления самостоятельно победить слишком горячих афинян, то все эти рассказы надо рассматривать просто как народные предания, которые не вникают в самую суть причин, обусловивших победу.
Когда предыдущий отрывок был уже написан, Кромайер произвел топографические исследования поля битвы и соответственно этому попытался точнее восстановить течение сражения. Но попытка такой реконструкции, как указывал Ролоф и как признал Э. фон Штерн, ему абсолютно не удалась, потому что была принята не только на основании совершенно недостаточных и недостоверных источников, но также на невероятнейшем представлении, будто фаланга Филиппа отступала на 600 м, не повернувшись кругом (прим. на стр. 167). Пройти 600 м, пятясь назад и не спотыкаясь, пожалуй, не сможет даже один человек на прекрасной дороге, а бойцы фаланги, которая попробовала бы это сделать в открытом поле, неминуемо в самом непродолжительном времени лежали бы на земле, друг на друге. Если войсковая часть во время обучения на плацу отходит назад, не поворачиваясь, то она может сделать только несколько шагов, не нарушая строя. И самое характерное то, что у Кромайера представление об отходе назад, не поворачиваясь, сплоченной массой в 15 000 чел., не случайный ляпсус, так как автор в "Histor. Zeitschr." (т. 95, стр. 20) пытается свое нелепое предположение подробно обосновать. Отсылаем тех, кто не сможет найти его изложение, к "Preuss. Jahrt", т. 121, стр. 164. Ролоф и Штерн еще пытались признать заслуги Кромайера по установлению места сражения. Но и эта заслуга не выдержала дальнейших испытаний. Г. Сотириадес (G. Sotiriades) в "Mitteil. d. К. deutschen Arch. Insl. in Athen", т. XXVIII, стр. 301 (1903 г.) и т. XXX, стр. 113 (1905 г.) опубликовал тщательные исследования о поле сражения, в которых устанавливается ряд ошибок в наблюдениях Кромайера и разрушаются его обоснования. В решающем вопросе - о положении македонского могильного кургана - Кромайер уступил. ("Histor. Zeitschr.", т. 95, стр. 27). Что касается других упреков, то он оправдался только в одном: он действительно не выдавал остатки стены турецкого хана за античные, как его в том упрекает Сотириадес на стр. 326 и как я прореферировал в "Preuss. Jahrb." (т. 116, стр. 211). Он только поднял вопрос и оставил его неразрешенным: не были ли это остатки античной перестройки? Но остальные его ошибки остаются, - особенно умолчание о Брагамском ущелье, по которому, как указывает Сотириадес на стр. 328, ведет тропа не хуже тропы через Кератский проход, что очень существенно для отступления в этом направлении.
3. Господствующим воззрением является мнение, что фаланги сариссофоров, какими их встречаем в сражениях македонян с римлянами и как их описывает Полибий, совершенно сходны с теми, какие имелись уже во времена Филиппа и Александра. Но уже Дройзен ("Untersuchung", стр. 64) обратил внимание, с какой легкостью двигались фалангиты Александра; и я тоже постепенно пришел к убеждению, что произошли какие-то более поздние усовершенствования. Более подробное подтверждение этого взгляда, основанное на источниках, см. далее, ч. VI, гл. I.
4. Рюстов и Кёхли ("Griech. Kriege", стр. 240) представляют себе гипаспистов снабженными маленьким щитом пецетеров, латами, легкой обувью, македонской шапкой, копьем и, может быть, длинным мечом. Мне кажется, что для воина в принципе, а не только в силу случайной необходимости, предназначенного для ближнего боя и не имеющего дальнобойного оружия, такое вооружение является слишком легким; названные авторы (стр. 241) тоже вводят ограничение, говоря, что вооружение гипаспистов, может быть, было немногим легче вооружения гоплитов. Дройзен, напротив, лишает их даже лат ("Heerwesen", стр. 110). Он ссылается на монеты царя пэонов, Патраоса, жившего во времена Александра. На них изображен пэонский всадник, который собирается пронзить копьем поверженного на землю воина.
Последний одет в хитон и каузию и вооружен щитом и копьем. Щит по своим своеобразным украшениям похож на известные македонские щиты, как их изображают на монетах более поздних царей Македонии; следовательно, изображенный воин - македонянин, но не пецетер, так как у него не хватает прежде всего сариссы, а гипаспист ("Untersuchung", стр. 41-42).
С этими взглядами Дройзена соглашается и Ад. Бауэр, который тоже приводит изображение монеты; но я полагаю, что эти взгляды вызывают значительные сомнения. Пэонийцы были принуждены Филиппом Македонским в 359 г. признать его господство и после попыток освободиться были в 358 г. снова покорены Филиппом, а в 335 г. - Александром. Патраос был их князем с 340 по 315 г. Неужели вассал посмел бы поместить на своих монете изображение, на котором явственно можно было видеть, как пэониец побеждает воина на личной стражи своего господина? А если действительно знаки на щите не позволяют иного толкования, то кто может поручиться, что изображен воин именно из новообразованных войск гипаспистов? Ведь это, может быть, выдуманное изображение, а, может быть, это - пельтаст. Поэтому по данной монете ничего заключить нельзя, а применение гипаспистов в бою не оставляет сомнений, что они были не легкой, а тяжелой пехотой с полным вооружением.


[1] Фукидид не упоминает о более совершенных доспехах греков; быть может, иллирийцы были лучше снабжены ими, чем македоняне, которые стояли ближе к культурной хозяйственной воинственны, хотя Арриан (I, 1, 12) называет именно иллирийских и фракийских варваров как "людей полунагих и плохо вооруженных".
Вообще же Брасид настойчиво сопоставляет иллирийцев с македонянами, ввиду чего мы можем отнести это описание и к ним.
[2] "Вместо пики с длинным древком" (Ксенофонт, О коннице, XII, 12).
[3] Замечание Ксенофонта можно связать с конным боем ("Hell.", III, 4, 13). Но из описания видно, что эллинские всадники были вооружены именно не короткими, а длинными копьями. Не совсем ясно в этом рассказе, почему персы имели такое глубокое построение. Из задних рядов они не могли метать копья. Может быть, это объясняется тем, что персы рассчитывали прорвать линии греков своей колонной и бросать копья при этом направо и налево.
[4] Ад. Бауэр (стр. 313, во 2-м изд. — стр. 433) заключает из Арриана (I, 6, 5), что у гетэров обычно щита не было. Я не нахожу, что данный отрывок вынуждает к такому заключению, — пожалуй, даже он его и не допускает. Щиты конников были, конечно, гораздо меньше, чем щиты пеших войск. Так как у Плутарха (Алекс., 16) ясно говорится о щите, который царь имел в бою, а судя по Полибию (VI, 25, 7), македонские всадники имели, без сомнения, щиты, то мне кажется неоспоримым, что и в более древние времена было так же.
[5] См. т. IV нашего труда, стр. 307.
[6] О неудобстве носки и трудностях фехтования копьем ср. т. IV, стр. 14, 61.
[7] Ад. Бауэр (стр. 272) дает длину в 3 м, но во всех изображениях на вазах, которые я просматривал, я нигде, — даже там, где места много, — не нашел таких длинных гоплитских пик.
[8] RWille (P. Вилле), Waffenlehre, стр. 79.
[9] A. Krause (А. Краузе), Hermes, 1890 г., стр. 66, довольно убедительно доказал, что Александр имел в своем войске также метателей копий и что Арриан под словом "τοξόται" понимает этих метателей.

Глава II. АЛЕКСАНДР И ПЕРСИЯ. БОЙ НА ГРАНИКЕ

Численность войска, с которым Александр выступил на покорение Азии современниками обозначается различно; мы, однако, можем считать достоверным, что у него было 32 000 пеших и 5 100 конных воинов[1]. На Гранике и под Иссой дралось около 30 000 воинов; при Гавгамеле Арриан указывает 40 000 пеших воинов и 7 000 всадников, а между тем очень значительные гарнизонные и этапные войска оставлялись в покоренных местностях. Во всяком случае войско Александра было значительно больше, - пожалуй вдвое больше, - войска, с которым Ксеркс когда-то выступил на покорение Греции.
О силах, выставленных Дарием против македонян, греческие писатели фантазировали так же, как когда-то о полчищах Ксеркса. Цифры, приводимые этими источниками, сильно преувеличены: персы при Гранике выдвигают будто бы 100 000, при Иссе - 600 000, при Гавгамеле - 1 000 000 пеших и 40 000 конных воинов.
Эти цифры совершенно не приходится рассматривать; мы не знаем ничего о численности персидских войск, побежденных Александром, и в 1-м издании этой книги я оставил открытым вопрос, на чьей стороне было численное превосходство.
Однако события, описанные мною в III томе (средневековые войны), заставили меня сделать выводы из истории персов, которые совершенно разрушили обычные представления о многочисленности персидских войск. Протяжение персидского царства от Гиндукуша до Босфора и от Кавказа до Сахары колоссально! Отсюда и заключали о колоссальных силах, которые это царство могло выставить. Но если бы число воинов всегда соответствовало численности подвластного населения, то какое же огромное войско должно было иметь германское царство при Оттонах, Штауфенах и салических королях и какими ничтожными были в действительности войска этих государей. Не от численности населения, а от военной системы зависит величина войск, и рыцарские полки, как учит нас история средних веков, чрезвычайно малы. Персидское войско уже при Ксерксе, как мы это видели, было рыцарским войском. Огромная масса подданных ахеменидского царя была отнюдь не воинственна.
Войны велись и власть поддерживалась национальной персидской военной кастой, храбрость которой греки признали еще во время Дария Кодомана, но численность ее была совсем ничтожна, - настолько ничтожна, что персидский царь пытался увеличить ее чужеземными наемниками, в первую очередь греками.
Относительно маленькие государства, как Македония и Эллада, выставляли гораздо больше воинов, чем вся Персия до Индии. Яснее всего это можно себе представить, изучая ход войн в Европе в конце XV в. При обстоятельствах, представляющих некоторую аналогию с греческими условиями, обитатели немецких Альп создали военную силу, которая опиралась на обороноспособность всего народа.
Отсюда выходило так, что обитатели этих немногих долин могли посылать войска, перед которыми дрожали окружавшие их большие страны. Представим себе, что тогда какой-нибудь один король, сам владевший хорошим рыцарским войском и ландскнехтами, прикрепил бы к себе швейцарцев так, как Александр прикрепил греков; тогда он мог бы покорить Европу, как македоняне покорили Азию. Александр стоит во главе государства и союза, насквозь проникнутого военным духом; персидский царь хотя и властвует над гораздо большим географическим пространством, но с очень немногочисленным господствующим военным сословием. Уже походы младшего Кира с его 43 000 греков и походы спартанца Агезилая в Малую Азию показали, как ничтожна была сила сопротивления этого колосса. Последнее сражение Александра с Дарием показывает, что настоящее массовое войско нельзя было собрать из оседлого персидского населения даже на границах центральной области страны.
Благодаря вовлечению греческих наемников персидские войска, как и македонские, состояли из гоплитов, лучников и всадников. Арриан говорит о всадниках на Гранике, что они были в худшем положении, чем македоняне, потому что боролись дротиками против пик. Но он же рассказывает случай, когда македоняне бросали копье, а персы рубили мечом. Очевидно, существенной разницы в снаряжении и способе борьбы не было. Соединение рыцарской персидской кавалерии и персидских лучников с греческими гоплитами создало войско, совершенно похожее на войско македонских противников, - разве только участие разных родов войск в обеих армиях было неодинаково.
Существенной предпосылкой военного похода было то, что отец Александра подчинил греков македонской гегемонии. Коринфский союз в торжественной форме объявил эту войну национальной эллинской войной, и греки вместе с другими контингентами составляли в войсках Александра половину или даже больше[2].
Это активное соучастие - еще не самое важное; главное - в безопасности тыла, обеспеченной замирением Греции. Возбудив однажды войну в самой Греции, персы заставили спартанца Агезилая оставить их в покое. Но за Александром была не только Греция: он был настолько силен, что смог оставить в Македонии войско в 12 000 пеших и 1 500 конных воинов под командой Антипатра, дабы быть вполне спокойным за свое отечество.

СРАЖЕНИЕ НА ГРАНИКЕ

Доказательством полного произвола в оценке греками числа персидских воинов могут служить противоречивые описания сражения на Гранике. Источники, которыми пользовался Диодор, указывают на 100 000 пехоты и 10 000 кавалерии. Арриан, напротив, определенно говорит, что македоняне далеко превосходили персов численностью пехоты и вообще не называет общей численности персидских войск, а только упоминает, что у них было 20 000 греческих наемников и 20 000 всадников. По обычному критическому методу надо было бы принять, что наиболее достоверными являются самые малые из цифр, называемых противником. Но данные Арриана страдают внутренним противоречием: кроме греческих наемников и персидских всадников должна была быть еще и персидская пехота; значит, если пехота в целом была значительно слабее македонской (а последняя едва ли превышала 25 000), то персы не могли иметь 20 000 одних греческих наемников в строю. С уверенностью можно только сказать, что персидская пехота была действительно слабее македонской; кто был сильнее в кавалерии, мы не знаем, - вероятно, тоже македоняне, так как в поведении персов не чувствуется их превосходства, особенно в отношении кавалерии.
Они не искали для сражения свободного широкого поля, а заняли позицию с трудно одолимым препятствием впереди фронта - р. Граником, чтобы здесь выждать нападения македонян. Хотя самую р. Граник и можно было почти везде перейти вброд, но правый берег, на котором стояли персы, был высок и крут.
Можно было предполагать, что персы здесь вообще не хотели дать бой, а просто заняли эту позицию в предположении, что Александр не решится напасть на них при такой неудобной местности и будет вынужден потерять время на маневрирование. Тем временем персы могли бы произвести диверсию в Европу. Но все поведение персов, согласно положительному свидетельству всех первоисточников, не оставляет сомнений в том, что только тактические соображения обусловили выбор поля сражения. Тут мы имеем новое явление военной истории: персы, сознавая свою слабость, выбирают препятствие перед фронтом, чтобы затруднить неприятелю нападение.
Македонское войско было построено так, что тяжелая пехота образовала центр, а кавалерия и стрелки - оба крыла. Сам Александр с кавалерией гетэров стоял на левом крыле, а рядом с ним по направлению к середине - гипасписты. Это крыло - всадники и стрелки, возможно, подкрепленные одним отделением гипаспистов, - первым перешло реку и без особого труда обратило персидских всадников в бегство. Хотя описание боя при подъеме на крутой берег и очень подробно, но мы все же не можем ясно представить себе тактическую картину сражения, так как у нас, с одной стороны, нет правильных цифровых данных о соотношении сил, а с другой - ни в одном из первоисточников ничего не говорится о действиях персидских лучников. Едва ли можно предположить, что таковых вообще не было; и совершенно ясно, что при создавшихся обстоятельствах именно этот род оружия мог иметь наибольшее значение.
Но по греческим источникам сражение целиком вел самый неподходящий для защиты крутых склонов род войск - персидская конница. И вполне понятно, что она была побеждена соединенными силами македонских стрелков и всадников, даже если на их стороне не было численного перевеса. Таким образом, существенные моменты, необходимые для понимания этого сражения, для нас потеряны. Мы только узнаем, что препятствие перед фронтом оказалось бесполезным для персов, - явление, к которому еще придется вернуться, - и что исход боя был решен всадниками и стрелками правого крыла. Как только персидская конница оставила поле сражения, на фалангу греческих наемников, которые до тех пор стояли без действия, напали с флангов кавалерия и стрелки, которые без существенного сопротивления изрубили воинов, а часть взяли в плен.
Потери македонян, согласно лучшему источнику, Арриану, составляют 85 всадников и 30 пехотинцев убитыми. Эти цифры маловероятны, если действительно верить источникам, что греческие наемники были почти целиком зарублены: наемники были не из тех, кто дешево отдает свою жизнь. Но, вероятно, их число не было так велико, а сражение не было столь кровопролитно: должно быть, большинство было пощажено и взято в плен; если в действительности так и было, то цифры потерь македонян кажутся вполне вероятными. Большая часть пехотинцев совсем не принимала участия в сражении; поэтому и вышло, что три четверти потерь падают на кавалерию, и это соотношение в цифрах подтверждает рассказы о ходе сражения. На 115 убитых должно приходиться от 500 до 1 000 раненых. Такие потери, правда, не велики и доказывают, что сопротивление персов было не так сильно, но если, как вероятно и случилось, в сражении принимало участие не более 6 000 чел., то цифра потерь совпадает вполне с рассказом о проявленной персидскими рыцарями в бою храбрости, угрожавшей жизни самого Александра.
Правда, тут можно только делать предположения, и не нужно себя в этом обманывать. Если кто-либо хочет придерживаться данных об уничтожении греческих наемников и даже того, что их было 20 000, пусть он за этим обращается к тем источникам, по которым потери македонской пехоты равны 30 чел. Нельзя положительно заявить, что первое утверждение нужно отбросить, а второе принять. Но с уверенностью можно сказать, что эти положения стоят в противоречии друг с другом, и одно из них непременно надо отвести.

Примечание ко 2-му и 3-му изданиям. Я особенно не входил в исследование подробностей сражения на Гранике, потому что мне казалось, что при состоянии первоисточников результаты будут незначительны и не будут иметь значения для целей данного труда. Существенные черты военного искусства той эпохи достаточно выступят в более поздних сражениях. В настоящее время материал о сражении на Гранике очень обогатился благодаря новым топографическим съемкам и описанию местности в труде: "По стопам Александра Великого" ("Auf Alexanders des Grossen Pfaden"; Eine Reise durch Kleinasien von A. Janke, Oberst. z. D. Berlin, Weidmann, 1904). Благодаря этой работе, которая открывает в предыдущих исследованиях местности при Гранике существенные ошибки и устраняет их, становится возможным критическое военно-историческое исследование этого сражения. Так как я лично не могу подтвердить исследований Янке, то мне кажется, что тут еще остается материал для специальных исследований.
При этом непременно встанет вопрос о разногласиях первоисточников (Плутарх и Диодор против Арриана), своеобразная проблема отсутствия персидской пехоты и т.д. Но центральным пунктом исследования будет вопрос, действительно ли персы хотели наступать, а препятствие на фронте использовалось чисто тактически, или же они хотели маневрировать, чтобы выиграть время.
Те же соображения, что и в 1-м издании, с их весьма скептическим отношением к данному вопросу, я перепечатал во 2-м и 3-м изданиях.


[1] По тщательному исследованию источников, произведенному Диттбернером (W Dittberner, Issos, Berlin 1908).
[2] Бауэр (стр. 314; 2-е изд., стр. 343) считает даже, что македоняне доставляли не более шестой части всего войска. Это, конечно, слишком мало. A. Krause (1. с., Hermes 1890) различает: 1) полевые войска, 2) осадные войска, 3) сатрапские войска, т.е. те, которые формировались сатрапами завоеванных стран. Это в сущности правильно, но разница проведена слишком резко. Само собою разумеется, что были войска более пригодные для операции и боев, другие были более приспособлены для гарнизонной службы и, наконец, вновь назначенные губернаторы создавали новые формирования. Однако вполне естественно, что эти различные формирования, в зависимости от обстоятельств, применялись то для боя, то в качестве гарнизонных войск.

