Описание Эллады

Автор: 
Павсаний
Переводчик: 
Янчевецкий Г.А.
Источник текста: 

С.-ПЕТЕРБУРГ.
Издание Книжного Магазина П. В. Луковникова.
Лештуков переулок, д. №2.
1887 — 1889.

Путешествие по Греции во ІІ-м веке по Р. Х.
Перевод с греческого с толкованиями и с приложением статей: Историко-литературное значение Павсании, Краткий очерк истории греческого искусства, Родословные таблицы эллинских династий и пр.

Предлагаемая книга составляет многолетний плод часов досуга от служебных занятий, и предназначена для тех читателей, которые, отдавшись чтению классиков, в конце концов доходят до Павсании, равно как и для тех учителей, которые полюбив Humaniora и пожелав вызвать такую же любовь в своих учениках, захотят, подобно пишущему эти строки, собственными очами посмотреть на землю Эллады — благоговейно взглянуть на те реликвии, которым удивлялись Софокл, Сократ, Платон, Аристотель.
Перевести Павсанию побудило еще и то обстоятельство, что перевод Павсании, изданный, ровно 100 лет назад, Академиею наук — труд свящ. И. Сидоровского и М. Пахомова, помимо тогдашней неисправности текста, устраненной только в первой половине нынешнего столетия трудами Зибелиса, Шубарта и Вальца, страдает большим недостатком: переводчики видимо брезгают язычеством и его памятниками, так что повсюду проглядывает субъективизм переводчика христианина.
В виду особенной важности Павсании, не лишним показалось также предпослать обстоятельное введение. Для этой цели, из издания Шубарта взято «Ист.-литер. значение» Павсании, из Griechenland-Baedeker’а «Краткий очерк истории греческого искусства» и из издания Видаша Родословные таблицы, из которых две исправлены по Fasti Hellenici Клинтона и одна целиком заимствована оттуда же, как это указано на самих таблицах. Что касается толкований, то значительная часть заимствована из изданий Зибелиса или Видаша. Мною прибавлено кое что из сочинений. явившихся после этих толкователей Павсании, особенно из Curtius’а-Peloponnesos, Bursian’a-Griechenland, трудов немецкого археологического общества в Аѳинах — Mittheilungen и т. п.
Ваятели и живописцы проверены по Врунну — Gesch. d. Gr. Künstler.
К сожалению, затянувшееся печатание и разные технические причины лишили возможности приложить археологическую карту и соответствующие изображения памятников, для чего было собрано очень много ценного материала.
В заключение, долгом считаю выразить свою глубокую признательность Петру Васильевичу Луковникову, просвещенному сочувствию которого обязана своим появлением книга, принадлежащая к разряду тех книг, которые и в Западной Европе читаются немногими любителями — специалистами.
Г. Янчевецкий.