Глава III. СРАЖЕНИЕ ПРИ ИССЕ

*[1]
Сражение при Иссе стратегически замечательно в том отношении, что оба враждебных войска, пользуясь различными проходами в одной и той же горной цепи, проходят друг мимо друга, а потом дают сражение с перевернутым фронтом. Александр обогнул самый внутренний угол Средиземного моря - Александрийский залив (Искандерун) - там, где поворачивают из Малой Азии на Сирию, и, повернув, стал фронтом к северу. Дарий, идя с востока за ним, перешел Аманские горы и остановился в долине Иссы, фронтом к югу.
Войско Александра было приблизительно столь же велико, как на Гранике, так как значительные пополнения возместили потери, а равно и те многочисленные гарнизоны, которые пришлось оставить в Малой Азии. Персидское войско было не так велико, так как оно, сопровождаемое большим обозом персидского двора, совершило горные переходы совершенно аналогично македонянам в смысле времени и пространства.
Когда источники указывают, что на стороне персидского царя было 30 000 наемников, то это число не только не обоснованно, но и просто невероятно. На Гранике из наемников спаслись лишь немногие, - и если даже персидский флот был в Эгейском море, пытаясь восстановить греков против Александра, а наместники посылали Дарию своих греческих наемников[2], то все же нельзя представить себе, откуда их могло набраться 30 000. То, что все греческие государства, кроме Спарты, были в союзе с Александром и в торжественной форме объявили войну против персов национальной, а всякого эллина, который поднимает оружие против союза с царем македонским, предателем, - все это, конечно, очень затрудняло набор даже в тех государствах, которые снова вступили в сношения с греками, а, кроме того, наготове должны были стоять целые флотилии, чтобы доставлять навербованных в Сирию; об этом же нигде не упоминается, и вообще это маловероятно.
Следовательно, греческая пехота Дария не могла быть особенно многочисленной. Однако можно предполагать, что здесь, ближе к родине, было больше персов - как всадников, так и пеших лучников - и контингент азиатских народностей был гораздо больше, чем на Гранике. Возможно, что конница персов была сильнее македонской; пехота, конечно, была слабее, тем более что роды оружия были распределены иначе: гоплитов было меньше, хотя называют рядом с греческими гоплитами и кардакийских; зато лучников было больше на стороне персов[3].
Соответственно своим силам персы заняли позиции, когда услышали, что Александр повернул и наступает на них. Александр не мог вести все свои войска в бой: он должен был оставить полки для прикрытия тыла и своего лагеря у Мирианда или у выхода из гор Бейланской тропы, так как он не знал, вывел ли Дарий все свое войско в долину Иссы или же еще один корпус подходит к Бейланской тропе. Для этой цели он предназначил своих греческих союзников, которые стояли дальше всех, когда войскам пришлось внезапно повернуть и перейти в наступление[4].
Персы пошли македонянам навстречу на расстояние еще одного небольшого перехода. Они не остались посреди равнины, где ширина ее около мили (7 км), - у Иссы, близ р. Дели-Чай, а заняли позицию ближе к р. Пинару (ныне Пайя).
В равнине за Дели-Чаем персидская конница могла свободно передвигаться, а так как македонские войска, численностью несколько меньше 30 000 чел., никак не могли растянуться на милю ширины, то они при нападении неизбежно подвергали свое левое или правое крыло нападению или обходу персидских всадников. Но Дели-Чай во многих местах может быть перейден без особых затруднений, - даже там, где берега круто спускаются, - так как грунт их мягок. Таким образом, персидская пехота не нашла бы никакой защиты против нападения более сильных македонских фаланг. Если бы персидские всадники численно значительно превосходили македонян и на их победу можно было наверняка рассчитывать, то это не играло бы роли: фланговое нападение этих всадников остановило бы македонскую фалангу, прежде чем она стала бы опасной персидской пехоте. Но так как численное превосходство персидских всадников (если таковое вообще существовало) было незначительным, то персидский царь, которому мы, по традиции его народа и учитывая наличие у него греческих советников, приписываем высшую осмотрительность, выбрал позицию у Пайя, больше соответствовавшую потребностям его войск, чем позиция посреди долины. Поскольку описание местности, данное у Янке, оставляет некоторые сомнения, я постарался собрать дополнительные данные, которые мне доставил инженер Хассбах, строящий там железную дорогу. Я привожу их ниже.
Факты говорят, что верхнее течение реки идет в крутых скалистых стенах и потому почти непереходимо. Среднее течение также совершенно недоступно для кавалерии и трудно проходимо для пехоты. И только последние 1 600 м проходимы для пехоты, а последние 500 м, хотя и затруднительны, но все же проходимы также для кавалерии.
Так как всюду определенно указано, что левое крыло македонян доходило до моря, то нам придется рассматривать эти 1 600 м как действительное поле сражения. Персы в соответствии с условиями местности сосредоточили главные силы кавалерии на правом крыле от моря; к ним примыкали греческие гоплиты, слева от них - кардаки, национальность коих не установлена (возможно, что это были тоже персы или курды), но которые тоже были гоплитами. Построение персидских лучников в источниках прямо не указано; очевидно, что по условиям данного боя они были распределены вдоль всего берега реки, чтобы открыть стрельбу по наступающему при переходе его через реку[5].
И дальше, вверх от берега к горам, те места, где еще можно было перейти, были защищены персидскими лучниками, так что ширина персидского фронта - понятие относительное: фронт сплошной сомкнутой линии пехоты или кавалерии был немногим шире 1 600 м; примыкавшая к нему стрелковая линия тянулась, быть может, еще на 3 км[6].
Часть персов была выдвинута на горный выступ, врезавшийся в небольшую долину, так что они угрожали надвигающимся на главную позицию македонянам с правого фланга и даже с тыла.
Таким образом, позиция персов казалась непреодолимо крепкой: пехота как более слабая часть была прикрыта пропастью перед фронтом, кавалерия же была готова встретить противника, если бы он захотел прорваться с моря, и сама тоже была готова к наступлению. На такой позиции, искусственно усиленной в нескольких местах, Дарий ждал нападения.
Каждый пункт его позиции казался столь надежно защищенным, что македоняне как будто нигде не могли прорваться при нападении. А если бы наступление македонян было отбито, то Александр был бы отрезан от родины и погиб бы вместе со своим войском. Финикийские корабли поддерживали господство персов на море.
Александр все свои силы обратил на сухопутные войска, а так как его флот был слишком слаб по сравнению с персидским, то он его в конце концов совсем распустил. Македоняне вряд ли решились бы повторить раз отбитую атаку. Следовательно, персам вовсе не нужно было разбить македонян и обратить их в бегство: им надо было только заставить противника отказаться от атаки и самим удержать свои позиции; тогда успех был бы им обеспечен.
Наши источники полны рассуждений о том, как невероятна была ошибка Дария, выбравшего для своих действий настолько узкое поле, что он не мог использовать свое огромное численное превосходство; он, по их мнению, должен был выждать атаку Александра где-либо в Сирийской равнине и там окружить его своей конницей. Мог ли этот совет помочь Дарию, мы увидим из сражения при Гавгамеле. Без сомнения, весь македонский лагерь, инспирированный своим штабом, рассматривал положение дел именно с этой точки зрения; ведь не могло быть лучше аргумента, чтобы исполнить воинов верой в победу.
На самом деле все обстояло совсем иначе: если бы у персов действительно было значительное численное превосходство, то они были бы в состоянии, как мы это видели, и сейчас выбрать для сражения подходящее поле. Долина Иссы расширяется на целую милю, - значит, места имелось достаточно для войска, в 3 и 5 раз больше македонского. Но все эти соображения для нас исключаются: если даже персидский царь и имел ту власть над полчищами, какую ему приписывают греческие легенды, то все же войска ни в коем случае не могли так скоро перейти Аманские горы и занять позиции в долине Иссы.
Мы даже не знаем, насколько сам Александр верил в огромные персидские силы. Во всяком случае, когда ему в Мирианде (под Александреттой) сообщили о внезапном появлении персов в тылу, он мог обрадоваться тому, что их прибыло немного, а не тому, что для многочисленного войска не было места сражения.
Как бы то ни было, но македонский царь не мог ни в коем случае не заметить невероятно невыгодного стратегического положения, в которое он попал. Македоняне были отрезаны от своей базы, а персы - нет. Персы могли в случае поражения вернуться по горным проходам через Аман, а македоняне в случае поражения или даже в случае неопределенного исхода боя погибли бы.
Историки рассказывают нам, как Александр, созвав своих командиров, ободрял их и как перед самым началом сражения он объезжал отдельные воинские части, разжигая их обещаниями господства над всей Азией после победы над великим персидским царем.
Не планомерно, а совершенно случайно, - как правильно освещают историки, - персы получили стратегическое преимущество. Они думали, что Александр, который из-за болезни и по другим причинам задержался - и довольно надолго - в Киликии, не пойдет сразу на Сирию, а так как персидский царь совершенно не мог со всем своим войском оставаться стоять в Сирии и смотреть, как македоняне хозяйничают в завоеванной ими Малой Азии, то он решился продвинуть войска через горы. Но случайно в тот же день и Александр двинул свои части, причем оба войска, пройдя по различным горным проходам, разминулись, что, конечно, по положению вещей должно было пойти на пользу персам.
Иногда ставится вопрос, почему персы просто не заняли все проходы и не отрезали Александра от родины. Ответ найти не трудно. Мы знаем еще со времени Фермопильского сражения, что преграждение прохода обычно является ненадежным предприятием, - особенно же в данном случае, когда главную силу нападающей стороны составляла пехота, а главную силу обороняющейся стороны - кавалерия. В худшем случае Александр мог бы оставить персов на месте и продвинуться дальше вглубь Сирии. Если же у него действительно имелись опасения, что персы запрут за ним "ворота Сирии", то не потому, что это его погубило бы, а потому, что решающий бой, которого он жаждал, был бы отодвинут на неопределенное время. Следовательно, персы предоставили македонянам свободный проход и заняли выгодные позиции для организованного боя не по небрежности, а совершенно сознательно: раньше или позже должно было состояться решительное сражение, причем для персов едва ли нашлись бы более выгодные условия, чем под Пайя, где Александр принял бой.
Но именно механическое преимущество, которое выпало на долю персов и которое они хотели использовать наиболее хитро, привело их морально к гибели.
Александр осторожно развертывал свое войско при выходе из Сирийского прохода и постепенно, по мере расширения поля, перестраивал его из походных колонн в линейный боевой порядок, направляя вправо и влево всадников и стрелков, а в центр - гоплитов. Медленно, с перерывами, чтобы не нарушить строя, передвигался фронт шириной от 1 до 1,5 км[7]. Главные силы кавалерии, под личным предводительством Александра, были сосредоточены на правом фланге; но когда царь заметил, что масса персидской конницы стояла у моря на правом фланге противника, он двинул фессалийских всадников, которых до тех пор удерживал при себе, позади своей фаланги, в подкрепление своего левого фланга, так что теперь этот фланг стал наиболее сильным в отношении кавалерии.
Против персидского отряда, расположенного в горах для угрозы правому флангу македонян, был выделен специальный отряд, который отогнал персов выше в горы. После этого Александр оставил здесь в качестве прикрытия только 300 всадников и некоторое число лучников, а остальных притянул к главной боевой линии, которая уже охватывала персов. Но так как река в этом месте была совершенно непроходима, то персам это повредить не могло.
Выше (по Янке - в 2,5; по Хассбаху - в 3,5 км от устья) можно было найти переправу вброд. Здесь Александр, очевидно, и перешел реку со своими всадниками, - но то, что он опрокинул противника конной атакой, как это сообщают македонские источники, совершенно опровергается узостью подступов, крутым склоном и каменистым дном реки, а потому утверждение это, как выражение преувеличенной придворной угодливости, приходится отбросить.
Однако возможно, и потому должно быть принято в общей связи со всем описанием, что македонские стрелки и легкая пехота сломили персидскую оборону у переправы, а затем всадники, быстро переправившись через реку, смяли немногочисленную персидскую конницу на этом крыле и перешли в преследование ее. А между тем главным силам фаланги приходилось тяжело. Фалангисты, спускавшиеся в ущелье Пайя, осыпались стрелами персов, а когда они, встретив при своем продвижении вперед массу непроходимых мест, появились на противоположном берегу в разрозненных рядах, то на них напали находившиеся на службе у персов греческие наемники - гоплиты и снова сбросили их вниз. Историки постоянно подчеркивают беспорядок в боевом строю македонян, причем до сих пор это объясняли исключительно естественной расстроенностью рядов фаланги вследствие продвижения ее через скалы, неравномерно окружавшие реку. Но после того как мы себе уяснили, что кавалерия правого крыла вообще не могла перейти среднее течение Пайя, а должна была для этой цели отделиться от центра и сделать обход, - мы можем отнести это обнажение левого крыла фаланги к той же расстроенности рядов, которую подчеркивали историки. Нетрудно себе представить, как фалангиты взбирались на противоположный берег, где их встретил сильный отпор, после чего фланговой атакой греков они были оттеснены назад в реку.
На левом же фланге, где была сосредоточена персидская конница, атака македонян (если только вообще дело дошло до атаки) не только была отбита, но персы со своей стороны перешли в наступление на левый берег реки и поставили фессалийцев в трудное положение.
Исход сражения определился тем, что правый фланг македонян, охватывавший неприятельские ряды, пришел на помощь своему с трудом державшемуся центру. Вслед за частями, с которыми царь сам совершил переход, он пустил через ту же брешь еще два отделения фаланги, и в то время как он преследовал со своими всадниками и гипаспистами неприятельские части, - как защищавшие переправу, так и те, которые стояли с ним рядом и тоже пустились в бегство (кардаки), - оба подоспевшие отделения фаланги обратились против левого крыла греческой фаланги. Царь Дарий, который со своей свитой стоял, очевидно, за греками или в месте стыка греков с кардаками, увидев, что его левый фланг разбит, счел битву проигранной и обратился в бегство. Под впечатлением этого бегства и фланговой атаки фалангитов греки бросили берег реки и отступили.
До этой минуты чаши весов стояли в сущности наравне, так как персидская кавалерия правого крыла была настолько же сильна, а может быть, даже и сильнее находившейся против нее части противника, насколько правое крыло македонян было сильнее левого крыла персов.
Можно было ожидать, что персидская конница нападет с фланга со стороны моря на македонскую фалангу точно так же, как со стороны гор македоняне напали с фланга на греков. Но этого не произошло. Причину приходится искать не столько в личном и тактическом превосходстве македонян, в более крепком воинственном духе бойцов Александра, сколько в направлении военных замыслов обеих сторон. Македоняне вели наступательный, персы - оборонительный бой.
Мы уже знаем, как греки под предводительством Мильтиада при Марафоне были вынуждены особыми обстоятельствами вести оборонительный бой, но в известный момент Мильтиад перешел из обороны в наступление, и это наступление было его победой. Персы при Иссе рассчитывали вести исключительно оборонительный бой. Они имели перед собой настолько трудноодолимое препятствие, что всякая мысль о наступлении заранее исключалась. В первоисточниках нигде точно не сказано, почему персидская конница правого фланга, которая билась особенно храбро, численно значительно превосходила врага и преодолела реку, все же не одержала победы. Из совокупности всей обстановки нам придется, несомненно, заключить, что этого не случилось потому, что это не входило в намерения высшего командования. Прежде всего источники сообщают, что сражение на этом фланге началось значительно позже, чем на другом. Александр хорошо рассчитал удар своим правым флангом там, где сейчас же после перехода реки он был уверен в своем превосходстве, и задержал левый фланг. Кроме того, как мы теперь узнали, дно реки настолько каменисто, что сильно задерживало продвижение кавалерии как вперед, так и назад. Когда начался бой на этом фланге, он уже был; вероятно, решен на другом. Если бы персы пошли навстречу македонянам с тем же духом боевой готовности к наступлению, как македоняне шли на них, то совершенно нельзя сказать, почему, имея перевес на правом фланге, они не могли бы победить совершенно так же, как Александр победил на своем.
В одном из источников (у Курция) рассказано о притворном бегстве, при помощи которого фессалийские всадники удержали своего противника: это была трактовка самих всадников, приписывавших успех собственной заслуге; но "притворное" бегство легко могло очень скоро обратиться в настоящее, если бы противник со своей стороны не замешкался в преследовании, а продолжал рубить. Но персы расположились за рекой и за ее прибрежными скалами и еще укрепили высокие берега: бой велся так, чтобы использовать это преимущество. Неудивительно поэтому, что кавалерия, даже если она побеждала, не выходила далеко за эту линию: совместных действий с другими частями по ту сторону реки ей нечего было ждать. Она в лучшем случае удовольствовалась бы тем, чтобы после удавшейся атаки вернуться на прежние свои позиции.
Совершенно по тем же причинам фланговое расположение персидского отряда на горах оказалось недействительным. Под натиском македонских войск этот отряд сразу отступил к вершинам гор и ничего другого сделать не мог.
Если бы он принял бой в то время, когда главные силы персов неподвижно держались на своих позициях, он, несомненно, был бы разбит. Снова перейти в наступление и ударить в тыл македонскому войску раз в тот момент, когда оно завязало бой с главными силами перемешали войска, которые Александр выставил в виде заслона. Очевидно, персидские фланговые отряды ожидали, что македоняне, разбитые и преследуемые персами, снова пройдут мимо них, - или, по крайней мере, что по ходу главного сражения они будут вызваны на наступление; но так как этого не случилось, то они вообще не вступили в бой, и все их расположение оказалось ненужной демонстрацией и даже не запугало Александра. Заставить изолированную часть вступить в сражение - предприятие, которое удается очень редко, хотя тут не приходится говорить о трусости.
Когда греческая фаланга начала отступать, персидская кавалерия правового фланга поняла, что сражение проиграно, и поспешила прочь.
Греки очутились в безвыходном положении. Покинутые персидскими всадниками, они должны были под преследованием конницы и пехоты отступать крайней мере 1,5 мили (ок. 10 км) по равнине, не только не дававшей ни одного опорного пункта, но даже представлявшей благодаря глубоким рвам с водой массу препятствий. Если бы македонская конница их остановила, а фаланга напала на них, они все погибли бы. И действительно, они потерпели тяжелое поражение, но значительная часть их достигла одного из горных проходов и успела спастись. Это были старые испытанные воины, которые знали, что им делать; они не рассыпались врозь, а, крепко сплотившись, отбивали атаки[8]. Вероятно, довольно много времени прошло, пока главные силы македонский фаланги одолели крутые скалы Пинара, - так что греки выиграли время, чтобы уйти. Сам Александр, увидев, что бой решен, пустился преследовать персидского царя. Вместе с греками отступила часть персидских стрелков, оборонявших берег впереди них, причем во время отступления они отбивались от фессалийских и других всадников, преследовавших походную колонну метательными копьями и стрелами. Еще при Гавгамеле греки находились в войсках персидского царя; но главное ядро [по одним источникам (Курций) - 8 000, по другим (Арриан) - 4 000 чел.] прекратило свою службу, прошло в Финикию и в Триполи нашло корабли, на которых и отплыло на родину.
Греческие сообщения, по которым македоняне потеряли в этом сражен 150 всадников и 300 пехотинцев убитыми, конечно, не могут считаться абсолютно достоверными, но и не противоречат природе вещей и ходу сражения. Опять-таки характерно, что потери кавалерии относительно гораздо больше потерь пехоты. 450 убитых позволяют заключить о 2 000 или даже 4 000 раненых.
Малые потери македонян еще раз возвращают нас к важному вопросу о численности персидских войск. Мы видели, что, по источникам, полем сражения можно считать только Пайя, а это опять же возможно только в том случае, если предположить, что македоняне были сильнее в отношении пехоты. Цепь доказательств того, что персы, которым даже противники отказывают в признании храбрости, не были численно сильнее в этом бою, замыкается последним звеном - числом потерь у неприятеля, доказывающим, что победа досталась ему совсем не так трудно.
Пока мы не знали местности так подробно, как сейчас, мы должны были и могли причислить сражение при Иссе, как и другие македонские сражения, к простому типу сражения, когда войско построено в косом боевом порядке с выдвинутым вперед правым крылом. Мы видели, что эта схема была сильно изменена тем, что правое крыло македонян должно было сделать довольно широкий обход. Этот обход и отделение правого крыла от центра, по нашим источникам, представляется не очень ясно выраженным. Но это вполне объяснимо. Мы пользуемся источниками уже из вторых рук, а авторы, - особенно Арриан, - вряд ли лично видели местность. Первоисточники затуманивают истинное положение вещей своими восторженными рассказами о том, как царь во главе своих всадников налетел сквозь град стрел на левое крыло неприятеля и обратил его в бегство. Для современного исследования все это имело те последствия, что, узнав о трудностях местности, современные историки объявили, будто бой там вообще был невозможен, и пытались перенести его в другое место - к р. Дели-Чай. Но тем самым, как неоспоримо доказал Диттбернер, историки запутались в неразрешимых противоречиях с указаниями источников относительно местности, с точными их указаниями на передвижения обеих сторон и, наконец, со стратегическим положением. Надо, очевидно, решить что Пинар и Пайя - одно и то же, и если нам даже придется не считать блестящую конную атаку под предводительством царя решающим моментом боя, то все же остается поступок полководца, который, увидев непреодолимость скалистой местности перед фронтом, смело оторвал правое крыло от центра, чтобы обходом достигнуть цели; так же, как раньше он передвинул часть своей кавалерии с правого фланга на левый, потому что она там была нужнее, так же точно он перетянул часть тяжелой пехоты на обходящее крыло, чтобы атакой с фланга опрокинуть греческую фалангу, недоступную с фронта.
Александр, можно сказать, видоизменял методы фланговой атаки, применяя их к данным обстоятельствам и не изменяя духа самого боя. Он побеждает как числом и храбростью своих воинов, так и сплоченностью войска, отдельные части которого настолько подчинялись воле полководца, что он мог в любую минуту свободно распоряжаться ими, направляя их по своему желанию и усмотрению; наконец, он побеждает гениальным руководством, осторожно ведя наступление, самоуверенно пренебрегая фланговым расположением персов и кажущимися непреодолимыми трудностями местности; мудро отступая от обычной схемы, он укрепляет ведущее крыло и возбуждает во всем войске дух смелого наступления.
1. Диодор, Курций и Юстин единогласно указывают потери в числе всадников в 150, но Диодор называет 300, Курций - 32, а Юстин - 130 375 Сражение при Иссе 51 первоначально одинакового числа (может быть, 332?)? При разнице в полтысячелетия между этими авторами и их первоисточниками это вполне возможно, - особенно при одинаковой у них цифре потерь кавалерии. Наибольшая цифра, очевидно, больше всего соответствует действительности, так как Арриан потери фаланги в бою с греческими гоплитами определяет в 120 чел.
У Курция указано 504 раненых, но эта цифра или неправильна, или он считает только тяжелораненых. При современных расчетах принимают во внимание даже малейшую царапину или контузию.
2. Более подробное исследование первоисточников, которое я в первом издании прибавил к описанию боя, я опускаю, так как оно теперь устарело, благодаря подробным топографическим обследованиям в книге Янке и исчерпывающей монографии Диттбернера. Чтобы разрешить некоторые топографические сомнения, я обратился к консулу В. Ресслеру в Алеппо. Он мне достал доклад старшего инженера Хассбаха, который я привожу ниже. За всеми подробностями я отсылаю к Диттбернеру и привожу здесь только следующее.
Сообщения Каллисфена дошли до нас благодаря тому, что Полибий на них показывает, как мало тот понимал в военном деле. Но удивительнейшим образом новейшие ученые стали на сторону Каллисфена и пытались вычитать из труда Полибия, что он был неправ по отношению к Каллисфену, неверно понял его и сам наделал массу серьезных ошибок. Я тоже полагаю, что авторитету Полибия, - как бы высоко я лично его ни ценил, - нельзя безусловно доверять, как это делают довольно часто; вычисления его часто поверхностны, а он сам больше зависит от своих первоисточников, чем кажется; но тем не менее из того, что он говорит о сражении при Иссе и о Каллисфене, можно отрицать только те пункты, из которых можно заключить что-либо о самом бое.
Согласно Полибию, Каллисфен говорит, что Александр, выведя свое войско к узкому проходу, заставил его постепенно идти вперед и, в конце концов, построил его по 8 чел. в глубину; в таком построении оно продвинулось на 40 стадий (1 германская миля, т.е. ок. 7 км).
Полибий, считая численность войска в 42 000 чел. пеших и 5 000 всадников, указывает на то, что такая большая фаланга в вышеупомянутом построении должна была бы занимать по фронту 40 стадий, в то время как Каллисфен утверждает, что ширина долины составляет только 14 стадий, причем три из них были заняты конницей, и еще оставалось свободное место. Как Полибий высчитал эти 40 стадий ширины - неясно[9].
Три фута на человека при 42 000 чел., по 8 чел. в глубину, составляет около 16 000 футов, т.е. 27 стадий. Можно, конечно, это оставить так, но можно отметить, что Полибий, желая доказать неправоту Каллисфена, сам слишком преувеличивает силу пехоты; впрочем, в основном - именно в том, что такая фаланга не могла быть глубиною только в 8 чел., он, конечно, прав. Бауэр исправлял в обратном направлении, желая доказать, что фаланга в 8 чел. глубины очень подходит к данной местности, а Каллисфен сделал только ту ошибку, что указал слишком малую ширину долины - всего 14 стадий (2,5 км). В этом Бауэр прав, но его утверждения немыслимы, так как фаланга глубиной в 8 чел. и шириной почти в милю - бессмыслица. Она не могла бы сделать и 10 шагов не разорвавшись, а через 100 шагов она была бы в абсолютном беспорядке. Было бы просто немыслимо заставить ее хотя бы приблизительно ровно наступать или останавливаться.
Правильное предположение высказывает К. Нейман (К. Neumann, Zur Landeskunde und Geschichte Kilikiens, "Jahrb. f. klass. Philol.", Bd. 127 (1883), S. 544), который указывает, что, по Курцию, фаланга при Иссе имела глубину в 32 чел. Если предположить, что пецетеры и гипасписты вместе составляли около 20 000 чел., то фаланга (с интервалами) была шириной меньше 1 км (4-5 стадий). Прибавим еще конницу и легкую пехоту[10].
Каллисфен, прибывший в свите Александра к месту сражения за несколько дней до него, хотя и не совсем прав, но в отношении топографических указаний до некоторой степени заслуживает доверия, в описании же боя, как правильно говорит Полибий, он неправ. Он не участвовал в самом сражении, а, вероятно, с гражданскими частями главной квартиры остался в Мирианде.
На другой день ему рассказали, как войска постепенно вышли из опасной теснины, построились фалангой и двинулись на противника. Так как он знал, что нормальное построение гоплитов - 8 чел. в ряду, то он в красноречивом описании заставил всю мощную фалангу маршировать этим строем, а так как он вспомнил, что проход от реки отстоит на 40 стадий, он и заставил фалангу продвинуться так далеко. Его военные знания не были настолько обширны, чтобы понять невозможность подобного продвижения, - понять, что фаланга целого войска располагается глубже, чем фаланги отдельных отрядов, и что при указанной им самим ширине долины всего в 14 стадий развернутая фаланга не могла бы даже разместиться там.
3. Кромайер в своем обсуждении книги Диттбернера ("Histor. Zeitschr.", 112, стр. 348) соглашается с нами, поскольку он тоже устанавливает, что в источниках речь шла именно о Пайя как о реке, у которой велся бой. Но он, несмотря на это, считает такое утверждение невозможным, так как верхнее и среднее течения Пайя непроходимы для сомкнутых воинских частей, а проход у верхнего берега, который Диттбернер считает шириной в 300 м, на самом деле состоит из двух небольших щелей в 50 и 30 м ширины. Однако я возражаю, что обе эти щели совершенно достаточны для той операции, какую Диттбернер и я предоставляем себе. Разница тут опять-таки только в числах. Если бы персидское войско было так велико, что образовало бы до самых этих проходов сомкнутый боевой строй, то Александр, разумеется, не мог бы никак проникнуть. Для сомкнутой атаки тяжелой кавалерии эти щели слишком малы и малопроходимы. Так как путешественники, осматривавшие поле сражения, всегда приступали к исследованию с готовым представлением о персидском войске как о сплошной массе, занявшей весь берег реки до самых гор, то они заранее отрицали возможность прохода в этом месте и даже не вникали серьезно в рассмотрение этой возможности. Какое значение, - говорит Кромайер, - имел бы проход даже в 300 м для конницы Александра, если одновременно с ней не могли пройти фаланги. Ответ один: проход был так слабо защищен, что конница с легковооруженной пехотой, - да еще при таком решительном полководце, как Александр, - могла форсировать проход без помощи фаланги. Недостаточная оборона прохода была простым следствием слабости персидского войска, сосредоточенного у среднего и нижнего течений реки.
4. Здесь же надо возразить против необоснованной мысли Белоха, будто не сам Александр, а начальник его штаба, Парменон, был настоящим великим полководцем македонян. Это не только ничем нельзя доказать, но все сражение при Иссе этому непосредственно противоречит. Все решительные действия этого сражения: усиление кавалерии на левом фланге еще во время развертывания боевого порядка, уклонение правого крыла вправо, усиление этого крыла сначала расположением сил уступом, а затем двумя подразделениями (Taxen) фаланги - все это могло быть сделано только по личному приказу Александра.
5. Белох в своей "Истории Греции" (т. 2, стр. 634) высказывает мнение, что Дарий обошел македонское войско не случайно, а планомерно и дал бой повернутым фронтом. И действительно, в данном случае мы не должны слишком доверять нашим источникам, несмотря на их единогласие в данном вопросе. C их изображением и характеристикой персов совершенно не вязалась бы такая, не только смелая, а просто великолепная стратагема, и принять ее они не могли, даже если в македонском лагере о ней имелись верные сведения.
Но я полагаю, что самая обстановка и связь отдельных фактов исключают допущение Белоха.
Дарий мог бы принять решение - обойти македонян - только тогда, когда они действительно прибыли в Мирианд. Если бы персы начали движение тогда, когда македоняне были еще в пути между Малоссом и Иссой, они рисковали бы непосредственно при выходе из горных проходов натолкнуться на неприятельское войско и попали бы, таким образом, в очень скверное стратегическое положение. За 2-3 дня вперед они никак не могли знать, как долго македоняне будут идти.
Необходимым дополнением к гипотезе Белоха должно быть предположение, что Александр задержался на несколько дней в Мирианде, а в это время персы совершили переход через горные тропы Амана. И действительно, Арриан не вполне ясно и точно говорит о том, как долго македоняне уже находились в Мирианде, когда получили известие о прибытии персов в Иссу. Однако, судя по тону рассказа, можно думать, что это случилось на следующий же день, а утверждение Курция, что в одну ночь оба войска прошли друг мимо друга, несмотря на риторическое преувеличение, также говорит о том, что эти события следовали непосредственно одно за другим. Все соображения греков о непонятном безрассудстве персов, направивших огромные полчища в узкие горные переходы, мы совершенно вычеркиваем, так как, с одной стороны, полки персов не были так огромны, а с другой - равнина Дели-Чая не была настолько узка, чтобы препятствовать необходимому маневрированию. Но понять действия персов было трудно по другим причинам, если предположить, что им было известно прибытие македонян в Мирианд.
Мы считаем, что Дарий выступил через Аман, не допуская возможности наступления войск Александра дальше Киликии. Но если он уже был в Мирианде, то, несомненно, должен был пойти дальше, и притом не вдоль сирийского берега, так как тогда он добровольно сдал бы свою операционную линию и лазарет в Иссе персам, а внутрь страны через Бейланскую тропу, чтобы встретить персидское войско. Дарий стоял у Сохоя, положение которого нам неизвестно. Во всяком случае это было недалеко от выхода Бейланской тропы. Единственным естественным решением Дария в ту минуту, когда пришло известие, что Александр в Мирианде, было бы занять позиции у выхода Бейланской тропы и напасть соединенными силами на македонян, как только они выступят из ущелья. Идея обхода македонян привела бы к потере этого существенного тактического преимущества, но было бы выиграно в стратегическом отношении то, что македонянам можно было отрезать отступление. Однако этот выигрыш был несущественен, так как, если бы македоняне потерпели поражение вдали от родины, они все равно погибли бы, независимо от того, были ли у них заранее отрезаны пути к отступлению или не были.
Наш ход мыслей таков: когда Александр прибыл в Мирианд, персы, конечно, не могли решиться пойти в обход, а потому нет причин отрицать утверждения источников, что оба войска прошли одновременно друг мимо друга.
Очевидно, персы решили выступить, когда македоняне еще были в Малоссе; но в то время они вообще рассчитывали, что македоняне дальше совсем не пойдут, потому что иначе они рисковали бы натолкнуться на македонян при выходе из Аманских проходов, в долине Дели-Чая. Значит, их марш был не обходным, а простым продвижением вперед, и лишь по чистой случайности это продвижение превратилось в обход, так как именно в тот же самый день и македоняне выступили в поход, - в точности, как это сообщают наши источники.
6. Рассказ о том, что спасшиеся греческие наемники сели на корабли в Триполи, наводит Диттбернера (стр. 156) на мысль, что они, может быть, прорвали македонскую фалангу и бежали в прямом направлении на юг. Но это заключение не только натянуто, но просто идет вразрез со всеми остальными обстоятельствами. Действительно, путь из долины Иссы ведет через Аманские горы в Финикию полукружием, в обход македонян, но такое бегство за спиной неприятеля часто встречается в истории войн; таким образом, например, спаслась часть бургундских войск у Муртена в 1476 г. и часть французов в сражении при Новаре в 1513 г. Разумеется, македоняне, как видно из рассказа Арриана, выступили не тотчас же на следующий день после сражения. Если бы греки прорвались сквозь македонские войска, они отступали бы по тому пути, по какому пришел Александр, прошли бы через его обоз и уж, конечно, не оставили бы его нетронутым.
Кроме того, под Мириандом или у входа в Бейланский проход стояли греческие союзники Александра. Совершенно нельзя предположить, что о таком огромном событии, как прорыв, о переходе Пайя и обо всем том, что могло случиться на пути отступления, не сохранилось ни малейшего следа в наших источниках.
7. Кепп (Коерр, Alexander der Grosse, стр. 31) полагает, что персидский обход выставляет в плохом свете разведывательную службу македонян. Тут недооценена трудность ведения разведки на протяжении двухдневного перехода по горным дорогам в неприятельской стране. Даже, если бы Александр выслал по этому направлению дозоры, которые натолкнулись бы на неприятельские части, шедшие навстречу, он все же не мог бы распознать, является ли это летучим отрядом персов или приближается все персидское войско. Даже тогда, когда Дарий был уже в Иссе, Александр все еще сомневался и, прежде чем повернуть обратно, послал корабль, чтобы получше рассмотреть. Такая неизвестность и всякие неожиданности в войне неизбежны, очень часты и не всегда заслуживают упрека.
8. Описание местности, присланное главным инженером Хассбахом в письме на имя консула Ресслера от 21 ноября 1913 г., гласит: "После того как я дважды обследовал Пайя-Чай от его устья до выхода из гор, я хочу вам подробно сообщить результаты, а) От устья вверх по течению, метров на 500, русло реки только в некоторых местах ограничено крутыми берегами высотой в 1-2 м. Переход конницы через реку здесь хотя и возможен, но затруднен крутым берегом и очень каменистым дном реки. б) Следующие 500 м и далее до западного (нового) моста (километрах в 1 600 от устья) русло реки имеет ширину от 5 до 15 м и сильно извилисто. На этом участке переход конницы в большом числе совершенно исключается, а переход пехоты возможен. в) От пункта, расположенного в 1,6 км от устья, и до восточного (старого) моста (в 3,5 км от устья) русло реки то шире, то уже. Берега сильно изменены позднейшими постройками гор. Байи, но они очень круты и с трудом доступны даже для пехоты. На протяжении около 300 м стены состоят из отвесных, достигающих 2-4 м в высоту конгломератных скал, делающих переход почти невозможным даже для пехоты, г) Далее в 3,5 км от устья (т.е. непосредственно за вторым мостом) есть участок длиной около 30 (а не 300) метров, по которому идет узкая дорожка через русло реки, служившая, очевидно, переходом вброд раньше, еще до постройки мостов (а кроме нынешних имеются остатки еще двух, очевидно, очень старых мостов). Дорога ведет с южного крутого берега сразу вниз, к руслу реки и поднимается на северной стороне немного удобнее, по более пологому берегу вверх.
Прилагаемая фотография No 1 изображает эту северную сторону с ясно различимой пешеходной тропой, кроме того, внизу слева виден край моста, с которого производился снимок, а далее от середины (за белой фигурой) вправо начинаются уходящие в даль крутые стены скал (ср. ниже, п. "д"), и ясно видно также очень каменистое ложе реки. д) Далее 3,53 км вверх русло реки достигает в ширину от 15 до 40 м, но с двух сторон, до самого основания горной цепи (т.е. более 1,5 км в длину), оно сжато отвесными скалистыми стенами, вышина которых от 3 до 20 м и которые абсолютно непроходимы даже для пехоты, если только она не снабжена лестницами и всякого рода другими штурмовыми приспособлениями, употребляющимися при современных крепостных маневрах. На фотографии No 2 показана эта часть берегов в самом начале, т.е. в 100 м от моста, где скалы начинаются с высоты в 3 м. Вода образует здесь небольшое озеро, отсюда - отражение кустов.
Я надеюсь, что изложенное выше описание даст проф. Дельбрюку материал для решения вопроса о сражении при Иссе. В моем исследовании участвовало еще два инженера, - оба прекрасные наездники, и мы все единогласно решили, что переход конницы в боевом порядке в месте, обозначенном в п. "г", абсолютно исключается".


[1] После того, как я был вынужден во 2-м издании переработать это сражение, я должен сейчас вновь сделать в нем несколько несущественных изменений. Основания для этого в обоих случаях одни и те же, а именно — более правильное и более точное представление о структуре местности. Что касается основного вопроса, а именно — что сражение произошло не на Дели-Чай, а на Пайя-Чай, то я остаюсь при прежнем мнении. Поэтому я и теперь, как прежде, считаю диссертацию В. Диттбернера (Берлин, 1908) основной в этом вопросе и не нахожу, что она противоречит труду Янке, которому мы признательны за топографию местности (Klio, X, 137).
[2] Курций, III, 8, 1; Арриан, II, 2, 1.
[3] Организация походного движения не является абсолютным доказательством слабости персидских полков, потому что, по Янке, через Аманские горы имеется много более или менее проходимых путей в долину Иссы. Все же искусственное подразделение сил по разным путям движения вряд ли можно принять, а так как в сражении играла роль главным образом греческая пехота, то остальная пехота вряд ли была особенно сильна. Кромайер полагает, что персидское войско составляло 50 000-60 000 чел., так как Селевкиды выставили такие же силы. Но диадохи отличались от ахеменидов совершенно другой организацией военных сил, и тут не приходится возражать против тех положительных моментов, которые исключают участие более чем 25 000 чел.
[4] Арриан (II, 5, 1) сообщает, что Парменон с греками и другими войсками был послан от Тарса, чтобы наблюдать за киликийско-сирийскими проходами. Так как греки не принимают участия в боевом построении при Иссе, дважды подробно описанном, то мы с уверенностью можем принять данное соотношение. Келер (Köhler, Eroberung Asiens Abhandl. d. Berl. Akad 1898 г., стр. 130) считает, что Александру не пришлось выставить войска для прикрытия тыла, так как персидское войско находилось впереди него. Неосновательность этого утверждения совершенно ясна.
[5] Описание Арриана, по которому за боевой линией персов находились еще в бесполезном отдалении полчища варваров, новейшими исследователями рассматривалось как свидетельство о построении боевого порядка в несколько линий. Не говоря уже о том, что этот прием, представляя собою, как мы увидим, дальнейшее развитие и усовершенствование тактики, принадлежит более поздней эпохе, мы можем считать заявление Арриана только дополнением к его оценке персидского войска в 600 000. Греки видели перед собой только небольшое войско, но варвары для них были раз навсегда "полчищами", — значит, эти полчища стояли где-то в "бесполезном отдалении".
[6] Полибий (XII, 17, 7). По Каллисфену, "линия пельтастов доходила до гор". Эти легковооруженные, которые тянулись до самых гор, были, очевидно, персидскими лучниками. Арриан (II, 10, 6) ясно подчеркивает, что македоняне продвигались сначала медленно, чтобы боевая линия не искривилась, а затем наступали бегом, чтобы не слишком страдать от неприятельских лучников. Что фронт персов не шел по течению реки, ясно видно у Арриана (II, 9, 4), где говорится, что македоняне, после того как Александр стянул войска из тупика к себе, продвинулись за позицию, которую занимали персы. Фразу Арриана (II, 8, 6) "по условиям местности могло расположиться большое количество бойцов, выстроившихся в фалангу по прямой линии" можно понимать так, что ширина долины не вмещала большего количества войск, чем сколько было развернуто, т.е. фаланга тянулась от моря до гор. Но это положение исключается выше приведенным местом.
[7] Каллисфен, в изложении Полибия, сообщает, что ширина долины Пайя была менее 14 стадий (2 ² км) и что македонская фаланга была на значительное расстояние удалена от гор, так, что ее левый фланг касался моря. Между тем оказывается, что ширина долины была не 22, а по Янке — 4 км, по Хассбаху же — 5 км. Эта ошибка впрочем не представляет собою чего-либо неестественного (ср. Диттбернер, стр. 122). Тем не менее мы должны верить Каллисфену, что протяжение македонского фронта было значительно менее 2 ² км.
[8] "Греки... оставленные прочими, бессмысленно разбежавшимися в разные стороны, отступили в полном порядке" (Курций, III, 11, 18).
[9] По всей вероятности, он сначала, опираясь на вычисления Каллисфена, посчитал только 32 000 фалангитов, а на человека считал не то пространство, которое он занимает в бою, а дистанцию между рядами на марше, равную 6 футам.
[10] Полибий (XII, 18) считает на 800 всадников при самом глубоком обычном построении 8 лошадей на 1 стадию, т.е. по 6 футов на коня с интервалом. Но вполне возможно, что они иногда стояли глубже, а может быть, и гораздо теснее. 5 000 всадников по 8 лошадей в ряд и по 6 футов на каждую лошадь без перерыва образовали бы уже целый километр.