Введение

I. Историко-литературное значение Павсании

Проф. И. Шубарта.
1. Обстоятельства жизни Павсании нам неизвестны. За исключением нескольких отрывочных сведений, которые сообщает сам Павсания в своем «Путешествии», до нас не дошло никаких сведений. Филострат [Vit. Soph. II, 13] и за ним Свида упоминают о Павсании из Кесарии, риторе из школы Ирода, и некоторые, действительно, принимали его за автора описания Эллады, но так как оба описывают его, как ритора, не упоминая о «Путешествии», то единство обоих писателей будет всегда сомнительно; и если даже и признать это единство, то едва ли из этого можно извлечь что-либо, кроме достоверности места его рождения.
Что наш Павсания большую часть своей юности провел в Лидии, в окрестностях Синила, может быть даже в Магнезии, ясно видно из его сочинения. Уже в первой книге (I, 24, 8) он рассказывает, что «около Сипила сам три раза видел», как тучи саранчи гибли совершенно разными способами; в другом месте (V, 13, 7) называет местности вокруг Сипила «у нас»; из других мест, напр., V, 27, 5. IX, 18, 3 — 4, видно его обстоятельное знание тамошних окрестностей. Следовательно, Павсания в Лидии получил первое свое образование. Должно быть, уже в юношестве он посещал замечательные города на западном берегу малой Азии и соседних островах; по крайней мере, иногда у него выказывается близкое знакомство с этими местами и их достопримечательностями.
Первое большое путешествие, как кажется, привело нашего автора в Египет. О звучащей статуе Мемнона около египетских Ѳив Павсания говорит в таком роде, который едва ли допускает сомневаться, чтобы он сам не видел Ѳив, и так как это происходит в первой книге (I, 42, 3), то путешествие должно пясть на время до составления первой книги. При этом мог он также посетить храм Аммона, и хотя прямо не высказывает, по по некоторым местам можно заключить об этом с некоторою достоверностью. Точное описание алтарей слоев с их надписями (V, 15, 11), и случайное замечание (IX, 16, 1), что у аммонян гимн Пиндара еще «в его время» можно было разобрать на трех сторонах колонны около одного, дальше означенного, алтаря, указывает почти наверное на очевидца. Если мы теперь позволим себе дальнейшую догадку, то Павсания, при своем путешествии туда или обратно , мог направить свой путь через Палестину и Сирию. Он называет статую Тихи у сирийцев при Оронте (VI, 2, 7); желает пройти молчанием сказание о Дафне, которое было распространено между сирийцами, при р. Оронте (VIII, 23, 3); ему известно великолепие города Селевкии на р. Оронте (VIII, 33, 3); упоминает о древнейшем лавровом дереве у сирийцев (VIII, 23, 5); описывает течение Оронта и работы для его судоходности (VIII, 29, 3); далее, в стране евреев приводит источник с красной водой при Иоппе вместе с относящимся к нему сказанием (IV, 35, 9), и гробницу Силена в той же стране евреев (VI, 24, 8); ознакомился со многими замечательными гробницами, особенно с гробницей Елены в Иерусалиме, устройство которой описывает с некоторой подробностью (VIII, 16, 5); видел Иордан, как он протекает через озеро Тиверия и впадает в Мертвое море, на удивительных качествах которого он останавливается (V, 7, 4); выказывает даже некоторое знание египетского и финикийского языков (IX, 12, 2). И все эти подробности сообщаются бегло, как это всегда охотно сообщается путешественниками.
Потом мы всего раньше встречаем нашего путешественника в Аѳинах. Некоторое время он жил в городе, прошел большую часть Аттики, и, вероятно, тотчас обработал свои за,метки из книг и из путешествия, которое, должно быть, тотчас и издал. После этой первой ниоательской попытки он отправился в Италию, при чем мог коснуться Сицилии и Сардинии. Для Рима мы должны будем принять довольно продолжительное пребывание: о тамошних достопримечательностях он неоднократно упоминает, напр. V, 12, 6. VIII, 17, 4. VIII, 46, 4, 5. IX, 21, 1. Отсюда он посетил Арицию, Капую, Дикеархию (Путеолы) и наверное еще другие области Италии (II, 27, 4. IV, 35, 12. V, 12, 8. VIII, 7, 3). То, что он рассказывает про Сицилию, кажется, заимствовано из книг, но заметки про Сардинию могли произойти из личного осмотра.
После этого путешествия, о продолжительности которого можно только догадываться, возвратился он в Грецию; объездил по всем направлениям Пелопоннес и греческий континент до Фессалии, видел теплые ключи в Фермопилах и был в Парисе, IV, 35, 9. IX, 30,9. Обо всех этих путешествиях, если и в другом порядке, с достоверностью можно заключить из самой книги; посещения других, им упомянутых, стран, можно предполагать, но не удостоверять. Так, например, не невероятно, что в Амѳунте он. сам видел так называемые «драгоценности» Ерифилы (IX, 41, 3); но что он рассказывает о бальзамовых деревьях в Аравии и охраняющих их змеях (IX, 2 3, 3, 4.), это он мог знать по слухам или почерпнуть из какой нибудь книги, об удивительных вещах».
Исключая эти путевые заметки, мы ничего из жизни Павсании не знаем, даже не находим легкого намека на то, в каком качестве, с кикою целью делал он эти весьма замечательные, особенно для того времени, путешествия, по делам ли, или как купец, для своего ли удовольствия, или как набожный странник.
Время жизни нашего периегета, по некоторым его данным, указывается ясно. Из указания в VIII, 9,7, можно предположить, что его пребывание в Риме падает на время, следующее за смертью Антиноя. В I, 5, 5 Павсания рассказывает, что одна из аттических фил «в его время» названа именем императора Адриана; в VIII, 4 3 рассказывает про деяния Антонина I (Пия), а в конце главы восхваляет Антонина II (Философа) уже как императора. Книгу об Илиде написал он в 217 г. по восстановлении Коринѳа Юлием Кесарем (V, 1, 2), т. е. в 927 г. после основания Рима, или в 174 г. по Р. Хр., в 16-том году царствования Антонина Философа. Самое позднее время указывается в X, 34, 5, где они рассказывает, что костовоки «в его время» вторглись в Грецию и проникли до Елатии, что здесь в сражении с костовоками пал Мнисивул, и что этот Мнисивул в 235 олимпиаду (1 61 г. по Р. Хр.) победил в стадии. Поэтому, время жизни Павсании достаточно верно обозначено, хотя для его рождения, как и для его смерти, точных цифр нельзя указать.
2. Относительно цели, большей части путешествий, мы находимся в совершенной неизвестности, однако но некоторым указаниям мы можем вывести заключение, что Павсания путешествовал по Греции: методически, как для собственного образования, так и с предвзятою целью — издать описание страны. От древнего писателя никто не будет ожидать художественного путешествия, с описанием случаев и. приключений собственной жизни. Также мало найдется в нем описаний природы, как и трактирных сцен. Наш автор обратил все свое внимание на памятники культа и художеств. Неутомимо исследует он всякие религиозные обычаи, старательно собирает живущие в народе сказания. Это предшественник и в некотором роде, прототип наших современных собирателей преданий. Его исторические вступления и пояснения образуют самостоятельное целое для употребительнейшего путеводителя, какого только можно было желать в это время. Что свою книгу он составил по в дороге, это само собой понятно: весь состав её достаточно доказывает, что она произошла при полном спокойствии, по составленным на месте заметкам, после предшествовавшего изучения как политической, так и художественной истории, путем очень распространенной в это время начитанности. Даже план сочинения не дозволял ему следовать тем путем, которым он еам шел; возможно даже, что в его книге находятся пути, на которые он совсем не вступал, но которые он должен был дополнить из книг или иных источников, чтобы достигнуть известных пунктов. Этим объясняется некоторая путаница и скачки в путевых заметках, предварительное составление которых может быть с достоверностью доказано, точно также как эти же скачки обратно доказывают, что составление книги подвигалось отнюдь не вместе с путешествием.
Что автор с самого начала составил себе известный план — издать описание путешествия по всей Греции, доказательством могут служить следующие места. Уже I, 26, 4 он говорит: «Однако я должен продолжать свою историю, так как хочу одинаково говорить о всех греческих достопримечательностях». Далее, после того как в I, 3, 6 уже сообщено было несколько заметок о вторжении галатов в Грецию, в X, 19, 5 он выражается следующим образом: «о вторжении галатов в Грецию я уже коротко упомянул; подробнее я хотел описать касающиеся их происшествия в отделе о Дельфах, потому что там греки совершили наибольшие деяния против варваров.» В общем, стало быть, план был установлен, но не обработка подробностей; напротив, с продолжением работы опа получила очень важные изменения. Как неопытный новичок, начал он свое сочинение, и закончил с созревшим взглядом. С пашей точки зрения, мы можем сожалеть, что он начал прямо с Аттики и тотчас издал; именно для Аѳин нужна, была более зрелая работа, которая и для нас была бы особенно желательна. Но что между составлением первой и следующих книг лежит более долгое время, и вследствие этого замечается высшее умственное образование и большая умелость выражения, будет видно, из следующих данных.
Несколько раз Павсания находил себя вынужденным исправлять прежние данные или вносить дополнения, и всегда они относятся к первой книге. Важнейшее место для нашего вопроса есть VII, 20, 6, где автор упоминает об Одеоне Ирода в Аѳинах, и при этом случае замечает, что «в своем описании Аттики он об этом здании не говорил, так как эта часть сочинения была уже окончена раньше, чем Ирод начал свою постройку».
По вычислению Вестермана [Pauly’s Real-Encyclopaedie, Not. zu Keichardts Aufsatz. 3. 1258], имея в виду ссылку на V, 1, 2, между первой книгой и пятой лежит время в 15 лет; значит, до составления седьмой книги требуется еще больше. Далее принадлежит сюда поправка о времени попытки возвращения гераклидов I, 41,2 (VIII, 5, 1). Точно также где он молча исправляет прежние данные, эти исправления касаются первой книги. Сюда относится то, что он II. 29, 4 говорит о роде Аякса по отношению к I, 42, 4; далее, когда он VII, 23, 5 упоминает о совершенно закрытой в Эгионе картине Илифии, хотя в I, 18, 5 и сказал, что только у аѳинян Илифия совершенно закрыта. Из этих мест с достоверностью вытекает, что первая книга не только была составлена, но и издана задолго пред остальными, потому что если бы Павсания имел ее еще в руках, без сомнения сделал бы поправки в рукописи.
С этим данным присоединяются еще несколько других достойных внимания пунктов, и особенно важно здесь место в VIII, 8, 3. «Эти сказания греков, говорится там, приписывал я, при начинании моего сочинения, большею частью простоте; когда же я дошел до описания Аркадии, то составил себе об этом следующее мнение: те, которые у греков считались мудрецами, сначала распространяли свое учение не прямо, по в картинах... В вещах, касающихся божественного, я, стало быть, буду держаться предания.» Такая существенная перемена в религиозных воззрениях есть дело не дней и не недель, но годов. Что причинило этот переход от легкомысленного неверия к такому серьезному верованию, не может быть доказано даже как предположение. Можно было бы приписать это посвящению в таинства, — ибо Павсания был посвящен, — но, кажется, что он был принят в таинства уже по составлении первой книги.
Чтобы покончить с этим вопросом, и доказать, насколько это возможно, что долго потраченное на составление книги время распространено било не одинаково на все сочинение, но что именно между изданием первой и остальных книг падает довольно значительное время, нужно обратить внимание еще на один пункт, о котором будет упомянуто еще ниже в другом отношении, это — слог Павсании. О неумелом слоге Павсании говорилось уже слишком много, и этого никто не станет отрицать. Действительно, если начать чтение с первой книги, можно почти ужаснуться от этого языка ухабистого, отрывочного, неровного, от безосновательности при выборе того, что нужно было описать, от несоблюдения меры и порядка в приводимых эпизодах. Всякому будет неприятно, когда важнейшие вещи обходятся молчанием, или после нескольких слов оставляются, когда об истории Аттики, о зданиях и художественных произведениях получаются только самые бедные указания, между тем как по поводу какого-нибудь имени рассказываются длинные истории, совершенно не касающиеся Аѳин, доказывающие разве только молодую ученость автора. Решительно нужно сказать, что в этой книге везде выказывается новичок, и что мы не окажем ему большой несправедливости, если признаем эту книгу трудом начинающего писателя. В неудовольствии, часто распространяли это мнение на все сочинение, но при беспристрастном чтении, уже во второй книге встречается совершенно другой дух. Язык, изображение, метода, суждения — все сразу замечательно изменяется к лучшему. Оказывается более зрелое суждение; умелость изображений значительно выигрывает; выбор того, что изложить и что пропустить идет на ряду с достойной признательности самоуверенностью, и, что особенно важно, неуместные, хотя сами по себе полезные, эпизоды вдруг исчезают. Обратим при этом внимание на наивное замечание в IV, 24, В: «что рассказывается о так называемых Диагоридах я пропустил... чтобы не думали, что я пишу вещи, не относящиеся к делу». Надо полагать, что позже он усвоил относительно эпизодов верное суждение, или же, но издании первой книга, другие обратили его внимание на чрезмерное употребление эпизодов.
3. Что касается языка и изложения, то они часто были предметом строгого порицания, частью справедливо, частью несправедливо. Даже кроме указанной разницы между первой и остальными книгами, нельзя отрицать, что его язык часто страдает известной неясностью, скудостью, однообразием, что нередко не видно приятной округленности периодов, известного разнообразия в оборотах, верного выбора выражений. Иногда затрудняет понимание резкий, оборванный стиль. Далее, нужно признать — в первой книге особенно — что он часто останавливается на посторонних вещах, между тем как главное пропускает молча, или довольствуется недостаточным обозначением; например, во многих случаях о статуях ничего не говорит, как только, что такой то с бородой, а на все остальное — материал, положение, работу ни словом не указывает. Вообще можно сказать, что относительно формы и языка описание Павсании не легко может заявить притязание на название классической книги, и что содержание её часто слишком скудно. Однако не разукрашивая и не отрицая недостатков, все-таки нужно признать, что часть делаемых Павсании упреков преувеличена, другая часть несправедлива. Павсания хотел издать путеводитель по городам Греции, и сделал это по хорошему плану, и в общем верно выполнил. Для путешествия короткий, сухой язык был совершенно уместен; если бы он при этом распространился в цветистых или даже сентиментальных речах, то мы имели бы право над ним смеяться. Достопримечательности городов, религиозные обычаи, различные сказания он рассказывает просто и без всяких прикрас. Но где требовал предмет, Павсания мог и воодушевляться, и в таких случаях мы не можем отрицать более высокого слога. Не говорит ли, напр., при мессинских войнах вместе с ним и его сердце? Разве не чувствуется при изображении ахейско-римских замешательств его внутреннее негодование? Не заметно ли, с какою любовно он обходится с Филопименом? Не описано ли вторжение галатов совсем другим языком, чем какой-нибудь путь, или даже Олимпийский Зевс? Пусть при этом кое что будет отнесено на счет его источников; все таки нужно отдать справедливость, что Павсания совершенно верно отличал, что годилось для одного места и что для другого.
Совершенно верно, что данные Павсании для нас во многих местах недостаточны, что он нас иногда при важнейших вещах оставляет, также как иногда возбуждает надежду, не исполняя ее. В отдельных случаях, может быть, и Павсания виноват. Но не следует никогда забывать, что публика, для которой он писал, стояла совсем на другой ступени, чем мы; что он мог многое предполагать как всем известное, где для нас объяснение было бы желательно или необходимо. Не нужно также забывать, что автор хотел издать книгу собственно не для чтения в комнате, но проводника в путешествии. При виде художественных и т. п. произведений многое было ясно, что должно остаться темным для того, кому недостает этого непосредственного созерцания; при чем конечно нельзя отрицать, что этой цели Павсания не всегда придерживался. Однако можно поставить вопрос: существует ли какой-нибудь новейший путеводитель, которому нельзя было бы сделать тот же упрек? Что касается молчания Павсании относительно некоторых религиозных учреждений и обычаев, то, действительно, оно часто поражает, и возбуждает простительное желание, чтобы Павсания был менее воздержен. Это, однако, тоже мнение с нашей точки зрения.
Так как мистерии обязывают к молчанию, то некоторых вещей он и не смел сообщать непосвященным; если бы он действительно сделал, то для нас это бы но бы конечно приятно, но едва ли бы мы оставили ему упрек за вероломство. С этой точки зрения должно уже казаться чем-то выдающимся, когда он делает сообщения из таинственных сказаний, как напр. II, 29, 8. II, 38, 2. А относительно того сна [I, 14, 3,], который удержал его высказаться об Елевсинионе в Аѳинах, вероятно, было особенное обстоятельство; точно также если IV, 33, 5 он говорит: «о тайном служении великих богинь в Карнасийской роще я должен хранить молчание, но что глиняная урна и останки Еврита там хранятся, сообщить об этом сон не запрещает», то, следовательно, обязанность соблюдать тайну он здесь основывает на сне, а не на данной клятве.
Если поэтому многое нам но сказано или только намечено, что мы охотно узнали бы от него подробнее, то, напротив, мы находим и много такого, на что мы не рассчитывали, хотя, конечно, это недостаточный замен. Было уже замечено, что девять последних книг свободны от растянутых вставок; напротив того, замечается, особенно в последних книгах, увеличивающаяся страсть вплетать достопримечательности местной природы; с детской радостью он пользуется каждым поводом рассказывать о замечательных животных и растениях. Хотя эти небольшие отклонения и не принадлежат необходимо к ходу рассказа, все-таки нужно сознаться, что они большею частью небезынтересны, и почти нигде особенно не прерывают нити рассказа. Такие рассказы очень правятся детскому уму, и из этого легко объясняется, как именно при таких случаях переписчики охотно могли прибавлять свои замечания, которые потом, к ущербу автора, нашли место даже в тексте. К этим вставкам я причисляю места V, 1,22 и X, 29, 2. Доказательства для такого рода эпизодов можно найти: V, 12, 1-3. VIII, 17, 3, 4. IX, 21, 1-6. IX, 22, 4. IX, 28. IX, 31, 1. X, 4, 8, 9. X, 13, 1-3. X, 17, 12. X, 36, 1, 2, 7.
4. Из сказанного достаточно выясняется, что дену и значение «Описания» нужно искать не в форме изложения. Посмотрим теперь, какое принадлежит ему место по содержанию. И здесь справедливость требует, чтобы желаемое нами мерить не масштабом нашего суждения, а смотреть только на данное, соответствует ли оно плану книги, требованиям действительности, принялся ли автор за дело везде с добросовестной осторожностью. В общем, вероятно, не нужно будет опасаться противоречия, так как нет древнего писателя, которому столько, как Павсании, мы были бы обязаны знанием страны, религиозной жизни и истории искусства. Даже можно не задумываясь сказать, что без него целые страны Греции были бы для нас совершенно неизвестны, что некоторые религиозные обычаи и формы верования нам переданы только им, что без него история греческого искусства для нас едва ли и существовала бы. В этом заключается главнейшее значение Павсании, которого никогда нельзя достаточно оценить. В сравнении с этим, исторические сообщения занимают второстепенную важность, хотя и это заметки, достойные признательности, так как некоторые сведения были бы для нас вовсе неизвестны, а некоторые составляют приятные подтверждения и дополнения к фактам, известным от других писателей[1].
Перейдем к частностям. Во первых, что касается до путевого отдела книги, то есть, до указания путей и топографического описания городов, то все согласны признать точность и заботливость автора, и лучшей похвалой книги может служить то обстоятельство, что· и теперь еще путешественники по Греции руководятся ею и почти везде могут найтись. Большею частью, Павсания говорит здесь как очевидец; заметка свои он собирал и помечал внимательно и с тщательным исследованием. Составление и разработка показывают везде верный план и хороший выбор. Направления путей следуют по естественному порядку, хотя не везде согласно с самим путешествием. Так он, например, в Аркадии каждый важный пункт берет срединной точкой, из которой ведет и исследует дорогу до самой границы городской земли, затем возвращается и описывает таким же образом другую дорогу, и так далее до последней, со всеми их подразделениями, так что Аркадия как бы состоит из множества кругов, в которых дороги везде идут радиусами от центра к окружности. В таком порядке автор конечно не путешествовал, но для указания путей такой порядок как нельзя, более целесообразен. Что здесь примерно сказано об отдельных маленьких государствах Аркадии, имеет также значение для больших частей страны; каждая описывается отдельно от других. Правда, чрез это легко могли происходить недоразумения, но это вполне извинительно, особенно если принять в уважение, что перед глазами автора вряд ли лежали специальные карты. Можно почти удивиться, что мы с достоверностью можем указать только один случай в этом роде. Павсания описал Мессинию до Неды, пограничной реки с Илидой. Согласно раз взятому плану при описании Илиды, он должен был там же продолжать путь, где прервал его в Мессинии, и стало быть при Неде вступить в Илиду; в действительности же он пришел в Олимпию из Аркадии, должно быть из Гереи, и отсюда путешествовал по лежащим вокруг странам, и по этому плану составлял заметки; но при разработке нужные перестановки и указания пропустил. Ср. V, 7, 1; VI, 21, 3, к чему тоже можно присоединить V, 6, 3.
Также описание городов следует в естественном топографическом порядке, разве где он сам указывает на противное. Так, он считал целесообразным, и конечно справедливо, при упоминании о большом алтаре в Олимпии, привести и все остальные алтари в Олимпии, не в топографическом порядке, но в том в каком илийцы имели обыкновение приносить свои жертвы в большие празднества. И это уклонение от обыкновенного порядка он решительно объясняет не только V, 14,4, но для избежания недоразумений повторяет еще V, 14, 10. Такая точность дает конечно право на предположение, что он не позволял себе уклонения от естественного порядка, и что, например, при перечислении статуй атлетов в Алтисе мы должны принять, что он следовал тому порядку, в каком стояли статуи (Cp. Zeitschr. für Alterthums-Wissensch. 1850. S. 130 fg.).
Другое, отчасти неясное, обстоятельство составляют такие места, где, при упоминании, напр., храма, он говорит, что другой лежит и в другом месте: напр., II, 10, 1. III, 21, 8. III, 22, 13. III, 26, 4. Если такое уклонение вообще бросается в глаза, то I, 25,1 настолько поразительно, что слова; «но статуя Перикла стоит в другом месте (и I, 28,2) едва ли можно считать за что иное, как за объяснительное примечание на полях, не принадлежащее к тексту. Во всяком случае даже из таких мест мы можем составить правильное перечисление в топографическом порядке.
5. Переходим затем к исторической части книги, встречающейся в виде вступлений к разным отделам при случайных анекдотических вставках. Критика здесь осудила его особенно строго. и неумеренные по своей резкости приговоры чередуются с отсутствием сколько-нибудь справедливой оценки. Так как Павсания не был свидетелем и не пережил сам всего, что рассказывает, но почерпает свои данные из различных источников, то для справедливой оценки необходимо, во-первых, исследовать, какими и как он воспользовался источниками? Поставить такие вопросы, конечно, просто, удовлетворительно же на них ответить весьма и весьма трудно, так как Павсания частью вовсе не называет своих источников, частью же самые ссылки на них были бы для нас в большинстве случаев бесполезны, тик как источники давно утеряны. С самого начала бросается в глаза, что перед нами не беглый, на скорую руку сколоченный труд, но построенная на глубокой научной подготовке работа; везде сказывается действительно достойная удивления для того времени начитанность, не только в отношении книг, распространенных, знание которых могло считаться необходимым условием тогдашнего образования, и ссылки на которые потому сравнительно редки, но и в отношении многих редких, специальных сочинений, с названиями которых мы только благодаря ему и знакомимся. Перечень их и приведенных из них мест занимает у Siebelis (V. V. p. 183) одиннадцать столбцев![2] При некоторых, особенно, ценных но редкости, книгах, он положительно утверждает, что сам читал их, между тем как при других, как Игисин и Херсий (IX, 29, 2.IX, 38, 10), откровенно сознается, что сам не видел, так как уже в его время они были утеряны, а цитаты взяты из книги Калиппа, напр. в статьях X, 1 2, 1. Такая добросовестность должна, конечно, предубедить в его пользу. Что он не только читал, но и читал со вниманием, извлекая все нужное и полезное для своей работы, ясно каждому, если читать книгу вполне беспристрастно, и эту заслугу надо ему оставить, даже если наши исследования не приводят к одинаковым с ним результатам. Примером, где он указывает на источники рассказа, может служить полумифическая часть мессинской книги и подвиги Аристомена (IV, 6, 1 — 6). Здесь он, сопоставляя эпический рассказ Риана с прозаическим Мирона, выставляет причины, почему отдает предпочтение первому. Причины эти довольно вески, особенно в виду того, что· он сам признает изложение Риана эпическим, стало быть, по строго· правдивым.
В вышеприведенном случае, когда к услугам Павсании были источниками поэтический эпос и романическая проза, мы не имели возможности проверить его; тем интереснее разобрать другой случай, где он мог воспользоваться действительно исторической книгой, и мы, хотя частью, способны проследить его труд. Павсания всегда охотно занимался судьбами Ахейских народов. Уже при изложении истории ионийской колонизации малой Азии, нельзя не обратить внимания на пользование важными источниками, благодаря которым он мог оставить нам массу веских заметок. Для доказательства его уменья пользоваться источниками, приведем его рассказы из времен Ахейского союза, находящиеся преимущественно в седьмой книге, а частью разбросанные и по другим отделам. Некоторые описания замечательно подробны; даже такие эпизоды, как напр., Оропское дело, в сущности совершенно ничтожные, рассказаны, очевидно, без всякой предвзятой цели с мелочным педантизмом в деталях. Точность некоторых показаний в роде того, что Муммий прибыл к войску до рассвета, что ахейцы напали вовремя первой ночной смены стражи, наконец самый бесстрастный тон изложения но дают ни малейшего повода сомневаться, что Павсания имел под руками обильные подробностями источники и в совершенстве умел ими пользоваться согласно намеченной цели. Относительно записок Арата, можно утверждать это почти с достоверностью; сравнивая жизнеописание Арата в биографиях Плутарха с заметками о том же Павсании, приходим к весьма и весьма близким к истине выводам. Но и собственноручные записки Арата отнюдь не были единственным источником Павсании; он очень часто, напр., в VIII, 30, 8 и 9, упоминает о Поливии, с выражением притом глубочайшего к нему уважения. Помимо всяких других выдержек, эта одна дает уже нам право заключить, что капитальное сочинение Полиция об Ахейском союзе и его отношениях к Риму дало обильные материалы для книги Павсании; иногда даже кажется, будто от нее веет духом Поливия.
Мы уже сказали, что упомянутое в VIII 30, 8, 9 дает нам право сделать весьма вероятное заключение; сделаем еще шаг вперед по тому-же пути. В VIII, 49 и след. встречаем довольно подробный очерк жизни Филопимена; стоит только сравнить его же Плутарха жизнеописание, чтобы убедиться в тождественности источников. В самом деле: последовательность изложения, подбор фактов те же самые, только Павсания сильно сокращает, а Плутарх широко распространяется в своих извлечениях. Едва ли может быть разногласие относительно того, что таким общим источником была именно Поливиевская биография Филопимена, а потому легко проверить, в какой мере добросовестно пользовался ею Павсания. Но как выбор источника, так и пользование им рекомендуют Павсанию с весьма хорошей стороны; а если судить по одному примеру о всем способе пользования, то надо даже думать, что он добросовестнее относился к делу, чем Плутарх, который позволяет себе отступления, между тем как Павсавил остается верен оригиналу. Так, Павсания (VIII, 49,3) говорит: «лицом он был очень некрасив»; Плутарх же (Филопимен, II) напротив: «лицом он был не дурен, как думают иные, так как я сам видел статую его в Делфах». Нет сомнения, что Павсания остается здесь при Поливии, который также, очевидно, подразумевается между этими «некоторыми» Плутарха, статуи ради вздумавшего оспаривать показания излюбленного своего источника, притом вряд ли справедливо. — Положим, что Павсания и сам мастер делать заключения о чьей-нибудь красоте во картине или статуе; смотри, напр., рассуждение его о красоте Коринны (IX.22, 3); новое же заключения его условны. Статуи Филопимена в Делфах он не видел, но крайней мере, о ней не упоминает; тегейской же (VIII, 49, 1) в его время больше не существовало, оставался только цоколь да надпись. По даже если бы он видел обе статуи, и на обеих Филопимен был бы изображен красавцем, не думаю, чтобы он придал им более весу, чем свидетельству Поливии: не даром же он знал в лицо друга отца его, Ликорта.
Так как мы не поставили себе задачей перебрать все источники Павсаниевых книг и исследовать, как он ими пользовался, а хотели только поставить на вид, что он брал не все, что попало, а тем, что брал, умел пользоваться, то я затрону еще один отдел, где Павсания рассказывает о деяниях Пирра. И здесь он, также как Плутарх, главным образом руководствовался Иеронимом Кардийским, отнюдь однако не рабски его повторяя; он хорошо понял его пристрастный тон и даже старался найти психологическую его подкладку (I, 9, 8. I, 13, 9). В таких случаях он доискивался правды у других очевидцев. И так, если в тех случаях, где контроль возможен, мы находим, что автор, обладавший начитанностью во всех в изобилии еще существовавших тогда исторических книгах, не только выбирает из них самые лучшие, но и тщательно проверяет их показания, то справедливость требует предположить тот-же дух и там, где оценка и контроль для нас невозможны. Ставить же ему в обязанность при каждой заметке систематическую методическую критику, точное взвешивание и мелочное докапывание истины, значит требовать больше, чем можно и должно требовать от описания. При такой мерке не многие древние историки с честью выдержали бы критику, так как строгая критическая обработка явилась только недавно, как продукт новейших требований. Потому надо, конечно, указать на встречающиеся ошибки и недоразумения, но никак не основывать на них строгий приговор.
Критика, конечно, не может пройти молчанием документов, служебных записей и надписей, послуживших источниками его историческим наброскам. Под служебными записями нельзя подразумевать архивов, но скорее предписания высших властей, составленные с целью публикаций. Сюда относятся акты илейцев об олимпийских играх, на которые Павсания неоднократно ссылается (III, 21, 1. VI, 2. VI, 19, 13,4, VI, 22, 3. X, 36, 9). По-видимому, это был род протокольных записей, в которые вносились олимпиады, их распределение, предпринятые перемены, имена победителей с названием отца, отечества и рода борьбы, вероятно и имена элланодиков, особенные случаи и т. д.; были ли обозначены и другие бойцы, непобедившие, с достоверностью неизвестно. Из выражения (V, 21, 5) «как назывались желавшие выступить против него, забыл я, или эксегемы элейцев» можно заключить, что в официальных документах не было имен всех борцов или всех записавшихся на состязания, но поименовывались только победители. Эти протоколы несомненно распространялись в списках, иначе Павсания не мог бы ими пользоваться, так как книгу свою он писал не в Олимпии, и едва ли требовал себе выписок ради отдельного случая. Записи эти велись с некоторыми пропусками в хронологическом порядке, но трудно определить, с какой они начались олимпиады. Само собой разумеется, что не с первой, как видно из не совсем ясной приписки VI, 19, 13, где сказано: «вероятно, в то время олимпиады илейцами еще не записывались.» Но спрашивается: в чем он, собственно, сомневается? неужели нельзя было решите вопрос наверное? Как согласовать слова эти с X, 36, 9, где говорится, что 211-ая олимпиада единственная, обойденная в списке илейцев? Не хочет ли он сказать этим, что ряд помеченных в списках олимпиад велся только с определенного года? С другой же стороны, толкованию нашему противоречив, по видимому, V, 8, 6, где утверждается, что записи начинаются с первой календарной олимпиады Корива и ведутся без всякого перерыва. Тут многое очень темно; темно и то, принадлежат ли древние илейские списки, из которых Павсания берет помещенную в V, 4, 6 родословную заметку, официальным протоколам олимпиоников или нет; отрицательный ответ вероятнее, не даром же предполагает Павсания в VI, 13, 8, что списки победителей на Немейских и Исѳмийских играх велись прежде с недостаточной точностью. Нельзя потому не одобрить, что Павсания безусловно верит только официальным документам.
Кроме этих официальных протоколов, илейский победитель Паравалон стал, для поощрения борцов, записывать имена победителей в Олимпийской гимнасии (VI, 6, 3). Этому примеру последовал, когда сделался , элланодиком, илеец Евапорид, победивший еще бывши мальчиком (VI, 8, 1). Хотя предприятие было частное, Павсания мог извлечь из него пользу, так как уклонения от официальных записей немыслимы.
Целью этого перечня было записывать только победителей; из приведенных обоих мест даже не видно, был ли ряд победителей полным, или оба составителя записали победителей только тех олимпиад, в которых, сами, одержали победы, хотя про Евапорида сказано, что он записал победителей, сделавшись элланодиком. Отсюда можно заключить, что и эти записи состояли под служебным надзором и не ограничивались двумя олимпиадами.
Весьма уместно возбудить здесь вопрос: каким образом сохранилось для нас столько имен недобившихся победы борцов. Каким образом уцелели имена изгнанных и наказанных элланодиков? Воздвигнутые из штрафных денег статуи Зевса имеют, положим, надписи, но на них нет имен наказанных; не желали, вероятно, позорить их семейства. Павсания неоднократно опирается при этом на свидетельство олимпийского эксегета, но не на служебные записи. Так как из упомянутых атлетов первые провинились в 98 олимпиаду (V, 21, 8), другие в 112 (V, 21, 5), третьи будто бы в 178 (V, 21, 9), то ясно, что эксегеты не могли следовать словесному преданию. Потому мы неизбежно должны прийти к заключению, что существовала еще весьма вероятная литература эксегетов. Такие составленные эксегетами записки об истории городов, достопримечательностях, празднествах их родных городов и т. д. не могли иметь большего распространения, совершенно так же, как бывает и у нас с литературными произведениями подобного рода. Они читались или только самими составителями, или пользовались ими, как путеводителями, при чужестранцах. Где же, как не в Олимпии, мог раньше всего почувствоваться недостаток в таком спутнике? А так как между тамошними эксегетами наверное было не мало людей, получивших хорошее образование, то, пользуясь служебными и, без сомнения, в изобилии существовавшими частными источниками, они могли собрать и об истории олимпийских игр обильные, входящие в мелочные подробности, сведения. Следовательно, Павсания мог вполне полагаться на сообщения этих людей, и из сочинений их выбрал отдельные заметки. Этим объясняется, что он хочет сказать в III, 21, 5, где о противниках Калипа говорится: «как их звали, забыл я или эксегеты илейские.» Заслуживает особенного внимания, а вместе с тем доказывает осторожность, с какою Павсания проверял свои известия, место в V, 21, 8 — 9, при чем он, кажется не догадался, что или элланодинки могли обнаружить подкуп до выдачи венка, или что Филострат не победил, не смотря на подкуп. Что касается аттических и лакейских списков сражавшихся против Ксеркса союзников (VII, 6, 3), официальное происхождение их может быть легко заподозрено; лаконский каталог, вероятно, только перечень соратников Леонида при Фермопилах; аттический же — состав сражавшихся с аѳинянами при Евбее и Саламине союзников; и тот и другой, весьма вероятно, заимствованы из какого нибудь подробного исторического сочинения; то же относится и к списку городов, составивших анти-македонский союз (I, 25, 4), а также ополчившихся против галатов (X, 20, 3), — так точно, как из Геродота Павсания заимствует список олимпийских борцов, и пользуется надписью для перечня участвовавших в Платейской битве (V, 23, 1, 2). Для нас достаточно, что он везде ищет добросовестных свидетелей.
Обратимся теперь к надписям. Павсания пользовался ими очень часто и притом вполне согласно своей цели; сохранением же их оказал нам важную услугу. В его умении мастерски разбирать их еще никто не усомнился; равным образом старательность при списывании не может подлежать сомнению.
Так как надписи, которыми пользуется Павсания, в его время еще не были испорчены, а время и погода не сделали их нечеткими, то мы можем вполне ему доверять. Где у него является сомнение, он сам высказывает: напр., в VI, 19, 5 относительно надписи на гробнице Кипсела Павсания говорит, что трудно проследить повороты строк, и разобрать их почти невозможно. Все-таки, нужно признаться, он хорошо преодолел все трудности, за исключением, может быть, одного места.
При пользовании надписями он выказал такую же добросовестность, как и при остальных источниках; и здесь он не принимал всего на веру, а тщательно исследовал. Так, в Антикире нашел он статую Ксенодама, поставленную в честь победы его в олимпийском панкратии. Павсания мог бы этим и удовольствоваться; но он, напротив, сперва просмотрел илейские списки, и так как никакого Ксенодама, победителя в панкратии, не нашел, то весьма осторожно заметил: «если надпись не выдумка, то Ксенодам должен был победить в 211 олимпиаду, так как она единственная, которую, говорят, пропустили илейцы» (X, 36, 9). Cp. VI, 3, 8. VI, 13, 2.
В первой книге находятся данные из надписей, которые уцелели или найдены, и, следовательно, у нас есть возможность его контролировать. Мы видим здесь (причем я, однако, снова указываю на небрежное составление первой книги), что Павсания не везде передавал полное содержание надписей, но брал только-то, что считал для своей цели годным; обвинение же в подделке, которое позволили себе некоторые, совершенно неосновательно. Рассказывать все в полном объеме он вовсе и не собирался, и несколько раз прямо повторяет, что делает тщательный выбор. Так мы видим, что при описании улицы в Аѳинах с надгробными памятниками, он пересчитывает совсем не все гробницы, но только лучшие (I, 29, 10), и отнюдь не перечисляет всех вырезанных имен; I, 29, 4 он говорит, что на базисах стояли имена и димы, но мы находим только на одном. Думали обличить Павсанию еще в другом месте, которое относится к жертвенному Олимпийскому подарку в честь Платейской битвы, V, 21, 1. Дело основывается на очень интересных исследованиях; в результате высказывались в том смысле, что «список Павсании после открытия надписей на делфийской трехглавой змее должен быть отчасти изменен;» было бы однако полезнее это изменение, касается ли оно текста или списка, совершенно оставить или по крайней мере отложить до нового разъяснения[3].
Очень многие заметки Павсании основываются на надписях, хотя это и не везде сказано, иногда даже бывают взяты из них целиком выражения, как случилось, напр., в VI, 16, 8.
Имена атлетов, статуи которых поставлены в Олимпийском Алтисе, наверное взяты прямо из надписей, равно как и имена художников. Едва ли нужно было повторять это при каждом заимствовании. Скорее непозволительно предполагать надписи там, где нет ни малейших на то указаний, особенно при описании крупных памятников искусства. Так, напр., при реставрировании амиклейского трона покрыли воображаемыми надписями целые стороны, хотя у Павсании об этом не находим ни елова; все приводимые основания, даже имя «Вирис» из которого выводили возможность существования надписей, не выдерживают ни малейшей критики.
Указав источники исторических сообщений Павсании и манеру его пользоваться ими, прибавим еще кое что о его набросках мифического и героического характера. Из письменных источников первое место, конечно, занимает Гомер, чего он мог бы даже и не писать. Как высоко однако он ни ценит Гомера (ср. II, 21, 10) и как охотно ни следует ему в вопросах географии, генеалогии и мифологии, все-таки он не так слеп, чтобы в названиях и выражениях не идти своим путем. Вероятно, он настолько знал Гомера, что не часто заглядывал в книгу, но приводил стихи на память. Есть некоторые уклонения от оригинала, и критика едва ли имеет право исправлять их. Сравнивая, напр., его передачу сказания о дочерях Пандарея (X, 30, 1 — 2) с Гомеровским текстом (Од. XX, 66 сл.), мы нисколько не должны ужасаться, когда он говорить «евбейцы», где Гомер говорит «аванты» (сравн. Ergänz. — Bl. z. Allg, lit. Zeit. 1840, S. 763). Какую пользу извлекает Павсания из сочинений Гомера даже в вопросах искусства, видим из IX, 41, 3 — 5; довольно интересно, что он проверяет подлинность мнимых украшений Ерифилы единственно по некоторым местам из Гомера, и решает вопрос настолько удовлетворительно, насколько возможно там, где решающий голос дается эпическому стихотворению. Что Павсания основательно изучал Гомера и Гезиода, видим по крайне оригинальному, непонятному в смысле сокровенных мотивов месту в IX, 30, 3, наравне с которым надо поставить X, 24, 2 — 3, а для Гезиода ІX, 31, 4 — 5. Примера ради, обратим еще внимание на мнение его об Орфийских стихотворениях (IX, 30, 12), о Ѳиваиде IX, 9, 5), об Евмиле — II, I, 1. IV, 4, 1 и V, 19, 10. Кто после того будет отрицать, что Павсания везде выказывает осторожное и пытливое отношение к прочитанному, — чему нельзя не быть благодарным, так как, по неимению самих стихотворений, поверка его слов становится довольно затруднительной.
Древнейшие героические,сказания греков, довольствовавшихся наивной простотой и обыкновенным рассказом происшествий, не заботясь далее о происхождении героев, дали позже повод к расширению рассказов, особенно при страсти к генеалогическим выводам (X, 6, б), и облегчили возможность сочинять героям нисходящие и восходящие родословные (I, 37, 7). При такой свободе обращения с мифами, где очевидно играли роль весьма разнообразные цели, не могло не случиться, что предания, по месту, времени и обстоятельствам, подвергались различнейшим изменениям, и особенно, благодаря свободной игре фантазии, страдали родословные таблицы (VIII, 53, 5). Все это Павсания понимал очень хорошо; важность родовых таблиц для него не ускользала, и он охотно разыскивал у стихотворцев и логографов допускавшие двоякие толкования места, иногда же к дальнейшему исследованию побуждала его случайно найденная неточность. Так, например, его очень интересовало доискаться точных сведений о потомках Поликаона; для этой цели он читал Иэи, Наупактскую поэму, генеалогические книги Кинеѳона и Асия, но скоро убедился, что все они ничего ему не объяснили (IV, 2, 1). Вслед затем другой вопрос — предания, поэты и логографы, — затрагивающие который, что ни строчка, противоречили друг другу, — дал ему повод высказаться, что в древнейшей истории Греции большая част пунктов спорная. Нас же подобные случайные исследования и указания должны привести к убеждению, что Павсания сообщения свои писал не наобум, но что он, где нужно, делал серьезные предварительные исследования.
Нельзя достаточно высоко оценить заслугу Павсании и по коллекционированию живущих еще в народе преданий. Поистине удивительно и объяснимо только твердой точкой опоры, которую давал народу Гомер, это необыкновенное богатство преданий, удержавшихся и даже вновь образовавшихся у греков, не смотря на все постигшие их перевороты и случайности. Он искал и собирал их с большим усердием, и найденное записывал в неприкрашенном виде. И именно эта, особенно заслуживающая благодарности черта, послужила поводом к неоднократным порицаниям; его обвиняли в легкомыслии, недостатке критики и даже в подделке. Все эти упреки или несправедливы или неосновательны, и происходят большею частью от недостаточно основательного знакомства с книгой, как результат случайного пользования отдельными листами. Что касается легковерия, то нужно бы думать, что при передаче преданий едва ли при чем ни- будь вера; если только пересказанное верно передано, нет никакого дела до веры или неверия рассказчика. Но именно у Павсании видно совсем иное отношение. Но говорит ли он прямо (VI, 3, 8): «я, конечно, должен рассказать, что рассказывают греки, но верить всему мне отнюдь не нужно;» или еще (II, 17, 4): «это предание да и многое другое, что рассказывается про богов, я записываю не веря, тем не менее записываю»; или (IX, 30, 4. II, 29, 9): «греки верят многому,что неправда, так напр.» — Выражения: «если это правда», «кто тому верит», «пусть верит кому охота», «пусть верят другие» и подобные повторяются часто; «говорят», «есть поверие» и т. д. можно встретить почти на каждой странице. Какое же здесь после этого легковерие, опрометчивость? Неужели в угоду тем, которые пользовались выдержками из его книги, он должен был при каждой легенде уверять их в своем неверии? Для тех, кто знает Павсанию целиком, это вряд ли потребуется; он очень хорошо знал подвижную природу предания, и не видел в нем символа веры. Павсания сам довольно ясно указывает на влияние, которое поэты, в особенности трагики, нередко имеют на развитие и преобразование фабулы. В народе — говорит он (1,3, 3) — рассказывается много басен, ибо, не зная истории, он все считает за правду, что с детства слышит в хорах трагедий». Заметим еще VIII, 2, 6 — 7. Он знал также, с какой стойкостью парод придерживается того, чему раз верит, не заботясь о правде. «Эксегеты аргивцев, говорится II, 23, 6, очень хорошо знают, что они не все говорят согласно правде, но все же говорят; ибо не так-то легко разуверить толпу в том, чему она раз поверит».
Как же можно после того говорить о легковерии Павсании? Конечно, предания, сообщенные ему словесно или почерпнутые из писаний, он брал без критики. Если под этим понимать, что он не подвергал предания такой обработке, как Гримм, то это замечание бесспорно верно. Никто, однако, не будет равнять Павсанию с Гриммом,
Что же ему собственно было критиковать? Он писал путеводную книжку и при этом сообщал касавшиеся отдельных местностей поверья, как они ему были рассказаны; критиковать или рассуждать он мог в большей части случаев считать делом излишним. Если случайно он и сообщает рассказы, правдивость которых можно заподозрить, то он, вероятно, следовал хорошему, высказанному в IX, 21, 6 правилу, что не нужно торопиться в суждениях и тотчас отбрасывать все, что может казаться невероятным только но необычайности.
Свое отношение к мифическим сказаниям он высказывает в VIII, 8, 8, что сначала он считал мифы за наивные сказки, впоследствии же пришел к убеждению, что греческие мудрецы древнейших времен открывали свое учение не прямо, но в картинах и образцах». Он знал также, что «во всякое время были люди, которые не только события древности, но даже события настоящего времени делали невероятными тем, что к правде примешивали неправду, и особенно свойственно это страстным рассказчикам всяких преданий, всегда готовым присочинить что нибудь чудесное; таким образом даже правда искажается неправдоподобными добавками» (VIII, 2, 6-7).
Так например, ему не кажется невероятным, что боги обратили Ликаона, в наказание за волчьи наклонности, в волка, но что такое превращение человека в волка и обратно в человека (если только волком он не ел человеческого мяса) постоянно повторяется, этому он но верит, и потому совсем не склонен считать оборотнем, как учит предание, Дамарха. (VIII, 2, 6. VI, 8, 2). Если при этом примем еще к сведению, что не редки те случаи, где он восходит до самого источника мифа и с ученостью излагает его развитие (напр., в мифе о Харитах), то наверное нельзя будет упрекнуть его в легкости и небрежности, а скорее отдать ему за его старания должную честь.
Из всего этого отнюдь не следует, что Павсания в критике своей был всегда на столько проницателен и осторожен, на сколько мы могли бы желать или ждать; нередко придется нам решительно отвергать, как бессмысленный вздор, все его выводы и наотрез отказаться от солидарности с ним, но за то и стоял он на совершенно иной, чем мы, точке зрения. Если ему и действительно недоставало дара проницательности, плодовитой фантазии, то, критикуя, мы но должны забывать цели автора, и обязаны сперва уяснить себе, что можно требовать от простого описания. Правдивость и добросовестность его во всяком случае всегда вне сомнения, и конечно весьма несправедливо обвинять Павсанию в том, что он «не постеснился перенести на греческую почву даже сказку о Рампсините» (IX, 37, 5 — 7). Ведь ему указывали места действия? или он и это перенес? Гораздо проще объяснить, что эта сказка, как и многие иные, не приурочена к определенному месту, — в чем п состоит одно из существенных свойств сказаний.
Особенно внимательно останавливается Павсания на различных религиозных обычаях и местно почитаемых богах, которым не забывает принести и свою жертву. Так, больше ради Димитры, но не ради тамошнего храма, предпринял он путешествие в Фигалию (VIII, 42, 11). Жалеет, что не прибыл раньше, чтобы видеть высокочтимое изображение Евримоны, храм которой открывался ежегодно только один раз (VIII, 41, 6). С верой посещает он оракул Трофония в Левадии и подчиняется всем предписанным обрядам (IX, 39, 14); и именно благодаря возбуждению религиозного настроения и всех чувств могло случиться, почему он вместе с обыкновенными посетителями считает Трофония сыном Аполлона, а не Ергина (IX, 37, 5).
Как же теперь объяснить, что человек, с таким рвением исполняющий религиозные обряды, странствовавший по Палестине и Египту, до мелочей знавший западный берег малой Азии, и побывавший в Риме, сделавший Грецию предметом своего описания, нигде не обращает ни малейшего внимания на христианство, в такое время, когда в названных странах было не мало многочисленных, даже видных христианских обществ? Явление это так поразительно, что мы невольно, хотя и совершенно напрасно, стараемся доискаться причины. Конечно, встречаются некоторые места, в которых можно было бы предполагать намеки на христианство; напр. X, 12, 11, где сказано: «столько женщин и мужчин уже задолго до нашего времени воодушевленно проповедывали об едином боге, что легко может опять случиться нечто подобное»; или когда он VIII, 2, 6 говорит, что «всегда были люди, которые делали события древности невероятными тем, что к правде примешивали неправду». Таким же образом можно, пожалуй, вычитать в VI, 8, 4 сильное неодобрение исканию мученичества, или в IV, 19,1 намек на воскресение мертвых, или даже Воскресения (I. Хр.) в истории христианства, Однако нельзя придавать таким предположениям слишком много веса, а скорее сознаться, что намеки эти замечены потому, что их ревностно искали; во всяком случае останется необъясненным, почему Павсания довольствовался такими скромными тайными намеками, когда ему ничего не препятствовало высказаться открыто. [См. VIII, 38, 7, где есть тайный намек на принесение человеческих жертв. Вероятно, религиозный страх удерживал его высказаться более ясно].
Было бы интересной задачей составить из высказанных Павсаниею мнений подробную картину его религиозных, нравственных и политических убеждений, не потому чтобы характер его представлял нечто из ряду вои выходящее, но потому, что тогда, во время полнейшего упадка язычества, когда сознательно или бессознательно всюду стали прокрадываться новые религиозные воззрения, существовало немного людей старого закала и убеждений, для характеристики которых Павсания представляет такой богатый материал. Обстоятельная в этом отношении работа есть труд Krüger, Theologumena Pausaniae, Lps. 1860; по предмет этот далеко еще не исчерпан.
6. Следует принять во внимание также художественно-историческую сторону книги. Павсания не был ни художником, ни знатоком, а при начале своей работы едва даже любителем; по крайней мере, в первой книге он высказывает скорее известного рода нетерпение излагать свои сведения о галатах, Птоломеях, Лисимахе, Димитрии, Пирре и т. д., чем желание заниматься произведениями искусства; и здесь все его сообщения об искусстве до невероятности бедны и недостаточны. С ним однако случается тоже, что и со многими теперешними путешественниками, которые приезжают в Италию со вполне неразвитым в художественном отношении вкусом, но скоро невольно увлекаются, и тогда, охваченные более или менее правдивою любовью к произведениям искусства, считают нужным обратить предпочтительно на них свое внимание. Именно такой поступательный интерес можем мы проследить и у Павсании: интерес возбуждается и питается по мере количества виденного; художественный вкус вырабатывается упражнением. Старательно собирал он свои заметки и перерабатывал их трезво, без ораторского восхищения, постоянно имея в виду цель своей книги, как путеводителя. Как ни одобрителен образ действий Павсании с его точки зрения, все-таки нельзя отрицать, что мы чрез это многое потеряли, и только можем сожалеть о трезвости и узкой цели автора, так как он всегда почти предполагает, что современники его обладают навыком и знаниями, которых у нас большею частью нет, а потому случается, что нам сообщения и указания его нередко темны, и даже совсем непонятны; иногда мы даже после большего труда и всяких ухищрений получаем в результате весьма неполное представление о таких вещах, для полной наглядности которых Павсании стоило прибавить только несколько коротеньких строчек. Беда в том, что он писал не для нас, а потому мы должны помириться, что многое навсегда останется сомнительным или открытым. Действительно, нам часто приходится жаловаться на неясность слога. Во первых, почти нигде нет определенных технических выражений; изложение вообще страдает известной сбивчивостью, благодаря, напр., неточному употреблению предлогов; почти же всегда мы остается во мраке там, где желательнее всего найти сколько нибудь ясные указания. Как часто остаемся мы в неведении, из чего сделаны произведения искусства, какой они имеют вид, полных ли статуй или только рельефов. Как часто, даже при замечательнейших произведениях, мы не знаем ни их наружного вида, ни места постановки, и должны ограничиваться собственной сообразительностью. Сколько вопросов остаются открытыми даже в тех четырех произведениях искусства, на которых он останавливается дольше всего, — я говорю об Амиклейском троне, Олимпийском Зевсе, гробнице Кипсела и Полигнотовых картинах в Дельфах. Видеть их было бы, конечно, достаточно, чтобы устранить все сомнения; Павсания именно и предполагал возможность личной проверки его слов, что было возможно его современникам, но не нам. Он прямо приводит читателя к Амиклейскому богу и тотчас начинает объяснять изображения; но стоял ли трон в храме или под открытым небом, как был он построен, из камня или из дерева, все подобные очевидные подробности ему не нужно было описывать: они были видны и без того. Впрочем, при гробнице Кипсела он предпосылает кое какие, но вряд ли обстоятельные заметки о материалах, из которых она была сделана; но о форме и величине её нет никакого намека, а между тем именно эти подробности необходимы, чтобы обстоятельнее познакомиться с произведением искусства. И сколько остается разрешить вопросов относительно Полигнотовых картин в Делфах! Где, напр.,была Лесха, и как распределялись картины в общем и в частности? Если благодаря этим недостаткам, которые, впрочем, как уже сказано, находят оправдание в цели самой книги, объем наших сведений значительно стужен, то наверное мы выиграли в смысле неизбежной, навязанной нам умственной гимнастики; и неужели выигрыш не возмещает потерю?
7. Из сказанного уже достаточно ясно, что целью книги было не столько описание, как объяснение произведений искусства, при чем само собой понятно, что строгое исключение всякого описательного элемента едва ли было возможно, и отнюдь не необходимо. Поэтому мы с благодарностью принимаем те описательные заметки, которые автор нам вставляет в отделах об олимпийском Зевсе, картинах Полигнота в Делфийской Лесхе и за все прочие, там и сям разбросанные намеки, не имеющие ничего общего с пояснением художественных произведений и вставленных в большинстве случаев с совершенно непонятною для нас целью. К таким заметкам я невольно отношу мелочную добросовестность, с которою он отмечает присутствие или отсутствие и также внешний вид бороды при весьма многих статуях. При объяснении отдельных моментов, изображенных на художественных памятниках больших размеров, он следует, всегда известной методе, которая без сомнения была совершенно понятна наблюдателю, но которой мы, однако, к сожалению не понимаем, именно потому, что нам не достает наглядности. Правило, которому он хотел следовать при рельефах амиклейского трона, он сам, высказывает в III, 18, 10; но ясно только, говорит ли он, что. не хочет подробно перебрать все изображения отдельно, так как большая часть их и без того легко понятна (что значило бы, что часть он хочет обойти молчанием), или же смысл заметки таков, что, в виду наглядной вразумительности большей части рельефов, точное объяснение считает ненужным, и хочет ограничиться только кратким перечнем изображений. Как бы то ни было, нужно признать внимание и старательность, с которой автор поясняет изображения. Конечно, ни в каком случае нельзя утверждать, что он нигде не ошибся, что везде стал на верную точку зрения, почему объяснения его будто бы безошибочны; напротив, мы можем откровенно признать, что с ним, как и со многими толкователями, случалось, что он с апломбом попадал мимо цели. Конечно, мы частенько найдем, что, при объяснении бесчисленного множества олицетворенных мифов, он не редко мог не напасть на правду; но справедливость требует, первым делом, отнестись недоверчиво к самим себе. Павсания был окружен такой художественной атмосферой, с которой жалкие, уцелевшие до нашего времени и приводящие нас в восторг остатки не выдерживают и отдаленного сравнения. Он осмотрел, и притом не бегло, но спокойно и обдуманно, массу художественных произведений в настоящей их обстановке и полной целости. Значит, в его распоряжении были средства для критической и сравнительной оценки настолько богатые, что даже при самой благоприятной обстановке мы перед ним насуем. Да и в мире греческих мифов он вращался, как настоящий туземец. Для него они еще жили, он знакомился с громадным большинством их в верованиях народа, в сочинениях поэтов и других писателей, в наглядных творениях искусства; а мы часто должны по клочкам собирать наши знания из скудных объедков и жалких поскребков схолиастов. Заметим теперь, что объяснения Павсании отнюдь не похожи на мимолетные мысли, но часто он, как мы сейчас увидим, не только в общем, но и в частностях старательно изучал более значительные произведения; и потому мы обязаны принимать его данные с известным уважением, и только в таких случаях предполагать недоразумение, где мы с достаточной верностью можем указать источник ошибки или оправдать нарекания наши безусловной логической необходимостью. В намерения Павсании не входило перечислять все художественные произведения: в действительности он умалчивал о неимевших особенной ценности, и ограничивался только теми, которые в каком-нибудь отношении казались ему достойными внимания (I, 23, 4. I, 39, 3. III, 11, 1); при этом он обращал, главным образом, свое внимание на произведения искусства, отличавшиеся особенными художественными достоинствами, принадлежавшие известным художникам, замечательные но своей глубокой древности, или по другим посторонним обстоятельствам, как-то, по материалу, историческому значению, или по особенному, которым они пользовались, уважению. Чтобы держаться при этом определенного метода, он начинал с художественно-исторического обзора. К сожалению, он не называет книг, которыми при этом пользовался, но несколько раз в сомнительных случаях ссылается на людей, «которые занимались историей искусства» (V, 20, 2. V, 23, 3). Из этого мы видим, что Павсания не довольствуется кое-как схваченными на лету заметками, но в сомнительных случаях — если не упоминает об этом — пользуется книжными выдержками. Из этих-то сочинений он и берет, по всей вероятности, попадающиеся иногда заметки об артистических школах и так часто встречающиеся указания на учителей отдельных художников. Если это предположение верно, то сообщения его значительно выигрывают в ценности.
Первый вопрос при каждом произведении искусства он ставит о мастере и его школе. Ответ на этот вопрос находил он. обыкновенно в надписи, а также в словесных или письменных заметках эксегетов, наконец в только что упомянутых историях искусства. Если же по было ни того, ни другого, ни третьего,, он ограничивался собственными домыслами, руководствуясь художественным стилем, а может быть и иными данными для критики. Если имя художника бывало в надписи, что случалось весьма часто, то вопрос считался оконченным; указания же эксегетов и их записок он также мог подвергать критике, как видим из некоторых данных. Что он не слепо предавался и верил их сообщениям, ясно из многих примеров.
Так он (X, 38, 5 — 7) сомневается в том, что говорили ему амфисийцы о своем изваянии Аѳины. Харит при входе в аѳинский акрополь предание приписывало Сократу, сыну Софроникса; но там, где дело касалось преданий, он и сообщает его буквально, между тем как в IX, 35, 7, где имя художника было безразлично, Павсания без дальнейшего называет их Харитами Сократа. Где ничего определенного известно не было, он помогал себе различными предположениями; так, например, Аоипу Ерифейскую он приписывал Ендию (VII, 5, 9), картину Аполлона Исминия в Ѳивах работе Канаха (IX, 10, 2). Выдерживают ли критику все эти предположения или нет, нужно, конечно, исследовать в каждом отдельном случае; но здесь этому не место. Где не было даже оснований для предположения, он открыто сознается, что не мог угадать имя мастера (X, 37, 3).
Раз покончив с вопросом о художнике, он обращался к объяснению произведения. При изображении богов, вряд ли могло вкрасться сомнение; при статуях людей, особенно олимпийских победителей, наверное всегда были надписи, и в этом отношении не требовалось дальнейших изъяснений, исключая некоторых, вызванных посторонними обстоятельствами, случаев. При неимении положительных сведений, он держался также преданий, на что никогда не забывает сослаться. Так, напр,, в Аѳинах в Пропилеях стояли две статуи всадников, которых предание выдавало за сыновей Ксенофонта. Павсания оставляет неразрешенным, действительно ли представляют они сыновей Ксенофонта, или просто поставлены для украшения Пропилей (I, 22, 4); более глубокое исследование вряд ли привело бы к другому результату. Если же, напротив, попадался подходящий повод, он охотно пользовался им для общих объяснений; такому случаю мы обязаны интересными заметками об одеянии Харит (IX, 35, 6, 7).
Что же касается до четырех уже упомянутых крупных памятников искусства, они, не смотря на то, что Павсания посвящает им целые отделы, представляют для нас не мало затруднений.
На источники, которыми он пользовался при описании Амиклей- ского трона, нет никаких намеков, между тем в числе изображений есть такие, истолкование которых на основании одних догадок едва ли вероятно. Почему, напр., мог он узнать гиганта Ѳурия, центавра Орегия, Мегапенфа и Никострата? Как угадал он, что одна из фигур на алтаре представляет Вирис? Присутствие надписей, как уже было замечено, совершенно недоказано и даже невероятно; многочисленность же надписей безусловно должна отрицаться. Тем бесспорнее должны мы предполагать возможность сообщений эксегетов, или пользование письменной литературой, которая о таких грандиозных произведениях наверное существовала (ср. III, 19, 2). Если и нельзя приписать таким книгам каноническую важность, все же они были изданы людьми, которые жили в соответствующем художественном и религиозном мире и везде имели случаи проверить свои сомнения. Что Павсания, хотя и не был выдающимся критиком, был в этом отношении обставлен значительно благоприятнее нас, это едва ли можно отрицать; не смотря на это, именно описание Амиклейского трона навлекло на него наибольшие громы нынешних археологов.
Приведем в пример то место III, 18, 14, где сказано: «с какой стати Вафикл представил так называемого минотавра связанным и живым, уведенным Фисеем, не знаю.» Некоторые археологи вообразили себе, что Павсания смешал минотавра с мараѳонским быком; иногда даже кажется, что Стефани (Parerga Archaeo). 136), который вообще неблагосклонно настроен к Павсании, нарочно ищет выражений, как бы побольше его унизить. Павсания очень хорошо знал предание о мараѳонском быке, как мы видим из I, 27, 10; не может, да и не должно подлежат сомнению, что он чаще читал поэтические его описания и видел в художественной обработке, чем кто-либо из нас; равно нельзя допустить и тени подозрения, что после множества изображений минотавра, которые должны были и раньше попасться ему на глаза, он не был в состоянии узнать минотавра но оригинальным признакам, одинаково встречающимся на всех его изображениях. Встретив изображение с атрибутами минотавра, — которые наверное были, если только умышленно не отрицать способность Павсании видеть и понимать, — связанного и ведомого Фисеем, сам он (и его проводники) имел полное право удивляться и скромно высказать свои сомнения. Откуда и как могло явиться такое представление о подвиге Фисея, я не знаю. Если бы не узнали минотавра Павсания и его спутники, а видели только уводимого Фисеем быка, (чего вовсе нельзя допустить без оскорбительного для Павсании предположения, что он вовсе не умел узнать минотавра) — мы имели бы полное право заподозрить в нем мараѳонское чудовище. Раз допустив возможность смешать то и другое, остается только отказать Павсании вообще в возможности делать, на основании его заметок, какие бы то ни было археологические заключения. «Как могло Вафиклу, — продолжает Стефани, стр. 130, — который по всему, что мы знаем об Амиклейском троне, выказывает себя человеком умным, прийти в голову сделать такую глупость и к ряду множества изображений, воспроизводящих совершенно различные сцены из древних преданий, примешать одно, служащее повторением такого же изображения в другой части трона, только несколько в ином виде, без того, чтобы оба изображения основывались хотя бы на принципе орнаментальной симметрии? Что-же вероятнее: то ли, что такой художник, как Вафикл, сочинил колоссальную ошибку, или что слабоумный Павсания сделал в данном случае промах, погрубее обыкновенно у него встречающихся? Не говорит ли в пользу последнего предположения еще то обстоятельство, что за исключением э того места, минотавра всегда представляли убитым Фисеем на месте, а мараѳонского быка связанным и ведомым в неволю, — не говоря уже о том, что представление о странном и укрощенном чудовище вполне вяжется с обстановкой второй, но отнюдь не перкой легенды? Не ясно ли, что при данных обстоятельствах было бы действительно глупо повторять изображенное на внутренней части трона еще и снаружи?»
Не больше ли тут грозных слов, чем смысла? Собственно говоря, доказательство опирается на следующем, несколько через чур сильном, положении: «Вафикл был выдающийся, умный художник, о котором ничего нельзя подумать неумного, необразцового по мысли и выполнению, Павсания же, напротив, слабоумный глупец, не сумевший понять даже самого простого изображения.»
С такой аксиомой, конечно, можно многого добиться, но только тому, кто из неё исходит. Предположим (но отнюдь не допустим), что в самом деле двукратное изображение минотавра на таком крупном памятнике искусства, притом в необъясненном, несанкционированном преданием виде, действительно нелепо и не имеет смысла; по разве можно отрицать, что и величайшие художники имели порой престранные фантазии? Затем, нельзя же не признать,. что до сих пор не удалось, даже в величайших и роскошнейших произведениях греческого искусства (не исключая и Фидиевых), отыскать единство мысли в группировке отдельных фигур. Измеряя все масштабом единства мысли, найдем и в статуе олимпийского Зевса не мало нелепых несообразностей. Но кто- же был пресловутый Вафикл? Чем он был велик? В концепции, в группах, в техническом исполнении? И где почерпаем мы наше знание о нем? Единственно из Павсании! Если же он был слабоумным невеждой, то его словам совсем нельзя верить и значить, Вафикл не был замечательным художником. Доводы наши начинают походить на известный софизм: «все критяне лживы». А потому сами расследуем дело.
Говорят, будто «нет смысла в ряду изображений, которые все представляют совершенно различные сцены из древних преданий, помещать повторение одной, помещенной уже раз, в другом месте трона, положим, даже и в несколько ином виде.»' В чем тут состоит отсутствие смысла: в том ли что изображение не на месте, или в самом повторении?[4] Определенного порядка в группах не видно ни на внутренней, ни на наружной стороне; изображение минотавра снаружи непосредственно примыкает к битве центавров у Фолоса, внутри — к бою с центавром Ориосом. И так, отсутствие смысла зависит не от места изображения; еще меньше можно искать его в том, что тот же миф, только в другой момент действия, повторяется по другую сторону трона. Уже благодаря тому, что одно изображение внутри, другое снаружи, — следовательно они никак не бросаются в глаза одновременно, — повторение не могло нарушить целости художественного впечатления. Таким образом изображение представляло, повторяем, не вариацию того же сюжета, а другой момент действия, тем менее, следовательно, могло быть неприятно затронуто даже наиболее щекотливое чувство изящного.
Спросим лучше, неужели Вафикл в самом деле боялся повторений? Конечно, Гейне и Зибелис едва ли удовольствуются этим вопросом, а потому, не говоря уже об урядном числе харит на троне и возле него, битва центавров была изображена дважды: при Фолосе и с Ориосом; взятие Геракла на небо представлено также два раза — на троне и на вафре (18, 11 и 19, 3); на самом вафре горы являются два раза: сперва в сопровождении судеб [миры] потом муз; кроме того, они были изображены и на троне. Наконец, может быть действительно верно, что за исключением данного случая, и на сколько мы знаем Павсанию, минотавр всегда представлялся убитым Фисеем на месте, мараѳонский же бык уведенным в оковах; потому Павсанин и бросилось в глаза странное несоответствие. С своей стороны, я должен сознаться, что счел бы его недалеким критиком, если бы он не заметил несоответствия.
Еще две заметки. Вероятно ли, что весь этот богатейший цикл изображений на Амиклейском троне, — будь они мраморные, что мне кажется наиболее вероятным, или медные, — во всех подробностях исполнен одним Вафиклом? Неужели магнезийские помощники, которых он привел с собой из дому, были не более как работники и каменщики, и неужели он не мог найти таковых на месте? Не скорее ли можно принять, что Вафикл поручил и предоставил им разработку отдельных изображений, и даже самостоятельную работу, как себе оставил окончательную отделку и некоторые отдельные фигуры? Не может ли таким образом объясниться по-человечески все то, что в группах и расположении их кажется режущим глаз? Затем, я хотел бы высказать еще одно скромное предположение. Не с художественно-археологической, но с критической точки зрения, благодаря отрывочным фразам, которыми написан весь параграф о минотавре, кажется он мне подозрительным. Что если строчки перепутались, и § 16 должен стоять после слов: «и Фисея против минотавра»? Чрез это было бы устранено повторение, и связанный минотавр мог бы остаться на месте, нисколько не мешая минотавру убитому на другой стороне.
Храм Зевса Олимпийского наверное имел свою литературу, которою Павсания не преминул воспользоваться. Он решительно ссылается, хотя и не называя источников (V, 11,9), на сочинения, в которых были приведены размеры статуи, вероятно с обычной остротой на счет пролома крыши; остроту эту Павсания довольно ловко парирует намеком на божественное одобрение свыше. Что впрочем указанные сочинения, кроме размеров статуи, занимались вообще описанием храма и его внутренности, можно считать само собой доказанным, и вряд ли можно ошибиться, что истолкование на муле едущей Селены вместе с относящейся сюда «глупой сказкой» на подножии трона (V, 11, 8) — взяты из тех же сочинений.
Сам Павсания однако порицает это толкование. Где не хватало письменных объяснений, он приводит указания эксегетов·. Так, в группе на поле фронтона онисфодома был, между прочим, изображен и возница Пелопеа. Эксегет называл его Вилласом, Павсания же добавляет, что у тризинов он назывался Сфэрос. Неужели в таких мелочах не высказывается особенная старательность автора и совестливое отношение к делу? Эксегету же он, вероятно, обязан и заметкой об употреблении масла для сохранения статуи (V, 11, 10). Этим случаем он пользуется, чтобы рассказать, какое средство сообщили ему на его вопрос жрецы при Епидаврском храме в отношении своей картины. Равном образом и заметка о мраморных кирпичах храма, о их изобретателе, и приводимая в доказательство надпись в Наксосе могли скорее получиться словесным, чем письменным путем. Но и здесь многие считали себя в праве делать упреки. «Над дверью храма, говорится в X, 5, 9 — 10, представлена большая часть подвигов Геркулеса», — которые в числе одиннадцати и перечисляются. И вот возникает «гениальная мысль» (нигде не следует так остерегаться «гениальных мыслей,» как именно в археологии), что подвиги Геркулеса были распределены на метопах лицевой и обратной стороны храма, так что спереди и сзади находилось их по шести. Но для такого распределения не хватало одной работы, что и приписывалось небрежности Павсании, либо переписчиков. В одном из новейших археологических сочинений одиннадцать работ распределяются на двенадцати метопах таким образом, что мнимая небрежность Павсании исправляется, по собственной фантазии автора, как будто бы дело само собой понятно. Тем не менее это полнейший абсурд, — разве поставить за правило, что не нужно держаться текста. Ибо, во-первых, едва ли вероятно, чтобы кто нибудь вздумал помещать метопы «над дверьми;» далее, из выражения Павсании «большая часть подвигов Геркулеса» с полной ясностью следует, что это не были все подвиги Геркулеса. Также мало можно сомневаться в том, что Павсания умел считать до двенадцати, как и в том, что он знал двенадцать подвигов Геркулеса. Он, значит, считал, и так как одной не нашел, то и говорит, что изображена большая часть подвигов, как в действительности и оказывается, т. е. одиннадцать. Тут но надо хитроумствовать. Работы, вероятно, на самом деле тянулись над дверьми фризом.
Гробница Кипсела могла и не иметь литературы; большая часть фигур была объяснена надписями, и потому можно было обойтись и без таковой. Только третье и пятое поле были без надписей, и следовательно давали простор предположениям. Здесь Павсания ссылается (V, 18,6) на различные толкования эксегетов, которые однако его не удовлетворяли, так что он противопоставляет им собственное. Если исходить из предположения, что предшественник Кипсела велел изготовить гробницу, как семейную кладохранительницу, то это толкование Павсании имеет некоторое притязание на вероятность, хотя впрочем ни одному нельзя отдать решительного предпочтения. При группах пятого поля он довольствуется, и весьма основательно, объяснениями эксегетов.
Дольше всего останавливается Павсания на картине По литота в Делфийской лесхе, посвящая ей семь глав (X, 25 — 31); при этом надо заметить, что он не только объясняет отдельные группы, но и описывает их.
К услугам его было здесь много пособий. Во-первых, надписи, потом сообщения эксегетов (X, 23, 7), и, вероятно, произведение чисто литературного характера; но крайней мере, судя по X, 30, 7, кажется гораздо вероятнее, что мы имеем дело с письменными, чем с устными преданиями. Что касается имен лиц целых групп, то никакого сомнения не могло возникнуть, так как они были подписаны; но мог явиться вопрос, что должны были представлять собой Еврипом, Промедон, Теллис и Клеовея, и здесь, стало быть, приходилось объяснять не личности, но их смысл, особенно там, где вопрос касается фигур аллегорических. Полнейшего внимания заслуживает старательность, с которой Павсания выполняет свою задачу, и еще более неустанное прилежание, с которым он, на сколько это было возможно, разыскивает сведения о названных лицах у древних поэтов и логографов, чтобы доказать, откуда Полигнот заимствовал их имена. Обязан ли он этим богатству ценных заметок, собственной начитанности, что всего вероятнее, или частью дочерпнул из найденных им, касающихся Полигнотовой картины, книг, ни в каком случае не может быть ему отказано в том, что он для объяснения картины делал старательные изыскания, выполнил все, что только можно было требовать. Если нам и остается еще желать очень многого, то это неизбежно и по существу дела и потому, что Павсания не был художником, но только любителем искусства.
Если наш автор слишком часто, и совершенно неосновательно, обвинялся в отсутствии критики, то с другой стороны он не избежал упрека ив большом скептицизме. Один из выдающихся ученых[5] говорит: «Павсания (VIII, 1,8), заметив, что собственно Гомер ввел в поэзию название «Стикс», полагает, что творец Илиады, заставляя Геру клясться именем «струящихся вод Стикса,» должен был иметь в виду известный аркадский источник; с гораздо большей вероятностью мог бы он утверждать, что Гезиод сам видел Стикс при Нонакрии и воспользовался этой грандиозной картиной природы для своего вдохновенного описания божественного ключа; но легковерный Павсания, не знаю почему, очень мало сочувствует творцу Ѳеогонии, и высказывает в данном случае скептицизм, который сделал бы честь какому либо из наиболее проницательных критиков нашего просвещенного века… Со своей стороны я ни в каком случае не решился бы утверждать, что Гезиод, или древнейший поэт, которому Гезиод следовал, знали аркадский источник, и потом, по обычаю поэтов, разукрасили действительность; еще менее могу я одобрять мнение, будто вид этого потока мог зародить представление о «божественном источнике».
Против этого можно возразить очень многое. Что вид потока повлиял на «представление о божественном источнике,» Павсания не говорит; он просто сообщает факт, что имя «Стикс» введено в поэзию главным образом Гомером; но это утверждение основано не на созерцании потока, но на совершенно других причинах, которые для нас большею частью не поддаются проверке; но ему при виде потока вспомнились слова поэта (Ил. 15, 36) и он говорит, что выражение «ниспадающие по каплям воды» выбрано так удачно, как будто Гомер сам видел «по каплям струящуюся воду» аркадского Стикса. (Ср. Павс. I, 17, 5). Кажется, все очень просто, и пускаться в рассуждения о фантастическом описании божественного источника Гезиода едва ли была какая надобность.
На чем далее основывается утверждение, будто Павсания неблагосклонно относится к творцу Ѳеогонии — я не знаю, по крайней мере мне неизвестно ни одного места, по которому можно было бы судить о недоброжелательном к нему отношении. Не возможно же видеть признаки недоброжелательства в том, что Павсания несколько раз выражает сомнение, в самом ли деле Гезиод был автором названного стихотворения! Высокое значение Гезиода он везде признает, и ни стихотворению, ни автору не может принести никакого вреда, если кто и усомнится в авторских правах его. И все-таки кажется, что именно это сомнение и навлекло на Павсанию упрек в недоброжелательстве и в преувеличенном скептицизме. Вероятно, он подробно изучал Гомера и Гезиода; но к сожалению, и не на пользу нам, остерегся сообщить результаты; почти можно думать, что он побоялся и тогда уже существовавших охотников сваливать вину за всякий, несоответствующий их ожиданиям, результат на просвещенный век или, благороднее выражаясь, на самих просветителей.
На сколько можно судить по разбросанным скромным мнениям Павсании о стихотворениях Гезиода, он внимательно читал общепризнанное или приписываемое Гезиоду, а также принял к сведению существовавшую об этом литературу и, как всегда, выработал свой собственный взгляд. Кто может порицать такой образ действий, притом в деле, где он, по богатству бывшего в распоряжении материала, имел огромное преимущество пред нашей бедностью? Если бы он оспаривал у Гезиода легкомысленно и без причин, можно было бы выразить несправедливому скептику свое неодобрений; ревностный защитник установившихся мнений, пожалуй, мог бы счесть за дерзость, что Павсания осмелился поставить вопросительный знак. Но в этом он ничуть неповинен; сомнение в авторстве Гезиода было уже до Павсании; из его слов: «есть люди, которые считают Ѳеогонию за творение Гезиода», можем заключить, что сомнение это во время Павсании было господствующим, а он только усвоил его, в силу ли убеждения, или потому, что оно именно было господствующим. Как же обвинять его после того в скептицизме, притом в таком у который сделал бы честь дальновиднейшему критику нашего, просвещенного века? Не применить ли скорее этот упрек именно нашему, просвещенному веку?
Я' с намерением дольше остановился на этих характеристичных заметках, которые, впрочем, могут быть разработаны гораздо шире и глубже. Павсания служил предметом многократных заслуженных и незаслуженных порицаний. Очень многие, которые, случайно взяв в руки книгу его, не нашли в ной того, чего искали, позволяли себе в гневном увлечении изрекать обвинительные приговоры, хотя, может быть, сделали бы лучше, спросив сперва, не искали ли того, чего но справедливости искать не следовало. Что нам годится, мы принимаем охотно, как должное, но чуть только обманемся в неосновательных даже ожиданиях, сейчас выражаем неудовольствие.
Существует немного писателей древности, которых, чтобы верно судить о них, нужно, в общем и в частностях, знать так хорошо, как Павсанию; и однако о немногих писателях судили так резко и строго, как именно о Павсании, не смотря на то, что знакомились с ним иной раз только в отрывках или но указателю.