Глава IV. СРАЖЕНИЕ ПРИ ГАВГАМЕЛЕ

После победы при Иссе Александр покорил Финикию и Сирию и провел две очень тяжелые осады Тира и Газы. Потом он двинулся дальше, чтобы завоевать господство над Египтом. Этот последний поход часто порицают и даже хотят доказать, будто он объясним только в том случае, если принять во внимание, что древним не было вполне ясно взаимное расположение разных стран, а потому Александр не мог предвидеть, как он сильно подрывал свои прежние связи с Вавилоном из-за этого похода[1].
Но я думаю, что Александр отлично разбирался в том, что он делал. То, что персы в следующем (332) году не могли появиться в Сирии с большим войском, можно было предполагать с достоверностью, а если бы они и появились, то стали бы верной добычей Александра. Чтобы прочно обосновать предстоящий поход в глубь Персии, Александру нужно было господствовать не только в Сирии, но и в Египте. Конечно, было бы вполне достаточно послать туда военачальника с небольшим отрядом, но ничто не указывает, что только завоевание Египта удержало Александра и дало его врагу время собраться и вооружиться.
Конечно, чем скорее македоняне появились бы в Персии, тем меньше осталось бы у Дария времени собрать новое войско. Но Александр тем временем тоже сильно укрепился. Правда, при Иссе у него было более 30 000 чел., из них отпадают потери в бою и при осадах, а также необходимые для Сирии гарнизоны. Если бы он еще отделил часть для Египта, то с 20 000 или, считая с подкреплениями, с 25 000-30 000 чел. вряд ли перешел бы Тигр. Но у него при Гавгамеле было 47 000 чел., и это не слишком много. Мы должны, как и прежде, похвалить молодого царя за соединение смелости и осмотрительности, которые не дали ему слепо броситься за разбитым противником, а заставили собрать для выполнения огромного своего предприятия нужные силы, в промежутке же между боями заняться водворением македонского господства в Египте и тем самым обеспечить себе помощь египетских богов.
Дарий не мешал своему страшному противнику перейти через Евфрат и Тигр и ожидал его в большой долине по ту сторону Двуречья, вблизи развалин Ниневии. И здесь будто бы у него имелись греческие наемники, но их было так мало, что в сражении они уже не играли роли. Сообщают (Диодор, XVII, 55), что персидский царь заказал для своих воинов более длинные копья и мечи, потому что у македонян было такое оружие. Так персы раньше сражались главным образом при помощи лука и метания коротких копий (ведь и Геродот упоминает о более длинных копьях греков), то эту реформу можно объяснить так: очевидно, Дарий хотел образовать из своих азиатов с помощью своих греческих приближенных фалангу, так как длинное копье служит не для метания, но исключительно как оружие ближнего боя; для персов же не было тайной, что в строгом строю фаланги ручное оружие действует лучше всего.
Правильно ли это утверждение или нет, но одно ясно: такая тактическая единица, как фаланга, не создается импровизированным путем, - она требует упражнения и военного воспитания.
Вышло так, как Мельхиор Рус из Люцерна, посол при короле Франции Людовике XI, в 1480 г. сообщил на родину: король приступает к реформам армии и велит изготовить массу длинных копий и алебард по германскому образцу; если бы он смог изготовить также и людей, которые действовали бы этим оружием, то ничья помощь ему не была бы нужна[2]. В военном искусстве необходимо оружие, но суть этого искусства не в оружии, и в сражении при Гавгамеле мы ничего не слышим о действиях персидской фаланги.
Дарий, поняв невыгодность естественного препятствия перед фронтом, как было при Иссе, старается новым оружием сломить страшный штурм фаланги: он применяет боевые колесницы с ножами и вводит в действие несколько слонов. В остальном истинная сила персидского войска, - как это должно быть и как было при Иссе, - сосредоточилась в коннице; конечно, по этой причине Дарий дал Александру свободно перейти обе реки, чтобы встретить его на им самим выбранном поле, а именно на широкой равнине, где персидская конница могла беспрепятственно развернуться и проявить свое преимущество. Если, по сведениям Арриана, у Александра при Гавгамале было 7 000 всадников, то надо считать, что Дарий собрал их, вероятно, тысяч 12, но вряд ли больше: ведь 12 000 всадников в одном месте -это такая огромная масса, что нужно довести до виртуозности искусство организовать и снабжать ее и управлять ею[3].
О пехоте Дария трудно составить себе представление. Лучников (старое оружие персов) можно ставить только в несколько рядов, чтобы достигнуть известных результатов. Выставлять против фаланги гоплитов неорганизованные полчища невоенных людей было бесполезно, а персы достаточно знали военное искусство, чтобы понять это, и предпочитали тратить силы на укрепление конницы, вместо того чтобы бесполезным стягиванием пеших масс создавать непреодолимые трудности в снабжении. Если даже и были попытки образовать фалангу гоплитов, то по ходу боя результатов этого не видно. Поэтому возможно, что у персов, кроме всадников, слонов и боевых колесниц, было относительно ничтожное количество пехоты и, конечно, не больше, а скорее меньше, чем у македонян. Коренная персидская конница подкреплялась еще скифскими и, вероятно, также индийскими наемниками.
Наши источники - и главный из них Арриан - представляют собой смесь очень точных, почти протокольных отчетов, главным образом о построениях и рассказов во время несения караульной службы, которые, однако, можно довольно точно рассортировать при критическом их разборе.
Одна из невероятных легенд о расположении персов говорит о том, что они при Гавгамеле, совершенно как при Иссе и на Гранике, искали естественных препятствий, а за неимением таковых сооружали искусственные - из волчьих ям и ловушек. Но уже Арриан отвергает эти басни; он говорит об этом, как о предположении македонян, и утверждает обратное, т.е. что персы искусственно выравнивали поле перед своим фронтом, чтобы дать свободно двигаться своим колесницам.
Так как мы не слышали, чтобы в бою какой-либо македонский солдат попал в волчью яму или запутался в ловушке, то эти приспособления мы вычеркнем из истории; также придется отстранить и искусственное выравнивание поля для боевых колесниц, если принять во внимание, что персы не знали заранее, где будут наступать македоняне, а такие планировки за 1-2 дня произвести нельзя.
Достаточно, что персы выбрали совершенно открытую равнину с незначительными возвышенностями, где их главные роды войск - конница и боевые колесницы - могли действовать свободно. Если бы колесницам, снабженным ножами, удалось внести беспорядок в ряды македонской фаланги и воспрепятствовать ее движению, в то время как более сильная персидская конница напала бы на македонскую, окружила и разогнала бы ее, то победа персов была бы обеспечена. Так однажды (Ксенофонт, Hell., IV, 1, 19) сатрап Фарнабаз разогнал отряд в 700 греков двумя колесницами и, напав на них затем со своими всадниками, изрубал их совершенно[4].
Фаланга, лишенная поддержки конницы, не смогла бы сопротивляться общему натиску персидских всадников и стрелков из лука; медленно изойдя кровью, она должна была бы погибнуть. По рассказам греков, позднее, при взятии добычи, был найден план сражения персов; он точно передается нам, но ничего существенного внести не может. Надо только отметить, что, по-видимому, не только оба фланга состояли из всадников, но и в центре пехота и конница были перемешаны; это говорит о том, что пехота была не так многочисленна.
Александр сумел предусмотрительно изменить обычный план своего построения войск применительно к обстоятельствам. Огромной массой своей пехоты он воспользовался не для того, чтобы удлинить боевую линию, что сильно затрудняло бы движение вперед в боевом порядке, но удвоил ее глубину и дал сзади стоящим отрядам приказ повернуть кругом в случае нападения с тыла. Главным же образом он защитил себя от опасности охвата более сильной неприятельской конницей в открытом поле; на него могли напасть отряды легковооруженных и всадников, которые были расположены уступом с обоих флангов, т.е. глубокой колонной следовали за наступающей линией, откуда они могли развернуться так, чтобы удлинить боевую линию (а колонна за правым крылом отошла, следовательно, влево); или же, переменив фронт в сторону фланга, образовать уступ, чтобы встретить нападение с фланга, а равно и для того, чтобы прикрыть сзади те бреши во фланге, которые могли бы образоваться во время наступления.
Таким строем македонское войско двинулось против персов. Если считать, что из 47 000 чел., которые, по словам историков, составляли это войско, отпадают несколько тысяч человек, выделенных для охраны лагеря и больных, то остается еще огромная масса, которая тяжело и медленно продвигалась вперед, чтобы не прийти в беспорядок.
Персидский план сражения не оправдал ожиданий в отношении колесниц. О слонах мы в описании боя вообще ничего не находим. Против колесниц Александр выслал стрелков, которые, рассыпавшись в цепь, уничтожили водителей колесниц выстрелами или, обегая колесницы, стаскивали их водителей с мест. Лошадей без возниц легко можно было отпугнуть, а там, где они наезжали на фалангу, воины, расступаясь, давали им дорогу, так что только немногие были схвачены и изранены острыми серпами[5]. Между тем конница обеих сторон вела бой с переменными результатами. После того как персы обошли фланг македонян, а последние противопоставили им свой уступ, обе конницы пытались взаимно выиграть фланг. Исход был еще сомнителен, когда фаланга, разделавшись с колесницами, вновь начала наступление; левое крыло, оторвавшись от правого, пошло вперед, а когда при его поддержке кавалерия произвела натиск на персов, те обратились в бегство.
Правда, при наступлении фаланга разорвалась, причем персидские и индийские всадники прорвались в эту брешь; но эти недисциплинированные толпы ринулись на македонский лагерь, вместо того чтобы ударить в тыл македонянам, так что и этот эпизод не имел значения для исхода боя. Одно время левое крыло македонян под командой Парменона попало в затруднительное положение, но было выручено победоносным правым крылом.
Сражение при Гавгамеле, - совершенно так же, как и оба предыдущие сражения, - было решено действиями против фланга победоносно наступавшим правым крылом. Почему при Гавгамеле победило правое крыло, из описаний неясно. Из распределения войск нельзя усмотреть, что на правом крыле было больше кавалерии, чем на левом (Рюстов и Кёхли даже высчитали обратное), и ничто не указывает на то, что противостоявшее ему левое крыло персов было слабейшим. Сообщение Диодора о том, что македоняне потеряли около 500 убитыми и очень много ранеными, вполне правдоподобно[6].
1. Рюстов и Кёхли, а с ними большинство повествователей совершенно иначе понимают боевую обстановку, чем она описана выше. Они видят в поставленных "полукругом" войсках второй эшелон, который следовал за обоими флангами. В сущности это вполне вероятно; но я соглашаюсь в данном случае с Дройзеном ("Heerwesen", стр. 119), что "полукругом" означает уступом; в дальнейшем это толкование является единственно возможным. Арриан говорит затем, как с внешней стороны левого крыла, примыкая к лейб-эскадрону (телохранителям), "полукругом" стояли части Аталла (агрианы, пелътасты), за ними ("вместе с ними") части Брисона (лучники), а к ним примыкали ("смыкаясь со стрелками") части Клеандра (род войск неизвестен). Это с натяжкой можно было назвать расположением во время второго сражения.
Но далее Арриан говорит: "Впереди агриан и стрелков были построены передовые отряды конницы и пэонийцев, во главе которых стояли Арет и Аристон. Впереди же всех выстроились наемные войска, которыми командовал Менид".
Не может быть, чтобы все эти войска помещались между первой и второй линиями. Поэтому Рюстов и Кёхли правильно определяют их место подле отрядов Аттала и лучников и рассматривают их как выступающую часть второй линии.
Если бы Арриан хотел это сказать, то он по крайней мере выразился бы гораздо точнее. Но все становится совершенно ясным, если мы представим себе войска Аттала, Брисона и Клеандра в виде глубокой (походной) колонны на крайнем правом фланге главного фронта, начинавшейся у эскадрона телохранителей-гетэров; рядом с нею вправо, на некотором расстоянии, - обе другие колонны, сначала Арета и Аристона, а затем - Менида. Это "рядом" Арриан и его источники выражают словом "πρo" ("впереди"), так как эти части поставлены уступом таким образом, что их фронт, собственно говоря, повернут к флангу (ср. Dlttberner, Schlacht bei losses, S. 10). Следовательно, разница между моим толкованием и толкованием Рюстова-Кёхли та, что я себе представляю расположение этих отрядов в виде трех параллельных глубоких (походных) колонн, а Рюстов и Кёхли - в виде уже развернувшихся рядом друг с другом.
Три параллельные колонны правого крыла получили приказ: "Если будет необходимо, развернуть (загнуть?) и сомкнуть фалангу". Выражение "άναπτύσσειν" переводилось различно, как словами развернуться, распространиться, построиться, так и словом обогнуть. По смыслу возможны оба значения. Если Арриан подразумевает последнее, тогда приказ значил следующее: войска должны были в случае надобности обогнуть фалангу, т.е. образовать уступ. Правда, они уже находятся в положении "полукругом" по отношению к главному фронту, но еще не подошли к нему; если последует нападение противника с фланга, то они с этой стороны должны образовать фронт тем, что они зайдут. Поэтому они, вероятно, отошли влево. В другом толковании они находятся здесь для того, чтобы "замыкать" (ξνγκλετσαι) фалангу, т.е. если на походе будут образовываться разрывы, то вдвигаться в них, а может быть (хотя это и не выражено в данном слове), им надо было удлинить фронт вправо.
Но если признать, что "άναπύσσειν" значит "развернуться", то этот приказ надо понимать так: отряды должны подойти к фаланге, т.е. удлинить фронт, или же замкнуть фалангу, т.е. прикрыть ее с фланга. Значение обоих выражений "άναπτύσσειν" и "ξνγκλετσαι", таким образом, противоположно, но общий смысл остается тот же.
2. Места, где в греческой литературе слово "άναπτύσσειν" употребляется в военном смысле, могут иметь иногда одно, а иногда оба эти толкования. В собственном описании Арриана, где он говорит о сражении при Иссе (II, 8, 2), Александр заставляет армию выйти из гор, причем со вступлением в долину "он развернул походные колонны в фалангу и приказал одному звену идти за другим". Но греческий текст можно также перевести иначе: "Он заставил походную колонну обогнуть фалангу, пропуская одно звено за другим".
У Кунаксы греческой фаланге гоплитов с левого фланга (первоначальный фронт) угрожает персидская конница, в то время как правый фланг прикрыт рекой.
Тогда греки решают "развернуть колонну и построиться, имея реку в тылу". Это может означать: сначала фаланга сделала поворот к угрожаемому флангу и двигается в эту сторону, или, вернее, разворачивается в эту сторону, так как такая глубокая колонна при обычном марше пришла бы в полный беспорядок; для того чтобы такие маневры произвести в полном порядке, нужно применить искусное развертывание. Против этого толкования говорит то, что греки таким образом заняли бы позиции на расстоянии 1,5-2 км от реки, т.е. река, собственно, не могла служить им прикрытием. Именно поэтому и собирались произвести передвижение к другому крылу так, чтобы греки во время движения повернулись к противнику тылом. Впрочем, Ксенофонт, может быть, хотел сказать, что греки загнули свое угрожаемое крыло, т.е. образовали уступ.
Но и этот маневр был трудно выполним, а к тому же новая позиция была тактически очень невыгодна, так как при первом же ударе со стороны какого-либо из фронтов фаланга была бы разорвана.
В третий и четвертый раз мы встречаем выражение "άναπτύσσειν" у Ксенофонта в "Киропедии" (VII, 5, 3 и VII, 5,5). Кир хочет сократить наполовину длинную по фронту, но неглубокую фалангу и таким образом удвоить ее глубину. Для этого он приказывает стоящим на флангах гоплитам перейти за остающийся на месте центр. Это выражено следующими словами: "Он приказал гоплитам с обоих флангов идти за стоявшую на месте центральную часть войска, до тех пор, пока оба фланга не сойдутся в центре".
"Если эта фраза относится к уже стоящей фаланге, то слово "обогнуть" дает правильный, ясный смысл. Было бы иначе, если бы фаланга, о которой идет речь, была не та, в которой стоят гоплиты, а та, к которой они должны были подойти. Тогда надо перевести так: "Он приказал гоплитам обоих крыльев построиться фалангой и идти позади оставшегося на месте центра, пока оба конца не сойдутся". Такое выражение все же звучит как-то нехорошо. Далее идет так: "При построившейся (или загнутой) таким образом фаланге необходимо было иметь самых отборных бойцов в первых и последних рядах". Первая половина может означать: "При таком развертывании фаланги" или "При таким образом обойденной фаланге".
Плутарх (Пелопид, гл. 23) описывает, как в сражении при Левктрах спартанцы хотят обойти фиванцев. Это место можно перевести только так: "Они завернули свое правое крыло и повели его (или - они повернули свою правую сторону кругом), чтобы окружить противника". Наоборот (Dio Cassius, L, гл. 29), римляне под предводительством Антония в сражении с парфянами "развернули всю фалангу и внезапно вырвались оттуда".
Здесь, пожалуй, можно перевести так: "Дали всей фаланге развернуться".
В "Тактике" Арриана, VIII, 3 (Кёхли и Рюстов, Греческие военные авторы, II, 1, 286), объясняется, что в войске, в котором каждую из частей всегда легко можно разбить на две части, все передвижения выполняются очень легко. Тут тоже употребляется выражение "развертывая, вытянуть". И здесь ни в коем случае нельзя перевести как "обойти, обогнуть"; сочетание со словом "выпячивать, вытягивать", требует толкования "развернуться, построиться".
Ср.: Кёхли и Рюстов. Греческие военные авторы, II, 2, 267 и примечания к "Анабазису" Ксенофонта, I, 10, 9 в изд. Шнейдера, Фольбрехта и Крюгера, а также примечания Диндорфа к "Киропедии" Ксенофонта (VII, 5, 3); далее - Рейсс, "N. Jahrb. f. Philol.", т. 127, стр. 817; Бюнгер, там же, т. 131, стр. 262.
3. Там, где построение войск позади обоих крыльев толкуется как вторая линия, там и двойную фалангу в центре тоже толковали как построение в две линии. Уже Дройзен ("Heerwesen", стр. 120) выражает - и с полным основанием - сомнение в этом толковании. Прежде всего спрашивается, какие части тут стояли; было бы в высшей степени удивительно, если бы о них совершенно не было упомянуто, тогда как приводятся названия каждого маленького отряда, и тем удивительнее, что эти части производят самостоятельные действия, а именно - прогоняют проникшего в лагерь противника. Низе высказал предположение, что здесь стояли не упомянутые раньше греческие союзники, которые, вероятно (Kohler, Sitz.-Ber. d. Berliner Akademie, 1898 г.), даже не принимали участия в этом бою, а потому все предположения о второй линии нужно отбросить. О значении и характере построения в несколько линий мы еще будем говорить; при Гавгамеле это построение не только не доказано, но просто отрицается рассказом о разрыве фаланги и о прорыве сквозь эту брешь неприятельской конницы. Расстояние между линиями не превосходит 100 шагов, и обе линии двигаются самостоятельно. Если первая линия разорвется, что очень легко может случиться, то вторая, которая едва ли может случайно разорваться в том же месте, конечно, послужит для закрытия этого прорыва или для задержания прорвавшегося неприятеля. Резервные части за флангами должны были выполнять те же функции, а они отличались от второй линии только тем, что не были построены. В центре же, за фалангой, еще меньше могла находиться вторая линия, так как тогда конница противника не прошла бы так свободно. Следовательно, двойную фалангу надо рассматривать только как удвоенную в глубину, причем задним отделениям было приказано сделать в случае надобности поворот.
4. По рассказам Арриана, когда оба войска подошли друг к другу настолько близко, что македоняне могли ясно видеть царя Дария и его свиту, Александр велел своей армии произвести перемещение вправо. Рюстов и Кёхли передают это так: "Александр поэшелонно передвинулся в полоборота вправо"... "это перемещение было рассчитано на то, чтобы бросить всю македонскую армию на левый фланг персов". Произвести подобного рода фланговый марш большой армией - значит проявить такое искусство маневрирования, каким вряд ли обладали македоняне. Кроме того, это передвижение было настолько опасно, что его смело можно назвать невероятным: ведь противнику надо было только подойти и он мог бы напасть на македонскую армию в таком состоянии, что она едва ли смогла бы обороняться. Фланговый марш на таком близком расстоянии от неприятельского фронта применим только тогда, когда можно быть уверенным, что противник останется в оборонительной позиции. Но персы, главная сила которых заключалась в коннице и колесницах, ждали только момента наступления. Быть может, кто-нибудь вспомнит фланговый марш Фридриха Великого при Лейтене; но этот марш производится за закрытием в виде горной цепи, так что противник его вовремя не заметил и даже подмеченное им, наконец, движение принял за отступление. Но у персов предполагаемое движение македонского войска происходило якобы перед самыми глазами, причем они будто бы тоже сделали параллельное фланговое перемещение, чтобы встретиться с врагом. Не говоря о том, что такое искусство можно меньше предположить у персов, чем у македонян, само это движение совершенно непонятно: если македоняне передвинулись вправо, то они подставили персам правый фланг; значит, последним достаточно было идти вперед (по выровненному будто бы полю), чтобы еще во время движения ударить на македонян с фланга и тыла.
Только после того, как обоюдное фланговое движение продолжалось уже некоторое время, Дарий будто бы решил, что лучше всего перейти в наступление, но не потому, что македонское войско находилось в невыгодном положении, а для того, чтобы армии не сошли с искусственно выровненного поля на неровную почву, где колесницы оказались бы непригодными.
Ясно, что события, как их описывает Арриан и как их разбирают с военной точки зрения Рюстов и Кёхли, абсолютно не могли иметь места. Может быть, маневры при начале наступления, когда армии еще не были так близко одна от другой, перепутали с передвижениями собственно по полю сражения.
Осмотрительная критика должна принять только то, что описано ранее, а именно, что всадники и легковооруженные правого крыла старались выиграть фланг друг у друга.
То, что фаланга разорвалась при наступлении, было, по Арриану, связано с фланговым маршем. Но разрыв совершенно естественно мог произойти и тогда, когда вовсе не было нарочитого движения вправо, так как широко построенную линию чрезвычайно трудно двигать совершенно ровно вперед; следовательно, при более или менее длительном наступлении разрыв почти неизбежен.
Если македонская армия двинулась вправо, то это, конечно, не входило в намерения Александра, так как каждое отклонение от прямой линии увеличивает опасность беспорядка, а было случайной ошибкой, которую лагерная легенда превратила затем в тактический маневр.
5. Швейгер-Лерхенфельд (v. Schweiger-Lerchenfeld) в своей обработке научной экспедиции инженера Черника (Дополнение No 45 к "Petermanns Geogr. Mitteil.", 1876 г., стр.3) пытается найти место сражения ближе и находит его в плодоносной долине у м. Кермелиса. В военном отношении из этого ничего не вытекает.
6. Сражение при Гавгамеле является, по-видимому, единственным большим сражением в мировой истории, в котором боевые колесницы с ножами играли действительную, хотя и неудачную роль. Ксенофонт в "Киропедии" VI, 1, 30; VI, 2, 17; VII, 1; VII, 8, 24) неоднократно и подробно возвращается к ним, вероятно, не только потому, что они дополняли картину персидского боевого могущества, но и потому, что легендарный ужас, наводимый этим оружием, возбуждал его фантазию. Это и после него случалось со многими. Леонардо да Винчи занимался конструированием таких колесниц и рисовал, как они врезаются в массы противника, причем руки и ноги неприятельских бойцов летят в разные стороны. Хотя Ксенофонт подробно описывает боевые колесницы, но он же указывает и на их слабость. Кони у него в броне, а водители колесниц терпят в бою (VII, 1) большие потери; в заключительной главе он говорит, что ныне персы не умеют править колесницами; они выезжают на них, но вскоре возницы соскакивают или вылетают, и тогда никем не управляемые кони приносят больше вреда своим, чем неприятелю.
7. Фридрих Гакманн (Friedr. Hackmann, Die Schlacht bei Gaugamela, Dissert. Halle, 1902) пытался реконструировать сражение совершенно иначе. Я мог почерпнуть оттуда только некоторые отдельные поправки, в целом же диссертация неудачна, так как у автора не хватает необходимых знаний по элементарной тактике и вытекающих отсюда возможностей (ср. мою рецензию в "Deutsch. Liter. Zeit", 1902, No 51, Sp. 3229).


[1] Graf Jork, Kurze Uebersicht d. Feldzüge Alexand. d. Grossen. S. 32.
[2] Сообщено Мандротом (Mandrot, "Jarb. F Schweiz. Geschichte", Bd. VI, 1881, S. 263.
[3] Ген. Верди говорит: "24 эскадрона (3 600 лошадей) должно считать максимальным числом для конной дивизии, ибо вести сражение большими единицами удается только выдающимся полководцам и то лишь при основательной подготовке командиров и бойцов"
[4] Ср. Киропедия VII, гл. I, а также VI, 2 и VIII конец.
[5] Диодор рисует ужасные раны, наносимые этими серпами, но указывает, что число раненых или убитых было очень незначительно, что также подчеркивает и Арриан.
[6] Арриан говорит, что Александр потерял не более 700 чел. Это весьма неопределенно. Если считать, что это — общее число потерь всего войска, то оно противоречит описаниям боя, принадлежащим самому Арриану. Низе (Niese) относит это число к коренным македонянам. Можно высказать и другие предположения, но не имеет смысла их нагромождать.

Глава V. СРАЖЕНИЕ ПРИ ГИДАСПЕ

Обычно считают, что Александр начал поход на Индию во главе войска в 100 000-120 000 чел., т.е. втрое большего, чем войско, с которым он шел против Дария. Но эти данные переданы не вполне достоверно и сами по себе неправдоподобны, даже невозможны[1].
Решительный бой при Гидаспе с Порем, по определенным и не подлежащим сомнению данным Арриана, шел при участии 11 000 чел. (из них 5 000 всадников)[2]. Не приходится думать, что против столь малоспособного к сопротивлению противника Александр выставил войско во много раз большее чем то, с которым он покорил гигантское царство Дария. Кроме того, за войском шел очень длинный обоз, женщины и дети[3], что при 120 000 бойцов составило бы много сотен тысяч человек. Такая масса не так легко и быстро двигается, как двигался Александр; да, наконец, переход через Гиндукуш по тропе на высоте 4 000 м одной колонной для такой массы просто исключается.
Исходя, с одной стороны, из того, что при Гидаспе вступили в бой 11 000 чел. и что на другом берегу осталась значительная часть войска, но, с друг стороны, учитывая, что Александр никогда не принял бы решающего сражения без того, чтобы в нем участвовала по крайней мере треть войска, мы можем принять общую численность войска от 20 000 дом 30 000 чел.
О численности войска Пора греческие источники дают нам самые разнообразные, - очевидно, взятые вполне произвольно, - цифры. Диодор (XVII, 87) приписывает ему 50 000 чел. пехоты при 3 000 всадников, более 1 000 колесниц и 130 слонов. По Арриану, у него было 4 000 всадников, 300 колесниц и 200 слонов; по Плутарху - 20 000 пехоты и 2 000 всадников; по Курцию - всего 85 слонов. Существенно, что все источники единогласно дают македонянам перевес в численности кавалерии: 5 000 против 4 000 (по Арриану), 3 000 (по Диодору) и 2 000 (по Плутарху). Сила индийцев заключалась в слонах, число которых соответственно наименьшей цифр было 85. Пор не решался дать генеральное сражение и думал, что сможет обороняться, препятствуя переходу македонян через многоводный Гидасп. Это никак не могло удаться, так как мало-мальски опытный тактически противник раньше или позже нашел бы средства неожиданно перебросить свой отряд выше или ниже. Так как нам сообщают, что еще один индийский князь собирался идти на помощь Пору, то весьма возможно, что Пор, ошибочно считая реку абсолютно непреодолимым препятствием, не растерялся, а просто старался выиграть несколько дней, чтобы дать подойти подкреплению[4].
Решительный момент наступил, когда Александр неожиданно переправил 11 000 чел. в 4 милях вверх по течению от того места, где оба войска стояли друг против друга, и Пор, после того, как был разбит отдельный отряд, пошел к нему навстречу. Пор, как и македоняне, разместил свою кавалерию на обоих крыльях; ее подкрепляли боевые колесницы, которые мы должны себе представлять не как колесницы с ножами, а как легкие колесницы, везущие стрелков из лука.
Но конница, как мы знаем, была немногочисленна. Сила индийского войска была в слонах. Последние были построены в центре боевой линии, вместе с пехотой, в совершенно особом строю. Животные, на которых, кроме вожака, помещалась еще небольшая башенка с несколькими стрелками, стояли на некотором расстоянии друг от друга; пехота находилась непосредственно за ними, но так, что она заполняла промежутки между слонами. Так как Арриан определенно говорит, что пехота образовала второй фронт, то нельзя сказать ни того, что она была разбита на небольшие группы, ни того, что она стояла на некотором расстоянии позади слонов; скорее фаланга стояла за слонами более тонко, а между слонами более глубоко. Все вместе, по свидетельству греков, походило на городскую стену с башнями. Пор ожидал, что греки не решатся двинуться в промежутки между слонами: лошади, наверно, испугаются слонов, а пехота не решится на это потому, что, если она двинется вперед для нападения на слонов сбоку, ей придется опасаться индийской пехоты, если же она обратится против последней, то придется опасаться, что слоны обратятся против нее и растопчут ее.
Как была вооружена индийская пехота, мы точно не знаем. Греки называют их гоплитами; но нельзя предположить, что мы тут имеем дело со сплоченным построением для рукопашного боя, каким являлась греко-македонская фаланга. Построение слонов впереди этой пехоты указывает на то, что именно от слонов ожидали решающего исхода; пехота в этом войске еще более, чем в персидском, была просто вспомогательным средством. Она должна была, по сообщению греков, служить своего рода прикрытием для слонов[5]. По численности индийская пехота, вероятно, значительно превосходила 6 000 чел., выставленных Александром. Македоняне применили свое обычное построение - фаланга в центре, кавалерия на крыльях[6]; правое крыло, шедшее вдоль реки, которым обычно командовал сам царь, теперь вел Койнос; левое, не имевшее опоры и потому особо угрожаемое, но могущее со своей стороны легко обойти и ударить с фланга, - вел сам Александр. Он велел, однако, фаланге держаться сзади, пока с кавалерией не внесет смятения в ряды противника, для чего он приказал кавалерии ударить на врага не только с фронта, но сейчас же, применяя охват, и с фланга.
Так как мы можем с уверенностью сказать, что македоняне были гораздо сильнее индийской конницы не только своей численностью, главным образом тактической подготовкой, то маневр удался на обоих флангах. Индийские колесницы еще менее, чем всадники, смогли противостоять натиску сомкнутых македонских эскадронов; разбитые искали укрытия позади слонов, а македоняне преследовали их. Но около слонов, - которые, вероятно, повернули и пошли сквозь пехоту навстречу македонянам, - атака последних остановилась: лошади шарахались, и их никак не удавалось подвести ближе к чудовищам. Так как Александр уже больше года стоял у границы Индии, а несколько месяцев назад вошел в самую Индию и был связан с индийскими князьями, приводившими ему слонов, то для македонян это сражение не было неожиданностью. Именно ожидая, что лошади будут бояться слонов, Александр не решился на переправу через Гидасп перед лицом противника, а сделал обход. Можно только удивляться, что нигде не сообщается о том, пробовали ли македоняне приучить своих лошадей к виду и крику этих огромных зверей. Во всяком случае сейчас им пришлось сразу отступить, и Пор перешел в наступление против македонской кавалерии, а фаланга - против него, так что сражение стало всеобщим.
Греческие источники стараются изобразить весь ужас этого сражения: слоны проникают в ряды противника, как бы тесно они ни стояли, растаптывают бойцов или хватают их хоботами и швыряют в воздух, или вонзают клыки в их тела; а стрелки на их спинах, под предводительством могучего царя Пора, мечут свои стрелы.
Но все же, наконец, побеждают македоняне. Стрелами и дротиками они снимают вожаков со слонов и лишают последних управления, а кроме того, наносят самим слонам столько страшных ран, что те или не хотят идти, или просто поворачивают назад. Как только слоны ослабевают, индийцы попадают в катастрофическое положение. Их пехота, хотя и была, вероятно, многочисленнее македонской, не сумела использовать внесенное слонами смятение, для того чтобы в рукопашном бою окончательно сломить македонскую фалангу.
Кроме того, все индийское нападение, вероятно, было с самого начала парализовано тем, что македонская кавалерия, во время преследования после начальной своей победы, проникла в тыл неприятельской боевой линии, так что, даже отступив перед слонами, она все же осталась не только на поле сражения, но и в тылу слонов и пехоты противника.
Благодаря своему большому превосходству она погнала двинувшихся было вперед индийских всадников снова назад, на слонов. Весьма предусмотрительно Александр приказал своей фаланге, как бы она тонка была, сначала держаться позади: атаки слонов совместно с индийской пехотой без всякой задержки она, пожалуй, не выдержала бы. Продолжавшийся кавалерийский бой в тылу, очевидно, с самого начала подавлял уверенность и энергию наступательного движения индийцев, а как только они остановились, они оказались просто зажатыми в тисках и постепенно сдавливались все больше и больше. Их собственные слоны, повернувшие обратно, топтали их; им некуда было отойти, а македонская пехота отступала перед внешним кольцом слонов, которые еще шли вперед, чтобы потом погнать их назад стрелами и, идя за ними сомкнутыми рядами, гнать войско противника навстречу македонской кавалерии.
Большая часть индийского войска таким образом погибла, а большинство слонов и сам Пор были взяты в плен. По Арриану, македоняне потеряли в этом сражении 310 убитыми, из них 230 всадников. Эта ничтожная цифра заставляет нас подумать, действительно ли сражение было так страшно и упорно, как его изображают наши источники. Но если принять во внимание, что в позднейшие времена македонские военачальники, принимавшие участие в этом сражении, а потом, в качестве преемников Александра, разделившие его царство и боровшиеся за него, вводили в свои войска слонов в еще большем количестве, то из этого можно вывести заключение о ходе сражения. Очевидно, на македонян произвела очень сильное впечатление боеспособность и пригодность слонов в военном деле, и победа им далась не так легко. Когда мы читаем у Диодора, что македоняне потеряли 280 всадников и более 700 пехотинцев, то мы верим этим данным больше, чем арриановым. Почти тысяча убитых и, конечно, несколько тысяч раненых на войско в 11 000 чел. указывают на чрезвычайно жестокое сражение. Известное влияние, должно быть, имели македоняне, переправлявшиеся через Гидасп в тылу у индийцев, даже пока они еще не вмешались в бой; может быть, цифра потерь относится и к этим частям, так как они принимали участие в преследовании противника, и должна быть вычтена из потерь главных сил.
1. Описание боя у Плутарха опирается на письмо самого Александра, которое его биограф передает косвенной речью. Но подлинность этого письма оспаривалась, и Ад. Бауэр в своем весьма тонком исследовании ("Festgaben für Büdinger", Innsbruck 1898) указал, что в некоторых местах письмо это расходится с сообщениями Арриана (который в свою очередь передает не отличающиеся по существу описания Птолемея и Аристобула), а именно в том смысле, что будто бы Александр предвидел все. Особенно это касается перехода через Гидасп со всеми промежуточными событиями, которые нами опущены. Но, говорит Бауэр, талант полководца заключается совсем не в том, чтобы предвидеть все случайности, а в том, - и Александр блестяще доказал это, - чтобы при неожиданных событиях быстро принимать нужное решение. Письмо, которое хочет польстить Александру, написано безграмотным в военном отношении человеком. Оно, конечно, написано не самим Александром, а составлено каким-нибудь придворным, которому сообщения Аристобула и Птолемея были известны, но казались недостаточными. Если речь идет действительно о личном письме Александра, то его надо признать или фальшивым, или оно сильно говорит не в пользу своего автора. Но подделка, по-моему, не очень вероятна, так как, с одной стороны, неоспорима связь с сообщениями, которые мы находим у Арриана, взятыми из Птолемея, а с другой стороны, в письме есть несколько своеобразных оборотов, говорящих об истинном знатоке. Когда, кем и с какой целью была совершена эта подделка? Опубликовал ли Птолемей при жизни Александра повествование, которое он потом перенес в свою историю, или спустя целый век кто-то захотел польстить умершему царю, подделав письмо?
Мы преодолеем все эти затруднения, если будем считать это письмо подлинным, но не личным письмом самого Александра, а своего рода бюллетенем, написанным кем-либо из приближенных секретарей царя. То, что Бауэр проницательно отметил как характерную черту письма, - именно, необычайное предвидение Александра, - как раз и есть стиль официальных военно-исторических сообщений. Если только рассмотреть с этой точки зрения современные труды генеральных штабов, хотя бы и написанные офицерами, - и даже мемуары с о. св. Елены о 1796 г., а особенно официальные французские отчеты о походе 1800 г., то и в них можно найти много похожего.
Военное искусство трудно именно потому, что оно вынуждено действовать во тьме неизвестности или полуизвестности и что даже проницательный взор величайшего полководца не может вполне проникнуть в эту тьму. Но этим положением никогда не надо хвастать перед общественным мнением, - им можно только извинять ошибки. Самый удобный способ внушить публике мнение о гениальности полководца - это показать ей, как последний все предвидел и рассчитал наперед. Мы не преступим известных границ, если будем считать, что Александр действительно выпустил этот бюллетень под своим именем, хотя и придал сообщениям окраску, о которой мы говорили.
2. По Арриану, слоны Пора стояли на дистанции 1 плетрона (100 футов), и поэтому Рюстов и Кёхли рассчитывают длину боевой линии в 1,25 мили (ок. 9 км). У Александра, напротив, фронт был совсем короткий - только до двадцатого слона; его боевой план заключался в том, чтобы сначала разбить только одно - именно левое - крыло индийцев. В наших источниках указаний на такой фланговый бой не имеется; непонятно, почему остальные 180 слонов не ударили македонянам во фланг, да и в изложении Рюстова и Кёхли ничего не говорится о фланговом бое. Но каким образом македонское войско численностью в 11 000 чел. растянулось на 1,25 мили?
Решение этого вопроса можно найти только в том, что у Арриана сильно преувеличено как число слонов, так и промежутки между ними. Даже с Птолемеем (который присутствовал при сражении) могло случиться, что он по первому впечатлению оценил расстояние между слонами в 1 плетрон, не уяснив себе, какого протяжения достигнет тогда вся боевая линия. Полиэн (IV, 3, 22) в описании боя, который может служить примером и предупреждением против ненадежных источников, дает расстояние между слонами в 50 футов (15 м).
3. Изображение хода боя, данное мною здесь, существенно отличается от обычных изображений несколько иным толкованием кавалерийского боя на обоих флангах и связанного с этим тылового нападения. Речь идет о разрешении неясности в изложении Арриана.
Александр, говорит он, обратил главные силы своей кавалерии против левого крыла противника. Одновременно он послал Койноса с двумя гиппархиями против правого крыла с тем, что, если варвары пойдут против Александра, он должен ударить им в тыл. Спрашивается, как Койнос мог бы это сделать, если бы он стоял на другом крыле? Не мог же он объехать кругом всю боевую линию неприятеля? Поэтому Рюстов и Кёхли считают, что он был послан не против правого крыла неприятеля, а на внешнее правое крыло македонян, и Бауэр пытался объяснить фразу Арриана тем, что отнес слово "δεξιόν" к индийцам, но истолковал все это как ложный маневр: Койнос будто бы двинулся в том направлении, но затем повернул и поддержал Александра.
Мне это толкование как в языковом, так и в смысловом отношениях кажется непонятным. Фраза ясно гласит[7]: как Александр пошел против левого, так Койнос - против правого крыла врага. Но если Койнос должен был напасть с тыла на индийских всадников, шедших навстречу Александру, то он должен был торопиться и не мог произвести демонстративного маневра, который не имел никакого смысла, а Арриан не пропустил бы, что от ложного маневра против правого крыла противника Койнос перешел в истинное наступление на левое крыло.
Кроме того, македонская фаланга безусловно имела на своем левом крыле кавалерию. Остается только признать, что повествование Арриана заключает в себе неразрешимое противоречие. Наполовину замазывать это противоречие искусственно притянутым толкованием - это ни к чему не приведет: ошибку надо установить и постараться ее устранить. И это не так трудно, даже без помощи других источников.
Несомненно, Александр на обоих крыльях своего войска имел кавалерию. Кавалерией одного крыла командовал сам Александр, кавалерией другого - Койнос. На обоих крыльях конница македонян численно превосходила противника. Арриан рассказывает далее о правом крыле так: Александр послал против неприятеля своих конных лучников.
Значит, Александр напал на индийских всадников со своей гвардией с фланга, в то время как с фронта они были атакованы конными лучниками. До сих пор все ясно. "Затем, - продолжает Арриан, - Койнос появляется в тылу у индийцев, и они вынуждены образовать двойной фронт против него и против Александра". Вот здесь и кроется путаница. Ведь Койнос находится на другом крыле, а индийцам и без того пришлось образовать двойной фронт - против гетэров и против конных лучников; если бы с тыла еще подоспел Койнос, то им пришлось бы биться тройным фронтом.
Тут не может быть ничего иного, кроме того, что Арриан был невнимателен и плохо понял свои источники. Койнос не имел никакого отношения к бою на этом крыле. В источниках, очевидно, было написано, что как на крыле Александра, так и на крыле Койноса был произведен обход неприятеля и нападение одновременно с фронта и с фланга, что означает также нападение с тыла, если противник не произвел одновременно встречного движения. Обход, который Койнос произвел на своем крыле, Арриан перенес на крыло Александра.
Если мы в этом смысле исправим текст Арриана, то он не только станет ясным, но и будет совпадать с бюллетенем, в котором определенно говорится, что Александр на одном, а Койнос на другом крыле напали на противника, который был разбит на обоих крыльях и отступил к слонам.
Это свидетельство является решающим, если только не считать бюллетень подделкой, для чего нет решительно никаких оснований. Путаницу, которую произвел Арриан смешением правого и левого крыльев, можно не только констатировать, но думаю, что, идя далее, можно установить, откуда она произошла. Бюллетень (в косвенной речи у Плутарха) передает приказ Александра следующими словами: "Сам он атакует один фланг, а Койносу приказывает напасть на правый". Если бы эти слова стояли отдельно, то в их значении сомневаться бы не пришлось, и их перевели бы так: "Царь сам атаковал одно крыло, приказав Койносу напасть на другое". Согласно этому, значит, Александр сам вел правое, а Койнос - левое крыло. Но вся фраза звучит так: "Опасаясь зверей (слонов), а также многочисленности врага, он сам нападает на один фланг, а Койносу приказывает атаковать другой". Значит, построение крыльев особо мотивируется, т.е. оно не походит на обычное: "Из опасения слонов и большого числа врагов" царь сам берет на себя одно, а Койнос другое крыло; это не имело бы смысла, если бы в построении крыльев не случилось нечто необычайное. Но в представлении всех греков Александр командует правым крылом и атакует левое крыло неприятеля.
Если же вместо этого он атаковал бы правое крыло противника, то слово "другое" и все слова, относящиеся к Койносу, можно прекрасно толковать так, что он должен не "атаковал правое крыло" (противника), а "атаковать правым крылом" (своим). Большинство толкователей ради буквального смысла этой фразы и ради согласования с Аррианом переводило это место в первом смысле, но некоторые также и во втором, причем для последнего можно найти очень существенное обоснование. Индийцы опирались левым крылом на реку, и если бы они были здесь разбиты, они могли бы отступить в поле. Если бы их обошли и разбили на правой крыле, то главные силы войска оказались бы прижатыми к реке и отрезанными. Каждая победа в этом месте должна была немедленно сильнейшим образом повлиять на моральное состояние всего индийского войска.
Александр, взяв на себя командование левым крылом, выбрал тем самым для себя позицию, которая одновременно была наиболее опасной и на которой он мог оказать наибольшее влияние, причем с самого начала он повел сражение, имея в виду полное уничтожение врага, что ему и удалось, вплоть до взятия в плен самого Пора и наиболее ценной части его войск - слонов. Пор, вероятно, ожидая, что царь македонский по обыкновению поведет правое крыло, сам стоял на левом. О том, что Александр в этом сражении действительно командовал левым крылом, у нас имеются еще указания.
По Курцию, Александр отдает приказ: "Пока я в сопровождении Птолемея, Пердиккки и Гефестиона буду наносить удар левому флангу противника... ты направляйся к правому флангу и, приведя неприятеля в замешательство, атакуй его". Но дальше говорится: "На левом фланге получилась невообразимая каша". Таким образом, Курций сам себе противоречит. Очевидно, правилен не первый, а второй отрывок.
Ведь ясно сказано, что к полкам, которые хотел вести Александр, принадлежал также полк Пердикки. Но в бою, который Александр перед настоящим сражением дал отдельному отряду Пора, Александр послал Пердикку с его всадниками против правого крыла неприятеля (VIII, 47, "Perdiccam cum equitibus in dextrum cornu hostium emisit"). Маловероятно, что именно те всадники, которые уже вели бой на левом крыле, потом участвовали в обходе крайнего правого крыла.
Против нашей трактовки говорит то, что бюллетень совершенно не указывает на выдвинутые нами причины как основание для перемены приказа, а только в общих чертах говорит о слонах и численности противника. Это совершенно не может нам помочь: разве может против слонов и многочисленности противника принести помощь то, что один военачальник командует одним крылом, а другой - другим? Можно было подозревать, что Плутарх неточно излагает и что необычайность в приказании Александра заключалась в том, что, как сообщает Арриан, оба кавалерийские крыла поспешили вперед, в то время как фаланга сначала держалась позади. Но если мы будем считаться с представлениями греков, которые были и у автора бюллетеня, то не исключается возможность, что Плутарх передает содержание вполне правильно.
Истинное стратегическое основание того, почему Александр на этот раз командует левым крылом, для бюллетеня слишком тонко и сложно. Автору кажется наиболее важно дать впечатление колоссальной опасности и необычайных достижений. В обычном сражении царь командует правым крылом, которое состоит из лучших частей, и, как правило, побеждает. Но при такой численности противника и при той опасности, какую представляло участие в сражении слонов, могло случиться, что неприятель тоже победит на своем правом крыле, а потому царь должен взять на себя лично встречу с противником на этом опасном участке.
Быть может (хотя определенно тут ничего сказать нельзя), в этом и был первоначальный смысл. Но вследствие того, что слова бюллетеня были так неопределенны и двусмысленны авторы уже давно находились в нерешительности, и как Курций, так и Арриан совсем запутались. Курций прямо противоречит себе: у него в одном месте на правом крыле ведет атаку Александр, а в другом - Койнос; Арриан комбинирует атаки обоих крыльев в одну, а потому совершенно упускает из виду левое крыло.


[1] Данные Курция ничего не стоят. Арриан в "Анабазисе" не дает никаких общих чисел и только упоминает в "Индика" (гл. 19), что за царем на обратном пути из Индии следовало 120 000 бойцов, среди них много варваров. Может быть, он принимал в расчет и массовые призывы индийских князей, из которых многие были фиктивными. Но и помимо этого, мы все равно не знаем, откуда взялось это число и достоверно ли оно. Цифрам, относящимся к македонскому войску, которые Арриан приводит в "Анабазисе", можно доверять, так и он в основном опирается на Птоломея, но то, что мы находим в "Индика", возможно, взято из сомнительного источника. Плутарх (гл. 66) называет даже для войска, идущего через Гедрозию, цифры в 120 000 пехоты и 150 000 всадников. Расчеты Рюстова и Кёхли (стр. 298) недостаточно обоснованы. Они считают сконцентрированную у Гидаспа армию в 69 000 чел. и 10 000 лошадей. Авторы сами характеризуют авангардный корпус как "ведущий сущности бой". Это действительно так, но тогда я ставлю вопрос: зачем такой полководец, как Александр, затруднял себе ведение войны тем, что тащил за собой огромные массы войск, которые в течение сражений не находили себе никогда применения?
[2] Остальное войско, — по сказанию Арриана, которое мы не имеем основания отвергать, — перешло Гидасп, когда исход сражения был уже решен, т.е. не может быть принято внимание для самого боя.
[3] Crämer. Beitr. z. Gesch. Alexanders d. Grossen, Marburger Dissert. 1893.
[4] Во всяком случае совсем неверно предположение Рюстова и Кёхли, что этот индийский князь Абизар подошел к Пору на правый берег Гидаспа. Ведь он тогда прямо попал бы в руки македонян и был бы захвачен в плен, а следовательно, ни Пор ему, ни он Пору не смогли бы никак помочь. Курций (VIII, 47) также ясно указывает, что Пор ждал подкреплений на левом берегу.
[5] Майор Олендорф (Ohlendorf) в статье "Применение слонов для военных целей в древности" ("Jahrb. f. d. Armee und Marine", Bd. 49, дек. 1883) считает, что задачей пехоты было "не допустить слонов повернуть назад". Неясно, каким образом пехота может это сделать. Очевидно, этот вывод сделан на основании неправильного перевода.
[6] Александр взял на переправу два таксиса пецетеров. В боевом строю, однако, они не появились; речь идет только о гипаспистах и легкой пехоте. И общее число пехоты — 6 000 чел. — исключает эту возможность. Рюстов и Кёхли (стр. 229) считают, что они были оставлены у переправы, чтобы, если понадобится, пойти навстречу Абизару. Это было бы ошибкой, даже если бы Абизара ожидали здесь: в первую очередь надо было все силы бросить на то, чтобы разбить Пора и избегнуть боя с Абизаром. Изолированный корпус легкой пехоты без труда мог бы быть разбит им. Причина, по которой пецетеры не были в бою, просто, должно быть, та, что они не успели закончить переправу. Переправа через широкую реку на надутых пузырях и немногих судах отнимает весьма много времени.
[7] С этим согласен и Керст (Kaerst, Philologus, т. 56, стр. 412).