[1] Недавно вышло большое сочинение, посвященное критическому разбору «Описания Эллады» Павсании: Pavsanias der Perieget. Untersuchungen üb. seine Schriftstellern und seine Quellen, von Dr. Ai Kalkmann, Privatdocent der Archäologie an der Universität zu Berlin, Berlin 1886. Reimer. Сущность этого сочинения выражаете я в следующих заключительных словах (стр. 282): 'Павсания не проявляет ни дарований, ни опрятной работы, а проводники для иностранцев были в древности, как и в нынешнее время, невежды худшего сорта, как мы знаем из Плутарха; устное же предание вообще во II стол. не могло быть неподдельного достоинства. Эти факторы, по доселе существовавшему взгляду, в главном были руководителями при составлении периегезы Павсании. И на такую-то топкую почву опиралось произведение, которое в археологии должно иметь значение книги книг! Порадуемся лучшему знанию его достоинства и достигнутой уверенности, что серьезные исследователи прежних времен содействовали тому, что не прихоти и произволу какого-то позднего, по наслышкам работавшего сирийца или малоазиатца, очень сомнительного дарования, обязана своим существованием периегеза, но что история её происхождения отступает в более ранние столетия, когда еще собирали и исследовали с прямым намерением послужить истине».Примеч. перев.
[2] Отсюда следует, что Павсания составлял свое описание в большом -городе, где в его распоряжении было большое собрание книг. [Прим. Шубарта.] На это A. Kalkmann (Pausanias perleget, 246), основываясь на словах Павсании (V, 13,7 и IX, 21, 6) замечает, что Павсания составлял книгу в м. Азии.
[3] Ср. O Frick das Platäische Weihgeschenk zu Konstantinopel, in den (Jahnschen) Jahrbüch f. class. Phil. Supplemb. S. 487-555. Schub.
[4] Древнее искусство, современное эпосу, духом своим вполне соответствует этому роду поэзии, и нисколько не задумывается выражать в своих творениях целый ряд последовательных моментов одного и того же события. Если художественная критика не будет обращать внимания на историческое развитие искусства, то она всегда будет односторонняя. Настоящие художники никогда и не признавали истинности суждений полупосвященных любителей, пообращали внимание на смысл и значение произведений искусства, что ясно видно из многочисленных примеров, оставленных нам Cinquentist’ами. Напр., бронзовые двери Гиберти в флорентинском баптистерии — памятник, сравнительно, недавней эпохи, затем Рафаэлевские сцены из сказаний о Психее и мн. др. творения художников представляют собой именно такую группировку отдельных моментов одного итого же события, при чем вполне могли рассчитывать на сочувствие и понимание современников. Уже после того как искусство, следуя за поэзией, старалось схватывать одни драматические моменты действия, мелкоплавающие критики, не понимая духа, стали придираться к форме произведений. Прим. Руля [Ruhl.]
[5] Jahns, Jahresb. f. phil. 1860. 13. 81. 5. 402.

II. К истории Греческого Искусства

проф. Кекуле.
Весьма возможно, что греки заимствовали многое от других народов, но еще вернее, что все заимствованное они переработали по своему, и только тогда оно получило значение достойного, высокого и прекрасного.
Гумбольдт.

Общая характеристика.

Антики, искусство классической древности, противопоставляется, обыкновенно, новейшему, христианскому искусству, как единственная значительная совокупность явлений, ему противоположных. Оно обнимает собою видоизменения более чем тысячелетней истории, события, происшедшие вследствие различия в преобладании племен и народов, перемещения политических и умственных центров, контрасты, которые повели за собой перемены во внешней или внутренней судьбе человечества.
Краеугольными камнями истории искусства, как и истории вообще, служат имена Перикла. Александра, Кесаря и Константина. С Периклом греческое искусство в Аѳинах достигло не только полной свободы и самостоятельности развития, но и самых благородных форм, самого цветущего своего состояния; с Александром греческая культура и искусства перешли в Азию, откуда и были занесены в Грецию первые их зародыши; к эллинским государствам примыкает всемирное владычество Рима; на развалинах и формах распадающегося язычества строится христианский мировой порядок, христианская образованность и искусства.
Подобно тому, как греческое искусство возникло из отдаленнейших эпох, так и теперь влияет на наше искусство наследство греко-римских форм. В странах удаленных от Аѳин виднеются иногда отпечатки аттического духа. В Трире, на Рейне, в Австрии попадаются рельефы, мотивы для изображения которых ведут свое начало от Праксителева Гермеса. Но как бы обширны ни были границы по времени и месту для греческого искусства и его судеб, то, что имеет для нас действительное значение, что представляет его внутреннее содержание, его истинную сущность, а именно юношески свежее, обильное последствиями творчество национального эллинского духа, которое и повлияло на судьбу всего человечества, — все это сложилось в сравнительно короткий промежуток времени и на ограниченном пространстве собственно Греции. От 1-й олимпиады до Константина Вел. прошло 1100 лет, до смерти Кесаря 732, до вступления на престол Александра 440, между Левктрами и Мараѳоном 119. «Век Перикла», представляющийся вашему воображению символом высшего и вместе чуждого посторонних влияний процветания искусств, обнимает такой же короткий промежуток времени, как и чудесный период жизни и творчества Рафаэля; и но месту этот «золотой век искусства» ограничился только родным городом Перикла и Фидия.
Современной науке, искусству и образованию греческое искусство, как и все греческие древности, стало известно чрез посредство Рима, Владеющий миром город, собравший в себе все элементы античной культуры, чтобы сохранить их для позднейших поколений,был полон памятниками искусства,как древними, так и вновь возникшими.
Победоносные походы и политические цели, личное удовольствие и истинное понимание искусства, меценатство и грабеж, любовь к изящному и внешняя мода, богатство и жажда блеска и роскоши, все соединилось, чтобы привлечь туда все больше и больше сокровищ. Вслед за этим начались подражания лучшим оригинальным творениям греческих художников. Дюжинами появились в скульптуре повторения одних и тех же любимейших сюжетов. Кажется странным, что в неистощимой массе статуй в Риме сравнительно мало оригинальных; но разрушение не щадит ничего дорогого. Перевозились из Греции в Рим произведения, с которыми были связаны воспоминания личного, исторического или просто анекдотического характера. Произведения же лучших мастеров, если и были доступны, то во всяком случае за очень дорогую цену, да и их было слишком мало сравнительно с общим спросом на них, который и стал удовлетворяться воспроизведением копий с древних статуй.
Таким образом, блестящие мраморные изваяния римских музеев не всегда служат чистым отражением той эпохи, которой они обязаны своим происхождением; нет, часто приходится обратиться к прошлому, и нужно много труда, чтобы высчитать, что следует, приписать намерению изобретателей, и что внесли в них, преднамеренно или нет, последующие эпигоны — подражатели и извратители. Произведения оригинальной римской скульптуры сравнительно большего значения не имеют. Между ними самое выдающееся, поражающее впечатление чисто римского характера производят скульптурные украшения зданий и победных памятников, как напр., на арках. Тита или на Траяновой колонне, — они и соответствуют более всему складу римской жизни.
На основании того материала, который представляют памятники Рима, построена Винкельманом «История Искусства в древности.» Это — первое классическое произведение об истории античного искусства, появившееся в печати около 120 лет тому назад и приведшее в удивление корифеев немецкой литературы. Лессинг, Гете, Гердер и Шиллер — все с энтузиазмом отзываются об этой книге, которая и поныне представляет если не особенно важное, то во всяком случае серьезное и положительное значение.
В противоположность египетскому искусству, Винкельман ставит греческое. Первое, говорит он, однообразно, как искусственно выращенное дерево, рост которого остановился от различных случайных причин; второе разнообразно: оно живет и развивается· свободной, подчиняясь законам всего живущего, растет, процветаешь, потом хилеет и наконец умирает. Искусство, как всякое действие,, или событие, имеет в своем развитии 5 ступеней, 5 главных частей: начало, продолжение, состояние, упадок и окончание; поэтому и все классические пьесы делятся на о действий или актов. Но так как трудно усмотреть, нельзя определить время окончания для искусства, то в нем можно рассматривать только 4 части. Старый стиль длился до Фидия; его можно назвать высоким или великим, так как художники этого стиля дали художествам характер высокого или величественного. От Праксителя до Апеллеса и Лисиппа искусство выражается в самых изящных грациозных формах: это стиль прекрасного. Вскоре вслед за этими художниками, при подражателях и последователях их школы, искусство приближается к своему упадку: это стиль подражательный, третий стиль греческого искусства. Вот признаки старого стиля: «изображения выразительны, но грубы; энергичны, но не изящны; слитком яркая выразительность мешала красоте. Но так как искусство древности сюжетом своим брало богов и героев, с представлением о которых, по словам Горация, не связывалось представление о нежных звуках лиры, то эта грубость способствовала величию картины. Искусство было строго и жестоко, как и правосудие тех времен, когда малейшее преступление казнилось смертью. Однако переход этого стиля к следующему делается весьма понятным, если принять в соображение, что первый стиль обнимает собою самый длинный промежуток времени, так что последние его произведения весьма резко отличаются от первоначальных». Развиваясь на мужественных, хотя, может быть, и резких и угловатых фигурах, искусство достигло красоты и истинности формы.. «Наконец, когда в Греции наступила эпоха полной свободы, эта свобода отразилась и на искусстве! оно стало свободнее и возвышеннее». Старый стиль основывался на системе, законы которой были заимствованы из природы, но удалились от неё и сделались идеальными; работали более по предписанию этих правил, чем по законам действительности и природы; искусство создало свои особые идеалы,- которым и следовало. Против этой то системы, сделавшейся общепринятою, и возмутились новаторы в искусстве; они требовали возвращения к природе и правде, которые учили их придавать более мягкие-, расплывчатые очертания угловатым фигурам первого стиля, сделать пристойнее и разумнее их слишком резкие положения, причем они стали казаться менее научными, но зато прекраснее и возвышеннее.
«Главным основным законом первого стиля было, по-видимому, изображать богов и героев чуждыми всякой чувствительности, всякого внутреннего волнения, с уравновешенными чувствами и всегда спокойной, ясной душой. Здесь грации и не добивались,и не достигали».
Самого высокого, прекрасного слога достигает Винкельман в своем описании двоякой грации:
«Одна подобна Небесной Венере божественного происхождения, полна гармонии, постоянна и неизменна, как вечные законы этой последней . Другая грация есть Венера, рожденная от Дионы и сильнее подверженная всему материальному : она дочь своего века и только спутница первой, которую предвозвещает всем не посвященным в понимание небесной грации. Она спускается с высоты, и без чувства унижения, но с кротостью доступна всем, на нее взирающим; не стремясь возбуждать поклонение, она и не хочет оставаться в неизвестности. Первая же грация, служа спутницей богов, не нуждается в поклонении всех, а хочет, чтобы её добивались избранники; она слишком возвышенна, чтобы быть чувственной; по словам Платона, высокое не имеет внешнего образа. Она беседует только с мудрецами, а народу представляется высокомерной и неприступной. Она замыкает в себе все движения души, и приближается к блаженной неподвижности божественной природы, которую, по словам древних, великие художники имели целью вдохнуть в свои творения.»
Эта характеристика начертана неизгладимо для всех времен и, равно как и деление на периоды, должна послужить основанием для всякого рассуждения, стремящегося к разумному и постепенному изложению при обозрении искусства. Но такой простой формулой не исчерпывается вся полнота жизни в природе и искусстве. И в каждом отдельном периоде можно усмотреть время роста, цветущего состояния и упадка, как и в целых школах. Но упадок искусства не всегда предвещает его полное падение или смерть, а часто, особенно в Греции, видоизменения, при которых созидаются новые, приводящие в удивление формы вечно обновляющегося творческого духа. В ту эпоху, когда, по грандиозному наброску Винкельмана, за высоким и прекрасным должно было следовать слабое и манерное, мы находим творения, в которых нельзя не признать титанической смелости и полной художественной оконченности. К счастью для нас — потому что, при всей своей смелости, он, пожалуй, и не решился бы написать своего творения — у Винкельмана не было и приблизительного представления о несостоятельности материала, на котором он строил свою систему. С того времени на римской почве было найдено много новых творений, весьма поучительных в истории художества. Но лучшая добыча· явилась с той стороны, о которой у Винкельмана, когда он составлял план раскопок в Олимпии, были только предчувствия, из отечества греческого искусства, самой Греции. Конечно, многие из оригинальных греческих произведений находятся теперь не на родине. Большая часть скульптур Парѳенона, вместе с фризами из Фигалии, находка на Книде и в Галикарнасе перевезены в Лондон — это знаменитое сборное место как высокого, так и малого искусства Греции и Малой Азии; в Мюнхене находятся Эгинские мраморы, в Париже Ника из Симофракии и многое из Олимпии; Берлинский музей достиг неожиданного значения приобретением Пергамских раскопок. Но все таки в Греции, более чем во всех итальянских или северных музеях, придут на намять слова поэта:
Wer den Dichter will verstehen
Muss in Dichters Lande gehen.
[Кто хочет понять поэта, пусть идет в его страну.]
Более чем всякое другое, греческое искусство как бы высасывает свою силу из той почвы, на которой оно пустило корни. Ни солнца, воспетого Гомером, ни скал, ни моря, ни развалин старых храмов, внушающих и доныне удивление и благоговение, ни зданий, ни знаменитых могил не мог увезти с собою лорд Элгин. Греция переполнена прекрасными и поучительными памятниками и остатками древности, и с каждым шагом, который делает молодое государство для своего укрепления, возникают новые надежды на приобретение антиков. Когда лорд Элгин перевез барельефы Парѳенона в Лондон, это казалось почти их спасением. Но уже при раскопках в Олимпии, предпринятых германским правительством, сделалось очевидным, что все, найденное на греческой почве, должно достаться Греции. В высшей степени богатая добыча этих раскопок, маленькие самостоятельные музеи, которые возникают постепенно в городах греческих провинций, большие собрания в Аѳинах — в центральном музее, в Акрополе, в Политехниконе — все это привлекает всеобщий интерес, как собрания искусств чисто местного характера: они служат как бы различными ступенями, живописными наглядными изображениями классического искусства. Всякая наука может делать заключения, но не из отдельных примеров, а из целого ряда явлений. В этом отношении история искусства и великих художников имеет огромное преимущество пред археологией, так как в распоряжении современных историков много верных, обильных и несомненно подлинных источников.
Тем старательней должны они следить за артистической стороной бесконечного рода многочисленных экземпляров произведений, занимающих средину между ремеслом и творческой силой. Благодаря могучему единству духа, которым были до мелочей проникнуты все проявления античной жизни, благодаря тесной связи между ремеслом и искусством нередко удается, по едва заметным, почти ничтожным, признакам делать веские заключения относительно великих произведений искусства, и находить общие, присущие данной эпохе и местности, признаки.
Получить вполне целостное впечатление о данной эпохе и массе связанных с нею творений можно только на месте. Доказать это наглядно и осязательно, конечно, нельзя: не лондонские туманы делают нас впечатлительными к великим произведениям Фидия, а веселая местность Илисса, где на акрополе, на старом своем месте, к голубому небу высоко поднимаются величественные развалины Парѳенона.

1. Предварительные ступени и начатки.

Львы, сторожащие Микенские городские ворота, стали уже издавна считаться также и хранителями преддверия греческого искусства. И они с честью могут сохранить за собой это место. Но ныне, благодаря удачным раскопкам Шлимана, открывается более обширное поле для новых задач и соображений в области Микенских древностей.
Гробницы, найденные в самом городе и которые гораздо древнее львиных ворот, скрывают в себе много драгоценного материала, сходного по происхождению и эпохе, по весьма разнообразного по степени изящества и тонкости отделки. По своей полной и изящной гармоничности, особенной похвалы заслуживают золотые, тонкооттисненные бляшки, служившие для украшения, на которых кроме обычных орнаментов, в виде спиралей, согнутых и змеевидных линий, розеток и звездообразных украшений, встречаются рисунки цветов, каракатиц и бабочек. Между мелкими, круглыми золотыми фигурками особой красотой и тонкостью стиля отличается фигура спящего льва; впрочем ее следует отнести к исключениям.
В общей массе микенских раскопок постоянно повторяется правило, по которому чем выше природа изображаемого, тем неудачнее само изображение. Каракатицы у дались лучше птиц, птицы лучше четвероногих, четвероногие лучше людей. Золотые лицевые маски, закрывавшие когда-то лица умерших, отвратительны по грубости и дубоватости своих форм, хотя в них несомненно видно до крайности точное подражание природе. Тоже самое встречается и на продолговатых досках из известкового камня, найденных во многих могилах и украшенных такими же рельефами. В изображении людей и животных обнаруживается такое полное отсутствие грации и чувства изящества, что остается только удивляться, как неравномерно развиты были в одно и тоже время и в одном и том же стиле различные стороны понимания формы.
Особенной грубостью поражают фигурки из терракоты, на которых человеческие изображения обозначены скорее намеками; прелестны же напротив некоторые разрисованные вазы, а иногда и просто черепки, находимые во множестве. Правда, что орнаменты, особенно те, которые произошли естественным путем, вследствие самой техники металла, как, напр., спирали, сильно были повреждены от переноски их с золотых украшений на вазы и слитком частого их размножения; но и здесь, как и на золотых украшениях, изображения растений и низших форм животных, носят на себя отпечаток свежего, самостоятельного подражания природе; и здесь, как и там, замечается, как эта первобытная свежесть мало по малу уступает место неразумному, чисто внешнему миросозерцанию Микенские вазы представляют собою разрозненные элементы, характеризующие большой и весьма известный отдел ваз так называемого геометрического стиля; здесь особенно ярко выдаются решетчатые треугольники и птицы с отчасти испещренными телами. Но это только отдельные формы, которые не могут изменить настоящего строго определенного характера. Эти Микенские вазы отличаются несомненно от ваз геометрического стиля настолько же, насколько они противоположны произведениям старокоринѳского стиля; во всяком случае они производят впечатление чего-то более первобытного, так сказать чего-то более естественного, чем вся масса вещей геометрического стиля, найденных до сих пор в греческих раскопках; они древнее последних, которые, благодаря слишком изношенным схемам, обнаруживают некоторую неподвижность орнамента. Но геометрический стиль со всеми своими комбинациями линий и точек, с своими водяными птицами, лошадьми и вилообразными человеческими фигурами, в свою очередь, старее стиля старокоринѳского. На вазах этого стиля изображены львы, пантеры, кабаны и фантастические животные, а также и полные орнаменты в виде розеток, заимствованные, по общим отзывам из Азии, тогда как о происхождении геометрического стиля до сей поры еще нет определенного, одногласного мнения. Остановились покуда лишь на том положении, что примитивные элементы в украшениях могут возникать в различных местах независимо друг от друга, при одинаковых условиях обрабатываемого материала и технических приспособлений. Определенную систему этих украшений, которая, как система, могла быть переносима и распространяема, признали за общую древнюю принадлежность всех индогерманских племен.
Наконец установилось еще такое мнение, что и самое азиато-семитическое искусство находилось сначала на ступени геометрической орнаментики, прежде чем оно достигло той зрелой системы розеток и цветов, которыми мы любуемся на памятниках его процветания. По этому положению, геометрический, как и позднее старокоринѳский, стиль ваз должен был быть следствием этой первоначальной семитической системы орнаментики. Как бы то ни было, но теперь делается все более несомненным тот факт, что целый ряд ваз очевидно геометрического стиля, найденный в Греции, есть ни что иное, как ввоз из Финикии, а потом уже основные черты их перешли в греческую фабрикацию, и, войдя в определенные рамки, стали живой системой. Финикийские шкипера привозили сюда драгоценности, вазы и идолов, которые и употреблялись для погребальных торжеств господствующим микенским племенем; в остальных частях Греции они довольствовались сбытом более дешевых товаров. Их же соплеменниками были исполнены работы золотых масок и рельефных досок, хотя последние по-видимому, могли быть изготовляемы только на месте. Вероятно, микенские князья добывали их на ближайших иностранных рынках.
Общему типу этих микенских раскопок предпосылают египетское и ассирийское искусство, но оно невообразимо старо с точки зрения действительно греческого: 1000-1 год до Р. Х. может служить, ему отчасти мерилом, происхождение же лежит гораздо раньше. Микенские древности по времени весьма разнообразны: из ваз к позднейшим принадлежат те, которые могут быть отнесены к геометрическому стилю, а из других микенских памятников позднейшие суть так называемые сокровищницы и львиные ворота.
Так называемые сокровищницы — суть роскошные хранилища мертвых и их сокровищ. Это куполообразные постройки с примитивными сводами, образовавшимися вследствие постепенно выдающихся каменных слоев. К такой куполообразной гробнице ведет проход, обозначаемый замуровленными стенами; в так называемой «сокровищнице Атрея» за куполом, стены которого выложены металлическими досками, найдено особое меньшее отделение, должно быть, самая гробница. Над дверями этих куполообразных построек и также над главными воротами крепости оставлены треугольные отверстия для ослабления дверных створок. В воротах сохранились еще дощечки, прикрывающие эти отверстия с рельефным изображением львов. Канитель полуколонны, найденная в обломках дверных украшений атрейской сокровищницы, имеет также сходство с оригинальной капителью колонны, находящейся между львами: эти формы в усовершенствованной греческой архитектуре более не применялись. Самые львы, для бо́льшего сходства подрисованные, напоминают общей группировкой формы, с давних нор принятые в Азии. В древнейших микенских раскопках они постоянно встречаются в изображениях животных на золотых орнаментах; в области греческого искусства они попадаются на вазах старо-коринѳского стиля. Рельефы над микенскими воротами указывают на положительные успехи искусства не только по сравнению с другими микенскими фигурами зверей, но и по сравнению с совершеннейшими образчиками ассирийского искусства. В ассирийских изображениях людей и животных высокая степень понимания и воспроизведения природы переходит в чисто внешнюю рутинную работу. Довольно того, если мускулы, о которых известно, что они должны быть на данном месте, только намечались на этом месте; а на то обстоятельство, что они более походили на веревки, чем на мускулы, не обращалось никакого внимания. Ни глаз, ни руки не чувствовали потребности в более тонкой отделке линий, в соблюдении верности природе не в целом только, а и в мелких частях. Широкие, полные формы в таких изображениях терялись в умеренных, неодушевленных и пустых. Привычка искусно напрактикованной орнаментики посягала и на органическую жизнь; глаза, уши, мускулы были наброшены произвольно в невполне соответствовавшей схеме, волосы на бороде и голове, шерсть и хвосты животных располагались в правильных завитках на подобие кисточек. В микенских же раскопках поражает свежее непосредственное чувство правильного понимания и живого воспроизведения живой природы: особенно это наблюдается на чисто кошачьих движениях и поворотах львиного тела. К какому бы племени ни принадлежал художник, ваявший из твердого микенского камня, обрисовав сначала на нем контуры и обозначив главные пункты пробуравленными дырочками, — но в этих, серых от старости, памятниках отражается уже нечто из того греческого духа, который, несмотря на технические традиции, никогда не забывал природы, не повторял раз заученных форм, но добросовестно сверял свое произведение с тем, что видел вокруг себя, постепенно переделывая его и улучшая.
Чтобы осилить образцы, взятые из внешнего мира, и поняв их, воспроизвести их попятно и соответственно своему содержанию; чтобы преодолеть материал и его техническую отделку, которые, делая возможным желаемый художественный образ, затрудняют в то же время его воспроизведение и полагают ему преграды, — чтобы преодолеть все это, нужна долгая борьба, и борьба эта стоит в основании истории искусства, и повторяется постоянно в истории его развития, принимая все более и более прекрасные формы. Искание, потеря и нахождение вновь правды и природы не исчерпывает всего содержания истории искусства; но вся его духовная сущность вращается на этом явлении и на его неизменных законах. На греческих островах найдены маленькие, весьма несовершенные, грубо обточенные из мрамора человеческие фигурки: весьма возможно, что это произведения греческие, хотя они и не кажутся таковыми.
Но как бы ни были преждевременны опыты первых греков, не умеющих еще обращаться с резцом и ножом для подражательного искусства, гений греческого художества, поднявший их так высоко, пробудился и окреп под руководством и в подражании культуры древнейших народов. Задолго до детских опытов первого греческого резчика, задолго до постройки первого греческого храма, уже существовало и считалось вполне законченным и даже устарелым искусство египетское. В своей борьбе с изображаемой природой тамошние великие художники сумели подчинить ее строгой системе пропорции и рассудка; огромные постройки фараонов созидались по испытанным правилам, заключавшим в себе и допускавшим бесконечное разнообразие форм и украшений. Рядом с искусством египетским стояло избегнувшее его влияния и замкнутое в себе самом искусство вавилоно-ассирийское, сфера влияния которого простиралась до западных берегов малой Азии. Щит Ахиллов у Гомера есть чудесное произведение бога, и при описании его изображения было трудно удержать в памяти разнообразные сцены, воспроизведенные на бронзе искусным Гефестом, не говоря уже о том, чтобы подчинить их какому-нибудь соответственному идеальному представлению. Но действительные произведения искусства, в которых поэзия почерпнула вдохновение для своих образов — негреческого происхождения. Отдельные предметы в сценах на щите могут быть отчасти сравниваемы с предметами, изображенными на египетских и ассирийских памятниках, а отчасти и на металлических вазах, привозимых по Средиземному морю финикийскими кораблями со своей далекой родины. Серебрянный с золотыми краями кубок Менелая есть творение Гефеста, но подарок Сидонского царя Федима; серебрянную кружку, предложенную в виде награды Ахиллом набегах в запуски, делали искусные сидонцы, а привезли из-за моря финикийцы, Пестрые одежды Гекубы были сделаны руками сидонских женщин и привезены Парисом из Сидона. Из Кипра вывезен панцирь Агамемнона, из Египта треножники, серебрянные лохани, золотое веретено и самопрялка Менелая и Елены.
Зарождающееся греческое искусство, вслед за своим самостоятельным возникновением, стало заимствовать от уже существующих искусств не только технику и инструменты, приемы и приспособления, но также и утверждавшиеся формы и типы, известные привычки в изображении, распределение, а нередко даже и самое содержание изображаемого. Легче всего проследить это наручных украшениях утвари и на форме и рисунках древних ваз. Даже и в тех случаях, где вид заимствования утверждается неопределенно, несомненны: самый факт заимствования, возбуждение искусства под влиянием иностранных образцов и развитие отростков, перенесенных с чужой почвы. По-видимому, греческая архитектура развилась по собственной, резко обозначающейся системе, а между тем эти твердые, гармоничные законы искусства, в сфере которых творил гений отдельных великих строителей, возникли не только ощупью, постепенными попытками и разысканиями. Древнему Египту принадлежит мысль колонны с базисом и капителью, сюда же относится и утолщение и уменьшение колонны, дополнительное к ней приспособление растительных форм, а также и система продольных каналообразных разрезов на столбах и колоннах.
Формы, в которых нельзя не признать элементов ионической капители, встречаются не только в египетской и ассирийской орнаментике, но и в ассирийских колоннах. Широкое распространение· всех этих отдельных составных частей, общее знакомство с ними во времена возникновения греческого искусства доказывают финикийские и персидские памятники. Но из всего ограниченного количества художественных форм, известного грекам, они тщательно выбрали лишь то, что годилось для преобразования в их духе. В неисчерпаемой фантастической массе египетских образцов канители нашлись только две главные формы, дослужившие темой, разработкой которой занялись греки. Они заимствовали не все и не в целом: отжившее они отбросили, а росткам, способным к жизни, придали неслыханно- прекрасное развитие. Дорические и ионические портики не имеют непосредственным образцом колонны догреческих народов, также как и общего типа греческого храма. Но все же достойная удивления архитектура их есть не одиночное изобретение одного строго последовательного ума, который производит формы из самой конструкции постройки, а символы и орнаменты для своих строительных целей заимствует впервые из природы. Основные зодческие элементы уже с самого начала перешли готовыми, и только в их развитии высказалась вполне творческая сила греческого гения; а возникновение их из природы и развитие из ремесл относится к догреческой эпохе. Старые формы ни в одной своей области не заключали бурного импульса и свежей здоровой жизни юношески-свежего греческого народа с их миром богов и мифов, с их способностью создавать живые образы и с их чувством понимания прекрасного.

2. Архаическое искусство.

Греция, как нация, достигла своего высшего значения и полной самостоятельности в одно время с персами, с которыми впоследствии ей суждено было помериться. Греческое искусство стало процветать впервые при дворе греческих тираннов, а это относится приблизительно к эпохе процветания лидийского царства. Местом происхождения греческих художеств, слава о которых дошла до вашего времени, были острова: Крит Самос, Хиос, Наксос, в связи с которыми находился и Парос.
Из архитектурных произведений впервые прославились: Гедеон ва Самосе и Артемисион в Ефесе. Самос считается родиной металлических изделий и архитектуры. Хиос и Наксос родиной мраморной скульптуры. Живопись ведет свое происхождение из Крита·, оттуда же вышли и лучшие строители. В Хиосе прославились четыре поколения скульпторов: Милас, его сын Миккиад, его внук Архерм и сыновья последнего: Вупал и Афений (ок. 540 г. до Р. Х.).
Во время успешных раскопок, предпринятых французами на Делосе и Самосе, сделаны недавно интересные открытия, бросающие совершенно новый свет на деятельность старых скульптурных школ на островах. К древнейшим раскопкам принадлежит пожертвованная одной накеиянкой (жит. Наксоса) в храм Артемиды на Делосе, очень старая, к сожалению не совсем хорошо сохранившаяся, статуя одетой женщины. Её плоская форма невольно напоминает греческое выражение «доска которым обозначались в древности примитивные изображения идолов. Но несмотря на всю простоту и безыскусственность этой статуи, в ней что-то такое самостоятельное, чисто-греческое, что бросается в глаза с первого же взгляда: ее приписывают VII веку до Р. Хр. По некоторым внешним особенностям она слегка напоминает египетские фигуры. Другая же, тоже одетая, но более Округленная женская статуя, найденная на Самосе, представляет скорее некоторое сходство с ассирийскими произведениями, хотя в общем все формы ее тоньше и прочувствованнее ассирийских: на ней тоже отражается влияние греческого духа. Но самое важное открытие представляет найденная на Делосе статуя бегущей женщины с крыльями на плечах и за спиною, с ласковым выражением на лице и с украшением на лбу — должно быть, Ника — победительница. Вся фигура рассчитана на передний вид: лицо и верхняя часть туловища обращены к зрителю, меж тем как бегущие ноги видны в профиль. Вследствие быстрого бега левая рука угловатым движением закинута на левое бедро; в правой руке богиня верно держала венок — символ победы. По выразительности движений, по определенно-обозначенному абрису худощавого тела и одежды, видно изящество и до некоторой степени художественное развитие греческого духа. Но и здесь можно заключить, что общая схема бегущей женщины есть до некоторой степени переделка рельефов и орнаментов в круглую скульптуру; значит, передача живых движений человеческого тела заимствовалась у барельефов и орнаментов в то время, когда уже существовала и даже достигла некоторого совершенства отвлеченная пластика в изображении головы и спокойно стоящего тела, доказательством чего служит самая «Ника». В старинных литературных преданиях упоминается, что Ника изображалась крылатой только хиосским скульптором Архермом: значит, в данном случае мы имеем образчик его Ники. Надо предполагать, что эта статуя происходит из Делоса, и весьма вероятно, что в ней мы обладаем произведением самого Архерма, ибо невдалеке, от неё найден соответствующий постамент с именами знаменитых хиосских художников Миккиада и Архерма.
Из всех, найденных до сих пор произведений древности, нельзя достоверно указать ни одного, которое можно было бы приписать критским скульпторам Скиллиду и Дипину, замечательным уже тем, что они пересадили искусство в Пелопонес. Из их учеников стали известны некоторые в Спарте, затем Тектей и Ангелион, создавшие Аполлона, несущего на руках Харит. Их учеником называют Эгинского художника Каллона.
Есть целый ряд оригинальных древних фигур обнаженных юношей, прототипом для которых может послужить так называемый Аполлон Тенейский в Мюнхене. В общей схеме они согласуются с древнейшим типом Аполлона, который изображался прежде или совершенно таким, или несколько схожим; но отчасти в этих статуях должно предположить и человеческие фигуры юношей, применяемые для могильных памятников. В них видны иногда более, иногда менее развитые формы, и разница эта происходит не только вследствие различия в стиле и времени, но и вследствие локальных особенностей; общий же характер преобладает, и его следует приписать древним критским скульптурным школам.
В Пелопонес-же переселился и Вафикл из Магнезии — города в Ионийской области — Карий, лежащей против Самоса, но время его жизни и деятельности точно не известно. Он создал художественно изукрашенное сиденье для старинной статуи Аполлона, на котором изображены были сцены из жизни богов и героев. Конечно, в этом случае Вафикл придерживался художественных преданий и обычаев своей страны, так что, при рассмотрении всего, им изображенного в этих сценах, перед нами являются как бы выдержки того мифологического материала, которым располагало старо-ионийское искусство. Зато к местному, старо-пелопонесскому искусству относится богато украшенный мифологическими же сценами ящик, или гробница — пожертвование коринѳской династии Кипселидов в храм Гереон в Олимпии. Ящик этот относится к VII стол. до Р. Хр.
Из Коринѳа и Халкиды на Евбее, которые рано начали вывозить свои вазы заграницу, заимствовали образцы для своих раскрашенных ваз аттические гончары, и вскоре стали тоже вывозить их главным образом в Этрурию, где они стали победоносно конкурировать с своими учителями. Около 500 года до Р. Хр. они изобрели новый способ раскрашиванья ваз, а именно: черные фигуры заменили красными и, совершенствуя постепенно этот способ, ста ли наводнять этим товаром все доступные им рынки. Это изобретение служит победоносным моментом выступления на сцену аѳинского искусства: до сих пор Аѳины не имели самостоятельного движения искусства, а заимствовались скорее у других народов. Из иностранных скульпторов наибольшее влияние на Аѳины оказывали художники из единоплеменного им Пароса: все древние скульптуры, найденные в Аѳинах, сделаны из паросского мрамора, а уже гораздо позднее паросские художники играли в Аѳинах ту же роль, какую теперь играют карарцы в Риме. Вообще, надо предполагать, в ту пору художники часто перекочевывали с места наместо. Алксинор из Наксоса работал в Беотии, Аристион из Пароса в Аѳинах. От Ендия, работавшего, судя по одной сохранившейся рукописи, надгробную статую умершей в Аѳинах ионянки, встречаются произведения и в Ефесе, и в Еретрии в малой Азии, и в Тегее в Аркадии. Мирон и Фидий обучались одно время в аргосской школе; надо думать, что и их старшие соплеменники ездили учиться в чужие страны. Из сохранившихся старо-аттических могильных памятников с изображениями умерших особенно поучительны два — Лисея и Аристиона. Первое — Лисея только раскрашено, меж тем как изображение Аристиона представляет раскрашенную плоскую рельефную работу. Лисей изображен в спокойной торжественной позе, как и подобает жрецу при возлиятельной жертве; в левой руке он держит люстрационную ветку, в правой кубок. Аристион представлен в доблестном украшении своего боевого вооружения с копьем в руке, в шлеме, панцире и поножах. На памятнике Лисея, под главной фигурой его в человеческий рост, находится другая маленькая, изображающая всадника, левой рукой держащего свободного подручного коня, — должно быть воспоминание о победе, одержанной покойным на ристалище. На памятнике Аристиона, на соответственном месте оставлено пустое пространство; верно, и здесь прежде находилось такое же изображение. В то время живопись и скульптура не исключали друг друга, но, как мы это видим на портрете Аристиона, краска служила необходимым дополнением всякой скульптурной работы; творец этого памятника, искусный Аристокл, вероятно, столько же был горд раскраской фигуры, сколько и её подкладкой. Оба эти творения относятся к VI ст. до Г. Хр., ко времени изгнания Пизистратидов· В эту эпоху, т. е. в 510 году, известнейшим художником в Аѳинах считался Антинор, ибо ему были поручены бронзовые изваяния обоих убийц тиранна, т.с. убийц Гиппарха, прославленных друзей Гармодия и Аристогитона. Памятник этот был поставлен на. самом видном месте аѳинского рынка. Когда Ксеркс овладел Аѳинами, он велел убрать и увезти в Персию этот провозвестник аѳинской свободы, откуда его возвратили обратно только при Александре, или одном из его последователей, Но греки скоро заменили похищенную Ксерксом группу другою, сделанною руками двух художников, Крития и Нисиота. Вероятно, эта новая группа, по возможности, должна была походить на первую; но различным воспоминаниям и подражаниям — между которыми встречаются и статуи — удалось теперь воспроизвести её общую композицию. Нападающие равномерным движением бросаются вперед: младший, Гармодий, несколько быстрее, размахнув высокоподнятой рукою с мечем для удара, между тем как старший, Аристогитон, придерживая левой рукою ножны, в правой держит меч наготове для удара поражения, или отпора. Выражение сильного движения и усилия придано несвободному, связанному положению и устарелым жестким формам; общая группировка фигур только кажется строго замкнутой. Но энергия, с которой художник вдумался в момент и положение дела, живость и осязательность движения, правдивость в воспроизведении обнаженных фигур, определенность, с которой он выразил то, что ему самому казалось выдающимся и значительным в форме и движении, — все это до сих пор бросается в глаза в мраморных подражаниях. Однако, несмотря на всю верность этих подражаний копирующих художников, по их произведениям нельзя произнести вполне верного суждения о стиле Антинора, Крития или Нисиота.
Совсем другим характером, чем этот замечательный памятник древне-аѳинской скульптуры, отличается искусство соседнего Аѳинам, но враждебного им, дорического острова Этны, которого самостоятельное значение было уничтожено Аѳинами в 458 г. Там тоже искусство достигло высокой степени развития, примером чего служат известные оригинальные фигуры на фронтонах храма Паллады, составляющие теперь драгоценнейшую принадлежность мюнхенской глиптотеки. На обоих фронтонах была изображена борьба эгинских героев с троянцами: на западном Аякс и Тевкр вместе с другими героями сторожат труп Ахилла, на восточном Теламон в сообществе с Гераклом, и Аѳина, помогающая отцам и сыновьям. В главных чертах оба произведения соответствуют друг другу; они, подымаясь от углов фронтона к его середине, не оставляют между собой пустых, ничего не говорящих промежутков, и заполняют его всего изображением самой разнообразной борьбы настолько, насколько это допускает ясность барельефа и типичность в выражении темы борьбы двух партий за тело убитого. По нахождении их (в 1811 г.), эти эгинские барельефы оказались неразрешимой загадкой для знатоков того времени: по тогдашним понятиям о греческом искусстве, они казались совсем не греческими. Знатоков приводили в изумление странностью и несовершенством в воспроизведении природы эти длинноногие фигуры с короткими туловищами и одеревенело-улыбающимися лицами. Но со времени открытия новых греческих древностей, эгинеты перестали казаться совсем обособленным, одиночным явлением; наблюдательность постепенно обострилась, и теперь, несмотря на кажущееся однообразие, легко определяется разница между богами и людьми, победителями и побежденными, неранеными и умирающими. Знаменитая, непонимаемая прежде эгинская улыбка есть ни что иное, как попытка выразить жизнь, движение и ощущение. Это замечается и здесь и на других древних скульптурных изображениях, где оно применяется на различных фигурах и с различными намерениями. Напр., на восточном фронтоне такая улыбка придана раненому воину с целью усилить впечатление. Вообще, восточный фронтон, несмотря на свое случайное или намеренное сходство с западным, принадлежит несколько более молодой ступени в развитии искусства. Вероятно, эта разница произошла вследствие различия во времени постройки, так как быстрому окончанию больших построек в Греции часто мешали политические события и другие случайности этого рода. Фронтонные фигуры соответствуют приблизительно времени персидских войн. Может быть, что один фронтон был окончен около 480 года, другой несколько позже, хотя непосредственно вслед за первым; во всяком случае оба фронтона были воздвигнуты никак не позже следующего -двадцатилетия, ибо эгинская школа никогда не поднималась выше той зрелости и оконченности архаического стиля, которыми отличаются оба фронтона. С помощью этих фронтонных фигур мы должны составить и общее представление об искусстве знаменитейшего эгинского художника Оната.
Другой вид дорического искусства можно назвать Мегарским, и примером его могут послужить фронтонные барельефы мегарской сокровищницы в Олимпии и метонные барельефы храма F в Селинунте. Те и другие относятся к концу VI столетия до Р. Хр., и воспроизводят одинаково борьбу гигантов, изображение силы и смелости, опасность и тесноту боя, падение и чувство мучительной и острой боли побежденных с той беспощадной осязательностью, которая проявляется всегда с преувеличенной силой там, где человек только что осилил и начал господствовать над средствами для выражения своих мыслей. Но как старейшие метопы в Селинунте, которые представляют более раннюю ступень в развитии искусства, и которых нельзя себе представить не в связи с рельефами храма F, так и Гереонские метопы суть отчасти отзвуки первобытной беспощадной дикости, а отчасти обладают спокойной наивной прелестью, которая иногда кажется даже вульгарной. Это показывает, что направление и развитие так называемого «мегарского стиля» разбрасывалось в разные стороны и системы, границы которых остались неуловимыми до сих нор. Впрочем, если мы будем руководствоваться фронтонными барельефами Мегары, гигантами храма F, или позднейшими селинунтскими метонами, то получим довольно ясное представление о регийском художнике Пиѳагоре, работавшем в I -й половине V столетия и создавшем целый ряд победных статуй в Олимпии. Чтобы уразуметь вполне его статую «хромого Филоктета», при взгляде на которую, кажется, сам страдаешь его муками, или его группу убивающих друг друга братьев Полиника и Етеокла, надо рассматривать их в связи с предыдущим.
К последнему периоду в развитии архаического искусства принадлежат метопы и обе фронтонные группы, составляющие пластические украшения храма Зевса в Олимпии. По собственному ли недоразумению или по ложному перетолкованию, только Павсания приписывает их одновременно и ученику Фидия Алкамену и позднейшему скульптору Пэонию. С древнейших уже времен Олимпия была местом пожертвований со всех сторон. Это был как бы сборный пункт произведений всех не только эллинских, но и иностранных школ и художников, которые приходили сюда, чтобы на месте исполнять заказанные им работы. Но туземной школы самостоятельного характера там не было. Вскоре после персидских войн, когда эллинское искусство достигло высшей степени своего развития, илейцы задумали воздвигнуть блестящий храм своему Зевсу. Из туземных архитекторов постройку мог вести только один Ливон, а между тем, храм и все, что в нем находилось, были окончены лишь в несколько десятилетий (приблизит. от 470 до 448). Надо предполагать, что здесь не обошлось без помощи иностранных зодчих и работников; тоже самое можно сказать и о скульптурных работах. Предполагается, что существовала северно-греческая школа искусства; недалеко была также и аргивская школа Агелада, а при таком соседстве следует думать, что как художники, так и работники могли, переходить в Илиду. Но Олимпия лежала к западу, и с запада же, из Сицилии и Великой Греции, приходили сюда самые блестящие бойцы для состязаний, принося с собою великолепные дары для посвящения богам. Скульптуры храма Зевса напоминают более всего скульптуры Селинунтской и западной школ; вероятно, на этом впоследствии будет основана определенная система. В полном своем составе эти скульптуры представляют богатую, разнообразную, но несколько оригинальную картину : разнообразие это производило бы еще большее впечатление, если бы мы могли видеть его в первоначальной своей пестро- раскрашенной форме. Ибо общее исполнение понятно только в том случае, когда удается представить себе уничтожившуюся теперь раскраску. Оба треугольные фронтона так наполнены фигурами, что средняя фигура всегда оказывается поставленной совершенно прямо;, только на восточном фронтоне, где изображены приготовления к ристанию Эномая и Пелопса, около средней фигуры поставлены еще две такие же прямые, а далее идут уже две спокойно стоящие четверки в упряже, окруженные сидящими на земле и коленопреклоненными людьми, тогда как на западном фронтоне, напротив, уже средняя фигура окружена дико двигающимися группами кентавров, порывистость движений которых увеличивается по мере приближения к углам, где наконец последние изображены падающими навзничь, а угол образуется фигурой, уже лежащей. Один фронтон наполнен фигурами, изображенными по большей части однообразно и принужденно, другой — со всеми признаками дикой первобытной гениальности, которая энергией и силой своих движений обнаруживает что-то в роде энтузиазма к животной жизни и случайной естественности. В первом проявляется неопытность и замешательство, во втором необузданность архаического искусства. Но все же это не два различные, противоположные произведения, а скорее две различные стороны одного и того же: при каждом новом сравнении мотивов, типов и работы обнаруживается снова близкое родство между ними: разделить их невозможно. Метопы, которые, судя по ходу постройки, хотя и должны быть древнее фронтонов, имеют с последними так много общего в стиле, что их следует причислить к одной и той же школе, несмотря на некоторые оригинальные нюансы, которые в них встречаются. Так напр., в метопе Атласа, на которой, среди общей обстановки, положительно выделяется топкостью отделки фигура Геракла, на этой метопе голова Геспериды удивительно напоминает общий тип головы нимфы в метопе Стимфалид, а расположения её одежды соответствуют общепринятому, несколько пустому и до утомления часто повторяющемуся мотиву. Уже потому, с какою легкостью гесперида поддерживает подушку, которая должна облегчать Гераклу тяжесть неба, мн имеем право заключить, что в этом произведении отражаются отдельные черты того наивного, народно-веселого миросозерцания, которым проникнуты все изображения приключений Атласа с Гераклом. Это та самая несколько вульгарная веселость, которая с грубой реальностью отражается в старинных селинунтских метопах Геркулеса с Керкопами, и как луч проскальзывает в -позднейших селинунтских метопах Зевса и Геры на Иде. Дикая же мощь западного фронтона напоминает скорее метопу Геркулеса, где он усмиряет дико рвущегося за ним быка.
Но для главного скульптурного произведения в Зевсовом храме, для статуи самого Зевса, к которому приступили уже по окончании общей постройки, илийцы обратились к аѳинскому художнику — Фидию.

3. Фидий и его современники.

Когда, благодаря персидским войнам и гегемонии, Аѳины возвысились над родственными им греческими племенами, то, как свои, так и чужестранные художники стали находить в них самый гостеприимный приют и обширную деятельность. Особенно посчастливилось им, когда город Фисея сделался главою аттико-делийского союза, приобрел нрава на острова и отдаленные берега малой Азии до Ликии на юге, до Трапезунта, Византии и Фракии на севере; тогда стало прибывать его богатство и могущество, и со всех сторон стекались таланты. Великие задачи, поставленные целью союза, были широко поняты и разрешены блистательно его главою. Предание, по которому рождение Еврипида, празднование победы Софоклом и сражение Эсхила при Саламине изображены одновременными событиями, имеет свою долю символической правды. Смелое и решительное пожертвование собственным существованием не только доставило господство и победу аѳинским гражданам, но еще послужило примером и вдохновением для тех, которые впоследствии придали великую славу Аѳинам Перикла и преобладание их над другими; аѳиняне, детьми или юношами, были свидетелями той великой эпохи, когда отцы их сражались на жизнь ина смерть. Рождение Фидия совпадает с Мараѳонской битвой или несколько ранее. Его отца звали Хармидом, а его учителями называют аѳинского скульптора Игию и главу аргивской школы Агелада. Между современными ему художниками в Аѳинах чаще всего называют живописца Полигнота и ваятелей Каламида и Мирона, но они были старше Фидия, особенно Полигнот. Последний пришел в Аѳины с острова Фасоса и происходил из семейства живописцев. Это был гордый человек, презиравший плату за свои картины, но награжденный в Дельфах большими почестями, а в Аѳинах правом гражданства. Он прославился своими фрескоподобными стенными картинами в одной галерее в Делфах. Сюжетом этих картин автору дослужили «Разрушение Трои» и «Подземный мир». В разрушении Трои средину картины занимает суд греческих героев над преступлением Аякса против Кассандры. Кассандра сидит на земле, обняла руками изображение Аѳины и как бы скрываясь под её защиту; преступник произносит клятву; Агамемнон, Менелай, Одиссей, Акамант, Полипит, сын Пирифоя, окружают эту сцену. Сзади возвышается Троянский акрополь, а над стеной акрополя выдается голова, деревяного коня. Создатель его, Эней разбрасывает камни разрушенной стены. Направо и налево виднеются следы дикого разрушения. Усталый Нестор уже собирается в дорогу, а неистовый Нептолем все еще свирепствует, убивая направо и налево. Кругом лежат убитые и раненые; некоторые трупы уносятся. Женщины и дети ищут убежища у алтарей, пленные троянка жалобно плачут; между ними же находится Андромаха с ребенком на груди, и дочери Приама: Медесикаста и Поликсена. Приам и Агинор сидят в полном отчаянии; Елена же, напротив, гордая княгиня: окружена рабынями, и ее умоляет Демофон, сын Фисея, освободить из рабства бабку его, Эфру; прекрасные рабыни Бризеида и Диомеда с восхищением взирают на Елену, роковая красота которой раздула войну. Картина, с одной стороны, замыкается сценой переселения Антенора из разоренной родины; дом его для отличия увешан шкурами пантер, ибо он единственный из троянцев, который был пощажен. На другой стороне картины изображена соответствующая сцена: снятие палатки Менелая и все приготовления к его отплытию, — с одной стороны земля, с другой море, доходящее до середины картины.
В сценах подземного мира изображен заросший тростником Ахерон с челном Харона и многострадальный Одиссей, спустившийся в своих странствованиях до самого ада и беседующий с тенями умерших. Он сидит на корточках и держит меч надо рвом, к которому с другой стороны подходит тень Тирезия; за ним видна сидящая тень Одиссеевой матери, Антиклеи. Подземный мир наполнен тенями знаменитых героев и грешников: Тития, Тантала, Сизифа, Агамемнона, Патрокла, Ахилла и друг. Демон ужаса сидит, оскалив зубы, на коже коршуна, и всей фигурой своей темно-синего цвета с безжалостной ясностью напоминает о всех ужасах отвержения. Известным фигурам Тантала и других живописец придал символ самых ужасных грехов — непочтения к родителям, кощунства и колдовства. Презирающие мистерии трудятся без успеха, ибо им не помогает Клеовея, жрица Димитры. Но в греческих представлениях о загробной жизни обеты мистериям не играли большой роли. В картине Полигнота не указано разницы между добром и злом. Что случалось с душами на поверхности земли и составляло их характер, то и остается с ними в преисподней. Парис смотрит на женщин, Тамарис слеп и лютня его разбита, а Актеон, который был растерзан собаками, сидит вместе с Автоноей, как и при жизни; Марсий, так жестоко наказанный Аполлоном, учит играть на флейте маленького Олимпоса. Ерифила изображена с тем же ожерельем, которое она. приобрела ценой постыдной измены, но наказания не терпит никакого. Ферсит играет с героями в кости, а невинные дочери Пандарея забавляются игрой в астрагалы. Самые славные герои не нашли здесь блаженства за свои подвиги. Счастье и несчастье, преступление и добродетель подлежат одним и тем же законам подземного мира; примирение свершилось, но не подало ни радости, ни надежды.
«Лучше хотел бы я в поле, как жалкий наемник, работать,
Чем над исчезнувших мертвой толпою господствовать жалкой.
Так говорит Ахилл Одиссею, а другой греческой саги, как история Адмета и Алкесты, нет в преданиях. Темами для этих больших, полных художественного смысла произведений Полигноту послужили отчасти эпические сказания, отчасти народные представления и даже народные шутки и остроты, отчасти же наконец вся сумма существовавших до него художественных типов и произведений; но, творя самостоятельно, он дал нам новый материал, оживленный и восполненный им образами его личного высокого гения. В его картинах отражаются такие возвышенные черты, что Аристотель желал, чтобы вся подрастающая молодежь могла их видеть и оценить. Технические средства, при помощи которых Полигнот достиг таких высоких результатов, были так ограничены, что в римские времена смеялись над теми, кто восхищался его картинами, называя это кокетством знатоков. Он был единственный из позднее прославившихся художников, у которого тело человеческое изображено как бы просвечивающимся сквозь обрисовывающие его одежды, и который отличался другими особенностями чисто классического искусства; и многие наивно предполагали, что эти особенности придуманы Полигнотом и суть результаты достигнутых им одним успехов. Его личным успехом в этом направлении следует признать скорее то обстоятельство, что, избежав общего схематического изображения одежд, он придал им свободное выразительное движение. В Аѳинах Полигнот писал в «Stoa Poikile», построенной Писианактом, одним из зятьев Кимона. Потом он писал в анакионе, кажется также в храме Фисея, а позднее, кажется, некоторые из его картин встречались в пинакотеке Пропилей. Вскоре, впрочем, его соперником но популярности в Аѳинах сделался Микон, хотя Полигнот мог скорее назваться его учителем и старшим товарищем. Микон занимался также и ваянием; его же кисти принадлежат картины, изображающие борьбу Аѳины с амазонками и другие подвиги Фисея; он же сообща с Паненом написал «Мараѳонскую битву » на которой находятся портреты Милтиада, Каллимаха и Кинегира.
О происхождении скульптора Каламида ничего не известно. Он прославился за превосходные изображения лошадей и за тонкую прелесть в отделке одежд, в которых он, подобно Полигноту, достиг известной подвижности и свободы, и наконец за сдержанную наивную ласковость и лукавую усмешку на лицах его статуй. Он, по-видимому, принадлежал к числу тех художников, которые любят придавать создаваемым ими образам новую жизнь и топкое милое чувство. К сожалению, между всеми найденными памятниками нельзя указать ни на один, по которому можно было бы составить верное заключение о его искусстве. Мирон из Елевеер, на границах Аттики с Беотией, известен как смелый новатор, в произведениях которого чувствуется мощное веяние нового времени.
В ссылках часто с именем Мирона в связи имя Пиѳагора. Оба любили сильное живое движение мотивов и свободно распоряжались достигнутыми ими средствами, разрывавшими старые оковы. Пиѳагора хвалят за то, что он впервые обратил внимание на старательное изображение волос, тогда как Мирон не избежал в этом случае общей рутины. Зато Пиѳагор был новичком в том, в чем Мирон достиг уже полного совершенства — в ритмичности и симметрии движущихся фигур, в горделивой и гармонической плавности, которую аттический мастер придал даже самым смелым порывистым движениям. Гениальность Мирона не ограничивается, конечно, этим рядом мотивов; умением схватывать и воспроизвести явления, совершившиеся в самый короткий момент, он отличается от других художников, и это бесспорно составляет его главную прелесть. Его согнувшийся метатель — „ Дискоболов» действительно несется, как стрела, пущенная из натянутого лука; Марсий, у которого внезапно появившаяся Аѳина выбивает из рук флейту, еще шатается под влиянием своей веселой пляски; на губах бегущего к цели Лада замерло, кажется, последнее дыхание; Персей бегом догоняет Медузу; на бронзовой группе в аѳинском акрополе Ерехѳей кажется действительно размахнувшимся, чтобы ударить Иммарада, О самом популярном произведении Мирона в последнее время, о знаменитой корове, которой так интересовался Гете, до сих пор еще нельзя составить полного понятия.
Такой художник, как Фидий, должен был рано начать удивлять всех образчиками своего гения. Говорят, что все, что исходило из его рук, являлось уже оконченным и чудесным, был ли это мрамор или бронза, творил ли он образы богов и героев или лепил пчел, мух и кузнечиков. Уже во время правления Кимона ему поручались большие работы. Его резцу принадлежит исполинская Аѳина-Промахос, которая высоко возвышалась над акрополем, как бы возвещая победу над Персами, и тринадцать медных фигур, пожертвованных Аѳинами, в виде десятины, из Мараѳонской добычи Дельфийскому храму. Здесь изображен был победоносный аѳинский предводитель Милтиад, окруженный Аѳиной и Аполлоном, даровавшими ему победу, и аттическими главными героями, защищавшими свое отечество. До сих пор сохранившийся храм Фисея обязан своим основанием торжественному перенесению останков Фисея из Скироса в Аѳины, предпринятому Кимоном с целью поднятия аѳинского патриотизма и значения Аѳин. В храме выражается оригинальная красота аттико-дорической архитектуры, совершеннейшим образчиком которой служит Парѳенон. Но, в противоположность совершенству Парѳенона, в храме указывают обыкновенно на следы некоторой дисгармонии; в архитектурных формах, равно как и в расположении фресок, в разнообразии украшений метоп и в новых сюжетах видны как бы попытки и опыты в создании. Внутри храма находились картины Полигнота и Микона, изображавшие подвиги Фисея; в скульптурных метопах с изображением подвигов Геркулеса и Фисея предполагают стиль Мирона. Скульптурные же фрески не являют ничего подобного: они сильно напоминают скульптуры Парѳенона, хотя принужденнее, ненатуральнее последних и далеко не достигают свободного развития фидиевого стиля. В этих фресках предполагают юношеское произведение Фидия, а расположение их объясняют его желанием испробовать свои силы на храме, украшенном внутри великими художниками.
Уже сделавшись знаменитым, Фидий был призван в Олимпию, где он с помощью одного из своих учеников создал своего Зевса — произведение, пользовавшееся великой славой уже в древности и не имевшее соперников ни в одном из произведений других художников. Статуя эта, имевшая такие размеры, что, казалось, едва помещалась в высоком и просторном храме, была мастерски исполнена из золота и слоновой кости, материалов, которые так охотно употреблялись греческими художниками. Она изображала бога сидящим на троне. В правой руке у него богиня победы, в левой скипетр, увенчанный орлом. Одежда, покрывающая все тело, грудь и руки, испещрена лилиями и фигурами. Трон, подножная скамья, постамент и перила украшены были бесчисленным множеством мифологических сцен и образов скульптурных, барельефных и живописных; у подножья трона танцующая богиня победы; скамья поддерживалась львами. Ѳиванские юноши, приносимые в жертву сфинксу, гибель Ниобид, подвиги и борьба героев, подобных Геркулесу и Фисею, — все это должно было напоминать зрителю о наказании и милости, исходящих от властителя богов и людей. Наглядное воспроизведение этих мифов, почерпнувших свою форму от поэтических и пластических художеств, было уже само по себе как бы жертвоприношением божеству и восхвалением его могущества. Голова фидиева Зевса не имела тех страстных мощных форм с львиным лбом и поднимающимися дыбом волосами, которые прежде переносились на него с «Зевса в Отриколи», и которые до сих пор приписываются ему консерваторами в науке. Голова имела крутой, так наз. греческий профиль, вообще присущий аттической школе. Волоса не подымались кверху: они падали густыми мягкими волнами, обрамляя лоб и лицо и ясно отделяясь от роскошной и мягкой бороды. Голова была увенчана золотым венком из масличных листьев. Выражение было величественное, царственное, но в то же время кроткое и милостивое; таким изображали его поэты, которые неисчерпаемы в похвалах этому произведению. Внизу Фидий поместил свою подпись, которая читалась много лет спустя; его потомки пользовалась во все времена большими почестями в Илиде.
По окончании Зевса, Фидия ожидало уже новое великое произведение в его родном городе — Аѳинах. Перикл стоял тогда на высоте своего могущества. Уже 6 лет прошло с тех пор, как аттико-делийская союзная казна перешла из-под покровительства делийского Аполлона в сокровищницу аѳинской богини. Но не возвышалось еще знаменитого храма, долженствовавшего вместить в себе вместе с союзной казной самое блестящее и драгоценное изображение Паллады, воздвигнутое отчасти на средства этой самой казны. Греки, жившие в малой Азии и на островах, всегда смотрели с восхищением и завистью на неисчерпаемые массы золота, восточный блеск и богатство персидских монархов· Эта приманка должна была уничтожиться и пересилиться Аѳинами, но более благородным способом. Национальное преимущество перед варварами, слабо сознаваемое греками до персидских войн, проснулось и окрепло в этой борьбе, к всячески поддерживалось и усиливалось аѳинскими государственными людьми. Но они решились привлекать всеобщее удивление и порабощать таким образом массы не богатством, а совершенными формами прекрасного искусства, для которых пригоден был самый драгоценный материал. Акрополь с своими храмами и статуями и сами Аѳины должны были доказывать и другу и врагу, что во всех отношениях они могли назваться главою эллинов и оком Эллады. «В то время», говорит Плутарх, «как вырастали творения, необыкновенные по своей величине, неподражаемые по своей прелести и красоте, ибо художники наперерыв старались облагородить и усовершенствовать свое искусство, в это время удивляешься прежде всего и более всего той быстроте, с которой они создавались. Творение, о котором можно было думать, что на него пошло несколько человеческих жизней, было окончено во время управления одного человека. Красота их была признана всеми по их возникновении, а их действие свежо и ново и поныне! От них веет юношеской свежестью, которая сохранилась в них на долгое время; в них как будто жило, вечная дута, не подверженная влиянию старости. Но как много ни было в то время великих художников, все же первый между ними был Фидий. Парѳенон, послуживший блестящим возобновлением старого храма, стоявшего на том .же месте, был начат в 447 г. до РХ. покончен в 434. Его архитекторами были Калликрат и Иктин. Пластические украшения храма и метопы отчасти веют прелестью старины, отчасти же носят на себе печать фидиевой гениальности. В изучении фресок, окружающих «cella» в виде узкой ленты, и фронтонных украшений, в которых мы так чувствительно ощущаем все недостающее, художники всех времен, возрастов и способностей найдут себе лучшие образцы, усвоят лучшую школу, если пожелают посвятить им свое искусство. Великий художник должен был неутомимо творить и изобретать как общее, так и частности, сам чертил и давал модели, надсматривал, поощрял и взыскивал.
Самой трудной работой была установка главной фигуры храма — колоссальной статуи Аѳины-Парѳенос; сделанной из золота и слоновой кости. В вышину она была 36 футов, т. е. настолько высока, что с трудом помещалась в отведенном для неё пространстве, — ни одного кусочка слоновой кости не сохранилось от этой статуи до вашего времени! Но постепенно, при тщательном собирании описаний, подходящих воспоминаний и ссылок, с помощью счастливых открытий более или менее совершенных копий и подражаний, удалось собрать и привести в надлежащий порядок все даже мельчайшие подробности в этом творении.
Выражение возвышенной величественности отнюдь не может быть достигнуто усилением и стремительностью движений, а лишь только их упрощением и смягчением. Закон этот тем применимее, чем больше фигура. То, что незаметно на маленькой фигуре, является нетерпимым на колоссе. Но тем неотразимее действует на нас эта колоссальность, если она представляется нам в строго очерченных, умеренных и просто подвижных формах. Простота была здесь тем более необходимым условием, что колосс-Парѳенос Фидия находился среди самой правильной и строго размеренной дорической cella храма и служил как бы центром всех этих прямых наклонных и горизонтальных линий. Статуя стояла прямо, в простом одеянии, ниспадающем глубокими волнистыми складками, без рукавов, в накидке, пояс к которой виднеется спереди. Правая нога всей подошвой твердо упиралась в землю и несла главную тяжесть тела, левая была слегка откинута назад. Плечо правой руки лежало вдоль верхней части туловища, предплечье же и самая кисть были вытянуты вперед. На открытой её ладони стояла Ника — крылатая богиня победы, постоянная спутница, вестница и прислужница Аѳины, также как и Зевса. Согнутая левая рука поддерживала за верхний край круглый щит, стоящий на земле, и держала копье. В пустом круглом углублении с внутренней стороны щита извивалась поднимавшаяся от земли змея, как символ Ерихфония. На голове высокий украшенный шлем, на груди эгида с извивающимися змейками и Горгонами дополняли общее вооружение. Следуя образцам старинного искусства, Фидий щедрой рукой, как из рога изобилия, осыпал фигуру Зевса целой массой второстепенных картин и преданий. Для Парѳенос он был умереннее: но и тут на всех плоских местах статуи, допускаемых её огромными размерами и простотою форм, приютились второстепенные украшения. На постаменте, в барельефе из золота и слоновой кости было изображено сотворение Пандоры; на высоком подъеме богини — борьба кентавров с лапиѳами; по краям с внутренней стороны щита — борьба богини с гигантами. На наружной же плоскости щита, середина которого занята была золотым горгонеоном, художник изобразил борьбу аѳинян с амазонками, и между сражающимися аѳинянами портреты — свой и Перикла; себя — лысым, с поднятыми обеими руками, поднимающими камень, Перикла — с лицом, несколько закрытым поднятою рукою с копьем, но узнаваемым. Конечно, общего эффекта, мы себе воспроизвести мысленно не можем, особенно эффекта красок, оттеняемых блеском золота и слоновой кости. Несмотря на теоретические познания и удачные раскопки, мы слишком отвыкли от действия красок и полихромии в скульптуре, чтобы вполне представить себе то впечатление, которое получалось от такой колоссальной статуи из золота и кости, какою была Парѳенос. В древности, когда, по общему признанию, суждения произносились удивительно верно и справедливо, произведение это, как и подобные ему, считалось вполне удовлетворяющим, Подчинимся же и мы этому суждению древности, и признаем также за факт, что под правой рукой Аѳины находилась подпорка в виде колонны, облегчающая статуе тяжелую фигуру Ники; это была техническая необходимость, которой подчинился Фидий и подчинялись другие художники в изображениях древнейших идолов.
В 438 году была окончена статуя Парѳенос и могла быть посвящена; она приковывала к себе все взгляды и запечатлевалась в душе каждого. Представлял ли себе аѳинянин свою богиню в мыслях, собирался ли каменотес изобразить ее на маленьком барельефе, — всегда и невольно случалось так, что её образ воспроизводился в формах, данных Фидием. По с окончанием самой статуи постройка храма не была, окончена; она продолжалась еще 4 года. Должно признать, что теперь Фидий был свободнее и мог самолично приняться за пластические украшения фронтонных фигур, на которых тогда остановилась работа; таким образом в знаменитой женской группе восточного фронтона следует признать собственноручную работу великого художника. От фронтонных фигур осталось слишком мало для ясного представления об общей композиции: но то, что мы видим или предполагаем, возбуждает тем большее удивление. Хотя во фронтонах эгинет довольно искусно замаскирована принужденность, происходящая вследствие трехугольного пространства, но все же она невольно чувствуется; это заметно также и на фронтонах Олимпийского храма, где однообразие и окаменелость форм противополагается смелому дикому движению. Надо предполагать, что ежедневное созерцание этих фронтонов заставило гений Фидия строго обдумать, что в них хорошо и велико, и что непонятно и ненатурально. Поэтому, во фронтонных фигурах Парѳенона кажется, что прежде всего принята во внимание самая композиция, а расположение архитектурных линий есть только естественная и целесообразная рамка для произведения. Затем, в предыдущих фронтонах эгинот и Олимпийского храма фигуры, хотя и расположены свободно и во весь рост, но задуманы и исполнены все же как для барельефа. И в фронтонах Парѳенона точка зрения на общую группировку фигур ограничена; но группы, как и отдельные фигуры, представляются нам скорее полной скульптурой, чем барельефом. Равномерное и тщательное исполнение фигур Парѳенона с задней стороны, где их нельзя было видеть, приводившее в такой восторг скульптора Ричля, составляет, но словам последнего, результат действительно божественного творческого наития, которое творит свободно и непроизвольно. Эта полная оконченность есть как бы символ, как бы указание на то, что фигуры, наполняющие фронтоны, должны быть действительно отдельными круглыми скульптурами, а не только задуманы таковыми. Образы эти, которые Канова считает новым откровением в искусстве, про которые Даннеккер восклицает: «они взяты из природы, но я не имел еще счастья видеть такую природу!» — принадлежат к высшим сферам существования, от которого они заимствованы. В созерцание их все с большим восторгом погружаются лучшие художники; так необходимо естественны они и так очевидны и в движении и в тонном покое, так благородны и совершенны по своей природе, так просты и велики, так тонки и глубоки в изображении форм!
Скульпторам, так живо восхищающимся этими барельефами, не по сердцу верное определение и поименование их. Оно и попятно: все находят здесь слишком большой материал для чувства удивления, чтобы предаваться едва разрешимым толкованиям. Но ради этого мы не должны забывать, что было совсем иначе во время возникновения этих произведений. К пониманию внешней красоты — как бы это чувство ни было развито в аѳинянах и как бы далеко оно ни распространилось в толпе — присоединялся еще сильнейший воодушевляющий материальный интерес. Тогда верили в богов и их священную историю. Подобно священному певцу, Фидий возвестил своим соотечественникам чудесное рождение Аѳины и день её творения; он открыл им, как боролись Посидон и Аѳина за обладание их великого отечества и как победила богиня, с которой их город и они сами составляли нечто единое. Так должны мы понимать, чем был Фидий для своих соотечественников.
Но единодушное воодушевление целого народа, который видит свое настоящее в идеальном свете, долго продолжаться не может. Жизнь народов, как и отдельных личностей, есть борьба, даже и в том случае, когда дело идет о высоких целях в их самом благородном значении. Век Перикла с своим творчеством не избежал этой борьбы и сопротивления. В пять лет, от 427 до 432 г., по величавому плану Мнесикла были воздвигнуты Пропилеи, составлявшие торжественный вход в акрополь. Впрочем, исполнение их не совсем соответствовало планам, ибо во время постройки возникла помеха, которая принудила к ограничениям и изменениям. В связи с Пропилеями перед южным флигелем возвышался бастион с храмом и балюстрадой Аѳины-Ники; но и здесь в общем исполнении чувствуется внешнее принуждение и внезапная перемена. Фрески храма стоят но искусству далеко ниже скульптур Парѳенона. Впрочем, из всех дошедших до нас древних произведений нет ни одного, которое так бы походило на эти скульптуры по чисто греческому, или, лучше сказать, аттическому, утонченному вкусу, как остатки балюстрадных барельефов с их прелестными быстро движущимися фигурами богинь победы. Что сделалось с художником во время исполнения этих барельефов, носящих такие ясные следы своего автора, мы не знаем. В старинных республиках средством для борьбы служили между прочим и процессы против отдельных лиц. Одной из первых жертв в борьбе против Перикла был Фидий. Талантливый преемник политики храмов должен был пасть за 1000 талантов; он исчез во тьме тюрем, служа как бы доказательством того мнения, что боги дают в удел своим любимцам и полное высшее счастье, и полное горе.
Такой выдающийся гений, как гений Фидия, оставляет особый отпечаток на своем времени и на своих последователях, — даже и в том случае, если последователи останутся далеко позади. Его манера творить и понимать искусство увлекала за собою других, я это особенно отражается на ремесленных произведениях того времени. Из работ резчиков, начавших и продолжавших свое мастерство при Фидии, особенно прекрасны и трогательны аттические могильные барельефы, которые далеко не совершенство по исполнению как целого, так и отдельных частей, но в общем в сильнейшей степени проникнуты греческим духом и античной красотою, а также и той благородной простотой и тихой величавостью, которую так восхвалял Винкельман. Особенно великолепны часто встречающиеся сцены борьбы всадников. На большом прекрасном могильном барельефе в Villa Albani в Риме изображен юноша, спрыгнувший с коня и держащий его за повод левой рукою, между тем как правой он готовится нанести удар противнику, падающему навзничь на землю; лошадь дико мечется позади юноши. В Аѳинах сохранился на своем первоначальном месте памятник Дексилея, погибшего 20-ти лет во время Коринѳской войны 394 года. Юноша изображен на лошади победоносно сражающимся с врагом, падающим на землю. Большинство могильных барельефов представляют собою семейные сцены, запечатлевающиеся в памяти у каждого зрителя. Многие выражают страдальчески грустное ощущение прощания с жизнью. Традиции Фидия отражаются и на священных рельефах, найденных в большом количестве около Асклепиеона и на маленьких рельефах, украшавших часто начало камней, с письменными записями. И те и другие внушают высокое понятие об аттических ремеслах.
Ко времени вскоре после Фидия из больших произведений относятся Елевсинские барельефы, между которыми возбудил особенное восхищение Ричля мальчик, стоящий между Димитрой и Корой, и монументальные скульптуры-фрески храма Аполлона в Вассах, в Аркадии. Строитель этого храма был Иктин, строивший Парѳенон, и потому, само собой разумеется, что и скульптурные работы в нем достались художникам, обучавшимся в Аѳинах. Вместе с достигнутым совершенством искусства, вместе с возможностью творить свободно и произвольно является и опасность необузданного стремления вперед; поэтому часто рядом с блестящими произведениями, нежными и прелестными, являются и такие, которые дышат удалью. К исполнителю Фигалийских фресок этот упрек не относится, хотя его произведения и не отличаются той тонкостью исполнения, которая так поднимает скульптуры Парѳенона и лучшие части баллюстрад Аѳины-Ники; им недостает также той возвышенной нежности и здравой естественности в одухотворении всех форм, которыми проникнуты последние. Продолжая борьбу кентавров Фидия, он заменил живость его искусства шумной возбужденностью, хотя порывы оргийного воодушевления двигаются при этом в потоке гармонических линий. В борьбе амазонок сцены неестественной борьбы перемешаны с удивительным искусством с радостными образами и ощущениями. В самых Аѳинах, на акрополе, по окончании Парѳенона, Пропилей, храма Аѳины-Ники и перестройки храма Аѳины-Полиас, приступили к постройке прекрасного ионийского храма Ерехѳиеона. Он знаменит своим сложным планом, соответствующим священным традициям храма, своей «галереей кор», в которой потолок поддерживается аѳинскими девами — прекрасный пластический прототип нынешних несчастных кариатид, — и чудесными украшениями вокруг северных дверей. Постройка, прерываемая пожарами и другими препятствиями, затянулась надолго; в конце V и даже в начале IV века храм все еще не был окончен. Время начала и конца его постройки точно неопределены и поныне.
Из отдельных статуй аттической школы, основанной Фидием сюда принадлежат несколько так часто повторяющихся стоящих фигур метателей дисков; из них «классическую статую», известную под именем «Энкриноменос», желательно было бы приписать Алкамену, если только возможно с справедливостью представить себе произведение Алкамена в такой форме и обстановке. Изогнутая фигура дискобола Мирона обнаруживает сильное физическое положение, на которое направлены вся тяжесть тела и все стремления духа. Необычность изгиба и движения всего тела, ясно чувствуемое приготовление к сильному прыжку, который должен сейчас воспоследовать, так необыкновенны, что, при его созерцании, невольно забываешь духовный элемент, присущий этой статуе, как произведению действительно великому. Стоящий метатель диска выражает своей позой движение вверх но пути. Здесь также усматривается полное напряжение, на которое направлено все внимание юноши для приобретения надлежащего положения, от которого зависит удача метанья. Но духовный элемент, интерес психологический здесь преобладает. Мотив определяется не выбором положения, а тем значением, которое ему соответствует. Метатель Мирона изображен твердо держащимся высшей степени телесного напряжения в момент бега, в стоящем же метателе кроме этого представлена и высшая степень чувства, воли, намерения и решения, которые обусловливают действие в предшествующую минуту. Хотя Пэоний, из Менды, и не назван учеником Фидия, но его статуя Ники, пожертвованная в 420 году мессинцами в Олимпию, обнаруживает его знакомство с аттическими образцами, особенно с балюстрадными барельефами Аѳины-Ники. Конечно, в понимании и исполнении формы, произведения Пэония стоят далеко ниже этих барельефов и скульптур Парѳенона, но в общем они производят впечатление чего-то смелого и гордого. По технике это творение образцовое: Ника, с развевающимися одеждами, сильным взмахом, подобным орлиному полету, бросается вниз от Зевса к тем, кому опа должна принеси, победу; благодаря искусному распределению материала, вся её фигура кажется свободно парящей в воздухе.
В раскрашенных вазах этой эпохи также отражается блеск развития высшего искусства. Подобно тому, как мы сравниваем черные раскрашенные вазы последнего чисто архаического стиля и краснофигурные вазы раннего строгого стиля с старинными раскрашенными и скульптурно-раскрашенными надгробными камнями Лисея, Аристиона и других, так и теперь, принимая во внимание различные сферы искусства, мы должны признать, по прозрачным одеждам и друг., влияние привычек, заимствованных от старинной живописи, особенно от Полигнота. И в вазах, расписанных красным и принадлежащих к раннему свободному процветанию этой живописи, и в чашах Дуриса и Евфрони усматривается, что часто интересы раскрашивателя ваз совершенно тождественны с теми, которые, как идеал, носились перед глазами Мирона и других представителей высшего искусства. Это было стремление изобразить человеческое тело в новых положениях и движениях, смелых поворотах и изгибах, и желание вполне насладиться этими мотивами, даже помимо мифологического сюжета, на котором они вращаются. Направление особой нежной миловидности, которым отличалось древнее искусство в своих стремлениях к совершенству, свободные черты полного совершенства, аттическая тенденция восхваления подвигов Фисея — все это служит нам образчиками непосредственного воспоминания о фигурах и группах великого искусства, отражающегося и видоизменяющегося на вазах. Под,впечатлением той высоты, которой достигла живопись и скульптура, раскрашиватели ваз делают попытки перешагнуть пределы цветов красного и черного, господствовавших тогда в технике. В отдельных случаях, при особенно тщательных работах, они стали придавать вазам и сосудам белый фон, который они потом разрисовывали пестрыми красками. Но эта манера, как и все другие попытки к большей пестроте удержались лишь для раскрашиванья определенной посуды, а именно для стройных лекифов, наполняемых благовонными жидкостями и употребляемых, по аттическому обычаю, исключительно при ! погребальных церемониях. В середине такого рисунка изображался обыкновенно надгробный памятник или камень, а иногда а просто земляная насыпь. Вокруг могилы группировались скорбящие и плачущие фигуры или жертвоприносящие. Часто к ним приближался прохожий путник, чтобы осведомиться, о ком эти стенанья. Иногда памятник окружался маленькими бесплотными душами, реже в таких сценах изображался Харон или сам умерший на своем одре. Эта живопись была проста, но выразительна, хотя редко она отличалась законченностью; это были скорее легкие наброски моментального обстоятельства, которое скоро должно позабыться. Часто они поспешны и небрежны, но редко грубы. Отдельные профили и руки отличаются иногда рафаэлевской красотой и изяществом; везде обнаруживается понимание благородства формы в выражении нежности, миловидности или боли. Против этих скромных произведений останавливаешься обыкновенно с чувством удивления и зависти: они доказывают, какое сильное влияние оказывал- тогда гений даже на скромные произведения ремесл.