Глава VI. АЛЕКСАНДР КАК ПОЛКОВОДЕЦ

Между греческими государствами происходило бесконечное число сражений как на воде, так и на суше. Эти государства имели друг на друга, так сказать, только отрицательное, разрушительное, препятствующее прогрессу влияние. Крупная держава образоваться этим путем не могла. Поражение афинян в Сицилии и морское сражение при Эгоспотамосе ликвидировали господство Афин, но Спарте дали только руководящую, не господствующую роль.
Внутренние силы самой Спарты были для этого еще менее достаточны, чем внутренние силы Афин. Даже такие победы, как победа Агезилая при Коронее, не имели существенных положительных последствий, - совершенно так же, как и победа Эпаминонда при Левктрах и Мантинее, - потому что как войскам, так и государствам не хватало сил закрепить одержанные на поле сражения победы новым, прочным строем. Приходится преклониться перед мудростью Перикла, который, несмотря на избыток сил своих Афин, не дал увлечь себя сокрушительной и завоевательной стратегией и не хотел одерживать бесполезные победы.
Невероятные успехи обоих македонских царей стали возможны только тогда, когда для этого были готовы все средства. Не только фаланга гоплитов, говорит Демосфен афинянам ("Филиппики", III, 123, § 49), но и легкая пехота, лучники и всадники - все участвовали в войнах Филиппа. Прошли те времена, когда, как при отцах, спартанцы летом 4 или 5 месяцев находились на полях сражений, нападая на соседей, а зимой снова расходились по домам.
Если царь Филипп не встречал противника в открытом поле, он шел на осаду со своими машинами. Зимы и лета для него не существовало, - он шел, куда хотел. Словом, подводя итог, можно сказать, что профессиональное войско заменило ополчение. В течение всей своей жизни, упорно работая и продвигаясь шаг за шагом, царь Филипп завоевал и оставил своему сыну власть, которая могла позволить развернуть самые широкие планы, а с развитием средств, с экстенсивным и интенсивным увеличением военной мощи, и военное искусство, изменив свой облик, приняло другие формы. Александр не только побеждал на поле сражения, но умел также и использовать эту победу. Непосредственное преследование разрушало боевую мощь противника; политико-стратегическая комбинация подчиняла победителю страны, служившие базой для новых походов. Рейды македонской кавалерии с целью преследования противника, а также марши сквозь горы и пустыни были не меньшими военными достижениями, чем самые сражения и разрушение крепостных стен[1]. При преследовании противника к Гавгамеле много лошадей пало от истощения.
Александр был не только великим полководцем, но и полководцем большого стиля. К тому же он был велик не только этим. Он занимает совершенно обособленное место тем, что соединяет в своем лице покорившего мир стратега с непревзойденно храбрым рыцарем- бойцом. Он искусно подводит войско к противнику, преодолевая препятствия местности и проводя его сквозь теснины; по-разному, в зависимости от обстоятельств, комбинирует различные роды войск для наиболее сильного совместного действия; обеспечивает стратегически свою базу и коммуникации, заботится о снабжении, выжидает, пока подготовка и снаряжение заканчиваются, бросается вперед и преследует после победы до полного изнеможения; и этот же самый человек во всех боях действует во главе своих всадников мечом и копьем, врывается во главе штурмовой колонны в брешь или первый взбирается на стену неприятельской крепости. Это единственный момент в развитии военного дела, когда элементы ведения войны еще настолько близко соприкасаются друг с другом, что полководец по своей сущности является одновременно и бойцом; стратегические и тактические действия так просты, что от Мильтиада и Леонида до Эпаминонда это единство даже не приходится особенно подчеркивать. При Филиппе и окончательно при Александре руководство военными силами выросло в органическую функцию такой сложности и многогранности, что она отделяется от личных боевых качеств. И величайшее восхищение вызывает Александр тем, что он неисчерпаемой силой и уверенностью своей личности еще поддерживает это единство.
Гениальным оком провидца он видит и учитывает все новые потребности и возможности, которые требуют и дают новые условия - состав и численность войск, протяженность и природа покоренных стран. Справедливо подчеркивают всегда, как он учел и использовал преимуществу преследования после победы, которые совершенно бы недоступны греческим гражданским полководцам[2]. Спартанцы в Пелопоннесскую войну не могли и думать об осаде Афин; Александр же дополняет победу при Иссе 7-месячной искусной осадой и штурмом Тира. В Индии перед ним встает задача: победить новый род оружия - слонов - и перед лицом этом угрозы перейти водную преграду. Он сумел ее разрешить и всегда во всем участвует лично, не думая о том, что если в пылу сражения его постигнет участь рядового воина, то все его дело может погибну вместе с ним.
Здесь же я хочу указать, в каком пункте единство руководства и действия, которое еще поддерживает Александр, необходимо должно нарушиться. Это произойдет тогда, когда выступит принцип тактических резервов.
Александр может еще лично броситься в самый бой, потому что с сигналом к наступлению прекращается деятельность полководца; на войска, которые уже вступили в бой, полководец имеет мало влияния. Но и у Александра мы находим некоторое руководство во время боя; победоносное крыло не должно слепо преследовать разбитого противника, но должно сначала устроиться и помочь отставшему крылу, если оно еще сражается. Но это уже не является действием главнокомандующего, а лежит в области управления отдельными войсковыми частями и может быть связано с личным участием в бою. Только принцип оставления резервных частей, для которых время и место вступления в бой определяет сам полководец, исключает, как правило, личное участие его в бою.
1. Незадолго до своей смерти Александр, согласно изложению Арриана (VII, 23), предпринял полную реорганизацию своего войска. Он создал новую фалангу глубиной в 16 чел., в которой три первые и последняя шеренги состояли из македонян в их национальном вооружении, а 12 средних - из персов с луками и дротиками. Удивительное доказательство власти буквы сказывается в том, что современные ученые все время повторяют этот абсурд и пытаются строить остроумные гипотезы на тему о том, что Александр хотел достигнуть этим построением и как надо представить себе реальное его выполнение. В качестве извинения можно привести "Киропедию", в которой Ксенофонт, как мы видели выше, тоже приводит такую схему сочетания оружия ближнего и дальнего боя. У какого бы писателя Арриан ни позаимствовал свои сведения, ясно видно: речь идет опять об одном из тех доктринере построений, которые мы так часто встречаем в военной истории даже у практиков, несмотря на то, что при применении на деле оно сразу оказывается негодным, и ни в одном историческом сражении мы не видим даже попытки проведения такого плана в жизнь.
В "Тактике" Арриана-Элиана (III, 4, 3)[3] также имеется утверждение, что легковооруженная пехота может стрелять из лука, метать камни и дротики через фалангу в 16 чел. глубиной.


[1] Дройзен (Droysen, Untensuchungen, стр. 66) восстановил огромные переходы Александра. Но отдельные его данные о времени и пространстве я бы не хотел повторять. Оценка расстояний весьма произвольна, а также сомнительно, всегда ли правильно указано время. Шварц в своем весьма ценном, основанном на личном знании страны и населения очерке "Походы Александра в Туркестан" (1893 г.) установил не без основания, что поход, который, по Арриану (IV, 6), Александр сделал в 3 дня, был сделан от Ходжента до Самарканда. Арриан считает расстояние в 1 500 стадиев, т.е. 275 км, что составляет 37,5 миль, а современные измерения дают действительно 278 км. Но сделать такой переход в 3 дня не в силах даже самое отборное войско. Арриан (III, 15) рассказывает, что Александр в вечер боя, при Гавгамеле дошел до Ликоса, а на следующий день до Ар-белы, которая лежит в 600 стадиях, т.е. в 15 милях, от поля сражения. С достаточной уверенностью можно сказать, что расстояние было приблизительно вдвое меньше, но и это все же является огромным достижением.
[2] Конечно, то, что преследование увеличивает и дополняет победу, — идея не совсем новая. После Платеи мантинейцы собираются преследовать персов до самой Фессалии (Геродот, IX, 77). После победы у Делия беотийские всадники и легкая пехота преследовали афинян, пока тех не укрыла ночь (Фукидид, IV, 96). Также Алкивиад с всадниками и гоплитами преследует разбитых персов ("Hell.", I, 2, 16). Дердас преследует побежденных олинфян 90 стадиев ("Hell.", V. 3, 2). Кроме того, см. у Лирса, стр. 184. Но все это — исключения, которые не могут идти в сравнение с преследованиями Александра. Теоретически Ксенофонт в "Киропедии" (V, 3) советует преследовать врага, добавляя, что не все войско надо употреблять на это дело, но некоторую часть всегда держать наготове в боевом порядке.
[3] Köchly und Rüstow, Griechische Kriegsschriftsteller, II Tiel, 1 Abt., S. 270.

Глава VII. ДИАДОХИ

Из мирового государства Александра выросло несколько небольших государств, основанных его военачальниками. Эти государства представляют собой то, что мы могли бы назвать военной монархией, - термин, еще не применимый к власти Александра. Наибольшее из этих государств - Сирия - лишено каких-либо естественных, национальных или географических основ; Египет хотя и не имеет национального единства, зато обладает географической базой; наконец, Македония сохраняет отчасти характер национального государства.
Войска этих государств по большей части состоят из наемников; большой приток варваров в большей или меньшей степени ассимилируется греко-македонской основой. Качество войск значительно падает, ибо отблески героической романтики, падавшие на воинов от личности и мировых завоеваний Александра, теперь потухли, а ведение войны свелось к лишенным всякой идеи междоусобным сражениям мелких царьков и было поставлено на деловую ногу. Но наемные войска как войска профессиональные обладают все-таки настоящей добросовестностью и выучкой, и мы не можем не признать этой тщательной выучки за эллинистическими войсками в течение полутора веков после Александра. Источники определенно свидетельствуют о наличии инструкторов строевого дела и тщательном обучении[1].
Первоначальный размах в военном деле, принесенный македонянами еще из полуварварских времен или данный им двумя великими их царями, теперь возмещается искусной военной выучкой. Часть наемников образует постоянное войско[2].
Эта эпоха ставит вопросы военного искусства в трех плоскостях. Первый из них - вопрос о слонах. Этот новый род войск является центральной проблемой эпохи. Как он был введен в уже готовый военный организм? Как его комбинировали с пехотой и кавалерией? Как далеко простиралось влияние нового элемента на функции прежних? Как протекало сражение, когда с обеих сторон имелись слоны? Второй проблемой является внутреннее развитие фаланги, постепенное удлинение сариссы. Третий вопрос - это развитие взаимоотношений различных родов войск. Кёхли и Рюстов выдвинули положение, по которому кавалерия постепенно становится единственным решающим родом войск; она постепенно развивается все больше, и фаланга, собственно говоря, не участвует в сражении, а только выжидает исхода кавалерийского боя и подчиняется ему.
Непосредственно из военной истории тех времен можно мало что вывести. У нас, правда, имеется достаточно рассказов (Диодор и Плутарх), но они в высшей степени недостоверны. Хотя многое в них может быть правильно, но правильное в них нельзя с уверенностью отличить от ложного. Многие факты кажутся достаточно достоверными, чтобы просто пересказать их, но они недостаточно достоверны, чтобы сделать из них выводы, нужные нам для нашей цели.
Вопрос о слонах мы разберем после того, как просмотрим все дальнейшие сражения, в которых участвовали эти животные, вплоть до последнего сражения - сражения при Тапсе.
Вопрос о сариссах мы тоже будем обсуждать там, где столкнемся с ним практически, особенно при последних сражениях македонян с римлянами. Эпирского царя Пирра, который принадлежит в военном деле к последователям Александра Македонского, тоже лучше всего касаться в связи с историей военного искусства у римлян.
Третий вопрос, о взаимоотношении пехоты и кавалерии, мы можем разрешить, просто оставив его в стороне. Дело в том, что при ближайшем исследовании первоисточников предположение Кёхли и Рюстова оказывается несостоятельным; численное взаимоотношение со времени Александра существенно не изменилось.
Значит, исключая слонов и удлинение сарисс, македонское военное дело не изменилось в основном со времен Александра, и мы из этого можем вывести заключение, что греческие государства, самостоятельность которых была довольно непрочной, подражали усовершенствованному военному искусству македонян и переняли у них даже сариссу.
Удивительно то, что когда галлы напали на страну, преемникам Александра оказалось не под силу с ними бороться. Дело было не в личностях; скорее можно сказать, что искусство и выучка в военном деле просто не выдержали естественного натиска храбрых и решительных варваров. Только огромная мощь сирийского царя Антиоха I с его слонами удержала напор галлов. Предание передает его слова: "Мне стыдно, что мы обязаны своим спасением этим 16 животным". Но о подробностях этих событий мы недостаточно осведомлены.
1. Мнение Рюстова и Кёхли, что конница росла в то время и по значению, и по числу, уже Бауэром не принималось во внимание. Дошедшие до нас цифры (Дройзен, стр. 134) устанавливают соотношение пехоты и кавалерии, как и в войсках Александра, в пропорции 5-7 к 1. Отклонения в ту или другую сторону могли быть обусловлены особыми обстоятельствами, о которых мы можем высказывать более или менее вероятные предположения. При этом совершенно отпадает вопрос, который ставит Дройзен на стр. 154, не найдя на него ответа, именно: почему в более поздние эллинистические времена фаланга снова приобретает такое большое значение, тогда как конница свое значение теряет.
Для лучшего обзора я свожу дошедшие до нас цифры в общую таблицу, хотя и не хочу этим сказать, что все они абсолютно верны.
2. В сражении при Кранноне (Диодор, XVIII, 17) греческая кавалерия победила македонскую, хотя она состояла из 3 500 всадников против 5 000 македонян. Но греческая пехота, численностью в 25 000 чел., была опрокинута македонской, насчитывавшей 43 000. Греки, надеясь на боеспособность своих всадников, поставили их впереди фаланги ("перед фалангой пеших"). Греческая фаланга отступила на более высоко расположенную местность и этим отразила натиск враждебной фаланги. Победоносная греческая конница повернула назад, когда увидела отступление своей фаланги, но не вмешалась в сражение. Все это чрезвычайно неясно.
3. Диодор и Плутарх рассказывают об Эвмене. Он в мудром предвидении обеспечил себя многочисленной, хорошо обученной конницей; с ней он победил сначала Неоптолема, причем разбил также его фалангу, после того как та, победив его пехоту, расстроила свой боевой порядок. Во втором сражении дело не доходит до столкновения с пехотой, так как Эвмен, разбив кавалерию противника благодаря своему численному перевесу (5 000 против 2 000), завязывает переговоры с неприятельской фалангой, чтобы склонить ее к переходу на свою сторону.
4. Бой при Оркинии не может дать ничего для истории военного искусства, так как успех был достигнут в результате предательства.
5. У Кретополиса Антигон имел такой большой перевес, а описание Диодора так мало наглядно, что для истории военного искусства и тут материалов не найти.
6. Диодор дает очень подробное описание (XIX, 27-31) сражения при Паретакене между Антигоном и Эвменом (317 г.); однако я сомневаюсь, насколько все эта описание можно считать исторически верным. Не останавливаясь на подробностях, я укажу сейчас те пункты, которые заставляют меня подозрительно относиться ко всему повествованию, не говоря уже об общей ненадежности этого источника. Диодор указывает силы довольно точно, но, как уже заметили Рюстов и Кёхли, цифры не совпадают между собой (примеч. к стр. 371). Эвмен будто бы построил перед своим левым крылом уступом 45 слонов с лучниками и пращниками в интервалах[3]. Рюстов и Кёхли считают этот уступ за уступ, вынесенный вперед. Это возможно, но едва ли целесообразно. Выдвинутый вперед уступ, если только он не упирается флангом в непроходимую местность, всегда может быть обойден.
В центре стояла пехота, на правом крыле - опять кавалерия и перед ней 80 слонов с легковооруженными. Спрашивается: почему слоны стояли на одном крыле уступом, а в центре и на другом крыле - впереди остальных войск? Как могла действовать фаланга позади тех 40 слонов, которые были ей приданы? Должна ли она была, двигаясь за ними, атаковать неприятельскую фалангу, когда она будет расстроена слонами? Антигон будто бы тоже ставил слонов впереди своей фаланги. Но в описании боя мы ни слова не находим о слонах обеих сторон: фаланги наступают друг на друга, как всегда. Антигон обращает внимание на то, что правое крыло противника было особенно сильно благодаря слонам и лучшим всадникам. Но из собственного рассказа Диодора видно, что большая часть слонов и значительный перевес всадников были именно на другом месте.
Антигон тоже построил, подобно своему противнику, всадников всего левого крыла уступом[4]. Рюстов и Кёхли рассматривают этот уступ как осаженный назад. Антигон шел в наступление косым строем, с выдвинутым правым крылом. Несмотря на это, наступление было начато не этим, а отставшим левым крылом. Оно состояло главным образом из легкой кавалерии, которая, боясь прямо идти на слонов, попыталась напасть на неприятеля с фланга.
Так как Эвмен со своей тяжелой кавалерией не мог равняться с ними, то он взял в подкрепление легкую кавалерию с другого крыла. Спрашивается, почему он не направил своих слонов, которые были у него под рукой, против неприятельских всадников, а в особенности, - как он решился так ослабить свое левое крыло, которое было под наибольшей угрозой наступающего крыла противника.
С помощью этого подкрепления, в котором действуют и слоны, но только "следуя" (έπακολουJούντων) за войском, Эвмен побеждает левое крыло противника; точно так же его фаланга, имея численный перевес (35 000 против 28 000), побеждает фалангу противника.
Во время этого сражения нападающее - якобы продвинутое вперед - крыло Антигона держалось совершенно пассивно. Надо было бы полагать, что победоносное войско Эвмена под превосходным его руководством выделит несколько отрядов в тыл и во фланг еще стоящего на месте неприятельского крыла, дабы закончить победу. Вместо этого Диодор повествует нам о том, как победоносные войска Эвмена занимаются исключительно преследованием разбитого противника; левое крыло остается на месте, так что боевой порядок нарушается и получается разрыв. В эту брешь врывается Антигон со своими всадниками и разбивает до тех пор пассивное, ослабленное отделением от прочих войск крыло противника; получив это известие, его разбитое войско останавливается, а Эвмен возвращает своих солдат из наступления. Каким образом вышло, что частичная победа одной девятой всего войска, при восьми девятых, обращенных в полное бегство, решила победоносный исход сражения, - совершенно неясно. При превосходной дисциплине своих войск Эвмен мог бы еще из преследования отозвать несколько отрядов и противопоставить их Антигону.
И, наконец, уже совершенно непонятен и фантастичен последующий рассказ Диодора о том, как оба войска ночью идут на расстоянии 400 футов друг от друга.
7. В сражении под Габиеной (в 316 г.) Эвмен снова поставил 60 лучших своих слонов уступом перед своим левым крылом, а остальных, как и Антигон, поставил перед фронтом (Диодор, XIX, 40-43).
В кавалерийском бою левого крыла Эвмен, - и без того более слабый в отношении кавалерии, а к тому же предательски покинутый одним из корпусов, - был разбит наголову. Мы не находим сообщения о том, чтобы ему принес какую-либо пользу большой перевес в числе слонов. Мы слышим только, что слоны дрались друг с другом и что слон-вожак этой стороны пал в битве с противником.
В пехотном сражении решительно побеждает превосходящая своей численностью и качествами фаланга Эвмена: она без единой потери в своих рядах убивает 5 000 чел. в войсках противника. О слонах и легковооруженных, которые должны были стоять перед фронтом, вообще ничего не сказано.
О боях на другом фланге, на котором находилась конница и который удерживали оба противника, тоже ничего не сказано. Собственно, теперь должна была развернуться весьма своеобразная картина боя, так как на одной стороне была очень сильная и хорошо обученная пехота (36 700 чел.) и много слонов, а с другой стороны - кавалерия (9 000) и половинное число слонов. Перевес, несомненно, находился на одной стороне - именно у Эвмена, тем более что он имел в своем распоряжении еще часть кавалерии. Фаланга отбивает атаку кавалерии Антигона, образуя каре, но тут ход сражения внезапно нарушается, так как войска Эвмена предают своего полководца и выдают его противнику; Антигон во время сражения занял своей более сильной кавалерией лагерь Эвмена, где находились жены и дети солдат, и это будто бы изменило настроение воинов; однако непонятно, почему их не двинули сразу на лагерь, чтобы очистить последний от вторжения, - тем более, что лагерь был расположен всего в 1 500 шагах за полем сражения.
8. Бой при Газе (312 г.) был бы весьма интересен в военно-историческом отношении, если бы до нас дошли сколько-нибудь достоверные описания. По единственному имеющемуся источнику (Диодор, XIX, 80-84), Деметрий имел перевес в кавалерии (5 000[5] против 4 000) и в слонах (40 голов), которых у его противника, Птолемея, совсем не было. Зато последний был гораздо сильнее в пехоте (18 000 против 11 000 тяжеловооруженных и "огромное количество" легкой пехоты против 18 000). Мы должны были бы ожидать сражения, подобного габиенскому. Сражение разыгрывается исключительно между левым крылом Деметрия, состоящим из всадников, 30 слонов и стрелков, и правым крылом Птолемея, состоящим из тех же родов войск, за исключением слонов. В них-то и был перевес Деметрия. Но Птолемей изобрел против слонов своеобразный способ обороны. Он выставляет перед своим правым крылом загородки, соединенные между собой цепями и окованные железом. Каким образом эти загородки должны были удержать слонов, ясно не сказано. Нельзя наспех сделать такой частокол, который смог бы удержать слонов. Дальше, при описании сражения, говорится о мягких ногах слонов и о том, что они натыкались на острия этого частокола. Тогда надо предположить, что речь идет о каких-то силках или, как предполагает Г. Дройзен, о перевернутых боронах, связанных цепями, чтобы нельзя было их убрать. Но χa`ραξ (кол) вовсе не имеет этого значения, а, кроме того, нам это толкование мало чем поможет. Расстановка и сковывание "борон" цепями производились ведь на глазах у неприятеля. Очевидно, всадники тоже видели это, а, следовательно, благодаря препятствию, какое представляет такая преграда не только для противника, но и для своих войск, конное сражение разыгрывается на внешнем крыле, причем обход войск Птолемея развивает его еще дальше в ту же сторону, с уклонением, таким образом, от "частокола".
Только те, для кого он предназначен, т.е. слоны, - вместо того, чтобы оказывать свое всегдашнее действие на всадников, - идут прямо туда, где их ожидают. Тут их встречают легковооруженные с метательными снарядами, частокол или бороны задерживают их и ранят. Они попадают в плен; храбрых, побеждающих вначале всадников Деметрия охватывает страх, они обращаются в бегство, и сражение проиграно.
Все это описание - пустые россказни; из них нельзя ни слова взять для исторического изображения события. Читая об искусственных препятствиях для слонов, можно еще представить себе то, о чем рассказывает Диодор (XVIII, 71). Но тут речь идет совсем о другом. Дамис, для того чтобы произведенную противником при осаде Мегалополя брешь в стене сделать недоступный для слонов, велит разложить доски, в которые вбиты крепкие гвозди, и слегка прикрывает землей. Через них слоны, конечно, не могут пройти, но ведь тут речь идет об определенном участке при обороне, времени на эту работу было достаточно, и она могла вполне быть скрыта от противника.
9. О сражении при Ипсе (301 г.), кроме нескольких отрывков у Диодора (XXI, 1), имеется краткое сообщение у Плутарха ("Деметрий", гл. 29). Союзники имели, при приблизительно одинаковой силе пехоты и кавалерии, большой перевес в слонах (400 или 480 против 75). Деметрий сначала разбил враждебную кавалерию и стал ее преследовать; когда же он повернул обратно, ему на пути стали слоны противника так, что он не мог напасть на фалангу противника, ни защитить фланг свой фаланги.
Угрожаемая остатком кавалерии противника, фаланга Антиоха частью перешла к неприятелю. Если верить этому описанию, то сражение при Ипсе было первым, которое было решено слонами. У Гидаспа, при Паретакене, при Габиене и Газе всегда терпит поражение та сторона, где больше слонов, да собственно и при Ипсе они не приводят к настоящему тактическому решению.
10. Победа Антиоха над галлами рассказана у Лукиана в "Зевксис или Антиох" (изд. Якобица, 1, стр. 398). Рассказ довольно подробен, но маловероятен. У галлов будто бы имелись боевые колесницы; сирийское войско состояло большей частью из легковооруженных. Победу решают исключительно 16 слонов, вид которых совершенно незнаком галлам. Лошади сразу поворачивают и врезаются с колесницами в ряды своих войск; общая паника охватывает варваров, и все войско погибает или попадает в плен.