4. Поликлет и его школа.

В то время, как Фидий творил свои чудесные произведения в Аѳинах, главою старинной аргосско-сикионской школы был знаменитый скульптор и известный учитель Поликлет. Он был моложе Фидия, и деятельность его простиралась до 428 г. до Р. Х. Он происходил из семейства художников: его отец Патрокл и братья Навкид и Дэдал были скульпторами. Поликлет был в то же время и архитектором, и в позднейшей древности о нем много писали. Но лучшим практическим руководством и образцом его искусства служит собственно одна из его статуй, а именно Дорифор, приобретший прозвище «канон». С этой статуи Поликлета, а также с его Диадумена и Амазонки остались снимки. Дорифор стоит в позе ходьбы, отставив левую ногу, обратив голову несколько в сторону, как бы присматриваясь; правая рука у него спущена, а левой он придерживает копье, лежащее на плече. Диадумен держит ноги в равномерном положении; голова у него также обращена несколько в сторону, но более подвижна и опущена. Обе руки приподняты, кисти рук на голове, где юноша повязывает себе повязку. Пропорции обеих статуи равномерны и прекрасны, хотя не так стройны, как в позднейшей древности, для которой они казались тяжеловесными. Также не колеблясь можно определить мнение тогдашних писателей об особенной манере расположения, изобретенной Поликлетом, и о некотором однообразии, отличавшем его статуи. Это именно та постановка шага, которая встречается и в Дорифоре и в Диадумене и в Амазонке. Как спокойна и обдуманна строго замкнутая поза последней, где её тело так гармонично подвигается вперед! Такое положение обнаруживает прекрасное строение, полное силы, нормальное отношение целого к отдельным частям, строго взвешенную, спокойную симметрию, и допускает тончайшее и равномерно-законченное исполнение всех частей. Но все же эти статуи производят впечатление чересчур сильной, почти грубой красоты, почему мы и понимаем легкое порицание людей позднейшего вкуса более, чем восторженные похвалы тонкой законченности и изящной красоты. Именно в этих произведениях желаемое действие обусловливается последней законченностью, признаваемой самим Поликлетом за настоящее откровение искусства. Мы не должны воображать себе его статуи окруженными нежным ореолом поэзии, составляющим преимущество аттического искусства; его статуи блистают красотой и оконченностью, тонкостью и гармонией линий в воспроизведении даже отдельных частей; этого-то не может постигнуть наша фантазия, ибо не имеет для этого точки опоры. Приняв в соображение различные эпохи и теории искусства, мы не ошибемся, предположив здесь аналогию с Леонардо, тоже изобретшим определенный тип целой школы. Из всех статуй, приписываемых Поликлету, более непосредственное впечатление на нас производит усталая амазонка, отдыхающая после напрасного боя, копии с которой находятся в Берлинском музее и в Braccuo nuovo в Ватикане. Она уже существовала, когда была открыта раненная, опирающаяся на копье амазонка, принадлежавшая, по видимому, аттической школе. Так называемая «амазонка Маттеи» есть позднейшая элегантная копия с Поликлетовой. Менее всего удалось составить понятие о Поликлетовой Гере из золота и слоновой кости, стоявшей в Аргосе. Однако нам известно, что, по мнению всех знатоков древнего искусства, статуя эта представляет собою дальнейший успех техники, так блистательно достигнутой Фидием. Совсем уверенно мы можем сказать только, во 1-х, что общий тип головы Поликлетовой Геры примыкает к общему типу, воспроизведенному в Аргосе, а во 2-х, что такое произведение такого известного культа должно было иметь огромное влияние на последующее искусство. С помощью аргивских монет и сохранившихся головок мы можем обозначить пределы, в которых должны заключаться наши представления, тем более, что .нам известно общее расположение статуи. Гера сидела на троне в длинной богатой одежде, не закрывавшей рук «белорукой богини». В одной руке у ней гранатовое яблоко, в другой скипетр с кукушкой наверху. Голову украшал обвивающий ее Stephanos, украшенный фигурками гор и харит. Но пока еще не удалось найти ничего, что давало бы полное представление обо всей статуе или только об её голове. Рядом с Герой Поликлета стояла статуя его брата Навкида, тоже из слоновой кости, изображавшая Гебу. Навкидом же были исполнены статуи Гермеса, Фрикса, приносящего в жертву барана, и метателя диска. Сикионо-аргивская школа занималась также статуями победы и даже чаще, чем это было принято у художников аттической школы.

5. Семейство Праксителя. Скопас.

Семейство Праксителя, художника и создателя книдской Афродиты и Гермеса с маленьким Дионисом на руках, стало известно и уважаемо в истории искусства уже за несколько поколений до своего знаменитого потомка, превзошедшего их всех своей славой. Старший Пракситель, дед знаменитого, работал в Аѳинах около 403 года, одновременно с Каламидом. Сын его и отец знаменитого Праксителя, вероятно, был Кефисодор, создавший, вскоре по 375 годе, прекрасную группу «Ирина с ребенком Плутусом на руках», копия с которой сохранилась в Мюнхенской глиптотеке. Богиня мира изображена во весь рост, в простой и спокойной позе, в длинном богатом аттическом одеянии; в левой руке опа держит маленького Плутуса с его рогом изобилия, а правой поддерживает длинный скипетр, упирающийся в землю. Голову, обрамленную густыми локонами, в изобилии падающими ей на затылок и на плечи, она склоняет к своему питомцу, протягивающему руку к её подбородку. Нежная кротость проглядывает в выражении её лица и движений, царственно полное телосложение и могучие пропорции ведут непосредственное происхождение от аттического искусства, тип лица также аттический известного периода развития. Такою должны мы представлять себе Димитру того времени, образ которой служит самым правдоподобным основанием для представления о подательнице мира — Ирине. Голова Диониса отличается такими же чертами. Из этого мы можем заключить, что это был тин лица, присущий семейству, знаменитого художника и, может быть, находившийся в его мастерской. Из произведений великого сына Кефисодота популярнейшим в древности считалась статуя Книдской Афродиты, полное понятие о которой дает нам прекрасная копия Мюнхенской глиптотеки. Между другими оригинальными его творениями известны также: статуя Сатира, наливающего вино из рога, находящегося в высокоприподнятой правой руке, в чашу, находящуюся в левой (несколько экземпляров этой статуи можно видеть в Дрезденском античном собрании), и статуя юного Аполлона, прислонившегося к стволу дерева, вверх по которому карабкается белка, в которую он целится стрелою. Но как мало все эти копии· и подражания могут заменить нам пропавшие оригиналы, доказывает чудесная находка Гермеса, в Олимпий, созданная рукою самого Праксителя. Находка эта не только расширила понятие об искусстве самого Праксителя, или о древнем искусстве, по и об искусстве вообще. Такой же толчок в понимании художеств дала, но в еще большей степени, в начале нашего столетия скульптура Парѳенона. Гермес Праксителя, Ника из Самофраки в Лувре и Пергамские скульптуры Берлинского музея — вот высшие пункты в истории художеств и новые масштабы для позднейших художников. Художническое поприще, подобное Праксителеву, должно было заключать в себе следы гигантских успехов, и надо предполагать, что уже мальчиком, а позднее юношей, он всей душей предался искусству своего отца и учителя. Как ни восхитительно было бы проследить и постепенно уяснить себе зарождение и полное развитие его личной гениальности, у нас нет к атому никаких средств. Надо предполагать, что Книдская Афродита была первым из его творений, достигнувших полной и свободной высоты своей; определеннее можно сказать, что Гермес не юношеское произведение, ибо он проявляет высшую степень в развитии человеческого гения. Черты сходства Гермеса с Ириной Кефисодота, лежат не глубоко. В обоих случаях это высокие фигуры во весь рост, с ребенком на руках; в обоих случаях правая рука приподнята, голова ласково обращена к питомцу, которому придан какой нибудь атрибут. Выражение мягкой, нежной ласки, соответствующее общему повороту головы, встречается также в обоих группах, но как живо и одушевленно это ощущение в Гермесе, насколько совершеннее и изящнее как общий вид, так и отдельные части в произведении младшего художника! И разница эта происходит не оттого только, что от Кефисодота остались только копии, а от Праксителя мы обладаем оригиналом. Как снисходительно мы ни относились к статуе Ирины, все же, сопоставив ее мысленно с Пракситолевым Гермесом, мы должны сознаться, что общее начертание первой рассчитано только на прямое, простое исполнение, тогда, как во втором все доведено до тончайшего и полнейшего совершенства, с которым, судя по Мюнхенской Ирине, нельзя было и сравнивать оригиналы Кефисодота. Мы доймем это лучше, если сопоставим эту олимпийскую группу с бельведерским Гермесом, которого принято было прежде называть Антиноем. Прав был Пуссен, восхищаясь её прокрасивши пропорциональными формами, но все же в ней нельзя предположить Праксителеву красоту и прелесть. Какой тяжеловесной и печальной кажется эта ватиканская статуя рядом с сердечной миловидностью, цветущей прелестью и чисто божественной веселостью, выражаемой всей фигурой Праксителева Гермеса, полной, в то же время, мощной и непреодолимой силы. А между тем родство обеих фигур несомненно, ибо ватиканская ведет свое происхождение от Праксителевой. Чтобы вполне оценить успехи времени, достаточно сравнить простой мотив складок в одежде Ирины с свободно-вьющейся, доведенной до совершенства скульптурной материей одежды Гермеса, развешанной за ним на дереве. Наконец сравним только обе головы: в тихих спокойных чертах головы Ирины всякое ощущение, всякая мысль кажутся уснувшими, между тем как выражение лица Гермеса так и искрится умом и одушевлением, еще более возвышающим его прелесть. Оба тина головок разнятся не по одному?только времени их исполнения. Женские головки Праксителя были также полны той тонкой, полной одушевления законченностью всех форм, которой отличается всякий образ им созданный; как будто он состязался с самой природой своим неисчерпаемым богатством форм и образов. В голове Гермеса, принадлежащей резцу Праксителя, находят некоторое .сходство с Лисипповой головой Апоксиомена. Сходство это не следует ни преувеличивать, ни превозносить. Пракситель был старше Лисиппа, и хотя оба художника работали под веянием одной и той же идеи и преследовали одинаковые идеалы, искусство Лиеиппа коренится в аргивско-сикионской школе бронз, искусство же Праксителя в аттических мраморных скульптурах. Тип головы Лисиппова Апоксиомена ведет свое происхождение от Дорифора Поликлета, тип головы Гермеса — от старо-аттических статуй, и его можно проследить со времени «метателя диска» Мирона. Слава и популярность Праксителя в древности была так велика, что ее можно сравнить только с популярностью, которой пользовался Корреджио в XVII и XVIII столетиях.
Немудрено, что тем сильнее было его влияние на позднейших художников. Мы часто встречаемся с отзвуками его гения даже там, где это трудно и предположить, ибо мы не можем себе представить всего богатства его искусства, всей значительности завещанного им материала. Формы его неисчислимы и разнобразны, и от них, как искры, разлетается во все стороны новая жизнь, могучие картины и бескровные тени, отзвуки и подражания, копии и заимствования, передачи, преувеличения,ослабления и недоразумения. Упомянутый уже пример Антиноя показывает нам, как постепенно потухает жизненность, проникающая творения художника и оставляющая на нем печать его личности, если стереть с него отблеск полной законченности.
Двое из сыновей Праксителя наследовали его искусство: одного звали Кефисодотом, как и деда, другого Тимархом. Оба работали над изображением Менандра для Аѳинского театра. Есть предположение, что две сидящие статуи Менандра и Посидиппа, находящиеся ныне в Ватикане, вывезены из аѳинского театра и суть оригинальные произведения Кефисодота и Тимарха; и действительно, по простой, искусной работе они заслуживают свое великое имя.
Рядом с Праксителем, большим почетом в древности пользовался плодовитый скульптор Скопас. Некоторые его сюжеты напоминают Праксителя. В Риме, во времена Плиния, не знали кому приписать большую группу Ниобеи с умирающими детьми, Скопасу или Праксителю. Произведение, пользовавшееся особым восхищением современников, была объемистая группа: Посидон, Ахилл, Нереиды и Тритоны, — должно быть, «Нереиды со щитом Ахилла». Скопас принимал участие в работе фронтонных фигур Тегейского храма Аѳины и в самой архитектуре храма, по к сожалению от них остались лишь никуда негодные обломки. Он работал также и на малоазийском берегу в Ионии и Карий. Прежде малоазийские берега принимали самостоятельное, а иногда и решающее участие в движении греческого искусства, зачавшегося на островах. Старинные сидящие статуи священной дороги в Милете, аѳинские раскопки, с которыми у них много общего и, наконец, последние раскопки на островах свидетельствуют о ранних ступенях и родах в развитии Ионического искусства, а рельефы памятника, известного под именем «памятника Гарпий» из Ксанфоса в Ликии, находящиеся ныне в Лондоне, дополняют наши представления о распространении архаического искусства. Влияние великой эпохи Фидия отразилось во всех греческих и полугреческих странах м. Азии. Во времена Скопаса, во 2-й половине IV столетия, был построен храм Артемиды в Ефесе, и одно из чудес света — Мавзолей в Галикарнасе. Эти постройки привлекли сюда со всех концов Греции множество художников, в том числе и Скопаса. Приблизительное понятие об его искусстве мы можем получить, рассматривая лучшие, из весьма неодинаковых, скульптуры Мавзолея, а руководствуясь колонными рельефами, привезенными из Ефеса в Лондон, мы поймем, какова должна была быть колонна Ефесского храма, вышедшая из рук Скопаса. Чего нибудь более определенного о личности этого художника мы сказать не можем, ибо до сих пор мы не имеем права вывести определенное заключение о быстрой, поверхностной, предприимчивой и плодовитой его деятельности. В общем однако следует сказать, что лучшие барельефы Амазонок на Мавзолее, при всей своей красоте и изяществе своих стройных образов, все же стоят далеко ниже хотя бы мощной, сжатой, полной силы картины борьбы амазонок на фигалийских фресках. В то время любили более пространные, но более пустые барельефы, чем во времена Фидиева влияния. Такие фрески с далеко отстоящими друг от друга фигурами находятся, например, на чудесном памятнике Лисикрата, поставленном в Аѳинах в память хорагической победы в 336 году. В общем они производить довольно сильное впечатление, подобное тому, которые производят разрисованные узкие помпейские орнаменты. Изменчивость вкуса проявилась здесь не на отдельных честях, а зараз в общем расположении.
Подобно тому как в V столетии аттические рисунки на вазах были отблеском высшего искусства Мирона и Фидия, так и прелестные терракотовые фигурки, найденные в последнее время в таком изобилии в Танагре, сделали нагляднее и богаче мир форм эпохи Праксителя. Эти хрупкие фигурки вскоре получили всемирную известность за необыкновенную прелесть постановки движений и форм, за неисчерпаемое разнообразие сюжетов при очевидной бедности основных форм, прежде же всего за пестроту красок на хорошо сохранявшихся экземплярах. Наши ближайшие предки представляли себе все антики непременно серыми. Теоретические познания действуют медленно и не дают живого представления о больших раскрашенных скульптурах. Даже в исключительно счастливых случаях первоначальное действие красок казалось непонятным, почти загадочным. Наконец, сделалось возможным, хотя и на небольших произведениях определенного рода, осязательно представить себе, какою была греческая разрисованная скульптура, и порадоваться живой, веселой и в то же время гармоничной пестроте, глядя на фигурки женщин и девушек с их богатыми, грациозно приподнятыми платьями, опахалами, широкополыми и остроконечными шляпами. Рядом с этими миловидными фигурками, мужские отступают на задний план, хотя тут видны не одни прыгающие и играющие эроты; сюжетами взяты и мальчики с птичкой или другой какой игрушкой и жаждущие сирены и наконец одна известная сцена, где цирюльник возится с головой почтенного гражданина. Женские головки, будь это богиня, как Артемида, муза или нимфа, или обыкновенная смертная, носят на себе отпечаток одного типа, постоянно непробиваемого и улучшаемого, сообразно идеалу каждого художника, стремящегося к известному совершенству.
Для понимания высокой живописи IV-го столетия у нас нет, к несчастию, достаточного количества наглядных примеров, так как вазная живопись, но естественному ходу искусства, представляет ту границу, где кончается искусство и начинается ремесло, и не дает нашей фантазии путеводной нити для суждения. Высокое мнение мы получаем о живописце Зевксисе, лепившем также из глины:, но мы хвалим его не за верность иллюзии, которая приписывается каждому художнику его современниками, а на большую его картину, изображающую Кентавров и так прекрасно описанную Лукианом. Этот действительный ценитель искусства не находит достаточно выражений для похвалы Зевксису. Вот имена других знаменитых живописцев этого столетия: Паррасий, Тиманф, Памфил, Павсий, Никий, помогавший самому Праксителю при выборе красок для его статуй, и наконец Евфранор, рисовавший героев, известный также и как ваятель.

6. Лисипп и Апеллес.

Скульптор Лисипп из Сикиона и живописец Апеллес из Колофона были те художники, которые чаще других писали и лепили портреты Александра Великого. Это били две звезды искусства, стоящие вблизи ослепительного светила великого завоевателя. Античные критики того времени, находившие творения Поликлета однообразными и тяжеловесными, обрели в Лисиппе вершину искусства и норму для своих художественных приговоров. Они восхваляли его за то, что он сделал легкими и грациозными те формы, которые прежде, создаваясь по общему шаблону, были тяжелы и неграциозны, за то, что фигуры его были выше и стройнее, головы их меньше, — одним словом, что на место «канона» Поликлета он дал искусству новые формы. При этом сравнении с Поликлетом обнаруживается, что Лисипп сделал действительные успехи в изображении волос, и достиг самой тщательной симметрии и самой тонкой отделки в исполнении мелочей. Этот приговор древности стал понятен с тех пор, как удалось найти прекрасную копию Лисиппова Апоксиомена — это случилось в 1849 г. в Риме в Трастевере — и сравнить ее с «Дорифором„ Поликлета, признанным позднее. Дорифор имеет прекрасные полные пропорции, но фигура его не достаточно стройна и высока; голова, по отношению к целому, довольно велика, как это часто встречается в природе; за норму этой статуи не взяты фигуры с выдающимися маленькими головками, размеры которых не бросаются в глаза, а кажутся естественными. Дорифор стоить просто и спокойно, в скромной позе, обозначающей смену движений в скульптуре очень обыкновенной и всегда хорошо действующей на зрителя; правая йога упирается твердо, левая несколько отодвинута назад, как бы для шага, верхняя часть туловища мало выдвигается из обыкновенного положения тела; голове и правой руке приданы умеренные, простые и ясные обороты; волосы, как резные, обрамляют форму черепа, не закрывая его. Лицо представляет сильные, здоровые, по простые формы и плоскости; под гладким, невысоким лбом под углом начинается прямая линия носа, нижняя часть лица широкая и полная. Апоксиомен же напротив представляет необыкновенно высокого стройного юношу, с маленькой головой и высокой шеей. Ноги не обозначают перемены в движении и положении; но общая постановка только кажется спокойной, в действительности же опа гораздо искуснее и подвижнее. Ноги широко раздвинуты, как будто юноша сейчас же покачнется; правое бедро выдается несколько из простой прямой линии. Если окинуть глазом весь контур сверху вниз и обратно, то окажется, что этот прекрасный быстро и верно очерченный общий абрис состоит из множества движущихся и волнующихся линий. Волосы на голове имеют своеобразную самостоятельную красоту, сквозь них формы черепа вполне понятны, лоб значительно выдается вперед и благодаря ясно очерченным сочленениям кажется подвижным и полным жизни. Верхняя часть лба несколько надвинута на нижнюю, из-под которой нос выдается; на голове, как и во всем теле, все формы богаче, разнообразнее и индивидуальнее. Они действуют не просто как формы и плоскости: каждая точка имеет здесь свое значение: линии разбегаются, прекрещиваютея, пересекаются; тонкая и определенная пластика дает заметную и самостоятельную игру света и тени, близкую действительному впечатлению живописи. Если бы даже мы могли представить себе Поликлетова Дорифора еще более законченным по тонкости исполнения, если бы нам удалось достигнуть полного представления этой топкости, не оправдываемого вышеупомянутой античной критикой, то и тогда мы должны были сказать, что все же в Апоксиомене обнаруживается дух новой, более нам близкой эпохи, чуждый прекрасной тонкой области Поликлетова искусства Искусство Лисиппа было построено на Поликлетовом, под влиянием его созерцания и ему в противоположность, — недаром же Лисипп называет Дорифора своим учителем. Можно сказать, что Лисипп. так относится к Поликлету, как Пракситель к Фидию. Даже в манере производить формы, не смотря на разные эпохи, чувствуется это родство; с одной стороны, блестящая, резкообозначенная красота общего в каждой отдельной, ясно ограниченной форме, свойственная искусству лить из бронзы, а с другой тонкая нежная прелесть, носящаяся, как легкое прозрачное покрывало, над всей фигурой у Фидия и Праксителя. Уже выше я указывал, как чувствуется в основных формах одновременность Фидия и Поликлета, и как условны общие идеалы, к которым стремились Лисипп и Пракситель. Существует очень много точек зрения, с которых обозревается манера этих двух великих художников, связь между ними и их противоположность.
Число произведений Лисиппа доходило до 1500; это были и большие группы, и отдельные статуи, изображавшие богов и героев, и портреты, и упряжки, и охоты, и львы, словом — разнороднейшие предметы, а также и смелые олицетворения, как, напр., случайный образ Каира. Лисипп и Пракситель совершенно подчинили себе последующее искусство. Общая форма личного типа, которую мы видим в статуе Апоксиомена, встречается позже в постоянных вариациях, иногда грубых и манерных, но всегда с узнаваемыми общими чертами, и на головах богов, напр., лицо Отриколийского Зевса, и на других статуях. Идеалы богов потерпели под влиянием его искусственное преобразование, также как всякий стремился придать своему творению положения и формы, приобретенные Лисиппом. Но и здесь возможность влияния и подражания так многочисленна, что во многих случаях трудно указать с достоверностью, как далеко распространились посредственно или непосредственно образцы Лисиппова искусства. Особенно заметно отразилось влияние Лисиппа на статуях: Мелеагра, принадлежащей, кажется, его сыну Евѳикрату, и Нищего Мальчика, в котором думают признать творение Веды. Здесь же следует назвать Колоссы Диоскуров в Monte Cavailo и Амазонку Маттеи.
Подобно Каиру Лисиппа, Апеллес написал пространную и остроумную аллегорию «Клеветы», описание которой побудило многих современных художников создать соответствующие произведения. Самыми знаменитыми его картинами были: Артемида, окруженная нимфами, и Афродита-Анадиомена, выходящая из морских волн. Фигура Артемиды походила, кажется, на Версальскую. Богиня же, родившаяся из пены, на картине Апелесса, выдавалась из воды только верхней частью туловища, нижня же, хотя и покрытая водою, сквозила из нее; руками она выжимала пену из своих мокрых волос. Может быть, здесь следует упомянуть также и Хариту Апеллеса, отличающуюся нежной прелестью исполнения и тонким чувством, проникавшим её очаровательные формы и так возвышавшим Апеллеса над другими живописцами древности. Нечто подобное встречаем мы только в некоторых помпейских картинах. Возможность сделать действительную оценку произведений Апеллеса безвозвратно потеряна для нас вместе с его произведениями. О нем рассказывают, что он рисовал вещи, невозможные в живописи, напр., гром и молнию.
Лисипп и Апеллес считались художниками, достигшими крайней меры возможной техники. И действительно, они не знали препятствий для воспроизведения задуманных образов: боги и герои, портреты всякого рода, дикие группы в бою, наивные жанровые сцены, остроумные аллегории — все поддавалось их творчеству. После Лисиппа в греческое пластическое искусство уже не вводилось более нового формального принципа; явились новые задачи и новый материал, по для воспроизведения их довольствовались раз приобретенными средствами. Средства эти были расширены, утончены, развиты, но открытая дорога была достаточно широка для восприятия всего, в чем нуждались позже, но с Лисиппом и Апеллесом были окончательно побеждены трудности познания мира естественного и духовного, господствовавшие и над последующим развитием.

7. Греческое искусство в эпоху Диадохов. Пергам. Родос. Рим.