СРАЖЕНИЕ ПРИ СЕЛЛАЗИИ (221 г.)
11. О сражении между спартанским царем Клеоменом и македонским царем Антигоном у нас есть подробное обстоятельное описание у Полибия (II, 65) и, кроме того, некоторые сведения в "Клеомене" и "Филопомене" Плутарха. Это сражение могло бы быть интересным с военно-исторической точки зрения, так как в нем участвовали различные роды войск - тяжелая и легкая пехота и кавалерия, причем все настолько искусно сочеталось с очень разнообразной местностью на поле сражения и с различными укреплениями, как ни в одном из предшествовавших античных сражений. Несмотря на это, я в 1-м издании настоящей книги только мимоходом коснулся этого сражения, так как при анализе описаний его у меня не получилось достаточно достоверной и ясной картины происходившего. У Полибия в причинной связи событий имеются пробелы, которые можно было заполнить только посредство сомнительных гипотез; многие отдельные места в его описании даже противоречат друг другу.
Положение с тех пор значительно улучшилось, так как Кремайер дал точное топографическое описание поля сражения, причем обнаружилась очень существенная ошибка в описаниях, на которые мне тогда приходилось опираться. Кроме того, многочисленны специальные исследования привели к совершенно другому толкованию многих мест из Полибия.
Собственные исследования Кромайера (Archäolog. Anzeig., 1900 г., стр. 204 и Antik Schlachtfelder, I, 199), к сожалению, перемешаны с такой массой совершенно неправильны военных представлений и суждений, что они больше затемняют и путают, чем разъясняют, и имеют ценность только в некоторых подробностях; также я не могу согласиться с остроумноной реконструкцией сражения, произведенной Ламмертом ("Jahrb. f. d. klass. Altertum", 1904 г. отд. 1, т. XIII, вып. 2-4); напротив, у Ролофа (Roloff, Problemen aus d. griechischen Kriegsgeschichte) верно исследовано все, что касается данного сражения, - особенно если его дополнить в одном весьма важном пункте, а кроме того, у него критически разобраны и отвергнуты все путаные места Кромайера[6]. Впрочем, в основных выводах ничего в конце концов не изменилось: сражение в военно-историческом отношении особой роли не играет, а описание Полибия слишком неполно, чтобы с достоверностью представить себе связь событий. Все же достигнут существенный успех.
На подробностях и противоречиях останавливаться не стоит, - я могу отослать интересующихся к труду Ролофа. Здесь я даю только общий обзор и включаю в него некоторые подробности, которыми я подтверждаю то, о чем я писал в 1-м издании (т. I, стр. 208 и т. II, стр. 11), или добавляю кое-какие данные к труду Ролофа.
Как рассказывает нам Полибий (II, 65), Клеомен защищал другие подступы в глубь страны небольшими заслонами, рвами и засеками; сам же он расположился со своим войском у Селлазии, где ожидал нападения противника. Это звучит так, как будто все другие подступы к Лакедемону были действительно заперты, а Антигон был ограничен только дорогой в Селлазию. На самом же деле такая страна, как Лакедемон, не может быть ограничена таким образом.
Очевидно, это место надо понимать так, что Клеомен на различных подступах, которые могли быть использованы противником, - особенно в долине Эврота, - имел укрепленные посты и подготовленные к обороне пункты, а сам двинулся на позиции у Селлазии, в 12 км севернее Спарты, когда ему донесли о приближении Антигона по этой дороге.
Дорога на Спарту ведет здесь с севера через узкую долину; холмы, возвышающиеся с двух сторон, нелегко обойти; на холм справа (восточнее) - на Олимп - можно легко подняться. Его и занял Клеомен своей фалангой. Холм слева (Эва), у которого спереди и слева очень крутые скаты, он передал легковооруженным частям под командой своего брата Эвклида. В долине он расположил свою малочисленную кавалерию вместе с остальными легковооруженными. Через оба холма были проведены полевые укрепления со рвами, насыпями и палисадами. У Клеомена было около 20 000 чел., у Антигона же - 29 800, из которых 1 200 всадников, т.е. почти наполовину больше.
Для меня темным местом в этом расположении была долина. Укрепления как будто находились только на обоих холмах; так понимал это и Ролоф.
Долина же, судя по описаниям путешественников и имеющимся картам, как бы они ни различались друг от друга, представлялась довольно широкой. Что же в таком случае могло помешать царю Антигону опрокинуть немногочисленных всадников и легковооруженных в долине, т.е. прорвать центр расположения противника, а затем развернуть оба крыла? Первые данные, опубликованные Кромайером, казалось, разъясняли вопрос: судя по ним, долина была очень узкой, почти ущельем, так как справа и слева над ней высились холмы. Но, как потом выяснилось, я сам сделал ошибку; хотя вся долина не шире 100 м, но холмы справа и слева настолько постепенно повышаются, что не может быть и речи о том, что они наверху командовали над окружающей местностью. Поэтому я не могу согласиться с Ролофом, когда он говорит, что прорыв в данном месте невозможен. Истинное решение заключается в том, что долина тоже была заперта укреплениями; буквальный смысл слов Полибия не противоречит этому; Кромайер также считал это толкование вполне возможным, но он только не сделал из него соответствующие выводов.
При такой предпосылке мы можем рассматривать расположение войск Клеомена как исключительно сильную оборонительную позицию. Когда Полибий, хваля это расположение, говорит, что роды войск были распределены очень правильно и что опытный полководец не упустил из виду ничего, могущего способствовать и обороне, и наступлению, то нужно понимать это так: легкие части были расположены по крутым склонам холма Эва, а пологие склоны Олимпа были заняты фалангами. Остается только выяснить, насколько такое расположение давало возможность для контратаки.
По Полибию, сражение проходит так: Антигон, увидев, что прямым непосредственным натиском ему не удастся осилить противника, располагается за несколько дней до сражения непосредственно перед спартанскими позициями и производит точную рекогносцировку. Затем он решает напасть на левое крыло, расположенное на Эве, в то время, когда он сам продвигается фалангой с левого крыла вплотную к Клеомену, тем самым удерживая его без нападения.
Центр его войск, расположенный в долине, - где, кроме некоторого количества тяжелой пехоты, стояла вся его кавалерия, - тоже должен был держаться до сигнала к нападению, т.е. до того момента, когда будет взят холм Эва. Таким образом, была фланкирована позиция спартанцев в долине, которая нам представляется тоже укрепленной.
Но не так легко было взять холм Эва с его крутыми уступами и укреплением на вершине. Причиной того, что он пал после совсем короткого боя, Полибий считает поведение Эвклида, который не пошел навстречу наступлению, что было бы тактически правильным, а стал его пережидать. Это объяснение нас не может удовлетворить, так как в нем ни словом не упомянуто об укреплении. Укрепление, состоящее из насыпи, рва и палисадов (по крайней мере на другом холме упоминаются и они), нельзя взять просто штурмом, даже если нам и неизвестно, какой высоты, глубины и прочности оно было[7]. И, конечно, совершенно неправильно вести осажденное войско навстречу неприятелю по склону, потому что, - если его оттеснят назад, - оно встретит самое трудное препятствие в своих собственных укреплениях. Речь может идти в крайнем случае только о том, чтобы большее или меньшее число стрелков, или особо ловких и легковооруженных воинов послать сражаться впереди. Когда читаешь описание Полибия, то трудно отогнать подозрение, что слегка склонный к поучениям автор, имея в мыслях только тактические правила контратаки (годные лишь в тех случаях, когда нет настоящих укреплений), в данном случае забывает об укреплениях. Поэтому его объяснение поражения Эвклида недостаточно. И если у Плутарха есть упоминание о том, что холм Эва был взят обходом, то мы можем принять его как дополнение, которое нельзя отклонить, даже если считать этот источник не вполне достоверным[8].
Кромайер (на стр. 259) для подтверждения своих взглядов приводит "очень неохотно", как он выражается, длинные рассуждения из современных военных сочинений, которые являются хорошим примером того, как опасны исторические аналогии в руках незнающего человека. Кромайер недосмотрел того, что для войск, вооруженных орудиями и другим огнестрельным оружием и обладающих полевыми укреплениями XIX в., создаются совершенно другие условия, чем для древних войск, не имевших дальнобойных орудий. Для них современные короткие полевые окопы были бы не только бесполезны, но и вредны, так как подобное укрепление при слабом действии дальнобойных орудий было бы немедленно обойдено и взято с тыла. Поэтому древние войска могли применять только или очень длинные линии, или замкнутые кругом лагеря с немногими узкими проходами. Это создает при выступлении из укреплений тоже совсем другие условия.
В современные убежища или окопы бегущие части могут входить с передовых позиций через выходы из этих убежищ или окопов в то время, когда заградительный огонь бьет по противнику, задерживая его. Но в вытянутое или замкнутое укрепление древних войска, прогнанные с передовых позиций, не могут войти обратно, даже если это пытаются сделать отдельные воины, так как противник слишком быстро следует за ними по пятам.
Итак, когда Кромайер к приобретенным им плодам просвещения, извлеченным из современных военных сочинений, присоединяет совет перенести эти правила в древние условия, то его "нелюбовь" ко всем таким исследованиям приводит к тому, что сам он не применяет своих советов; таким образом, несмотря на все его исследования, задача по-прежнему остается неразрешенной, т.е. в рассказе Полибия и в критике его рассказа о событиях на Эве остается много темных мест, которые мы не можем разъяснить.
Неверные современные аналогии, которыми Кромайер оперирует в области тактики, - ничто по сравнению с его стратегическими выводами, в которых он сравнивает положение Клеомена с положением Бенедека в Богемии в 1866 г. Тут не только нет ни малейшего сходства, а наоборот - во всем совершенно прямая противоположность.
Когда войска Антигона начали подъем на Эву, спартанские части в центре сами перешли, в наступление и зашли войскам Антигона в тыл и во фланг. Македонский центр, выжидая приказа царя, держался пассивно, так что части, штурмовавшие Эву, легко могли быть разбиты. Но решительная инициатива молодого мегалополита Филопомена двинула македонскую кавалерию; ее контратакой спартанский центр, который прикрывали его собственные всадники[9], был отброшен назад, и это дало возможность штурмом взять Эву.
Изображение Полибием этого эпизода совершенно не встречает возражений. Довольно странно, что Кромайер (стр. 238) именно тут резко заявляет: "Не может быть и речи, как утверждает Полибий, что заслуга удачного штурма Эвы принадлежит Филопомену". Совершенно так же Ролоф (стр. 72 и сл.) указывает, что и в предыдущих походах обоих царей Кромайер отвергает как раз те мнения Полибия, правильность которых даже не вызывает сомнений.
В своем первом описании сражения Кромайер утверждал, что 4 000 чел., которых Антигон послал вслед штурмующим в качестве резерва, должны были "замаскировать" этот штурм. Я уже отмечал (II, 14), что я не могу себе это представить: в каком отношении 4 000 чел. могли прикрыть то, что предпринимали другие отряды огромного войска?
Кромайер затем говорит (стр. 261), что он мог бы даже обо всем выступлении македонского войска сказать, что это была только маскировка главного удара на Эву. Против этого я ничего не могу возразить, как не мог бы возразить, если бы Кромайер теперь заявил, что вместо военного абсурда он мог бы даже сказать что-либо правильное. У него для этого неоднократно была возможность.
В то время как македоняне занимали Эву и позиции в долине, причем с обеих сторон, кроме всадников, сражались главным образом легковооруженные части, в это время обе фаланги стояли на Олимпе, выстроившись друг против друга, и только приданные им легкие части, - правда, довольно многочисленные, - имели стычки перед фронтом. Антигон хорошо знал, как опасно было бы для него штурмовать спартанские укрепления, за которыми стояла фаланга. Только когда его другое крыло победило и стало угрожать из долины флангу, а с тыла - фаланге Клеомена, для него наступил момент действий. Но Клеомен, увидя поражение этой половины своего войска, не стал выжидать наступления Антигона, а велел сорвать палисады и двинулся через свои собственные укрепления в наступление на македонян. Однако, несмотря на первоначальный успех, он тут потерпел поражение, так как его фаланга насчитывала всего 6 000 чел., между тем как в фаланге противника их было 10 000.
В этом, собственно, и заключается проблема всего сражения. Полибий говорит, что Клеомен был вынужден пойти в наступление, но не указывает, чем и в какой мере он был вынужден. Тут можно ведь предполагать самые разнообразные вещи. Может быть, у него не было пути к отступлению через горы?
Это утверждает Кромайер со своим знанием местности. Но ведь это было бы такой серьезной ошибкой в построении, о которой Полибий едва ли умолчал бы. Кто из его читателей мог бы знать об этом? Далее, разве было невозможно передать оборону палисадов легкой пехоте, а тем временем спешно перевести фалангу в долину и здесь постараться хотя бы обеспечить себе отступление, если нельзя было повернуть сражение в свою пользу?
Чего Клеомен хотел добиться своим наступлением? Дальнейшей победы? Или почетного поражения? Сам он в конце концов спасся, а его фалангиты большей частью погибли.
На все эти вопросы Полибий не дает ответа. Ролоф из всего вышеизложенного считает вероятным следующий вывод. Клеомен, увидев, что путь через долину, т.е. его путь отступления, для него потерян, ищет во внезапном натиске на неприятельскую фалангу единственный, хотя и слабый, шанс на победу или во всяком случае на почетное поражение. Если бы он дольше ждал за своим укреплением, он был бы заперт со всех сторон. Если бы он сразу направился вниз, в долину, то не вышло бы ничего, кроме беспорядочного бегства или - в лучшем случае - отступления без всякой дальнейшей надежды на успех.
Довольно вероятно, что все именно так и случилось, но все же, - как Ролоф сам резко подчеркивает, - это только гипотеза.
Так как Полибий не открывает нам никаких мотивов, то от нас ускользает ответ на принципиальный вопрос: как держится греко-македонская фаланга при обороне полевых укреплений? При обороне Эвы Полибий требовал, чтобы защитники встречали наступающих впереди своих укреплений. Здесь речь идет о легковооруженных, которые могут относительно быстро скрыться в убежище. Несмотря на это, у нас возникают сомнения, так как при большом количестве солдат такое отступление всегда затруднительно и может принести большие потери. Полибий сам знает об этих трудностях, но, не разъясняя ничего, просто не упоминает больше об укреплении, так что возникает подозрение, не применил ли он правил, относящихся к ведению боевых действий без укреплений, в том месте, где эти правила совершенно не подходили ввиду наличия укрепления. Только про Олимп, где тяжелые фаланги стояли за укреплениями, Полибий говорит, что укрепления были ликвидированы для того, чтобы дать выход войскам. Но и без дальнейшего ясно, что никакой другой возможности для наступления не было. Уже то, что не менее 5 000 легковооруженных сражались перед палисадами, понять трудно; а в то же время, чтобы выпустить фалангитов, палисады должны были пасть. Но если бы, как того требует самая природа укрепления, их захотели оборонять, а не разрушать? Было бы очень интересно иметь об этом достоверные сведения.
Только тогда мы могли бы полностью оценить и понять боевой план Клеомена. К сожалению, Полибий и тут оставляет нас в неизвестности. Я думал бы так: если фалангиты не обороняли просто вал и палисады, как легионеры Цезаря обороняли вал при Алезии, то, очевидно, легкая пехота должна была оборонять укрепление, а фаланга - стоять в нескольких десятках шагов позади него в резерве. Тогда, если неприятель прогонит легкую пехоту, возьмет штурмом укрепление и при занятии его потеряет свой тактический порядок, то фаланга двинется вперед и быстрым натиском отбросит противника. На самом же деле при Селлазии легковооруженные части высыпают из-за укреплений, а фаланга, желая перейти в наступление, срывает свои собственные палисады, чтобы иметь выход. Таким образом, укрепления тактически вообще не имеют значения.
При этих обстоятельствах остается также неясным следующее: когда Полибий хвалил Клеомена за то, что его расположение годилось и для нападения, имел ли он в виду только возможность выступления в долине или также движение фаланги через разрушенные собственные укрепления? Едва ли можно себе представить, что Клеомен имел это в виду с самого начала. Во всяком случае, раз такая возможность имелась, то о ней могла идти речь у Полибия.
Наконец, Полибий мог думать о наступательном ударе фаланги позади укреплений, когда неприятель, взяв их, будет еще находиться в беспорядке. Но и здесь мы не идем дальше предположений и возможностей.
Как Полибий, так и Плутарх говорят, что македонская фаланга своими тактическими особенностями сломила храбрость лакедемонян.
Полибий, - который сначала сообщил, что вследствие узости местности глубина фаланги была удвоена, - говорит о "весе" (массе) македонского боевого порядка; Плутарх говорит не только о массе, но и о способе вооружения, о "характере вооружения и массивности фаланги гоплитов", давших македонянам перевес. Это замечание было бы очень интересным, если бы не вызывало сомнений в его источниках. В другом месте (гл. 11, ср. также гл. 23) Плутарх рассказывал, что Клеомен вооружил спартанских гоплитов сариссой и обучил их, т.е. ввел македонский способ сражения. Если лакедемоняне сами его приняли, то как они могли пасть именно под натиском своеобразного военного искусства македонян? В источниках отнюдь не сказано, что спартанцы понимали его недостаточно хорошо и что они недостаточно владели им, а просто указывается на различный подход к делу как на причину поражения.
В историю военного искусства это сражение тоже не внесло ничего значительного. Только в общих чертах мы можем из него заключить, насколько улучшилось искусство управления, сочетания родов войск и использования местности. С обеих сторон численность легкой пехоты, легко приспособляющейся к местности, очень велика. Но не в этом направлении пойдет дальнейшее развитие. Это выяснится при более позднем столкновении македонян с римлянами.

СРАЖЕНИЕ ПРИ РАФИИ (217 г.)
12. У Рафии Птолемей IV Египетский сражался с Антиохом Сирийским. Пехота Птолемея была немного сильнее (70 000 против 62 000), но у Антиоха был перевес в кавалерии (6 000 против 5 000) и в слонах (102 против 73). Рассказ Полибия (V, 86) очень прост, но вызывает некоторые возражения.
Сначала Антиох на правом крыле побеждает при помощи своей кавалерии и слонов; стоящие поблизости пельтасты Птолемея тоже попадают под этот удар. Причиной поражения египетских слонов Полибий считает то, что африканские слоны уступают индийским и не могут с ними тягаться; они пугаются их роста и силы, шарахаются от их голоса и даже от запаха. Современные естествоиспытатели совершенно отрицают такое различие[10]. Африканский слон не только не меньше, а, пожалуй, больше индийского, и обе породы совершенно не боятся друг друга, а прекрасно уживаются. Пожалуй, справедливым будет предположение[11], что индийские слоны победили отнюдь не благодаря своим лучшим качествам, а благодаря искусству индийских корнаков, у которых оно передавалось по традиции, тогда как египтяне только переняли все у них и не имели опыта в дрессировке.
В то время как Антиох побеждал на том крыле, которым он сам командовал, на противоположном крыле, несмотря на слонов, приданных кавалерийским флангам обеих сторон, победила египетская кавалерия.
Тут Полибий делает упрек Антиоху в том, что он, желая укрепить свою победу, продолжал наступление. Ту же ошибку будто бы сделал Деметрий у Ипса, и нам она еще будет встречаться, например, у Нараггары (Замы) в 202 г. и у Молльвица в 1741 г. Мы могли бы без дальнейшего объяснить этим решительный исход боя при Рафии, если бы мы услышали, что, с другой стороны, сдерживавшее верх крыло египетской кавалерии, вместо того чтобы впасть в подобную же ошибку, атаковало неприятельскую фалангу с фланга.
Но об этом мы ничего не слышим; напротив, обе фаланги будто бы совершенно изолированно вели бой друг с другом, причем египетская победила сирийскую. Самое существование, что мы узнаем из этого сражения, это то, что слоны применяются в связи с кавалерией, а не с фалангой, но что их влияние все же не является решающим.