Во время высшего процветания искусства, предводительство принадлежало самой Элладе вообще и Аѳинам в особенности. Но для задач нового времени у маленькой греческой общины, служившей постоянным яблоком раздора в египетских и македонских смутах, не хватало больше сил ни материальных, ни нравственных. Старые центры искусства — Аѳины и Сикион все еще продолжали свою деятельность, Греция все также была полна художественными сокровищами, а Аѳины предметом восхищения для грядущих поколений. В каком-то экстазе филэлленизма продолжали могущественные князья украшать Аѳины, чтобы быть там чествуемыми. Но духовное предводительство пало вместе с политическим, а торговля и богатства перешли в другие города и государства. Рядом с Александрией и Антиохией Аѳины казались идиллическим, дачным местопребыванием, способствующим мирным научным занятиям. Великое искусство, уже после Пелопонесской войны переставшее служить исключительно религиозному культу и нераздельной с ним государственной жизни, делалось все доступнее и обыкновеннее, элленический и элленизированный мир был полон статуй. Плиний утверждает, что не было возможности их всех перечислить: «во время одного эдильства М. Скавра, рассказывает он, в наскоро построенном театре было поставлено около 3,000 греческих статуй». После покорения Ахайи, Муммий наводнил Рим греческими художественными произведениями; многое было привезено и Лукуллами. И все же, по уверениям Муциана, в Родосе осталось 3,000 раскрашенных столбов и не менее того во Аѳинах, Делфах и Олимпии. Необходимость в искусстве, привычка к нему и огромная творческая деятельность сделались необходимою частью жизни.
Птоломеи, Лисимах и владетели Македонии часто изъявляли знаки своей милости о-ву Самофрак, уважаемому за его мистерии, и оставили там следы своего владычества в виде различных сооружений. Когда Димитрий Полиоркет, сын Антигона., в 306 году, одержал блистательную и решительную победу над Птоломеем у Кипрского Саламина, после которой принял титул царя и завещал его сыну, — Селевк, Птолемей, Кассандр, Лисимах, со своей стороны, следовали этому примеру, — он увековечил славу победы и победителя огромным жертвоприношением: это была большая мраморная статуя Ники, которая, стоя на носу корабля, сильным живым движением стремится по направлению движения судна. Одежды её развеваются, крылья распущены; вытянутой правой рукой она подносит ко рту длинную трубу, как бы с намерением громко прославить победу.
В статуе этой, которая, если не ошибаемся, находится теперь в Лувре, соединены: смелая концепция целого с мастерским и оконченным исполнением, широкая, полная красота, с тонким чувством изящного, ясное определенное действие главной массы с богатством и нежностью отдельных частей. Трудная задача сопоставить противоположность или единство тела и одежды, над которой так много работали в древнейшем искусстве, разрешена здесь с шутливой уверенностью; великое дело, начатое Фидием, было теперь доведено до совершенства; к богатому и свободному развитию скульптуры присоединился почти современный интерес к изображению одежды. В Гермесе Праксителя и в Самофракской Нике приходится снова удивляться, как много было сделано в этом направлении в древности и как, несмотря на то, что это было необходимо подразумеваемой частью полного исполнения, оно не выдавалось из общего и не резало всем глаз. Год постановки Ники не определен с точностью и весьма возможно, что она была воздвигнута не непосредственно после победы, а несколько позже, около 294 г. Во всяком случае непреложным фактом в истории искусства является то обстоятельство, что такое произведение было исполнено позже 300 г. до РХ.; оно показывает, на что было способно греческое искусство под могущественным влиянием Праксителя и Лисиппа.
100 лет спустя, Пергамский царь Аттал I-й воздвигнул на аѳинском акрополе обширную группу, состоящую из многих фигур. В 229 году он вытеснил из пределов своего государства келтов, вторгшихся в греческие владения. Эту победу он поставил на ряду с величайшими победами, упомянутыми в истории и преданиях Греции, на ряду с битвами богов с титанами, Фисея с амазонками и Мараѳонской. Все эти 4 битвы изображены в пожертвованных им группах, состоящих из скульптурных круглых фигур и имеющих в разрезе около 2-х греческих локтей; размеры эти для того времени необыкновенны. Теперь удалось, благодаря открытию Брунна, разыскать и привести в первобытный порядок целый ряд этих аттальских статуй, разбросанных по различным музеям. Когда и каким образом они были перевезены в Италию, еще не совсем ясно; в IV веке после РХ. они еще находились в аѳинском акрополе. Фигуры, найденные доселе, суть изображения побежденных: гигантов, амазонок, персов и галлов. Все они изображены в момент живого движения то падающими, то опускающимися назад, то коленопреклоненными, то распростертыми по земле, умирающими и испустившими последнее дыхание, в тщетной борьбе против победителей, действующих сверху. Работа исполнена мастерски и энергично, но неравномерно закончена во всех фигурах. Напр., фигура коленопреклоненного перса в Ватикане положительно выдающаяся, меж тем как все другие посредственны и небрежны. Впрочем, в таком произведении, каким было это аттическое пожертвование, должны были попадаться неровности. Неровности эти, в связи с необыкновенным масштабом фигур, подали повод открывшему их предположить, что Аттал пожертвовал аѳинянам лишь уменьшенную копию, исполненную его художниками, с памятника, воздвигнутого в больших размерах в самом Пергаме. Во всяком случае, и в Пергаме были подобные еще и более величественные монументы в честь победы Аттала. В записках Плиния о скульпторах из бронзы сказано, что победы Аттала І-го и Евмена II над галлами были изображены художниками Истоном, Ѳиромахомг, Стратоником и Аптигоном. Неясные следы этих статуй, найденные в Пергаме, подтверждают то мнение, по которому эти статуи должны были быть из бронзы, и указывают также, что они были воздвигнуты для прославления побед не только над келтами, но и над Антиохом. Давно уже и совершенно справедливо были приписаны Пергамской школе: группа Галлов в Villa Ludovisi в Риме и статуя умирающего галла в Капитолийском музее. В них нельзя не признать близкого родства с статуями Аттальскими, из которых одна на мотив умирающего галла сильно напоминает капитолийскую. Статуя эта, называвшаяся прежде «умирающим воином» и воспетая Байроном, действительно производит глубокое впечатление на всякого понимающего зрителя. Мощный воин — герой, национальность которого сразу определяется по чертам лица, прическе, усам и ожерелью, склонился над своим щитом и сломанным рогом, как бы не желая отдать их неприятелю, как не отдает ему и самого себя, предпочитая умереть от большой раны, нанесенной себе самому в грудь. Тело его обнажено, ибо кельты, в смелой гордости, любили таким образом подвергать себя опасности греческого оружия: тело это обнаруживает стройное сложение и крепкую закаленную силу; мускулы вылиты словно из стали, кожа эластична и нечувствительна, как самая гибкая ткань. Из бронзы следовало бы вылить это сильное закаленное тело, заключающее в себе столь же сильную и непоколебимую душу; однако же сохранившаяся мраморная статуя сделана с таким свежим, живым и обдуманным искусством, что пет причины по считать ее оригинальным произведением. Еще большее впечатление производит группа в Villa Ludovisi по мысли, в нее вложенной; на ней галл изображен убивающим собственную жену, и пронзающим себя самого в грудь тем же мечем — освободителем, чтобы не подвергнуться постыдному рабству, бывшему уделом побежденных. Здесь следует заметить, что такое изображение было немыслимо во времена Александра и Аристотеля. Искусство, заимствованное от древности, служило для грубых, исторически верных характеристик: здесь же сам эллинский художник удивляется и сочувствует, как явлению благородному, этому чужому побежденному воину, который в своей дикой храбрости и непреклонной воле смерть предпочитает бесчестию. Не то было и более ранних изображениях победы: побежденные амазонки — тоже принадлежащие, подобно богам и героям, к эллинскому роду — изображаются прекрасными; персы же характеризуются, хотя и ясно и удовлетворительно, но только в общих чертах. Пока не поколебались основы, так гармонично поддерживавшие прекрасное греческое направление, не считалось возможным такое любовное понимание природы и обычаев варвара, врага, которое отражается в описанном художественном произведении. С какой исторической правдой и серьезным достоинством изображены здесь чужой, негреческий тип лица, резкая жесткость фигуры, оригинальность волос и бороды, присущие только кельтам!
Царствование преемника Аттала І-го, Евмена II, представляет высший пункт пергамской эпохи. В это время, т. е. от 197 до 149 г. до РХ., была воздвигнута большая алтарная постройка, скульптуры которой, благодаря блестящему открытию Карла Гуманна, находятся теперь в Берлинском музее. Греческое, пластическое искусство с давних пор с особой любовью уже применялось к самым разнообразным украшениям священных сооружений. Целый ряд тому примеров мы имеем и в скульптурных метопах, и в фронтонных фигурах, и в рельефных фресках; балюстрады Аѳины-Ники окружают всю область храма, а в Артемизионе в Ефесе даже колонны украшены фигурными барельефами. Алтарь, воздвигнутый в Пергаме, возвышался над высоким фундаментом, к которому вели ступени, и был окружен блестящими архитектурными произведениями, богато украшенными пространными барельефами. Обширная, открытая снаружи галерея, увенчивала этот фундамент и состояла из ионической колоннады; с внутренней её стороны, обращенной к самому алтарю, тянулись фрески, изображавшие сцены из преданий о мифическом прародителе пергамлян, Телефе, сыне Геркулеса. Последнего легко было узнать по палице, на которую он опирается, а также потому, как он любуется на сына своего (Телефа), который, сидя на очаге, угрожает маленькому Оресту, вынуждая этим Агамемнона согласиться на его просьбу. По-видимому, это были красивые барельефы, тщательно и мило выполненные, но, к несчастью, от них осталось очень мало. Несравненно интереснее барельеф, изображающий борьбу гигантов; он тянулся широкой лентой вдоль всего фундамента под колоннами верхней галереи, между сильно выдающимися архитектурными выступами. Самое протяжение его уже необычно. Рельефная поверхность в вышину, сверху вниз, занимала около 2,30 метров, в длину же тянулась на 400 футов; и все это пространство было занято изображением одного только сюжета — борьбы богов с гигантами; в опасной битве этой, значительной по смыслу, обширной но пространству, боги должны были употребить все усилия для удержания победы. Они все принимают в ней участие, сопровождаются целой свитой демонов и священных животных и обращают в дело все оружие, все ужасы, которые находились в их власти. Зевс потрясает эгидом и грозит молнией; его орел вонзает когти в змеевидное тело противника; Аѳина бросается в битву и хватает врага за волосы; её священная змея борется рядом с нею, и сюда же прилетает Ника, чтоб увенчать свою богиню. Тщетно Гея поднимается из земли и молит пощадить её сыновей. В борьбе этой принимает участие и Дионис со своей пантерой и сатирами, и Посидон на колеснице, запряженный морскими чудовищами, и Амфитрита и Арей, и Гефест и Артемида с Аполлоном. Даже тройственная Геката, едущая на льве Кибела и размахивающий молотом Кабир смешиваются с дикой толпою человеческих и звериных фигур. Образы гигантов столь же разнообразны, как и богов: один, задушенный в борьбе, носит львиную голову и лапы на туловище человека, а ноги его оканчиваются змеями. Многие, но не все, одарены змеями вместо ног, другие крылаты. Дикие, зверо-демонические сыны земли и юношески-прекрасные, вызывающие сострадание образы — все побеждены в этой борьбе с богами, все разбиты и уничтожены. Они жалуются и стонут, они изгибаются в конвульсиях от боли и отчаяния — вот как далеко ушло греческое искусство в выражении смертной муки от воинов на эгинских фронтонах, которые тихо и жалобно улыбаются, как бы не находя ничего ужасного в смерти! А как далеко оно по бурным движениям от тех симметрических сдержанных фигур! Старые пергамские скульптуры, умирающий галл, группа в Villa Luclovisi, аттальские фигуры, все они, не смотря на живость выражения, носят на себе наследие сдержанной строгости, характеризующей собой свободную круглую греческую скульптуру. В бое же гигантов барельеф служить не стеснением, а скорей вспомогательным средством для изображения смелой отваги. Можно думать, что в эти мраморные группы перешла свобода живописи; нигде не видно ни малейшего стеснения, полагаемого техникой или материалом; они подчиняются каждой мысли, каждому оттенку чувства, как будто бы это было делом самым простым и обыкновенным. И какое невероятное искусство в исполнении! какая первобытная сила и оригинальность! Какое богатство изобретения и какая легкость творчества, какая свобода от всякого давления эпигонов искусства, жалующихся, что предшествующие художники не оставили больше ничего делать По словам Винкельмана, мы должны иметь необыкновенно высокое представление о всей сумме духовной силы и художественной высоте, которые остались тогда в Пергаме и в пергаменом царстве.
Как только стали известными пергамские скульптуры, так сейчас бросилось в глаза всем необыкновенное сходство между их отдельными фигурами и знаменитыми античными произведениями. Мотивы фарнезского Геркулеса станут нам живее и понятнее, если у ног его мы вообразим маленького Телефа. Где в таком изобилии скопились художественные сокровища, туда верно придут заимствоваться потомки. Но главным центром в истории искусства того времени является группа Лаокоона, на которую нападает змея Аѳины; хотя гигант, схвативши самого себя за волосы и делается неузнаваемым, но в общем имеет известное сродство со всеми предыдущими гигантами. Долго спорили о древности группы Лаокоона, и лишь теперь стало ясным, что она возникла после пергамских барельефов, ибо в ней отражаются те же мотивы, которые с такой ясностью и значительностью разработаны в борьбе гигантов. Она должна была возникнуть или несколько ранее эпохи империи или, что самое позднее, в её начале: ибо одна помпейская картина, в которой нельзя не предположить приблизительного знакомства с этой группой, принадлежит к стилю стенной живописи эпохи Августа и его первых преемников. Таким образом, границы возможного происхождения этой группы удаляются до 150 или 200 лет, и вероятно, по более точным исследованиям и сравнениям, окажется, что на самом деле она принадлежит последним годам до Р. Хр. Она была новинкой в Риме, когда Виргилий набросал свое поэтическое изображение гибели Лаокоона, как бы соревнуя пластическому. Во всяком случае Лаокоон никак не римское, а чисто греческое произведение. Оно не начинает повой эпохи в искусстве, а стоит в конце длинного ряда одного из угасающих родов греческого искусства. Художниками группы Лаоокона называют Агисандра, Полидора и Афанодора из Родоса, сильной, богатой торговой республики, никому не уступавшей своего значения и одно время даже поднявшейся до невероятной высоты; опа пребывала могущественной во все время борьбы династии диадохов до самого римского периода. После победоносно отраженной осады Димитрия Полиоркета, родосское искусство принимает новый оборот, сознательный и преднамеренный. Тогда был воздвигнут родосским художником Харесом из Линда, учеником Лисиппа, медный колосс родосского национального божества Гелиоса·, он работался 12 лет, имел в выпишу 150 футов и считался одним из чудес света. По современному, сильно распространенному убеждению, его изображают, с упорным заблуждением, в виде колосса, стоящего с раздвинутыми ногами над входом в гавань. И более ста колоссов, хотя и не таких громадных, воздвигли родосцы в своей стране! Богатство, любовь к блеску и роскоши давали обильную работу художникам, стекавшимся туда отовсюду. В Родосе же находилась, до перенесения в Рим, большая группа: так называемый «Фарнезский бык, произведение рук Аполлония и Тавриска из Тралл. Это смелое произведение задумало шире и живописнее Лаокоона, восхваляемого, как самый замкнутый образец античного искусства. Но по формам группа Аполлония и Тавриска старее Лаокоона и имеет скорее родство с старинными пергамскими скульптурами, с статуями умирающих галлов и группой Liutovisi. В ту эпоху различные направления искусства часто встречались и перекрещивались между собою; тогда владели такой массой наследственных мотивов и способов воспроизведения, что по ним был в состоянии работать каждый, как играть на различных инструментах. Сильный героический род смешивался с идиллическим и миловидным, копировались знаменитые произведения всех школ, старые образцы соприкасались со всякой новой задачей.
Образцами для Рима, т. е. для всякой скульптуры и архитектуры национального римского характера, послужили, само собою разумеется, эти новые произведения греческого искусства, которые были им ближе всего и но общности обстоятельств, и по потребностям и понятиям того времени, и которые потому и отразились на больших постройках, драгоценных колоссах и на блестящих памятниках, украшенных группами статуй и барельефами в Александрии, Антиохии, Родосе и Пергаме. Вершиной художественности в национальной римской скульптуре считаются барельефы Траяновой колонны, которые были продолжением начатого когда-то в Пергаме, и не смотря на то, что в эпоху всемирной монархии, когда все художественные и духовные интересы стремились к одному центру, и месторождения отдельных художников теряют свое прежнее значение, в этом случае мы невольно вспоминаем, что великий художник, наложивший свою печать на искусство при Траяне, был Аполлодор из Дамаска, т. е. человек, родившийся на востоке. Языческому искусству не оставалось ничего другого, как эклектизм и сильно с ним связанный архаизм, в смысле движения назад к отжившим и сделавшимся непонятными формам.
В последние времена римской республики, если только мы правильно поняли следы его влияния, в архаическом и эклектическом роде работал и создал свою школу скульптор Паситель, родившийся в нижней Италии. Это был многосторонний, прилежный и аккуратный художник, занимавшийся также и литературой и оставивший статью о лучших художественных произведениях всех стран и народов. Теперь является предположение, что эта ученая деятельность должна была влиять хотя сильно, но регрессивно. Все эклектики — хорошие знатоки им предшествующего искусства, будь это Карачи или Менги. Как в литературе возникает иногда спор о выборе образцов и степени их самостоятельности, так должно было случиться и в области пластических искусств: и то и другое было естественным следствием всемирного представительства Рима. По-видимому, Пасителя столько же утомляли дикие, шумные, обильные фигурами родосские группы, сколько его не удовлетворяло гладкое изящество, внешняя идеализация ново-аттической школы. Он настаивал на тщательном и самостоятельном подражании природе, стремился заимствовать преимущества всех школ, избегая их недостатков, и в то же время его привлекала простота и строгость старинных мастеров, как в наше столетие особый род эклектизма заставил некоторых художников обратиться не как Карачи или Менги к Корреджио, Тициапу или Рафаэлю, Микель-Анджело, а к дорафаэлевским живописцам. Этот элемент возобновления старины так заметен в одной из фигур в Villa Albani, принадлежащих резцу скульптора, Стефана, и в группе Орест и Електра в Неаполе, что возник даже спор относительно мужских фигур, не просто ли это копии. Прекрасная, многозначительная группа «Женщина и юноша» в villa Ludovisi показывает, что последователи Пасителя не довольствовались более подражаниями древнему искусству, но связывали свои произведения с позднейшим и более оконченным художеством. По сохранившейся надписи, группа эта принадлежит одному из отдаленных последователей Пасителя, ваятелю Менелаю, ученику Стефана. Она так привлекательна в своем целом, так тщательно обдумана в рисунке и композиции, так умно проштудирована, так прилежно и верно воспроизведена в изображении обнаженного тела и одежды, что неохотно видишь её недостатки. Но как бы ни было в ней живо отражение греческого духа, все же она есть произведение эпигона, который с самоотверженным усилием стремится к идеалам не своего времени, а возникнувшим из набожности и образования прошедших столетий. При всех стремлениях к простой и ясной группировке, действительный момент действия выражен неясно и сомнительно; при всем богатстве пластического исполнения, общая композиция не производит впечатления первобытного пластического произведения, а скорее прежде нарисованного изобретения; так же действует на душу зрителя и неапольская группа Ореста и Електры.
Более дикие формы принимает эклектицизм при Адриане. При Траяне, непонимавшем искусства, но сильном характером и властью, искусство так же честно, дельно и полно характера, как и сам властитель, которого оно чествует; это явление прекрасное. При меценатстве его преемника, дилетантствующего и претенциозного, искусство распадается на несколько различных направлений. Вкусы делаются многостороннее, и для возбуждения их требуются новые средства. Стили самых различных времен и народов воспроизводились рядом, в роде того, как в Мюнхене сопоставлены различные практические образцы различных архитектурных стилей. рхаизм повернул далеко назад, дошел до египетского искусства, произведениям которого придаются впрочем более мягкие формы. Адриану нравилось применять греческие формы в Египте и египетские в Италии. Насколько были способны тогдашние художники к изяществу, технике и изобретению, и к чему они стремились в искусстве, мы видим на фигурах Антиноя, в статуях и барельефам. Но никакого здорового вкуса не имеют эти прекрасные, но мрачные и тяжелые вещи. Правление Адриана, необыкновенно усилившее массу произведений и даже самую способность к производительности, служит в истории искусства только сильной последней вспышкой. После всех усилий принципиального обновления через архаизм и эклектицизм, оставалось лишь одно — полный упадок.
Со времени постановки в Аѳинской крепости большего жертвенного подарка Аттала, Аѳинам часто приходилось принимать знаки милости чужеземных князей и частных жертвователей. Грустно думать, что город, стоявший некогда во главе поэзии и художеств, простиравший свое влияние до Кипра и Киликии и определявший даже форму и рисунки монет персидских сатрапов, в последний период античного искусства служит лишь отзвуком того, что делалось у других народов. И с какой радостью принимались всякие чужие милости этими потомками гордых мараѳонских победителей! какими превыспренними выражениями благодарности награждали они за них! Евмен II и Аттал II построили им стой и галереи, сириец Андроник 8-ми угольную башню с флюгерами и некрасивыми богами ветров на барельефах, Цезарь и Август новые ворота для рынка, Агриппа маленький театр; но всех этих жертвователей превзошел Адриан, с которым в этом отношении может быть сравниваем разве только Ирод-Аттик, природный аѳинянин, жертвовавший как частный человек. Адрианом был наконец окончен с необыкновенной роскошью Олимпийон, храм олимпийского Юпитера в Аѳинах, начатый некогда Писистратом, продолженный только по повелению Антиоха IV Епифана римским строителем Коссутием, и долго еще стоявший в неоконченном виде до Адриана, который окончил с невероятной роскошью. Около этого сооружения возникли Новые Аѳины, состоявшие из римских вилл. Ирод же построил Панаѳинейский Стадион, и под крепостью, невдалеке от большего театра, Одеон. Но как ни прекрасно место под чудесными колоннами Олимпийона, как ни радовались этим постройкам сами граждане, как бы поучительны, как бы ни привлекательны они были во всяком другом месте, все же, при всей исторической добросовестности и всем стремлении к общему историческому взгляду, нельзя отделаться от мысли, что в Аѳинах эти постройки не на месте, что они здесь чужие. Только сооружения и развалины эпохи Перикла не кажутся здесь чужими, а напротив, подчиняясь великой и благородной красоте аттического ландшафта, они украшают его; с ними связаны идеальные представления, которые мы носим в сердцах, как драгоценное завещание истории греческих древностей.

III. Ваятели и живописцы, упоминаемые у Павсании

Агелад, знаменитейший аргивский художник, многосторонних дарований, славившийся от 70 до 82 ол., учитель трех художников, которые довели греческое искусство до высшего развития: Поликлита, Мирона и Фидия. Его творения: 1) Зевс Иѳомей, для мессинян, в Навнакте IV 33, 3. .2) Зевс мальчик, и 3) Иракл юный, в ахейской Эгии VII 24,3. 4) лошади и пленницы, пожертвование тарентинцев в Делфы X 10,6. 5) атлет Анох, в Олимпии VI 14, 11. 6) атлет Тимасифей, ib. VI 8, 6. 7) четверка коней Клеосѳена, из Епидамна, со статуями победителя и возницы — величайшее и замечательнейшее произведение, в Олимпии VI 10, 6.
Агоракрит, с о-ва Пароса, ученик и любимец Фидия. Его творения: 1) Аѳина Итония, и 2) Зевс, в храме Аѳины в Коронее IX 34, 1.
Ему же приписывают Немесиду, в Рамнунте I 33, 3 пр.
Алин, из Сикиона, ученик Навкида. 1) участвовал в изваянии лакедемонских полководцев в Делфах X 9, 10.
Кроме того его работы в Олимпии атлеты: 2) Симмах, илеец VI 1,2. 3) Неолаид, фенеец, ib. 4) Архидам, илеец, ib., и 5) Евѳимен, меналиец VI 8, 3.
Акестор, из Кноса, изваял статую атлета Алексивия, в Олимпии VI 17, 4.
Алкамен, знаменитый ученик Фидия, участвовавший в его работах уже 83 ол. Замечательные его творения: 1) «Афродита в Садах», названная так вследствие положения храма в саду около Аѳин, величайшее и благороднейшее произведение I 19, 2. 2) Гера, в храме между Фалерном и Аѳинами I 1, 4. 3) Геката Епипиргидия, около храма Ники Аптерос в аѳинском акрополе II 30, 2. 4) Аѳина и Иракд, в Ѳивах, дары Фрасивула IX 11,4. 5) Арей, в Аѳинах I 8, 5. 6) Дионис, около Аѳин, в Лимнах I 20, 2. 7) Асклепий, в Аркадии, в Мантинее VIII 9, 1. 8) Битва лапиѳов с кентаврами, на заднем фронтоне храма Зевса в Олимпии V 10, 2. 9) Группа: Прокна и Итис, в аѳинском акрополе I 24, 3.
Амфион, сын Акестора, из Кноса, ок. 88 ол. изваял группу для киринѳян, в Делфах X 15, 4.
Анаксагор, философ; его статуя Зевса в 10 локтей вышиною, в Олимпии V 23, 1.
Ангелион, см. Тектей.
Андросѳен, см. Праксия.
Антенор, из Аѳин, изготовил группу убийц тираннов, Армодия и Аристогитона I 8, 5.
Антифан, из Аргоса, изваял Диоскуров, которые находились в числе пожертвованных даров Лисандра, после битвы при Эгос-Потамах X 9, 4,6.
Анѳерм или Архерм, см. Вупал.
Апеллес, из Колофона, величайший из живописцев, современник Александра В., его хариты в Смирне VII 35, 6.
Аристандр, из Пароса, работавший треножник в Амиклы, дар лакедемонян после битвы при Эгос-Потамах III 18,5.
Аристон, лакедемонянин, с Телестою изваял громадную статую Зевса, дар клиторских аркадян в Олимпию V 23, 7.
Аристогитон, см. Ипатодор.
1. Аристокл, из Сикиона, брат Канаха и равный ему но искусству VI 9, 1.
2. Аристокл, из Кидонии на о-ве Крите; древнейший художник, ок. 29 ол., изваял группу: «Иракл в борьбе с царицей амазонок» в Делфах V, 25, 6.
Аристомед, см. Сократ.
Аристомедон, из Аргоса, ж. до персидских воин, изваял несколько статуй, дар фокейцев в Делфы X 1. 4.
Аскар, из Ѳив, ж. во времена Ксеркса. Его работы статуя Зевеса в Олимпии, дар фокейцев V 24, 1.
Аѳинодор, как и Дамия, из Клитора в Аркадии, ученик аргивской школы Поликлита, участвовал в изваянии 10-ти полководцев X 9, 7 сл.
Вафикл, из Магнезии в малой Азии, современник Креза, соорудил трон Аполлона Амиклейского, и по окончании этой работы пожертвовал Харит и Артемиду Левкофрину III 18, 6 сл.
Вриаксид, младший современник Леохара и Скопы, изваял Акслепия и Игиею, в Мегары I 40, 5.
Вупал и Анѳерм, два брата с о-ва Хиоса, из художнической семьи Меласа (30 — 52 ол.). Творения Вупала: 1) Хариты, в Смирне и 2) в Пергаме IX 32, 2. 3) Тиха в Смирне IV 30, 4.
Гитиад, из Спарты, ок. 81 ол. изваял 1) медную статую Аѳины, в храме Халкидки, в Спарте III 17, 3; 2) треножник с фигурами Афродиты и Артемиды, в Амиклы III 18, 5 (ср. IV 14, 2).
Главкий, из Эгины, ок. 73 ол., изваял несколько статуй победителей в Олимпии: 1) Гелона с четверкой коней VI 9, 4. 2) атлета, фазосца Ѳеагена VI 11, 3. 3) атлета Филона из Коркиры: VI 9, 9. и 4) атлета Главка, из Кариста VI 10, 1 — 3.
Главк, из Хиоса, называется также самосским, ок. 25 ол., изобрел искусство спайки, или, скорее, воронения железа X 16, 1. [Герод. I 25]. Из фигур его нам известна чаша, вероятно, железная, обделанная серебряными фигурами и украшениями, которую Алиат, царь лидийский, пожертвовал в храм Аполлона в Делфы. По П. (X 16, 1), это была подставка для кратера.
Дамей, из Кротона, ок. 60 — 70 ол. изваял статую атлета, кротонца Милона, в Олимпии VI 14, 5.
Дамия, аркадянин, см. Аѳинодор.
Дамофонт, из Мессины, которого П. называет единственным мессинцем, умевшим делать, как следует, статуи IV 31, 10. Творения его: 1) Матерь богов, в Мессине IV 31, 5; 2) Артемида Лафрия, ibid. 3) Несколько групп там же, в храме Асклепия, IV 31,6-9. 4) Илифия, в Эгии VII 2,3,5. 5) Асклепий и Игиея, ib. 5) Группа: Димитра, Кора, Артемида, Асклепий и Игиея, в Мегалополе VIII 31,1. 7) Ерм и Афродита, в Мегалополе, VIII 31,3. 8) Там же стол с рельефами, ib. 9) Группа: Деспина, Димитра, Артемида и Анит, около Мегалополя, в Акакисии VIII. 37, 3 сл.
1. Дедал, древнейший ваятель, прославившийся во всех странах древнего мира. Предание о нем восходит ко временам, предшествовавшим троянской войне и считает его современником Эдипа и Фисея. П. называет его творения безобразными, но заключающими в себе нечто божественное. Все они были деревянные. В его лице сказания сосредоточили все зачатки поступательно развивавшегося искусства. Его творения: 1) Артемида в Опунте, на о-ве Крите IX 40, 2. 2) Аѳина, в Кносе ib. 3) Афродита, на о-ве Делосе, ib. 4) хор Ариадны, на о-ве Крите, ib. 5) Трофоний, в Левадии, ib. IX 89, 8. 6) Иракл, в Ѳивах, ib. IX 11, 2. 7) Иракл, на границе Мессинии с Аркадией VIII 35, 2. 8) Иракл, в Коринѳе II 4, 5; 9) дар аргивян в Гереон, около Аргоса и 10) статуя, в Геле IX 40, 4; VIII 46, 2; 11) складной стул в Аѳинском акрополе I 27, 1.
2. Дедал, из Сикиона, сын и ученик Патрокла. Более раннее его произведение: 1) дар тегеян в Олимпию, после победы ок. 95 ол. над лакедемонянами VI 2, 4. 2) Ника и Аркад, в Делфах X 9, 3. 3) атлет Евполем, в Олимпии VI 3, 3. 4) атлет Аристодем, в Олимпии VI 3, 2. 5) атлеты: Тимон и сын его Эсин, в Олимпии VI 2, 4. 6) атлет Нарикид, в Олимпии VI 6, 1.
Димитрий, по Квинтилиану (XII 10) наиболее достигавший верности природы после Праксителя и Лисиппа. Ему приписывают статую жрицы Лисимахи I 27, 5.
Диномен, ок. 95 ол., изваял Ио и Каллисто в аѳинском акрополе I 25, 1.
Дипип и Скиллид считаются учениками и даже сыновьями Дедала II 15,1. Творения их: 1) Аѳина, в Клеонах ІІ 15,1. 2) группа: Диоскуры верхом, их сыновья, Анаксис и Мнасинунт, мать Илаира и Ѳива, в Аргосе II 22, 5.
Дионисий и Главк, два аргивянина, ок. 78 ол., изваяли: 1) большую группу — дар Микифа, в Олимпии V 26, 2. 2) конь с возницей, в Олимпии V 27, 1, см. Симон.
Донта и Ѳеокл, считающиеся учениками Дипипа и Скиллида, делали статуи из кипарисового дерева, украшенные золотом; от первого — группа исперид, в Олимпии V 17, 1. VI 19, 5, от второго — группа: Иракл в борьбе с Ахелоем, в Олимпии VI 19, 9.
Дориклид и Медон, два брата из Лакедемона, которых называют учениками Дипипа и Скиллида. Творения их в Олимпии: Фемида и Аѳина, из золота и слоновой кости V 17, 1.
Еввий и Ксенокрит, ѳивяне; от них Иракл, в Ѳивах IX 11, 2.
Евтемид и Хрисоѳемис, два аргивянина, старой школы, ваятели статуй атлетов: Демарата и сына его Ѳеопомпа в Олимпии, победивших в 65 и 70 ол. VI 10, 2.
Евтихид, из Сикиона, ученик Лисиппа, создававший из меди и мрамора. Его статуи: 1) атлет Тимосѳен, в Олимпии VI 2, 6. 2) Тиха, в Антиохии, ib.
Евфранор, из коринѳского Исѳма, старший современник Александра Македонского, один из величайших художников своего времени, отличавшийся во всех родах ваяния, как из меди, так из мрамора. Ему приписывается множество произведений, и между ними статуи Филиппа Македонского и Александра В. Его Аполлон Патроос в аѳинском Керамике I 3, 3. Его же три картины в Керамике: 1) аѳинская конница в сражении при Мантинее, 2) двенадцать богов, и 3) Фисей с Народоправием 1 3, 3-4.
Ендий, из Аѳин, около 70 ол. художник старо-аттической школы, почему некоторыми считался даже учеником Дедала. Его творения: 1) сидячая Аѳина, в аѳинском акрополе I 26, 5. 2) Аѳина Алея в Тегее, перевезенная в Рим VIII 46, 1 сл., на место которой поставлена была Аѳина Иппия VIII 47, 1. 3) Аѳина Полиас в Ериѳрах с харитами и орами VII 5,4.
Епей, у Гомера строитель деревянного коня (Од. VIII 493). П. упоминает об Епее, вырезавшем из дерева статую Ерма, в Аргосе II 19, 6.
Ипатодор вместе с Аристогитоном, также ѳивянином, ок. 102 ол. изваял для аргивян 1) дар в Делфы, группу «Семь против Ѳив» X 10, 2. и 2) Аѳину, в Алоферах VII 26, 7.
Каламид, ж. в Аѳинах, современник Оната, 75 — 80 ол., многосторонний художник, искусный во всех рядах ваяния. Его творения: 1) Аполлон Алексикакос, в Аѳинах 13, 3. 2) Аммон, посвященный Пиндаром, в Ѳивах IX 16, 1. 3) Ерм Криофорос, в Танагре IX, 22, 1. 4) Дионис, там-же IX 20, 4. 5) Асклепий юный, в Коринѳе II 0 3. 6) Афродита, в аѳинском акрополе II 2, 3, 2. 7) Ника бескрылая, в Олимпии V 26, 5. ) Ермиона, в Делфах X 16, 2. 9) молящиеся мальчики, в Олимпии V 25, 5. 10) группа: колесница с всадником, двумя конями и двумя мальчиками, в Олимпии VI 12,1.
Калликл, сын ваятеля Ѳеокосма, ок. 90 ол. изготовил статуи: 1) мальчика-атлета Гнафона VI 4, 3. 2) атлета Диагора VI 7, 1, — обе в Олимпии.
Каллимах, старший современник Фидия, прозванный «какизотехнос», т. е. неудовлетворительный художник, потому что употреблял слишком много старания на свои работы, почему, вероятно, и славился во время изящного стиля. Витрувий присваивает ему (IV 1, 9) изображение, т. е. вероятно, более изящное украшение и пропорции, коринѳской капители. Его творения: 1) золотой светильник, в аѳинском акрополе I 26, 7; 2) Гера, в Платеях IX 2, 5.
1. Каллон , из Эгины, славился между 70 и 80 ол Его работы: 1) медный треножник, в Амиклах III 18, 5. 2) деревянная статуя Аѳины, в Коринѳе II 32, 4.
2. Каллон, единственный известный художник из Илиды, ок. 71 ол. Его творения: 1) Ерм, дар Главкия из Ригии в Олимпии V 27, 5. 2) группа: мальчики с учителем хора и флейтистом, в Олимпии V 25, 1.
1. Канах, из Сикиона, современник Каллопа и Агелада, славившийся ок. 70 ол., один из знаменитейших художников своего времени. Его творения: 1) сидящая Афродита, из золота и слоновой кости, в Коринѳе II 10, 4. 2-3) Аполлон, в Милете и в Ѳивах IX 10, 2.
2. Канах младший, также из Сикиона, ученик Поликлита, славившийся ок. 95 ол. Его творения: 1) атлет Викел, в Олимпии VI 13, 1. 2) лакедомонские полководцы, в Делфах X 9, 10.
1. Кефисодот, из Аѳин, славившийся около 102 ол. Его следует отличать от жившего ранее, ок. 90 ол., живописца того же названия и позднейшего ваятеля из школы Лисиппа. Его произведения: 1) большая группа в Мегалополе VIII 30, 5. 2) Аѳина и Зевс, в Пирее 11,3. 3-4) группы муз, на Еликоне IX 30, 1. 5) богиня мира, в Аѳинах IX 6, 2.
2. Кефисодот, сын Праксителя, ок, 121 ол. Изваял: 1) Енио, в Аѳинах I 8, 4. 2) Кадма, в Ѳивах IX 12, 3.
Клеон, из Сикиона, ученик Антифана, славившийся ок. 93-103 ол. Его творений: 1) Афродита, в Олимпии V 17, 1; 2-3) два Зевса, в Олимпии V 21, 2; 4-8) атлеты, в Олимпии: Алкет VI 9, 1; Критодам VI 8, 3; Динолох VI 1, 2; Исмон VI 3, 4 и Ликин VI 10, 2.
Колот, ученик Пасителя. сотрудник Фидия при изготовлении статуи олимпийского Зевса. Кроме статуи Аѳины в Илиде, которую показывали П. за произведение Фидия, ему принадлежит еще: стол из золота и слоновой кости, в Олимпии V 20, 1.
Критий, островитянин (Нисиот), славившийся в Аѳинах между 70 и 80 ол. Его творения: 1) группа — Армодий и Ариетогитон, в Аѳинах, I 8, 5. 2) атлет Епихарин, там же I 23, 11.
Ксенокрит см. Еввий.
Ктесилай или Кресилай, из Кидонии, младший современник Фидия и Поликлита. Плиний приписывает ему (38, 53) знаменитую статую Перикла, о которой говорит П. при описании аѳинского акрополя I 25, 1.
Лафай, из Флиунта; его старая деревянная статуя Иракла в Сикионе II 10, 1; также Иракла, в Эгире VII 26, 3.
Леарх, или Клеарх, из Ригии, ученик Евхира, ок. 60 ол. Его работы — древнейшее произведение из меди — Зевс, в Спарте III 17, 6.
Леорх, из Аѳин, ок. 102 ол., современник Скопы. Его творения: 1) Зевс в аѳинском акрополе I 24, 3. 2) Зевс и Народ, в Пирее, I 1, 3. 3) Аполлон, в Аѳинах 13,4. 4) Филипп, Александр и Аминта в Олимпии V 20, 5.
Ликий, сын и ученик Мирона; главное творение его: большая группа из 13 лиц, в Олимпии V 22, 3. Его же — мальчик с чашей, в аѳинском акрополе I 23, 8.
Лисипп, из Сикиона, современник Александра Македонского, самоучка, образовавшийся изучением образцовых произведений предшественников, напр. «Дорифора» Поликлита, и подражанием природе. Таким образом он сделался превосходнейшим литейщиком древних времен и преимущественно приготовлял статуи — портреты. К ним принадлежит статуя Александра В., который хотел быть изображен только Лисиппом (Plut. Alex. 4). И статую Сократа аѳиняне поручили отлить Лисиппу, как и семь греческих мудрецов (Diog·. L. II 43). Его творения; 1) Зевс из меди, в Сикионе II 9, 6. 2) Зевс Немейский из меди, в Аргосе II 20, 3. 3-4) Зевс из меди, и Музы, в Мегарах I 43, 6. 5) группа — Аполлон и Ерм, из меди, на Еликоне IX 30, 1. 6) Ерот из меди, в Ѳеспиях IX 27, 3. 7) Иракл из меди, в Сикионе II 9, 7. 8-12) атлеты в Олимпии: Полидамас VI 5, 1 ; Троил VI 1,2; Хилон VI 4,4; Калликрат VI 17, 2; Ксенарх VI 2, 1 и две статуи Пифа VI 14, 5.
Мелас, или Малас, представитель семьи хиосских художников, сплавившейся 30-52 ол. и состоявшей из Меласа, сына Миккиада, внука Архерма и правнуков Вупала и Афенида.
Менехм и Соида из Навпакта, младшие современники Канаха и Каллона, изваяли статую Артемиды Лафрии из золота и слоновой кости, в Калидоне VII 18, 6.
1. Микон, из Аѳин, ваятель и живописец, современник и сотрудник Полигнота. Его атлет Каллия, в Олимпии VI 6, 1. Его же картины, которые он писал вместе с Полигнотом, в Пикиле и в храмах Фисея и Диоскуров. См. Полигнот.
2. Микон, из Сиракуз, изваял две статуи, из которых одна конная, Иерона ІІ, поставленная его сыновьями VI 12, 2.
Мирон, из Елевѳер, современник Поликлита сикионского, старший ученик Агелада, обнимавший все отрасли скульптуры, изготовлял статуи во всяком роде, начиная от колоссальных статуй богов до произведений в шутливом роде. Его творения: 1) деревянная статуя Гекаты, на о-ве Эгине II 30, 2. 2) Дионис, отнятый Суллою у орхоменян и поставленный на Еликоне IX 30, 1. 3) Персей, победитель Медузы, в Аѳинах I 23, 8. 4) Ерехѳей, в Аѳинах IX 30,1. 5) атлет Лада, в Спарте III 21, 1 (cp. II 19, 6). 6-7) две статуи атлета Ликина, в Олимпии VI 2, 1. 8) атлет Тиманф, в Олимпии VI 8, 3. 9) мальчик-атлет Филипп, в Олимпии VI 8, 3. 10) атлет Хионис, в Олимпии VI 13, 1.
Мис, славившийся небольшими выпуклыми работами из металла. Его работа на щите Аѳины в аѳинском акрополе I 26, 2.
Навкид, из Аргоса, сын Моѳона, знаменитейший из учеников Фидия. Его творения: 1) Геба, в Аргосе II 17, 5. 2) Геката, в Аргосе II 22, 8. 3-6) атлеты: две статуи Хинона, в Олимпии и в Аргосе VI 9, 1. Вавкид VI 8, 3 и Евкл VI 6, I.
Никий, из Аѳин, современник Александра В., один из величайших живописцев древности. П. (I. 29, 15) говорит, что он был лучшим живописцем животных. Его картины: 1) Иакинѳ, в Спарте III 19, 4; 2) женщина на троне, в Тритии VII 22, 6.
Омфалион, б. раб, ученик Никия. Его большая картина царей и героев в Мессине IV 31,12.
Онасий, современник Полигнота. Его картина в Платеях, в храме Аѳины Ареи: «Первый поход аргивян на Ѳивы» IX 4, 1.
Онат, из Эгины, сын Микона, представитель эгинской школы, особенно славившийся в 78 ол., ваятель богов, героев и исторических лиц. Его творения: 1) Димитра Мелена, из дерева, в Фигалии VIII 42, 3. 2) Аполлон, из меди, в Пергаме VIII 42, 4. 3) Ерм, в Олимпии, изв. совместно с Каллителем V 27, 5. 4) Иракл, в Олимпии V 25,7. 5) большая группа из 10 лиц, в Олимпии: греческие герои под Троей V 26, 5. 6) символическая группа тарентских героев в Делфах, изваянная совместно с Каливфом X 13, 10. 7) картина — семь против Ѳив, в Платеях IX 4, 1. [Ср. 5, 5].
Павсания, см. Самола.
Павсия, из Сикиона, ученик Памфила, современник Апеллеса. Его картины в Епидавре: Ерот и Пьянство II 27, 7.
Панен, племянник Фидия, вместе с Полигнотом и Миконом рисовал в Пикиле, а в 86 ол. раскрашивал трон Зевса в Олимпии и одежды на самой статуе V 11,2; 5-7.
Пантия, из Сикиона, ок. 100 ол., изваял атлетов в Олимпии: Аристея VI 9, 1 ; Никострата VI 3, 4, и Ксенодика VI 14, 5.
Паррасий, из Ефеса, принимал участие в сооружениях Перикла. По его рисункам, исполнены были рельефы на щите статуи Аѳины I 28, 2.
1. Патрокл, отец и учитель Дедала Сикионского, ок. 95 ол. участвовал в изваянии группы лакедемонских полководцев, в Дельфах X 9, 4.
2. Патрокл, сын Кратила, из Кротона, изваял деревянную статую Аполлона, в Олимпии VI 19. 8.
Пеоний, из Менды во Фракии, ученик Фидия; его статуи на переднем фронтоне храма Зевса, в Олимнии V, 20, 2, и «Ника», тоже в Олимпии VI 26, 1.
Писон, из Калаврии, ок. 93 ол., принимал участие в изваянии группы лакедемонских полководцев, в Делфах X 9,4.
Пиѳагор, из Ригии, ученик Клеарха, тоже из Ригии, славился уже в половине 70 ол. Из его творений П. упоминает только статуи атлетов в Олимпии: 1) Астила VI 13, 1, 2) Дромея VI 7, 3., 3) Евойна VI 7, 2; 4) Леонтиска VI4, 2; 5) Мнасея VI 13, 4, 6) Кратисѳена VI 18, 1. и 7) Протолая VI 6, 1.
Пифодор, изь Ѳив; его старое изваяние Геры, в Коронее IX 34, 3.
Полигнот, с о-ва Фасоса, сын и ученик Аглаофонта, от 75 до 87 ол. Его картины: 1) взятие Илиона, и 2) подземный мир, в Делфах, в Лесхе X 25-31. 3) сражение аѳинян при Иное, в Аѳинах I, 15, 1. 4) сражение аѳинян с амазонками, ibid. 5) взятие Трои и суд над Аяксом, ibid.
6) сражение при Мараѳоне, ibid. 7) свадьба Диоскуров и похищение дочерей Левкиппа, в храме Диоскуров, в Аѳинах I 18, 1. 8) события из троянской войны, в Аѳинах, в Пинакотеке I 22, 6. 9) события из жизни Фисея, в храме Фисея, в Аѳинах I 17, 2. 10) сцена из Одиссеи, в храме Аѳины Арен, в Платеях IX 4, 1.
1. Поликлит, из Сикиона, представитель аргивско-сикионской школы, величайший после Фидия художник древности. Его творения: 1 ) Гера, в Аргосе II 17,4, 2. 2-5) атлеты в Олимпии: Аристион VI 13, 4; Киниск VI 4, 6; Пифокл VI 7, 3; Ферсилох VI 13, 4; Ксенокл VI 9, 1 ; им же построен театр и одеон в Епидавре II 27, 5.
2. Поликлит младший, ученик Навкида, брата Поликлита старшего, ок. 93 ол. Его творения: 1) Зевс Филиос, в Мегалополе VIII 31, 2. 2) Зевс Милихий, в Аргосе II 20, 1. 3) Аполлон, Лито и Артемида, на горе Ликоне, около Аргоса II 24, 6. 4) Геката, в Аргосе II 22, 8. 5) треножник с изображением Афродиты, в Амиклах III 18, 5. 6 — 7) атлеты: Агинор VI 6, 1 и Антипатр, в Олимпии VI, 2, 4.
Поликл, из Аѳин, ок. 156 ол. изваял атлета Амикту VI 4, 5. Творения его сыновей (Тимокла и Тимархида): атлет Агасарх, в Олимпии VI 12, 8; Асклепий и Аѳина, в Елатии X 34, 4.
Пракситель, из Аѳин, ок. 104 ол. Его творения: 1) двенадцать богов, в Мегарах I 40,2. 2) Гера, Аѳина и Геба, в Мантинее VIII 9, 1. 3) Рея, в Платеях IX 2, 5. 4) Гера Телия, там-же, ib. 5) Димитра, Персефона и Иакх, в Аѳинах 12,4. 6) Аполлон, Артемида и Лито, в Мегарах I 44, 2. 7) группа: Лито, её дети, муза и Марсий, в Мантинее VIII 9, 1. 8) Лито, в Аргосе II 21, 10. 9) Артемида Враврония, в Аѳинах I 23, 9. 10) Артемида, в Антикире IX 37, 1. 11) Тиха, в Мегарах I 43,6. 12) Трофоний, в Левадии IX 39, 4. 13) Ерм с мальчиком Дионисом, в Олимпии V 17, 1. 14) Дионис, в Илиде VI 26, 1. 15) сатиры, в Аѳинах I 20, 1. 16) сатиры, в Мегарах I 43, 5. 17) Афродита, в Ѳеспиях IX 27, 8. 18) Пифо и Парагорос, в Мегарах I 43, 6. 19) Ерот, в Ѳеспиях, IX 7, 3 20) большая группа подвигов Иракла на фризах храма Иракла, в Ѳивах IX 11, 4. 21) Фрина, в Ѳеспиях IX 27, 4. 22) Фрина, в Дельфах X 14, 5. 23) воин и его конь, в Аѳинах I 2, 3.
Праксия и Андросѳен из Аѳин; их работы на фронтоне храма Аполлона, в Делфах X 19, 3.
Протоген, из Кавна, ж. в Аѳинах и в Родосе, во времена Димитрия Полиоркета. Его картина: Фесмотеты, в Аѳинах I 3,5.
Птелих, сын Синоона, из Эгины ок. 80 ол. изваял мальчика-атлета Ѳеогнита, в Олимпии VI. 9, 1.
Рик и Ѳеодор, из Самоса, ок. 50 ол, первые начали отливать статуи из меди. Им принадлежат: 1) здание Скиада, в Спарте III 12, 8. 2) медная статуя «Ночь», в Ефесе X 38, 3. 3) перстень Поликрата VIII 14, 5.
Самола, аркадянин, и Павсания, из Аполлонии, работали вместе с Антифаном аргивским над большим пожертвованием тегеян, в 94 ол. X 9, 3.
Серамв, эгинский художник, после 80 ол. Его мальчик-атлет Агиад, в Олимпии VI 10, 2.
Силанион, из Аѳин, ок. 13 ол. Его атлеты в Олимпии: Сатир VI 4, 3: Телеста II 14, 1; Дамарет VI 14, 5.
Синоон упоминается как отец Птолиха из Эгины VI 9, 1.
Сиадра и Харта, два лакедемонянина, упоминаются как учители коринѳянина Евхира VI 4, 4.
Симон, из Эгины, и Дионисий, из Аргоса, изваяли пожертвование в Олимпию Формиса, ок. 75-80 ол. V 27, 1.
Скиллид, см. Динин.
Скопа, из Пароса, из художников цветущего периода, в ол. 96,2 в Тегее восстановил храм Аѳины Алей, и украсил изваяниями VIII 45, 3; 47, 1; участвовал также в сооружении мавзолея VIII 16, 3. Его творения: 1) Артемида Евклия, в Ѳивах IX 17, 1. 2) Геката, в Аргосе II 22,7. 3) Ириннии, в Аѳинах I 28, 6. 4) Асклепий и Игиея, в Гортине VIII 28, 1. 5) тоже, в Тегее VIII 47, 1. 6) Аѳина, в Ѳивах IX 10, 2. 7) Афродита, в Илиде VI 35, 2. 8) Ерот, Имерос и Пофос в Мегарах I 43, 6. 9) Иракл, в Сикионе II 10 1. 10) он же строитель храма Аѳины Ален и Тегее VIII 45,1.
Смилис, сын Евклида, из Эгины, современник Дедала, но Плиний (36, 13, 19) относит его к началу летосчисления по олимпиадам, как современника Рика и Ѳеодора. Его творения: 1) Гера из дерева, в Самосе VII 4, 4. 2) Гера, в Аргосе II 17, 5. 3) Оры на тропе Геры, в Олимпии V 17, 1.
Соида, см. Менехм.
Сократ и Аристолид, ѳивяне, современники Пиндара, изваяли диндимскую Матерь, в Ѳивах IX, 25, 3.
Сократ, сын Софрониска, философ. Его группа харит, в Аѳинах I 22, 8; IX 35,1-2.
Сострат, из Хиоса, упоминается как учитель Пантии VI 9, 3.
Стронгилион, младший современник Кефисодота, последователь Мирона.
Его творения: 1) троянский вонь, в Аѳинах I 23, 10. 2) Артемида, в Мегарах I 40, 2. 3) группа: три Музы, на Еликоне IX 30, 1. По словам П. (I 40, 2), ему особенно удавались волы и лошади.
Сфенид,из Олинфа, современник и сотрудник Леохара. Его два мальчика — атлеты, в Олимпии VI 17, 3; 16, 7.
Тектей и Ангелион, ученики Динина и Скиллида, между 60-70 ол., изваяли Аполлона в Дилосе II 32, 5; IX 85, 3.
Телекл, упом. как отец древнего художника Ѳеодора VIII 14, 8; X 38, 6.
Телеста, см. Аристон.
Тимархид и Тимокл, см. Поликл.
Тисандр участвовал в изваянии группы лакедемонских полководцев X 9, 4.
Фидий, из Аѳин, род. ок. 70 ол. Его творения: а) из золота и слоновой кости: 1) Зевс на троне, в Олимпии V 12, 1 сл. 2) Аѳина Парѳенос, в Аѳинах 1 24, 5 сл. 3) Аѳина, в Пеллине VII 27 1. 4) Аѳина Арея, в Платеях IX 4, 1. 5) Аѳина, в Илиде VI 26, 2. б) Из меди: 6) Аѳина-Промахос, в Аѳинах I 28, 2. 7) Аѳина Лимнийская, там же I 28, 2. 8) Аполлон Парнопий, там же I 24, 8. 9) Ерм из мрамора, в Ѳивах IX 10, 2. 10) Афродита Урания, из золота и слоновой кости, в Илиде VI 25, 2. 11) Афродита Урания, из мрамора, в Аѳинах I 14, 6. 12) Мать богов, в Аѳинах I 3, 4. 13) группа из 13 бронзовых статуй, в Делфах X 10, 1. 14) статуя Пантарка, в Олимпии VI 10, 6. 15) золотые щиты, на храме, в Делфах X 19, 3. 16) сокровищница аѳинян, в Делфах X 11, 1. 17) Храм Евклии, в Аѳинах I 13, 4, 18) Храм Аѳины Ареи, в Платеях IX 4, 1.
Филотим, единственный известный нам эгинский художник позднейших времен, ок. 100 ол. Его — атлет Ксеномврот, в Олимпии VI 14, 12.
Фрадмон, из Аргоса, ок. 90 ол. Его атлет Амерта, в Олимпии VI 8, 1.
Хирисоф, из Крита, древнейший художник из дедалидов. Его Аполлон, в Тегее VIII 53,3.
Ѳеодор, см. Рик.
Ѳеокосм. из Мегар, начал большую статую Зевса, при чем, по словам II., пользовался помощью Фидия 140,4; его же полководец Ермон, в лакедемонской группе в Делфах X 9, 4.
Ѳеопрон, из Эгины; его медный бык, в Олимпии X 9, 3.