СРАЖЕНИЕ ПРИ МАНТИНЕЕ (207 г.)
13. Точное топографическое описание поля сражения, сделанное Кромайером, ничего не изменило в дошедших до нас описаниях. Его военно-историческое исследование, сделанное на основании топографических данных, было очень удачным в двух местах, разъяснив некоторые пункты, которые я упустил из виду в 1-м издании этого труда.
Но вместе с тем Кромайер дает совершенно неправильное освещение не только неправильными военными рассуждениями, но и повторными ошибками в переводе. Все это с превосходной ясностью и точностью отмечено в "Проблемах греческой военной истории" Ролофа. Я могу не вдаваться в перечисление противоречий, а повторю только то, что писал в 1-м издании, выпуская или исправляя то, что выяснено или исправлено двумя вышеупомянутыми авторами.
Перед нами опять повествование Полибия, не дошедшее до нас полностью, и, кроме того, Плутарх, который почерпнул многое из затерянного другого труда Полибия о Филопомене.
По Полибию, Филопомен поставил ахейцев за рвом, причем оба фланга упирались в холмы. Несмотря на это, спартанцы под предводительством тирана Маханида двинулись против них. В этом сражении в открытом поле они впервые применили новое средство: Маханид выставил перед своей фалангой несколько катапульт для обстреливания неприятельской фаланги. Чтобы воспрепятствовать этому, Филопомен начал сражение высылкой вперед легкой кавалерии (тарантинцев) и других легковооруженных наемников.
Весь ход событий не совсем ясен. Филопомен занял оборонительную позицию с препятствием перед фронтом, и вдруг сам заставляет одно свое крыло идти через это препятствие[12]. Что же должно было из этого выйти? Если бы победили ахейские легкие части, спрашивается, последовала ли бы фаланга за ними или нет? Если бы она последовала, значит, ей пришлось бы на виду у противника форсировать выбранное ею самою препятствие перед фронтом; если же она не последовала бы, то победа легких частей была бы бесполезной; им пришлось бы опять отступить перед неприятельской фалангой. Не совсем ясно также, каким образом выступление легких частей на одном из флангов могло помешать работе катапульт в центре, - тем более, что в этом сражении победили спартанские легковооруженные и обратили ахейцев в бегство через ров[13].
Теперь победа принадлежала бы Маханиду, если бы он своим победоносным правым крылом ударил во фланг ахейской фаланге, в то время как его собственная фаланга одновременно ударила бы на нее с фронта. Тогда ров не спас бы ахейцев, как не спасли Граник или Пинар при Иссе персов и греческих гоплитов. Однако Маханид, - вместо того, чтобы проделать эту совершенно непонятную операцию, - очевидно, не держал своих людей достаточно в руках или был, как говорит Полибий, слишком пылок и ребячлив, слепо ринувшись вслед бегущим.
Филопомен, напротив, собрал позади своей фаланги сколько мог бойцов из числа потерпевших поражение и продвинул одну часть их влево - на то место, которое бежавшие оставили незащищенным; а когда лакедемонская фаланга победоносно стала наступать на его фалангу, Филопомен повел своих фалангитов навстречу противнику и разбил его в самый момент перехода его через ров.
Это описание вызывает много вопросов и сомнений.
Откуда Филопомен взял фалангитов, которые удлинили фронт? Буквально, это были стоявшие поблизости отделения фаланги, которая была и без того построена Филопоменом с меньшими интервалами, чем обычно. Таким образом, в построении ахейцев была большая брешь. При равных силах это считалось бы безусловной ошибкой. Почему Филопомен мог решиться на такой маневр, у Полибия не указано, как и вообще не указана истинная причина этого маневра - добровольного разрыва собственной боевой линии. Далее, нам не хватает сообщения, что сделал бы или хотел сделать Филопомен, если бы лакедемонская фаланга перешла в наступление только тогда, когда Маханид вернулся с преследования, и атаковала бы его с тыла.
Самым разумным объяснением было бы то, что мы представляем себе ахейцев гораздо сильнее лакедемонян. К сожалению, и в этом решающем пункте Полибий не дает нам указаний. Но он ясно говорит, что Маханид был не только качественно, но и количественно сильнее на том фланге, где он вначале победил. Так как эти части в данное время находились вдали от поля сражения, то возможно, что Филопомен в этот короткий промежуток времени был значительно сильнее и что это позволило ему не только разделить свою фалангу на две части, но и подумать о переходе в наступление. Это ему показалось подходящим маневром.
Мы должны были бы ожидать, что Филопомен теперь переходит в наступление своей - правда, разделенной, но зато удлиненной - боевой линией, причем выступающим флангом ударяет в обнаженный фланг лакедемонян. Это представляется тем более необходимым, что каждую минуту можно было ждать возвращения победоносного Маханида; ведь только в 2 000 шагов лежит город Мантинея; дальше преследование не могло бы продолжаться - да, кроме того, Маханиду еще и раньше могло бы прийти в голову, что ему еще найдется дело на поле сражения.
Тогда он ударил бы в тыл фаланге, собранные беглецы вряд ли бы долго удерживали его. Но, по рассказу Полибия, в наступление переходит не Филопомен, а лакедемоняне, причем исход сражения решает не искусственно удлиненное крыло, а все сводится исключительно к препятствию перед фронтом, т.е. ко рву. Наше сомнение в полной достоверности дошедшего до нас изложения Полибия усиливается еще больше, когда мы читаем совершенно несхожее описание в "Филопомене" Плутарха. Здесь мы находим как раз то, чего не хватало у Полибия, - что именно ахейская фаланга начала наступление и что она ударила во фланг неприятельской фаланге, не ожидавшей нападения.
"Видя, что фаланга лакедемонян оставлена без прикрытия, он повел свой отряд и с фланга напал на неприятеля, который настолько не был готов к бою, что там даже отсутствовал архонт. Они увидели, что начинают побеждать и теснить Маханида, который их перед этим преследовал".
Это сражение пытались реконструировать самым различным образом. Дройзен предполагает, что Маханид не знал о существовании рва и не мог видеть его при наступлении. Это устраняет только часть затруднений и притом маловероятно, благодаря близости Мантинеи и Лакедемона. Гишар (С. Guischardt, Mémoires militaires, гл. X, стр. 159), наоборот, предполагает, что Маханид знал заранее, что ахейцы будут построены за рвом, а потому привез и пустил в ход свои катапульты.
Далее он предполагает, что повествование Полибия не дошло до нас полностью, и пытается восполнить эти пробелы частью просто собственной фантазией, частью - сведениями из Плутарха; например, противоречие между удлинением ахейского крыла с целью охвата и пребыванием в оборонительном положении он разрешает тем, что будто бы Филопомен, - в момент, когда он хотел перейти в наступление, - увидел, что лакедемоняне пришли в движение; тут он, конечно, захотел использовать преимущество своей оборонительной позиции и (по Плутарху), развернув левое крыло, заставил его перейти ров в тот момент, когда спартанцы тоже пытались перейти этот ров. Пожалуй, в основном это правильно, но, как уже сказано, предполагает большой перевес ахейцев, потому что без этого полководец не мог бы вести наступление двумя отдельными массами, из которых по крайней мере одна одолевала трудный переход через ров.
И о втором крыле ахейцев Полибий нас недостаточно информирует. На этом крыле стояла вся их собственная, т.е. тяжелая, конница. Разве она совсем не действовала против неприятельской фаланги? А если нет, то что ей мешало? Это замалчивание тем более бросается в глаза, что Полибий раньше (X, 22-24) подробно описывает, какие заслуги были у Филопомена именно по реорганизации ахейской конницы. Г. Дройзен (стр. 182) высказал предположение, что конница, которая не могла быть использована за рвом, очевидно, приберегалась для преследования. Но, с одной стороны, мы слышим, что ров можно было преодолеть без особой трудности, а с другой стороны, было бы грубой ошибкой построить конницу без пользы в этом месте и оставить ее там, тогда как она могла бы предотвратить поражение на другом крыле.
Для нашей цели не столь важно устранить противоречия и пробелы, сколь их установить и тем самым сделать заключение, что все это повествование нельзя использовать для истории военного искусства.
Изложение Кромайера страдает тем недостатком, что в нем или не отмечаются пробелы в изложении Полибия, или эти пробелы восстанавливаются лишь частично; кроме того, Кромайер не замечает ошибочности разделения фаланги на две части при равных силах; наконец, он пытается совершенно неверно исправить Полибия. Мы видели, что Полибий ясно считает правое победоносное крыло Маханида численно превосходящим. Кромайер видит в этом сознательное искажение истины. Полибий будто бы просто как приверженец ахейцев хочет замаскировать их малопочетное поражение79. Но для такого подозрения по отношению к Полибию, во-первых, нет никаких оснований, а, кроме того, такая неверная поправка отрезает доступ к наиболее рациональному (правда, тоже гипотетическому) объяснению сражения, ибо если здесь действительно большая часть ахейцев была побеждена меньшинством, то им по крайней мере для решающего сражения остается численный перевес, без которого маневр Филопомена совершенно непонятен.
Пусть не считают преувеличенной ту осторожность, с которой я отказываюсь использовать для истории военного искусства такие неточно переданные описания военных действий. Для простого исторического описания такие события, которые можно реконструировать с большей или меньшей вероятностью, быть может, и годятся, но для истории военного искусства можно взять за основу только совершенно достоверные события, подтвержденные источниками. Правда, мы еще меньше знаем о сражениях во время Персидских войн, чем о Селлазии и Мантинее, и все же приняли те сражения в качестве исходных пунктов целого ряда этапов в развитии военного искусства. Но из этих сражений мы извлекли только принципиальные положения, что легко было сделать при простоте тогдашней структуры; отдельные же факты мы тоже часто оставляли неразобранными. Но во времена Полибия события настолько усложнились, что только очень точные отчеты могут удовлетворить тем требованиям, какие мы ставим.


[1] Дройзен (стр. 155) делает на основании этого тщательного обучения неправильный вывод об ухудшении солдатского состава. Скорее, это указывает на энергию, с какой проводилось военное воспитание, на крепкий военный дух.
Мысль, высказанная им на стр. 132, что по мере того как росло войско, ухудшался его состав, тоже неосновательна. В огромных владениях диадохов пригодный для военной службы материал едва исчерпывался 100 000 человек, и "пираты" могли быть прекрасными солдатами.
[2] Афиней (V, 35, 202 и сл.) говорит о наборе, произведенном в Александрии около 275/4 г., когда в состав войска вошло 57 600 пехотинцев и 23 210 всадников. Аппиан (в "Prooemium", гл. 10) сообщает, что Птолемей II имел к концу своего царствования войско в 200 000 чел. пехоты, 40 000 всадников,
300 слонов, 2 000 боевых колесниц, 1 500 военных и 2 000 грузовых кораблей.
Пауль М. Мейер (Paul M. Meyer, Das Heerwesen der Ptolemäer und Römer in Aegypten, стр. 8) принимает эти цифры. Но нетрудно установить, насколько они преувеличены. Надо только представить себе 57 600 пехоты и 23 210 всадников проходящими по улицам города. Если в Египте тогда было 3-4 млн. населения (Beloch, Bevölkeruhg, стр. 258) или 7 млн., как указывают источники, с мнением которых согласен У. Вилькен (U. Wilcken, Griech. Ostraka aus Aegypten und Nubieh, стр. 490), то постоянное войско в 240 000 составляло от 3,5 до 7% всего населения. Даже пятая часть приведенных цифр была бы достаточно велика.
[3] "Перед ними он на загнутом фланге расставил 45 слонов, а в промежутках между слонами поставил достаточное число стрелков (лучников) и пращников".
[4] "У левого крыла... он загнул фланг".
[5] Согласно гл. 69, у Деметрия было 5 000 всадников; но если сложить перечисленные в описании боя отдельные части, то выходит только 4400 всадников.
[6] В разборе книги Ролофа ("Berl. Philol. Wochenschrift" от 6 авг. 1904 г., стр. 992) Кромайер полагает, что разница между ним и Ролофом не так существенна. Но это тальке самообман, что и доказывает сам Ролоф в своем возражении на рецензию, помещенном в том же журнале.
[7] Кромайер (стр. 237, примеч. 3) считает, что вполне понятно неупоминание Полибием укреплений на вершине, ибо они не играли никакой роли. Совершенно правильно, — но почему они не играли роли? Вот это-то именно мы и должны знать для того, чтобы понять ход сражения.
[8] Мнение Кромайера (стр. 234, примеч.), что между повествованием Полибия и Плутарха нет разницы, не соответствует фактам. По Плутарху, мы должны считать, что иллирийцы действительно обошли Эву и взобрались на гору там, где не было никаких укреплений. Современный читатель с картой в руках может так истолковать Полибия, но из его те нельзя вычитать ничего, кроме фронтальной атаки. Эта разница между обоими источниками весьма существенна и ни в коем случае не сводится просто к другому техническому термину; который по желанию можно бы и опустить, как полагает Кромайер.
[9] Так как мы непременно должны принять, что долина также была преграждена укреплением, то ход событий не может быть воспринят иначе, чем представлено выше. Полибий заставляет спартанскую легкую пехоту пойти во фланговую атаку на штурмующего Эву противника и снова вернуться назад, когда на спартанскую конницу нападает конница противника. Очевидно, и всадники продвинулись вперед: должно быть, укрепление в долине имело своего рода ворота.
Как указывает Ролоф (стр. 108 и сл.), Кромайер переводит неверно несколько мест, а потому неправильно оценивает поступок Филопомена и несправедливо отвергает указания Полибия.
[10] Bolau, Der Elephant im Krieg und Frieden, 1887, стр. 8 и 13.
[11] Scharff, De natura et usu elephantorum Africanorum apud veleres (О природе и использовании у древних африканских слонов). Weimar, Progr., 1855.
[12] Кромайер думает, что ров не шел через всю равнину, а кончался перед левым крылом ахейцев. Но текст Полибия, как выяснил Ролоф, говорит против этого. Правда, можно себе представить, что этот ров было легче перейти у его восточного конца, чем в середине или у западного конца. Но мое возражение этим ни в коем случае не отводится: даже если ров не шел до левого крыла ахейцев, все-таки непонятно, какую цель преследовало частное наступление.
[13] Fougères (Bulletin de Correspondance helfenique, т. 14, стр. 82) пытается заполнить пробел насильно притянутой поправкой, согласно которой катапульты обстреливали не фалангу, как пишет Полибий, а левый фланг ахеян.

Часть четвертая ДРЕВНИЙ РИМ

Глава I. СОСЛОВИЕ ВСАДНИКОВ И ФАЛАНГА

Если мы хотим излагать историю римского военного искусства на основе тех же принципов, какие мы применяли для изложения греческого, то нам придется начать со Второй Пунической войны, так как только с этого периода мы имеем сведения, дающие нам действительно достоверную и наглядную картину хода сражений и своеобразного характера римской тактики. Но римская историография, как и римская история, носит совсем иной характер, чем греческая; развитие римского государственного строя мы можем с достоверностью проследить вглубь значительно далее, чем греческого; таким образом, и для наших целей создается возможность иного подхода. Раздробленные греческие государства либо сохраняли в своем государственном строе нечто косное, застойное (как Спарта), и до нас не дошло о них никаких достоверных известий; или же их кидало от одного коренного переворота к другому, так что, например, для Афин Аристотель насчитывает 11 сменявших друг друга различных образов правления. Рим во всех пережитых им потрясениях все-таки следовал неуклонной линии развития[1].
Даже при переходе от монархии к республике, совершившемся, несомненно, революционным путем, сохранилась в значительных чертах основная сущность прежнего государственного строя. Равным образом и в отдельных институтах еще в позднейшие времена можно узнать формы, отвечающие более ранним стадиям развития и восходящие к таким отдаленным периодам, о которых до нас уже не дошло непосредственной исторической традиции. Так, в системе голосования позднейшего времени сохранились элементы самых ранних форм войсковой организации. Весь рассказ о древнейшем периоде римской истории сплошь легендарен. С достоверностью можно принять лишь чисто внешние данные о войнах и сражениях да, пожалуй, еще имена полководцев.
Но относительно развития римского государственного права и военного дела среди римских любителей старины жила традиция, которая контролировалась самой современностью, а потому никогда не тонула в вымыслах и, так сказать, исторически дисциплинировала даже легенду.
Историческое исследование еще легче могло бы получить достоверные данные, если бы не то обстоятельство, что своеобразная государственно- правовая традиция была сильно окрашена политической тенденцией и совершенно искажена в некоторых очень важных пунктах.
Однако с течением времени историки нашли пути и методы для распознавания и устранения этих искажений. Если раньше даже критически мыслившие историки, не задумываясь, повторяли за своими предшественниками, что произведенная царем Сервием Туллием перепись дала 80 000 граждан, то теперь мы знаем, что такого рода цифры можно проверять по данным о величине города и страны, а потому мы их отвергаем вместе со всеми вытекающими из них для конституции последствиями.
С такими или сходными оговорками мы в общем можем до некоторой степени доверять дошедшим до нас известиям. Общее положение в ту эпоху, которую мы видим отчетливо и верно в ярком свете истории, дает нам средство очистить истину от всего легендарного, ложного, неверно истолкованного. Те сведения, которые, не противореча друг другу, образуют ступени, предшествующие исторически ясному периоду, следует признать правильными; а то, что никоим образом нельзя истолковать хотя бы как исключение, опыт, временное отклонение и т.п., должно быть отвергнуто. Некоторые следы указывают нам на то, что в Италии в древние времена конница играла большую роль, чем в Греции. В 1-м издании настоящего труда я ограничился здесь этим замечанием, указав, что еще вернусь к этому вопросу в дальнейшем изложении. Чтобы вполне осветить и сделать понятным социальное значение конницы в экономических условиях Лациума, я должен был бы развернуть перед читателем во всей широте картину средневекового рыцарства, показав его происхождение и развитие. Несколько абстрактных фраз еще не дадут нам возможности произвести должную оценку этих военно-социальных форм. Поскольку имеется уже III том настоящего труда[2], я позволю себе сослаться на него и применить к древнему Риму те выводы, которые мы можем извлечь из явлений средневековья. Дело идет о привлечении того факта, что в Италии конница играла видную роль на поле сражения, к вопросу о возникновении сословия патрициев в Риме.
Что на равнинах Средней Италии тактика конного боя была в древности более развита, чем в Средней Греции и на Пелопоннесе, явствует из самой природы вещей, а также из исторических преданий. Правда, описание отдельных сражений и боев в первых книгах Ливия следует рассматривать как простую легенду, однако, в ней настолько ясно выступает общий перевес конницы, что в этом факте мы можем видеть отражение действительности. Но если даже оставить легенду в стороне, расценив ее как сплошной поэтический вымысел во славу знатных римских домов, мы все же располагаем, - правда, косвенными, но очень вескими, - показаниями из истории Капуи. Об этом городе, самом значительном после Рима во всей этой области, Ливии сообщает нам, что еще в начале Второй Пунической войны его пехота была невоинственна, но зато конница вполне боеспособна[3]. Он описывает нам поединок на копьях между двумя всадниками - в точности такой, о каких мы читаем в рассказах о средневековых рыцарях. Разница в развитии обоих государств заключалась, таким образом, в том, что Капуа осталась на той же ступени, т.е. имела сильную конницу и небоеспособную пехоту, Рим же, - путем организации, путем сурового военного обучения и дисциплины, - сумел воспитать из гражданской массы боеспособное и сильное войско. Однако преимущественное, почти исключительное значение конницы длилось еще достаточно долго, чтобы резко отграничить от массы малоимущих горожан и крестьян то сословие, которое располагало этим родом оружия. Высказывалось мнение, будто патриции составляли коренную общину, а плебеи были пришельцами, т.е. различие сословий создалось благодаря прибытию в Рим новых элементов. Эта гипотеза нашла поборника в таком крупном ученом, как Моммзен; однако она противоречила всем источникам (как с этим соглашается и сам Моммзен) и допущена была только ввиду крайности - пока не представлялось другого объяснения. Ключом к правильному разрешению загадки служит нам теперь выводимый из средневековой истории факт, что всадники всегда имели решительное преобладание над городской и крестьянской пехотой, пока та не научилась объединяться в тактические единицы. Был и в истории Рима период, когда фаланга легионеров еще не существовала. Представление, что уже Ромул имел легион, следует отбросить как басню, не имеющую никакой исторической ценности. В то время римский всадник имел решающую силу.
Ядром всадничества мы можем считать старинные семьи военачальников, которые мало-помалу все - или почти все - перенесли свое местожительство в город, - быть может, путем своеобразного синойкизма, какой мы наблюдали в Греции. Из города эти богатые и в то же время воинственные роды властвовали над страной. А в городе, который являлся торговым центром и передаточным пунктом для морских путей и крупной области, охватываемой бассейном р. Тибра, благосостояние этих семей развивалось капиталистически. Они держали в своих руках всю область и все мелкое крестьянство равнины не только силой оружия, но и тенетами ссуд.
Древнейшая римская история рисует картину сплошного ростовщичества, которым патриции закабаляли плебеев.
Как ни была впоследствии резка и непереходима граница между патрициями и плебеями в Риме, все же предание позволяет нам признать, что патрицианство не представлялось сплошь однородным по своему происхождению.
Различались более древние и более молодые семьи. Наряду с более древними родами стояли преуспевавшие купцы, которым их богатство позволяло взять на себя несение воинской повинности совершенно так же, как мы наблюдаем это в средневековых городах, где исконное дворянство сливалось в одно сословие с шедшими в гору ремесленниками. Однако в Риме элемент старинной военной аристократии оказался сильнее, а купеческий элемент слабее, чем в средневековых городах; во всяком случай военный элемент был необходим при образовании патрицианства; оно не могло создаться через одно только экономическое развитие. Разве могла бы вся масса латинского народа подпасть под владычество какой-то горсти удачливых соплеменников, если бы это владычество построено было на чисто экономической основе[4].
Но в соединении с военным превосходством беззастенчивая в своих средствах сила капитала выдвинула из однородной массы аристократию, которая в конце концов стала гнушаться браков со своими соплеменниками-плебеями и, как особо покровительствуемая богами каста, притязала на власть и осуществляла ее.
Численность этой военно-экономической аристократии, образовавшей в древнем Риме сословие патрициев, представляется нам очень незначительной. Следовательно, военная сила, нужная для отражения внешних врагов, была здесь, как и в средневековых городах, лишь очень ничтожна. Поэтому и случилось, что Рим, согласно одному преданию, которому мы можем доверять, подпал под власть соседних этрусских князей.
Тем не менее латинский город освободился от чужеземного владычества, причем очень вероятно, что эта успешная борьба в своих перипетиях дала повод к расширению и преобразованию