IV. Авторы, приводимые Павсаниею

Александр, из Плферона II 22, 7.
Алкей, ст-ние к Аполлону X 8, 10; гимн к Ерму VII 20,4.
Алкман III 15,2; III 26, 2; I 41, 4; III 18, 6.
Амфион, IX 5, 7; см. Миниада.
Анакреон I 2,3; I 25, 1.
Анаксимена стих-ния VI 18,5.
Анаксимен, историк VI 18, 2 — 3, 5.
Анахарсис I 22, 8.
Андротион, описание Аттики VI 7, 6; X 8, 1.
анонимные изречения VIII7,8; анонимные сочинения: «Перечень женщин» III 24, 10; (Исиод) стих-ние «к Европе» IX 5, 8.
Антагор, родосец I 2, 3.
Антимах IX 35, 5; его «Поход против Ѳив» VIII 25, 4; VIII 25, 9; VIII 25, 10.
Антиох. из Сиракуз: «Описание Сицилии» X 11,3.
Арат из Сол 12,3.
Аристарх, путеводитель по Олимпии V 20, 4.
Аристей, из Проконнеса I 24, 6; стих-ния V 7, 9.
Аристия, сатиры II 13, 6.
Аристотеля, из Стагиры, статуя VI 4, 8.
Аристофан, комедии V 5,3.
Архилох X 28, 3; X 31,12; ямбы VII 10,6.
Асий, поэт II 6,4; II 6, 5; II 29, 4. IV 2, 1;
Асий, самосец, с. Амфиптолема: стих-ния III 13, 8; V 17,8; VII 4, 1; VÏÏI 1, 4; IX 23, 6.
Вакид, пророк X 12,11.
Вакид, поэт, IV 27, 4; IX 17, 6; X 14, 6; X 32,8,9; X 321, 1.
Виз, наксосец V 10, 3.
Виас, из Приенны X 24,1
Вио, поэтесса; гимн делфийцам X 5, 7; X 5, 8.
Гекатей, из Милета III 25, 4; IV 2. 3; VIII 4, 9.
Геродот, из Галикарнасса, I 5, 1, I 33, 5, I 43,1; II 16, 1; II 20, 10; II 30, 4; IV35, 12; X 33, 12; X 20, 2; поход Ксеркса X 32, 9; в рассказе о Крезе III 2, 3; описание Лидии X 33, 7.
Герофан, из Тризина II 34, 4.
Герофила, сивилла X 12, 1; гимн к Аполлону X 12, 2: X 12 5.
Гитиад, поэт III 17, 2; III 18, 8.
Гомер: I 2, 3; I 12, 5; I 13,9; I 22,6; I 23,4; 128, 7; I 30, 4; I 37, 3; I 38, 2; II 4, 2; II 4, 2; II 6, 4; II 6, 1; II 12, 3; II 12 5; II 13, 2; II 14, 3; II 21, 10; II 22, 8; II 24, 4; II 25, 5; II 26, 10; II 30, 10; II 33, 3; II 36, 2; III 2,4; III 3,8; III 19,8; III 20, 6; III21, 5: III 21, 9; III 22, I; III 24,11; III 25,6; III 26, 7; 11126,8; IV 1,3,4; IV 3,2; IV 6, 3; IV 9, 2; IV 16, 8; IV 28, 7; IV 30,2; IV 3,1,1; IV 32,1; IV 33, 7; IV 36, 1; IV 36, 4; V 3, 4; V 8, 3; V 10, 8; V 14, 2; V 19.7; V 24, 5;V 24, 11; V 26, 2; VI 5, 8; VI 22, 6; VIII 3, 3; VIII 3, 7; VIII 4, 2; VIII 8, 5; VIII 16, 3; VIII 18, 23; VIII 22, 1; VIII 24,4; VIII 24, 14; VIII 25, 12; VIII 29, 2; VIII 32, 4; VIII 37, 5; VIII 37, 9; VIII 41,2; VIII 48, 3; VIII 50, 7; VIII 35, 5; IX 9, 5; IX 17, 3; IX 19, 7; IX 20, 2, 3; IX 22, 6; IX 24, 1; IX 26, 5; IX 29, 7; IX 30, 3; IX 30, 12; IX 35, 4; 1X38,7, 8; IX 40, 6; X 3, 2; X 4, 2; X 4, 5; X 5, 12; X 6, 5;X 7, 3; X 11, 3; X 17, 13; X 22, 7; X 24, 2; X 24, 3; X 25,1; X 25, 9; 26, 6; X 29, 10; X 30, 6; X 33 3; X 31, 12; X 32,18; X 337; X 36, 5. В Илиаде: II 3, 4; 111. 7, 7; III 18, I; IV 28, 7; IV 30, 5; IV 36, 4; V 6, 2; V 11, 7, VI 25, 3; VIII 25,8; VIII 32, 4; VIII 38, 10; VIII 41, 5; IX 18, 2; IX 19, 7; IX 36, 3; IX 40. 3; X 14, 2; X 25,2; X 26,7; X 29,10: X 37, 5. В Одиссее I 12, 5; II 16, 4; III 18, 16; IV 1, 4; III 29, 2; VIII 48, 6; IX 5, 7; IX 5, 10; IX 33, 2; IX 41, 3; X 4, 5; X 25, 1; X 25, 2; Х2.7; X 29, 10. Гимн к Димитре IV 30, 4; описание Ада I 17, 5. Гимн к Аполлону: X 37. 5. Илиада 1 158 (III 24, 11); 262 (X 29, 10) в т. д.
Илиада: I 158 (III 24, 11). 262 (X 29, 10). 314 (VIII 41, 2). II 50 (X 37, 5). 305 (IX 19, 7). 307 (IX 19, 7). 479 (IX 17, 3). 498 (IX 20, 3). 502 (IX 24, 1). 506 (IX 26, 5). 507 (IX 40, 6). 517 — 523 (X 3, 2) 519 (X 36, 5). 522 (X 33, 7). 561 (II 30, 10) 562 (II 36, 2). 571 (II 12, 5). 582 (IV 16, 8). 583 (III 21, 5). 591 (IV 1, 3). 594 (IV 33, 7). 603-614 (II 12, 3). 604 (VIII 19, 3). 605 (VIII 3, 3). 606 (VIII 25, 1 2). 608 (VIII 22, 1). 620 (V 3, 4). 661 (II 22, 8). 723 (VIII 8, 5). 755 (VIII 18, 2). 854 (III 20, 6). III, 122 (X 26, 7). 203 (X 2, 7). 445 (III 22, 1). IV 2 (II 13, 3). 193 (II 26, 10). V 265 (V 24, 5). 332 (IV 30, 5). 395 (VI 25, 3). 429 (VI 30, 5). 541 (IV 30, 2). 544 (VI 22, 6). 709 (IX 38, 7). 750 V 11, 7). VIII 362 (VIII 32, 4). 366 (VIII 18, 3). 368 (III 25, 6). IX 24 (II 6, 1). 122 (IV 32, 1). 150 (III 26, 8). 293 (IV 31, 1). 381 (IX 38, 8). 457 II 24, 4). XI 244 (IV 36, 4). 597 (IV 3,2). XII 202 (VIII 8, 5). XIII 170 (X 25, 9). 301 (IX 36, 3). 389 (V 3 4, 2). XIV 144 (IX 18, 2). 231 (III 18, 1). 267 (IX 35, 4). 278 (VIII 37, 5). 317 (V 10, 8). 490 (II 3,4). XV 36 (VIII 18, 2). 419 (X 14, 2). XVI 187 (VII 32, 4). 482 (V 14, 2). XVII 306 (X 4, 2). 312 (X 26, 6). XVIII 382 (IX 35, 14) 398 (VIII 41, 5). 569 (IX 29, 7). 590 (IX 40, 3). XIX 103 (VIII 32, 4). 117 (III 7, 7). 266 (V 24, 10). XX 131 (X 32, 18). XXI 194 (VIII 38, 10). 483 (IV 30, 5). XXIII (I 144 34, 3). 295 (V 8, 3). 346 (VIII 25, 8). 677 (I 28, 7). 790 (III 24, 11). XXIV (III, 19, 8). 527 (VIII 24, 14). 616 VIII 88, 10).
Одиссея: I 52 -54 (IX 20, 2). II 120 (II 3 6,4). III 276 — 285 (X 25, 2). 488 (IV 1, 4). IV 851 (III 18, 16). 561 (VIII 35, 5). V 272 (VIII 3, 7). VI 127 (I 22, 6) 162 (VIII 48, 3). VII 59 (VIII 29, 2). 205 (VIII 29, 2). X 120 (VIII 29, 2). 348 (V 19,7). 494 (IX 33, 2). 510 (X 30, 6). XI 122 (I 125). 260 (II 6, 4). 263 (IX 5, 7). 276 (IX 5, 10). 305 — 320 (IX 22, 6). 326 (VIII 48, 6). 327 (IX 41, 3). 577 (X 4, 5). 581 (X 4, 2). 582 (X 31, 12). 603 (II 13, 3). 630 (X 29, 10). 631 (III 24, 11). XII 46 (X 6, 5). XVIII 328 (X 25, 1). XIX 178 (III 2, 4). XX 302 (X 17, 13). XXI 15 (IV 1, 4). 18 (IV 1, 3). XXIV 1. 10. 99 (VIII 32, 4).
Гомер предпочитает древние названия местностей X 36, 3.
Горгий, из Леонтина VII 17, 7; 8, 9; X 19, 7.
Датис, мидянин, в словах X 28, 6.
Димодок III 18, 11.
Диоген, из Синопы, циник II 2, 4.
достопамятные деяния 112, 2; илейцев III 21,1; VI 4, 2; ѳивян IX 18, 3.
древности и достопримечательности II 9, 6; V 21, VIII 15,1; VIII 34, 1; IX 3, 4.
Еванорид, илеец V 18,1.
Евкл, пророк из Клара X 14, 6; X 24, 3; X 12, 11.
Евмантид, пророк IV 16, 1.
Евмил, поэт; описание Коринѳа II 2, 2; II 3, 10; II 1, 1; «к Аполлону» IV 4, 1; «к Дилосу» IV 33, 2; V 19, 10.
Евмолпия, поэма см. Мусей.
Евполис, комик II 7, 3.
Еврипид; I 2, 2; I 21,1.
Евфорион из Халкиды: II 22, 7; к Лаодике: X 26, 8.
Елланик , историк II 3,8; II 16, 7.
Епераст, илеец, стих. к нему: VI 17, 5.
Ермисианакт, из Колофона, VI 17, 4; элегии I 9, 7. VII 17,9; VII 18,1; VIII 12,1; IX 35, 5.
Ефиалт, оратор: І 29, 15.
Ивик, поэт: II 6, 5.
Игия, из Тризина: I 2, 1.
Илиада малая X 26, 2 см. Махаон.
Имерей, ода, X 26, 9.
Индия, маги, IV 32, 4.
Иперох, из Кум X 12, 8;
Иппий V 25, 4.
Иппократ, врач: X 2, 6.
Исиод: I 2, 3; I 24, 7. II 6, 5; II 9, 5; II 26, 7; V 26, 2; IX 30, 3; IX 31 3; подлинные сочинения IX 38, 3; X 7,3; поэма «к женщинам» I 3, 1; Ѳеогония I 28. 6; VIII18, 1; IX 27, 2; «Перечень женщин» I 43, 1.
Исократ I 18, 8.
Иэи великие (Исиода) II 16, 4; II 26, 2; IV 2, 1; VI 21, 10; IX 31, 5; IX 36, 7; IX 40, 5; X 31, 3.
Иероним, из Кардии I 9, 8; I 13, 9.
Ион, Хиосский, гимн V 14, 9; трагедия VII 14, 8.
Иофон, из Кносоа I 34, 4.
Калад, законодатель 18,4.
Кален IX 9, 5.
Каллип, коринѳянин; описание Орхомена IX 29, 2; IX, 39, 10.
Каллифон, из Самоса; картина X 26, 6.
Каркин, из Навпакта; поэма навпактская X 38, 11.
Кинеѳон, лакадн, автор родословий II 3, 9; IV 2,1; VIII 53, 5.
Кипрские стих-ния III 16, 1; IV 2, 7; X 26, 1; X 26, 4; X 31, 2.
Клеовул, из Линда X 24, 1.
Клеон , из Магнисии X 4, 6.
Клитодем, древнейший описатель Аттики X 15, 5.
Коринна, пророчица IX 20-1; 22, 3.
Креофил; поэма «Ираклия» IV 2, 3.
Крий, предсказатель III 13, 3.
Ксенокл I 37, 1.
Ксенофонт I 3, 4.
Ктесий, «Об индийцах » X 21, 4.
Лалия, Сивилла X 12, 1.
Левкей, поэт I 13, 8. См Ликей.
Лесвосский поэт (Сапфо) VIII 8, 5.
Лесхей, из Пирры; разрушение Илиона X 25, 5; X 25, 6, 9; X 26, 4; X 26, 8; X 27, 1.
Ликей II 19, 5; II 22, 2; II 23, 8
Ликийский поэт. См. Олин.
Ликург I 8, 2; III 2, 3; III 14, 8; III 16, 6; III 16,10; III 18, 2; VIII 51, 3.
Лик, предсказатель I 19.3; IV 1, 7; IV 1, 9; IV 2, 9; IV 20, 4; X 12, 11.
Лин, поэт X 19, 8; VIII 13, 1; IX 29, 6; IX 29, 8.
Лисий, пифагореец IX 13,1.
Махаон, «Малая Илиада» III 26, 10.
Меламп, с. Амифаона II 18, 4; о нем поэма IX 31, 5.
Меламп, из Кум V 7, 8. Мелеагр, автор Кипрской поэмы IV 2, 7.
Мимнерм, автор элегий IX 29, 4.
Миниада, поэма X 28, 2; X 28, 7; X 31, 3; IX 15, 9.
Миро, византийская поэтесса IX 5, 8.
Мирон, из Приины, автор истории Мессинии IV 6, 3; IV 6,4.
Мисон, хенеец I 35, 5; X 24, 1.
Мусей, поэт I 25, 8; I 14, 3; IV 1, 5; X 7, 2; X 12, 11; X 9, 11; поэма Евмолпия X 5,6.
Навпактская поэма II 3, 9; IV 2, I; X 38,10; см. Каркин,
надписи: Агамемнона щит V 19,4. Алкмены чертог IX 11,1 Аполлона и муз хор V 18. 4; Атлант небоносец V 18, 4; Афродита V 18, 5; Аякс V 19, 5; галаты, трофей I 13, 3; Гомера статуя X 24, 2; Дамарх атлет VI 8, 2; Елена и Эфра V 19, 3; Еверга дары V 10, 3; Епаминонд IX 15, 6; Ерм V 19, 5; Зевса статуя V 10, 2; V' 22, 3; V 25, 7; V 24, 8; Ѵ25, 10; золотой кубок, посвященный аф-ми V 10, 4; Ивота, атлета VII 17, 7; Иномая столб V 20 6; Иракл V 25, 11; Ирофила, сивилла X, 12, 5; Исиод IX 38, 4; Ифидамант и Коонт V 19,4; Кидия, аѳин. щит X 21, 5; Клеоты статуя VI 20, 14; Клеосѳен VI 10, 5; лань с цепью VIII,. 10, 10; Лаодики покров VIII 5, 3; Дика победы VI 13, 10; Лисандра статуя VI 3, 14; макед.. трофей I 13, 8; мендойцы V 27,. 12 ; Метаор IV 1,8 ; Мидии свадба V 18, 3; Марписса V 18, 2; неизвестная женщина V 18, 2; олимп. игры, подкупы V 21, 3:: Оната творения VIII 22, 10; оскорбление Кассандры V 19,5; Полидамант VII 27, 6; ІІифокрит VI 14, 10; победы щит V 10, 4 ; рог изобилия Милтиада VI 19,6; треножник Иракла X 7, 6; Тимон V 2, 5; Фидия творения V 10, 3; Фидолы VI 13, 10; Филона VI 99;Филопемен VIII, 52, 6; Фитала гробница I 37, 2; Хилон Патрейский VI 4, 6; Ѳеопомп VI, 10, 4.
Никий, из Никомидии III 19,4.
Носты, византийская поема X 29, 6; X 30, 5.
Олин, гимн к Гере II 13,3.
Олин ливийский, гимн к Илифии IX 27, 2, V 7, 8.
Олина предсказания X, 5, 8.
Ономакрит I 22, 7; IX 35, 5.
Орфей I 14 3; II, 30, 2; III 20: 5; V 26, 3; IX 17, 7; VI 20, 18; IX 27, 2; IX 30, 4; IX 30, 6; X 7, 2; X 30, 6; гимны I 37, 4; IX, 30, 12.
Памфос, поэт I 38, 3; I 39, 1; IX 27, 2; IX 35, 4; VI 21, 9; IX 29, 8; VIII 36, 8; IX 31,9
Паниасис, автор поэмы «Ираклия» X 8,9, IX11,2; X 29,9.
Перечень знам. женщин III 24, 10.
Периандр I 23,1; X 24,1. Персей II 8, 4.
Пиндар, I, 41, 5; IV 2, 7; IV 30, 6; VII 2, 7; IX 16,1; IX 17, 2; 1X22, 3; IX 23, 4; IX, 25, 3; IX 30, 2; X 5, 12; X 22, 9; X 24, 5; поэмы I 8, 4; III 25, 2; VI 2, 5; оды V 14, 6; VII 26, 8; X 16, 3; гимн к Аммону IX 16, V; к победителю V 10, 1; к Антиопе I 2, 1; к богине Афее II 30, 3; к Ѳиве и к Зевесу V 22 6; к Персефоне IX 23, 4.
Пиррон VI 24, 5.
Писандр II 37, 4; VIII 22, 4.
Писистрат, собиратель стих-ний Гомера VIII 26, 13.
Питтак, из Митилены X 24, 1.
Пиѳия, II 18, 2; II 26, 7; IV 12, 3; VI 11, 7; VIII 42, 5; X 13, 5.
Платон I 30, 3; IV 32, 4; VII 17, 3; X 24, 1.
Поливий VIII 9, 2 ; VIII 37, 2; VIII 44, 5; VIII 48, 8; VIII 30, 9;
Поликрат, аѳинский ритор VI 17, 9.
Полимнест, поэт I 14, 4.
Праксилла ІІІ 13, 5.
Пратина, сатирич. писатель II 13, 6.
Продик IV 33, 7.
Прокл, карфаг-н II 6; IV 35, 4.
Проном, поэт IV 27, 7.
прорицания: II 33, 2; III 6, 6; III 8, 9; IV 9, 4; IV 12, 1; IV 12, 4; IV 20, 1; IV 26, 4; IV 35, 5; V 2, 5; V 3, 5; V 7, 3; VI 9, 8; VII 5, 3; VII 25, 1; VIII 7, 6; VIII 9, 4; VIII 24, 14; IX 14, 3; IX 17, 5; IX 18, 5; IX 37, 4; X 1, 4; X 6, 7; X 18. 2; X 24, 2; X 37, 6. См. Пиѳия, Сивилла.
Риан IV 1, 6; IV 6, 3; IV 15, 2; IV 17, 11.
Родосские поэты II 12, 6.
Савва, Сивилла X 12, 9.
Сакада II 22, 8; VII 14. 9; X 7, 4, IV 27, 7; IX 30,2.
Сапфо I 25, 1; I 29, 2; IX 27, 2; IX 29, 8.
Сивилла II 7, 1; VII 8, 8; X 9, 11; X 12, 1.
Симонид III 8, 2; VI 9, 9; IX 2,5; X 27, 4.
Сократ I 22, 8.
Солон I 16, 1, I 18, 8; I 40, 5; X 24, 1; X 37, 6.
Софокл 121, 1; I 28, 7; I 37, 1.
Стесихор 1122, 7;III :9, 3; VIII 3, 1; IX 2, 3; IX 11, 2; X 26, 1; X 27, 2.
Телесилла, поэтесса II 20, 8; II 85, 2.
Тимофей, автор стих. «Персы» VIII 50, 3.
Тиртей IV 6, 5; IV 13,6; IV 14, 5; IV 15, 2, 6; IV 16, 6; IV 18, 3.
Тисий, оратор VI 7, 8.
Фаеннида, предсказательница X 12, 10; X 15, 3.
Феникс, поэт I 9, 7.
Филист І 13, 9; V 23, 6.
Филоксен, поэт I 2, 8.
Фимоноя, предсказ-ица X 5, 7; X 6, 7; X 12, 10.
Фриних, автор драмы «Шеврон» X 31, 4.
Халдейские мудрецы IV 32, 4.
Харон, сын Пифея X 38,1.
Херил, аѳинянин; драма «Алопа» I, 14, 3.
Херсий, из Орхомена, стихотворения IX 39, 9.
Хилон, спартанец X 24,1.
Хрисипп, из Сол I 17, 2; I 29, 15.
Эдинобия, поэма IX 5, 11.
эпиграммы, см. Надписи.
Эсхил I 2, 3; I 14, 5; I 28, 6; VIII 6, 6; II 24, 4; III 37, 6; IX 22, 7; «Семь против Ѳив» II .20, 5.
Эсхила сатиры I 21, 2; II 13, 6.
Ѳалес Милетский I 14, 4; X 24, 1.
Ѳамирис XX 30, 2; см. Миниада.
Ѳеодор, трагик I 37, 3.
Ѳеопомп III 10, 3; IV 18, 5.
Ѳеспротида, поэма VIII 2,5
Ѳиваида, поэма IX 9, 5; VIII 25, 8; IX 19, 2.
Ѳукидид I 23, 9; VI 19, 5.

V. Родословные
























Книга Первая. Аттика

[Аѳины.]

1. [Пирей]. Из эллинского материка, по направлению к Кикладским островам и Эгейскому морю, из Аттики выдается мыс «Сунион». Если проезжать около этого мыса, будет внизу пристань, а вверху храм Аѳины «Сунийской». Дальше мыс «Лаврион» с бывшими там некогда аѳинскими серебряными рудниками, и небольшой, безлюдный остров, называемый островом «Патрокла», потому что его окружил стеной и валом бывший начальник египетских триер Патрокл, досланный Птоломеем Лаговым на помощь аѳинянам, когда вторгшийся в Аттику Антигон Димитриев пешим войском опустошал ее с суши, а кораблями отрезал от моря.
(2) Пирей в древности был простым поселком, и до времени архонтства Ѳемистокла не был аѳинской пристанью, каковой тогда был Фалирн, как лежащий к морю гораздо ближе. По преданиям, и Менесфей отправлялся в Трою из Фалирна, и еще раньше Фисей, когда отвозил Миносу выкуп за смерть его сына Андрогея. Но Ѳемистокл, когда стал архонтом, нашел, что для морского населения Пирей более удобен, так как тогда вместо одной Фалирнской, у аѳинян будет три пристани, и потому пристань устроил в Пирее. Еще при мне здесь были корабельные мастерские, а на главной пристани — могила Ѳемистокла. Говорят, аѳиняне впоследствии раскаялись, что так поступили с Ѳемистоклом, и позволили родственникам перенести кости его из Магнисии в Аѳины; но достоверно известно только то, что его сыновья возвратились в Аѳины, и поставили в Парѳеноне ту картину, на которой изображен Ѳемистокл.
(3) В Пирее более всего достойно внимания святилище Аѳины и Зевса. Статуи этих богов из меди: Зевс держит скипетр и Победу (Нику), Аѳина — копье. Здесь же Аркесилай нарисовал Леосѳена с сыновьями. Это тот Леосѳен, который, предводительствуя аѳинянами и всеми эллинами, победил македонян сперва в Виотии, а после вторично за Фермопилами, и затем запер их в Ламии, что против горы Эты. За длинным навесом, который служит рынком для прибрежных жителей, — живущие дальше имеют другой рынок, — с задней стороны, к морю, стоят статуи Зевса и Народа, работы Леохара, а у самого моря находится храм Афродиты, построенный Кононом после уничтожения лакедемонского флота при Книде, что на Карийском полуострове. Храм Афродиты од построил потому, что книдийцы особенно чтут Афродиту, и у них есть три её храма: старинный — «Доритидской», другой — «На высоте» (Акреи) и новейший, который все называют просто «Книдской», а сами книдийцы — «Влагой спутницы» (Евилии).
(4) У аѳинян есть еще дне пристани: Мунихия, с храмом Артемиды Мунихийской и, как я уже сказал, Фалирн, с святилищем Димитры. Тут же храм Аѳины Скирады, а дальше храм Зевса и жертвенники: «Неведомым богам», героям — сынам Фисея, и Фалиру, который, по аѳинским сказаниям, совершал плавание к колхам вместе с Иасоном. Там же жертвенник Андрогею Миносову, называемый просто «Герою», но кто тщательно изучил древности, знает, что это жертвенник Андрогею.
(5) Отсюда в 20 стадиях, мыс «Колиас», куда, после гибели персидского флота, волны принесли обломки кораблей. Здесь же статуя Афродиты «Колиады» и так называемых богинь «Рожениц» (Генетиллид). Думаю, что и ионийско–фокейские богини «Геннаиды» те же, что на Колиаде.
По дороге из Фалирна в Аѳины храм Геры, без дверей и без крыши. Говорят, этот храм сжег Мардоний Говриев; но если находящаяся там статуя, действительно, как говорят, работы Алкамена, то ее не мог повредить этот мидянин.
2. При входе в Аѳины, находится гробница амазонки Антиопы. Пиндар говорит, что Антиопа похищена была Пирифоем и Фисеем, но Игия Тризинский сообщает, будто Иракл, осаждавший Ѳемискиру, что на Фермодонте, до тех пор не мог взять ее, пока Антиопа, полюбившая Фисея, который тогда был в походе с Ираклом, не передала город Фисею. Так пишет Игия; а аѳиняне опять говорят, что когда на Аттику напали амазонки, то Антиопа была застрелена Молпадией, которая в свою очередь была за это убита Фисеем. И действительно, у аѳинян есть гробница и Молпадии.
(2) [I. Первый путь по городу.] Если в Аѳины идти из Пирея, будут видны остатки стен, восстановленных Кононом после сражения при Книде, потому что стены, воздвигнутые Ѳемистоклом после удаления мидян, были срыты в правление так называемых «Тридцати». На этой же дороге могилы знаменитых мужей: Менандра Диопифова и Еврипида. Последняя пустая, так как Еврипид похоронен в Македонии, куда он отправился к царю Архелаю. Что касается того, как умер Еврипид, многие говорят различно.
(3) Поэты пользовались дружбою царей и тогда, и прежде. У Поликрата, тиранца Самосского, жил Анакреон; в Сиракузы, к Иерону, ездили Эсхил и Симонид; у Дионисия, который позже владычествовал в Сицилии, жил Филоксен; у македонского царя Антигона — родосец Антагор и солиец Арат. А Гезиоду и Гомеру или не удалось жить с царями, или они сами не хотели. Первый был более склонен к деревенской жизни и не любил путешествий; второй, выехавший в дальние края, предпочел всемирную славу богатствам владык. Впрочем, и сам Гомер упоминает, что у Алкиноя жил Димодок, и что Агамемнон оставил, при жене некоего певца- поэта.
(4) Недалеко от ворот находится могила, на которой памятник представляет воина, стоящего около коня, но кого он изображает, не знаю. Конь и воин работы Праксителя.
При входе в город, стоит здание, где хранится все нужное для праздничных ходов, которые бывают в Аѳинах и ежегодно и через известные промежутки; а по близости храм Димитры с тремя изваяниями: Димитры, её дочери и Иакха со светильником, а на стене написано аттическими буквами, что это произведение Праксителя. Не далеко от этого храма Посидон на коне, поражающий копьем гиганта Поливота, того самого, по поводу которого на острове Косе сложился миф о мысе «Черепахе» (Хелоне). Но по нынешней надписи, это не Посидон, а кто–то другой.
От городских ворот в Керамик ведут крытые переходы, перед которыми находятся медные изваяния мужей и жен, чем–либо прославившихся.
(5) В одном из переходов находятся святилища богов и гимнасия Ерма; там же дом Политиона, тот самый, в котором, будто бы, аѳиняне, и при том далеко не простые граждане, кощунствовали над елевсинскими таинствами. Теперь этот дом посвящен Дионису, которого здесь называют «Ликующим», но той–же причине, как и Аполлона «Вождем Муз». Там же изваяния Аѳины Пеонии, Зевса, Мнимосины и Муз с Аполлоном — приношение и творение Еввулида, и около Диониса — «Чистый Гений» (акратос), от которого впрочем на стене видно только одно лицо. Дальше, за этим святилищем Диониса, следует кумирня с изваяниями из глины, между которыми аѳинский царь Амфиктион угощает всех богов и особенно Диониса. Далее изображен элевфереец Пигас, первый, введший в Аѳины Диониса, и встретивший для этого поддержку в делфийском прорицалище, которое припомнило посещение бога еще при Икарии.
(6) А царство перешло к Амфиктиону таким образом. Первый царь в нынешней Аттике был Актеон. По смерти Актеона, власть принял зять его, Кекроп. У этого Кекропа было три дочери; Ерса, Аглавро и Пандросо, и сын Ерисихфон. Но сын не получил царства, потому что умер еще при жизни отца, и власть Кекропа принял возвышавшийся могуществом над прочими аѳинянами Кранай. А у Краная между другими дочерьми была Атѳида, по имени которой и страну, прежде называвшуюся Актеей (Побережьем), назвали Аттикой. Но против Краная поднялся, не смотря на то, что имел за собой его дочь, Амфиктион, и лишил его власти, которой, впрочем, в последствии, и сам лишился через Ерихфония и его сторонников. У этого Ерихфония не было отца; по сказаниям, родители его были Ифест и Гея (Огонь и Земля).
3. Местность Керамик полнила свое название от героя Керама, по сказаниям, тоже сына Диониса и Ариадны. Здесь, по правую руку, находится, прежде всего, так называемая «Царская палата» [стоа василеиос], в которой восседает, в течение своего года, царь архонт, и исполняет свои царские обязанности. На её черепичной крыше статуи из жженой глины: Фисей, бросающий в море Скирона и Имера, несущая Кефала. По аѳинским сказаниям, Имера полюбила и похитила его за чрезвычайную красоту, и имела от него сына Фаефонта, которого потом Афродита сделала стражем неба. Так говорят поэты и с ними Гезиод в своем стихотворении «О знаменитых женщинах».
(2) Около этой палаты статуи: Конон, его сын Тимофей и кипрский царь Евагор, который выпросил для Конона финикийский флот у персидского царя Артаксеркса. Евагор действовал как аѳинянин, потому что и происхождение его собственно из Саламина и по предкам он восходит до Тевкра и дочери Кинировой. Там же статуи: Зевса Освободителя (Елевѳерия) и императора Адриана, который оказал много благодеяний своим подданным и особенно аѳинянам.
(3) Другая палата, следующая за этой, заключает в себе известную картину «Двенадцать богов», а на противоположной стене нарисован Фисей и Народ с Народоправием. Смысл этой картины тот, что Фисей дал аѳинянам равноправность, между тем в аѳинском народе распространено другое мнение: будто Фисей передал власть народу и будто народ управлял Аѳинами до тех пор, пока восстал и захватил власть Писистрат. Носятся и другие неверные сказания, особенно между людьми, несведущими в истории и признающими за верное все, что в детстве слышали в хорах или в трагедии. Таким образом говорят, например, что по смерти Менесфея, в Аѳинах царствовал Фисей и что Фисеевичи царствовали до четвертого колена. Но, если бы нужно было представить родословную, я мог бы перечислить всех, кто царствовал, начиная от Меланфа и до Клидика Эсимидова.
(4) Там–же нарисованы подвиги аѳинян при Мантинее, когда они посланы были на помощь лакедемонянам. Ксенофонт и другие писатели описали всю эту войну: захват Кадмеи, поражение лакедемонян при Левктрах, вторжение виотийцев в Пелопоннес, прибытие к лакедемонянам помощи от аѳинян и пр. На картине изображено сражение конницы, при чем наиболее выдаются на картине: между аѳинянами — Грил Ксенофонтов, а в виотийской коннице — ѳивянин Епаминонд. Эти картины рисовал Евфранор; его же работы находящийся в ближайшем храме Аполлон, под названием «Отцовский» (патроос); а из находящихся пред храмом изваяний Аполлона одно- — произведение Леохара, другое, с именем «Отвратитель зла» (алексикакос) — Каламиса. Это имя, говорят, дано Аполлону оттого, что прорицанием в Делфах он прекратил опустошавшую город, вместе с пелопоннесским войском, страшную чуму.
(5) Там же храм Матери богов, с её статуей, работы Фидия, а вблизи Совет Пятисот, который дает аѳинянам суд в течение своего года. Внутри этого здания деревянное изваяние Зевса Советника (Вулея), Аполлона — обе статуи художественной работы Писия, и Народ — произведение Дисона. Там же картины: Законодатели (Фесмотеты), рисованные Протогеном из Кавна, и Каллипп, который с аѳинским отрядом охранял Фермопилы от вторжения в Элладу галатов, рисованный Олвиадом.
(6) [Вторжение галатов], Эти галаты живут на самом краю Европы при великом и недостигаемом до конца море, которое имеет приливы и отливы и производит зверей, вовсе непохожих на имеющихся в других морях. Через их страну протекает р. Иридан, на которой, но сказаниям, дочери Слопца (Гелиоса) оплакивают судьбу брата Фаефонта. Галатами их стали называть впоследствии, а прежде они называли себя, как и другие их звали, келтами.
4. Из них собралось войско и, направившись к Ионийскому [Адриатическому] морю, они покорили иллирийский народ и все племена, обитавшие до Македонии, затем македонян, а затем сделали набег на Фессалию. Когда они были уже не далеко от Фермопил, все эллины, страшно потрясенные Александром, а еще прежде Филиппом, и впоследствии опять разоренные Антипатром и Кассандром, спокойно смотрели на наступление варваров, и по своему бессилию ни чуть не считали позорным для себя — не представить каждый своей доли для взаимной защиты.
(2) Но аѳиняне, не смотря на то, что более всех эллинов были обессилены продолжительной войной с Македонией и понесли много тяжких поражений, все–таки решились отправиться в Фермопилы с прибывшими эллинами и для этого избрали вождем Каллиппа. Занявши самую узкую часть прохода в Элладу, они долго удерживали варваров; но келты нашли ту самую тропинку, по которой некогда провел мидян трахинянин Ефиалт и, оттеснив стоявших здесь фокейцев, незаметно для других эллинов перешли Эту. Аѳиняне, окруженные с обеих сторон, выказали себя достойными своего имени и геройски отражали варваров.
(3) Особенно тяжко приходилось аѳинянам, бывшим на кораблях, потому что Ламиакский залив при Фермопилах представляет болото., — причиной этого, по моему мнению, вливающаяся здесь в море теплая вода, — и они, приняв на палубу спасавшихся эллинов, должны были плыть по болоту с судами, нагруженными оружием и людьми. Так–то аѳиняне спасали эллинов.
(4) Между тем галаты стали по сю сторону Фермопил и, считая уже не важным занятие остальных поселений, спешили главным образом в Делфы — ограбить сокровища бога Аполлона. Но здесь против них выступили делфийцы и живущие около Парнаса фокейцы, прибыла сила и от этолов, юношество которых в эти времена особенно отличалось военной доблестью; а когда дошло до рукопашной битвы, вдруг в галатов ударила молния, с Парнаса полетели камни, и пред варварами предстали три вооруженные мужа — страшилища. Это, говорят, были: два от гипербореев — Гиперох и Анадок, а третий — Пирр, сын Ахилла. За такую помощь делфийцы с этого времени стали приносить поминальную жертву Пирру, а прежде гробница его оставалась в небрежении, как человека враждебного.
(5) Главные силы галатов переправились в малую Азию, и стали грабить побережье, до тех пор пока жители Пергама, древней Тевфрания, прогнали их от моря дальше, в нынешнюю Галатию, где они за р. Сангарием заняли фригийский город Анкиру (Якорь) и там поселились. Город Анкира был основан сыном Гордия — Мидою, а тот якорь, который нашел Мида, еще в мое время находился в храме Зевса; там же и известный источник Миды, в котором, по преданию, Мида смешал воду с вином, чтобы поймать Силена. Кроме Анкары они взяли еще Песинунт, что под горой Агдистис, известный могилою Атта.
(6) В Пергаме хранятся трофеи от галатов, между прочим картина, изображающая битву с галатами. Та земля, которую теперь занимают пергамцы, в старину была священной землей Кавиров, сами же они выдают себя за аркадян, переправившихся в Азию с Тидефом. Велись ли еще какие войны пергамцами, об этом не дошло слухов до других народов, а из их деяний известны только следующие три: власть над нижней частью малой Азии, изгнание оттуда галатов и нападение Тилефа на войско Агамемнона, когда эллины под Илионом, сбившись с пути, стали грабить мисийские поля, считая их троянскими. Возвращаюсь к начатому рассказу.
5. [Епонимы]. Около здания Совета Пятисот стоит так называемый «Купол» (Фолос), где прятаны обедают и приносят жертву и где находится несколько небольших серебряных изваяний богов. Дальше вверх, стоят статуи героев, от которых впоследствии получили названия аѳинские филы. О том, кто из четырех фил сделал десять и переменил древние названия, говорит Геродот.
(2) Из епонимов, от которых получили название филы, там стоят: первый — Иппофоон, сын Посидона и Алопы, дочери Керкиона, второй — Антиох, один из сыновей Иракла, от Миды Филантовой; третий — Аякс Теламонов; четвертый, из аѳинян, Лео, который, говорят, в силу прорицания бога, принес своих дочерей в жертву для общего спасения; пятый — Ерехѳей, победивший елевсинцев и убивший их предводителя Иммарада Евмолпова; шестой Эгей, седьмой Иней, побочный сын Пандиона, и восьмой — сын Фисея Акамант.
(3) Что касается девятого — Кекропа и десятого — Пандиона, — их статуи тоже между епонимами, — не знаю, кого здесь чтут аѳиняне, потому что был один Кекроп, имевший в замужестве дочь Актеона, и был другой Кекроп, основавший выселок на острове Еввии, сын Ерехѳея, внук Пандиона, правнук Ерихфония. Точно также царствовали два Пандиона: один — сын Ерихфония, и другой — сын второго Кекропа. Последний был изгнан митионидами из царства, и когда бежал в Мегары, к мегарскому царю Пилу, дочь которого имел в замужестве, то с ним были изгнаны и его сыновья. Там Пандион заболел и умер, и его могила находится в Мегариде, при море, на так называемой скале Аѳины Гагары–Водолазницы [Эфии].
(4) Сыновья его возвратились из Мегар и изгнали митионидов, и таким образом старший сын Эгей получил власть над аѳинянами. Но другой Пандион был несчастлив в дочерях, тем более, что от них не осталось даже сыновей — мстителей. Говорят, что он, ради усиления власти, вступил в родство с фракийским царем; но ни один человек не может уйти от своей судьбы. Тирей, за которого Пандион выдал дочь свою Прокну, преступил все эллинские законы, опозорил её сестру — девушку Филомилу, и затем еще изувечил. Это крайне ожесточило фракийских женщин, и они отомстили Тирею смертью.
Кроме этой, есть еще другая замечательная статуя Пандиона в акрополе.
(5) Это древние епонимы. Позже аѳиняне получили еще три филы: от мисийца Аттала, египтянина Птолемея и при мне от императора Адриана который был в высшей степени почтителен к богам, и более всех старался о благоденствии своих подданных. Ни в какую войну он не вступал по своей воле, и евреев, что за Сирией, усмирил только потому, что они сами изменили; а сколько он построил новых храмов и сколько украсил старых своими пожертвованиями и приношениями, сколько одарил эллинских городов и сколько одарил обращавшихся с просьбами варваров, все это изложено в надписи, находящейся в Аѳинах, в храме всех богов,
6. [Птолемеи]. Деяния Аттала и Птоломея, по времени, довольно стары, чтобы о них до сих пор сохранились сказания; с другой стороны, писатели, жившие с этими царями, чтобы описывать их дела, тоже пришли в забвение. Поэтому я решился показать, какие они совершили дела, и каким образом к их отцам перешла власть над египтянами, мисийцами и соседними народами.
(2) Птоломея, по общему мнению, сына Лагова, македоняне считают сыном Филиппа Аминтова, потому что Филипп выдал его мать (Арсиною) за Лага, когда она уже носила Птоломея. Этот Птоломей совершил в Азии много славных подвигов, а в опасности Александра с оксидраками помог ему более всех друзей. По смерти Александра, он восстал против перехода всей власти к Аридею, сыну Филиппову, и был главным виновником разделения монархии на отдельные царства по народам. (3) Сам он переправился в Египет, убил Клеомена, которого Александр поставил сатрапом и которого Птоломей считал преданным Пердикке и потому ненадежным, и затем склонил македонян, которым приказано было перенести тело Александра в Эги, передать тело ему, и предал его погребению в Мемфисе, по македонским обычаям. Но он знал, что Пердикка пойдет на него войною, и потому держал Египет в охране. Действительно, Пердикка открыл поход, и, для большей благовидности, вез с собой Аридея, сына Филиппова, и мальчика Александра, сына Александра от Роксаны Оксиартовой, а на самом деле хотел отнять от Птоломея египетское царство, но был прогнан из Египта; и так как военное счастье ему изменило и к тому же его оклеветали в Македонии, то и был убит своими же телохранителями.
(4) Между тем смерть Пердикки побудила Птоломея к новой деятельности. Он занял Сирию и Финикию, принял изгнанного Антигоном Селевка Антиохова и стал готовиться к войне с Антигоном, к участию в которой склонил еще Кассандра Антипатрова и царствовавшего во Фракии — Лисимаха, указывая им на грозящую опасность от изгнания Селевка и усиления Антигона. Антигон тоже стал готовиться к войне и в виду грозной опасности далеко не был спокоен, и как только узнал, что Птоломей направился в Ливию против отпавших киринейцев, немедленно захватил Сирию и Финикию и, передав их юному летами, но сильному разумом, своему сыну Димитрию, сам направился к Геллеспонту; но на дороге узнал, что Димитрий потерпел поражение от Птоломея, и потому вернулся назад. Димитрий между тем не очистил Птоломею всей страны, и даже сумел уничтожить несколько небольших египетских отрядов; и когда стал наступать Антигон, Птоломей не решился ждать и отступил в Египет. (6) По прошествии зимы, Димитрий с флотом направился к Кипру и здесь, в морском сражении, разбил сперва сатрапа Птолемеева Менелая, а затем и прибывшего на помощь Птоломея. Птоломей бежал тогда в Египет, но Антигон и Димитрий осадили его с моря и с суши. Но смотря на это, Птоломей удержал за собой Египет: войско он поставил при Пелусии, а триерами отражал неприятеля со стороны реки, так что Антигон потерял надежду овладеть Египтом, и послал Димитрия с сильным войском и флотом в Родос, чтобы овладеть этим островом и пользоваться им, как опорным пунктом против Египта. Но родосцы с полной отвагой и с искусством стали защищаться, а затем к ним прибыл на помощь со всеми силами и Птоломей. (7) После такой неудачи с Родосом и еще прежде с Египтом, Антигон, решившийся затем вступить в войну с Лисимахом, Кассандром и силами Селевка, потерял большую часть войска, и был убит. Но главным образом его изнурила продолжительная война с Евменом. Из царей, вооружившихся против Антигона, я признаю самым бессовестным Кассандра, который, благодаря Антигону, получил власть над Македонией и поднял оружие на своего же благодетеля.
(8) По смерти Антигона, Птоломей опять занял Сирию и Кипр, и Пирра ввел обратно в Епир, в Ѳеспротиду, и отпавшую Киринею покорил, на пятый год после отпадения, Мага, сын Вереники, жившей тогда с Птоломеем. Если Птоломей действительно сын Филиппа Аминтова, то нужно признать, что от отца он наследовал и страсть к женщинам. Имея женою дочь Антипатра, Евридику, от которой у него были дети, он жил еще с Вереникой, посланной в Египет вместе с Евридикой. От Вереники он тоже имел детей, в том числе Птоломея, которого уже почти перед смертью назначил царем Египта и по имени которого названа в Аѳинах одна фила, — хотя этот Птоломей родился от Вереники, а не от дочери Антипатра.
7. Этот Птоломей полюбил единокровную сестру, Арсиною, и женился на ней, вопреки македонским законам, но согласно с обычаями своих подданных, египтян. Затем убил брата Аргея, будто бы посягавшего на его жизнь. Он же перевез тело Александра из Мемфиса. Затем казнил другого брата, родившегося от Евридики, будто бы возмущавшего кипрян. Между тем Мага, его брат по матери, — мать Маги была Вереника, а отец — некий Филипп, неизвестный и низкого происхождения македонянин, — этот Мага, поставленный Вереникою наместником Кирины, отложился с киринейцами и повел войско на Египет.
(2) Птоломей занял проходы и уже ожидал наступления киринейцев, но на дороге Мага получает известие об отпадении мармиридов, кочующего ливийского племени, и должен был возвратиться назад в Киринею. Птоломей вознамерился преследовать Магу, но его удержало следующее обстоятельство. Чтобы отразить наступление Маги, он призвал разных наемщиков и между ними 4,000 галатов; но, как оказалось, эти галаты составили заговор самим занять Египет. Тогда он перевез их через Нил на необитаемый остров, и там они от междоусобий и голода погибли.
(3) Между тем Мага, имевший в замужестве Апаму, дочь Антиоха Селевкова, склонил Антиоха нарушить договоры с Птоломеом и идти войной на Египет. Антиох готов был выступить, но Птоломей разослал послов по всем подвластным Антиоху племенам и поднял их против Антиоха, так что слабейшие по дорогам нападали как разбойники, а более сильные явно задерживали войско, вследствие чего Антиох не мог двинуться на Египет. Об этом Птоломее я уже раньше сказал, что он посылал флот на помощь аѳинянам против Антигона и македонян, хотя от этого и не последовало спасения для аѳинян. Бывшие у него дети родились не от Арсинои — сестры, а от Арсинои — дочери Лисимаха.
Первой суждено было еще раньше умереть бездетной. По её имени в Египте есть область, Арсиноита.
8. Здесь же следует упомянуть об Аттале, потому что и он находится в числе аѳинских епонимов. Один македонянин, по имени Докимос, полководец Антигона, в последствии предавшийся Лисимаху со всем имуществом, имел евнуха пафлагонца Филетэра. Как этот Филетэр отпал от Лисимаха и призвал Селевка, я расскажу после в истории Лисимаха. Аттал, сын Атталов, был племянник этого Филетэра и Евмена, которые были братья, и получил власть, переданную Филетэром своему брату Евмену, от его сына того же имени. Величайшее дело Аттала — что он отбросил галатов от моря в ту землю, которую они а теперь занимают.
(2) После статуй епонимов, следуют статуи богов: Амфиарай и Ирина (Мир), несущая мальчика Богатство (Плутос). Там же Ликург Ликофронов, из меди; далее Каллия, устроивший, по мнению большинства аѳинян, мир эллинов с Артаксерксом, сыном Ксеркса; дальше Димосѳен, которого аѳиняне заставили удалиться на остров Калаврию, что против Тризина, а после опять приняли в число граждан, а затем, после поражения при Ламии, вторично присудили к изгнанию, (3) так что Димосѳен вторично отправился в Калаврию, где принял яд и умер. Из всех эллинских изгнанников, Димосѳен был единственный человек, которого Архия не успел выдать живым Антипатру и македонянам. Этот Архия, родом из Ѳурий, совершил самое преступное дело: до поражения эллинов в Фессалии, он разыскивал всех, кто только действовал против македонян, и выдавал в руки Антипатра. Таков был конец величайшей преданности Димосѳена аѳинянам. Оказывается, верно сказано, что человек, всецело предавшийся государству и положившийся на сочувствие народа, никогда не умрет счастливо.
(4) Недалеко от статуи Димосѳена храм Арея, с двумя статуями Афродиты, и со статуями: Арея, работы Алкамена, и Аѳины — произведение одного ларосца; имя ему Локр. Там же изваяние богини Войны (Енио) — работа сыновей Праксителя. Около храма стоят: Иракл, Фисей и Аполлон с повязкой (тения). Далее Калад, написавший, как говорят, законы аѳинянам, и Пиндар, который похвалил аѳинян в своем стихотворении, и за это получил от них между прочими отличиями и эту статую. Неподалеку группа: Армодий и Аристогитон, убившие Иппарха. (5) Причина и способ совершения этого события описаны другими писателями. Из этих статуй одна сделана Критием, другая, древнейшая — Антинором. Когда Ксеркс занял Аѳины, по оставлении города жителями, то увез с собою и эту группу в качестве добычи, но в последствии Антиох прислал ее в Аѳины обратно.
(6) Перед входом в так называемый театр Одеон стоят изображения египетских царей. Все они одинаково называются Птоломеями; только у всякого свое прозвание: один — Филомитор, другой — Филаделф, сын Лага — Сотир, название, данное родосцами. О Филаделфе я упоминал раньше, при епонимах. Около него статуя его сестры Арсинои.
9. Птоломей, названный Филомитор, восьмой потомок Птоломея Лагова, а название такое получил в насмешку, потому что не было царя, который был бы столько ненавистен для своей матери, как этот Птоломей для Клеопатры. Несмотря на то, что он был старший сын, мать, Клеопатра, не позволяла приглашать его на царство, а еще раньше достигла того, что отец послал его на остров Кипр. Между разными причинами ненависти к нему матери, указывают на то, что она надеялась на большее послушание младшего сына, Александра; и потому склоняла египтян избрать царем Александра. (2) Но так как народ воспротивился, то в другой раз она послала в Кипр уже Александра, под видом полководца, а на самом деле, чтобы еще больше внушить опасений Птоломею, и, наконец, изувечив евнухов, на преданность которых вполне надеялась, послала их в народ, чтобы показать, что сделал Птоломей с её евнухами, который будто бы на нее покушался. Александрийцы хотели убить Птоломея, но он успел бежать на корабль, и потому они избрали царем недавно возвратившегося из Кипра Александра, (3) Но за изгнание Птоломея Клеопатре пришлось быть убитой тем самым Александром, которому она содействовала в воцарении над египтянами. Когда это убийство раскрылось, Александр от страха бежал из Александрии, и таким образом Птоломей возвратился в Египет. Получив вторично власть, он вступил в войну с отпавшими Ѳивами, покорил их на третий год после отпадения и предал такому разорению, что от этого города, превосходившего богатствами богатейшие места в Элладе, как, напр., Орхомен, Делфы, не осталось даже следов прежнего благополучия. Немного спустя после этого, Птоломея постигла естественная кончина, но аѳиняне, испытавшие от него много благодеяний, пересчитывать которые здесь нет надобности, поставили медную статую ему и единственной законной дочери его Веренике.
(4) [Лисимах]. После египетских царей стоят Филипп и Александр, сын Филиппа, но деяния их больше того, чтобы говорить об этом мимоходом. Египетским царям оказаны почести от истинного уважения, как благодетелям, но Филиппу и Александру это сделано скорее из лести; также и Лисимаху поставили статую не столько из благоволения, сколько потому, что считали его полезным в данное время. (5) Этот Лисимах родом был македонянин, копьеносец Александра, который однажды в гневе приказал бросить Лисимаха в одно место со львом, но когда увидел, что Лисимах укротил зверя, то с тех пор стал уважать его и награждать наравне с лучшими македонянами. По смерти Александра, Лисимах царствовал над соседними с Македонией фракийцами, прежде подвластными Александру, и еще прежде Филиппу. Этот народ, собственно, малая часть фракийского племени, самого многочисленного во всем мире, исключая разве келтов, — если только противополагать один народ другому, потому что раньше римлян никто не покорил фракийцев всех вместе. Римляне подчинили всю Фракию, а из страны келтов они, по собственному желанию, оставили без внимания все те местности, которые для них бесполезны по чрезвычайному холоду или по скудости почвы; но все, что только стоит приобретения, все это в их руках.
(6) Из своих соседей Лисимах начал войну прежде всего с одрисами, а затем повел войско на Дромихета и гетов. Но, хотя столкновение было с людьми, неопытными в войнах, однако геты, далеко превосходившие числом, довели его до крайности. Сам он бежал, но бывший тогда с ним первый раз на войне его сын Агафокл попался в плен. Испытав еще неудачные сражения и не перенося плена сына, Лисимах заключил с Дромихетом мир, по которому уступил ему часть своей области по ту сторону Истра и выдал за него свою дочь в замужество. Некоторые, напротив, говорят, что не Агафокл, а сан Лисимах попался в плен и был спасен Агафоклом, который за него устроил дело с гетским царем. По возвращении из похода, он женил Агафокла на Лисандре, дочери Птоломея Лагова и Евридики.
(7) После того на кораблях переправился в малую Азию, помогал низложению Антигона и заселил нынешний Ефес до самого моря, выселивши туда леведийцев и колофонцев, города которых разрушил. Это разрушение оплакал в своих ямбах колофонский поэт Финик, а элегического поэта Ермисианакта в это время, должно быть, уже не было, иначе и он оплакал бы разрушение Колофона.
Лисимах воевал и с Пирром Эакидовым. Выждав удаления его из Епира, что Пирр делал часто, Лисимах опустошил весь Епир и дошел до гробниц епирских царей. (8) Что затем было, для меня невероятно. Иероним кардийский пишет, будто Лисимах вынул гробницы царей и кости их разбросал. Иероним, вообще, имеет основание писать враждебно о всех царях, кроме Антигона, которого хвалит далеко не по заслугам; но что касается гробниц епиротов, то явно, что он писал по злословию, — чтобы македонянин разрушал гробы умерших!! Не мог же Лисимах не знать, что это предки не одного Пирра, но и Александра, так как и Александр был епирот, а по матери происходил даже от эакидов; кроме того, последующий союз Пирра с Лисимахом показывает, что кроме войны у них ничего не осталось такого, что не допускало бы примирения. У Иеронима, очевидно, были свои обвинения против Лисимаха, а главное то, что Лисимах разрушил его город, Кардию, и вместо Кардии построил Лисимахию на перешейке фракийского Херсонеса.
10. Пока царствовал Аридей и затем Кассандр и его сыновья, у Лисимаха была дружба с македонянами, но когда власть перешла к Димитрию, сыну Антигона, Лисимах, ожидавший войны с Димитрием, предпочел сам ее начать. Он знал, что у Димитрия есть отцовская черта — жажда приобретений, и кроме того видел, что Димитрий, прибывший в Македонию по приглашению Александра Кассандрова, тотчас по своем прибытии убил Александра и сам овладел Македонией. (2) Лисимах встретился с Димитрием при Амфиполе и едва не лишился Фракии, но, при помощи Пирра, не только удержал Фракию, но в последствии правил еще Нестиями и частью Македонии. Большую половину последней занял Пирр, когда шел из Епира и действовал в пользу Лисимаха. Но когда Димитрий переправился в Азию и начал войну с Селевком, то пока, Димитрий держался, держался и союз Пирра с Лисимахом, а как только Димитрий оказался во власти Селевка, тогда и дружба кончилась. Когда она затем начали междоусобную войну, Лисимах одолел и Антигона Димитриева, и самого Пирра, овладел всей Македонией и заставил Пирра удалиться в Епир.
(3) Обыкновенно, через любовь, людей постигают великие бедствия. Так было и с Лисимахом. Достигши уже высокого возраста, сам имея сыновей и видя таковых у сына, Агафокла от Лисандры, он взял в замужество сестру Лисандры, Арсиною, и вот, говорят, в последствии, Арсиноя, беспокоясь за своих детей, чтобы по смерти Лисимаха они не остались во власти Агафокла, посягнула на жизнь последнего. Некоторые, впрочем, писали, будто Арсиноя полюбила Агафокла и, будучи отвергнута, решилась на убийство. Говорят еще, будто Лисимах и знал о замыслах Арсинои, но не мог помочь, как сам оставшийся без союзников. (4) Но когда он допустил Арсиное убить Агафокла, то Лисандра с детьми и с братьями, которые, от страха к Птоломею, оставались у Лисимаха, бежала к Селевку, а за ними последовал и Александр, сын Лисимаха от жены из племени одрисов. Все они прибыли к Селевку в Вавилон и умоляли начать войну с Лисимахом. В то же время и Филетэр, которому доверены были сокровища Лисимаха, пораженный смертью Агафокла и не доверяя более Арсиное, захватил Пергам, что за Каиком, и через посланца передал себя со всеми драгоценностями Селевку.
(5) Узнав об этом, Лисимах поспешно переправился в Азию и начал войну с Селевком, но в происшедшей битве потерпел полное поражение и сам был убит. Александр, его сын от одрисянки, вымолил тело Лисимаха у Лисандры и похоронил в Херсонесе, где и до сих пор находится его замечательная гробница, между поселком Кардией и Пактией. Такова была судьба Лисимаха.
11. [Пирр]. В Аѳинах есть также изваяние Пирра. Этот Пирр не имел никакого отношения к Александру, кроме того, что они были родственники, потому что Пирр был сын Эакида, внук Аривны, а Александр был сын Олимпиады, дочери Неоптолема, а Неоптолем и Аривва были сыновья Алкеты, сына Фарипа, который был пятнадцатый потомок Пирра Ахиллова. Этот, первый Пирр, по взятии Илиона, отказался возвратиться в Фессалию, направился в Епир и здесь поселился, по указанию Елена. Ермиона ему не оставила сыновей, а от Андромахи было трое: Молосс, Пиел и самый младший Пергам, а от Елена, с которым жила Андромаха, после убийства Пирра в Дельфах, был сын Кестрин. (2) Когда Елен перед смертью передал власть сыну Пирра Молоссу, Кестрин с охотниками из епиротов перешел реку Фиамию и там поселился, а Пергам переправился в Азию, убил в единоборстве княжившего в городе Тевфравии Ария и дал нынешнее имя этому городу — Пергам. В этом городе и теперь еще есть надгробный памятник Пергаму и последовавшей за ним Андромахе. Четвертый брат, Пиел, остался там же, в Эпире, и к нему–то, а не к Молоссу, восходят предки Пирра Эакидова.
(3) До Алкеты Фарипова, Епир управлялся одним царем, но сыновья Алкеты начали распри, и до тех пор не могли прийти к соглашению, пока не поделились поровну. Когда затем Александр Неоптолемов умер в Лукании, а Олимпиада, от страха перед Антипатром, возвратилась в Епир, остался Эакид, от Ариввы, который не только во всем следовал Олимпиаде, но даже вовлекся в войну с Аридеем и македонянами, несмотря на нежелание епиротов.
(4) Олимпиада одержала победу, по бесчеловечное умерщвление· Аридея и еще более жестокое обращение её с македонянами, вызвали наконец заслуженную месть со стороны Кассандра. Из ненависти к Олимпиаде, епироты не приняли даже Эакида, а когда в последствии примирились с ним, то возвращению его в Епир воспротивился Кассандр, и объявил ему войну. (5) В последовавшей затем битве при Иниадах между Эакидом и Филиппом, братом Кассандра, Эакид был ранен и скоро умер, а епироты приняли на царство старшего брата Эакидова, сына Ариввы. Алкету. Это был человек крайне буйного нрава, через что даже отец прогнал его; впрочем и теперь, по возвращении, его буйство возобновилось, так что епироты возмутились и ночью убили его и его сыновей, а на царство пригласили сына Эакидова — Пирра. Но и на него тотчас пошел войною Кассандр, и Пирр, юный летами и не упрочивший за собою власти, узнав о приближении македонян, бежал в Египет, к Птоломею Лагову. Последний выдал за него свою падчерицу, и с египетским флотом возвратил в Епир.
(6) Вступив на царство, Пирр прежде всего нанял на керкирских эллинов, так как остров Керкира лежал против его области, а он не желал, чтобы этот остров служил для кого–либо опорным против него пунктом. Как он затем терпел поражения от Лисимаха, как изгнал Димитрия и правил Македонией до тех пор, пока сам был изгнан Лисимахом, все эти важнейшие в тот период деяния Пирра указаны мною при рассказе о Лисимахе. (7) До Пирра, сколько я знаю, с римлянами не воевал никто из эллинов, потому что, например, о битве с Энеем Диомида и бывших с ним аргивцев нигде не упоминается, а что касается аѳинян, питавших надежды на покорение Италии и многих других земель, то сицилийское поражение было причиною того, что им не пришлось помериться с римлянами. Наконец, Александр Неоптолемов, происходивший от одного рода с Пирром, хотя и старше его, умер в Лукании, не успев столкнуться с римлянами.
12. Таким образом Пирр первый переправился из Еллады через Ионийское море против римлян; но и он прибыл только по приглашению тарентинцев, у которых давно уже тянулась война с римлянами. Не будучи в состоянии сами удержаться и в то же время имея за собою услугу, оказанную Пирру в его войне с Керкирою, когда они помогли кораблями, тарентинцы через послов привлекли Пирра на свою сторону. Они указали ему с одной стороны, что, по своим богатствам, Италия равняется всей Элладе, с другой — что не подобает оставлять своих друзей, прибывших с мольбою о помощи. При этих словах Пирру пришло на мысль разрушение Илиона, и он был уверен, что, как потомок Ахилла, воюющий против выходцев из Трои, он тоже будет иметь успех. (2) Решив это, — а он не медлил, когда за что брался, — Пирр тотчас приказал готовить длинные корабли и круглые суда для перевозки людей и лошадей.
Есть книга незамечательных сочинителей под названием «Достопамятные деяния». Читая ее, я всегда удивлялся той смелости, с какой Пирр бросался в войну, и той предусмотрительности, какую он выказывал пред наступавшим сражением. Так и тогда переправа его на кораблях в Италию совершилась с полной тайной для римлян, и по прибытии в Италию он не сразу показался римлянам, а когда последовала встреча римлян с тарентинцами, тогда только вдруг показалось его войско, и так как он напал неожиданно, то, естественно, привел противников в полное расстройство. (3) Но он хорошо знал, что не может равняться с римлянами, и замыслил напустить на них слонов. А слонов первый завел в Европе Александр, победивший Пора и индийцев. После смерти Александра, и другие цари стали держать слонов, а более всех Антигон. У Пирра эти звери оставались после сражения с Димитрием, взятые в плен. При появлении их, римляне пришли в ужас, и думали, что это не звери, а что–то другое. (4) Действительно, слоновую кость, в её применении к домашним и художественным предметам, всякий видел, но самых слонов, до похода македонян в Азию, никто не видал, кроме индийцев, ливийцев и ближайших к ним народов. Это подтверждает и Гомер, который говорит, что скамьи царей и дома богатых людей украшались слоновой костью, но о самом слоне нигде не упоминает, а если бы видел или слышал, то, полагаю, гораздо скорее об этом вспомнил бы, чем о битве пигмеев с журавлями.
(5) Сицилию Пирра привело посольство от Сиракуз. Когда карфагеняне переправились в Сицилию, то разрушили все эллинские города; оставались еще Сиракузы, которые и подверглись осаде. Узнав об этом от послов, Пирр оставил Тарент и италийский берег, переправился в Сицилию и принудил карфагенян удалиться от Сиракуз. Но он понадеялся на себя и вздумал сразиться на море с карфагенянами, теми карфагенянами, которые, как финикийцы из Тира, более всех варваров знали морское дело; а сам полагался на епиротов, из которых большая часть, даже по взятии Илиона, не знала ни моря, ни даже употребления еоли. Это подтверждает и следующее место из Одиссеи:
Они не знают моря,
И не едят яств, смешанных с солью.
13. На этот раз Пирр был разбит, и с остатком флота уехал назад в Тарент. Здесь он опять понес большие потери, и так как знал, что римляне не отступят без нападения, то возвращение устроил следующим образом. После поражения в Сицилии, тотчас разослал письма в Азию и к Антигону с обращением к одним за войском, к другим за деньгами, а к Антигону затем и другим. Когда гонцы возвратились с ответными письмами, Пирр собрал важнейших лиц из Епира и Тарента и, не читая им того, что было в письмах, объявил, что идет помощь. Быстро разнеслась молва между римлянами, что на помощь Пирру идут македонцы и разные азиатские народы, и римляне остановились, а Пирр в наступившую ночь переехал (в Епир) к мысу «Керавния».
(2) Отдохнувши после поражения в Италии, Пирр объявил поход на Антигона, выставляя разные поводы, а главное — отказ в помощи в Италии. В последовавшем сражении он не только разбил эллинские войска Антигона и бывших у него наемных галатов, но погнал его к приморским городам и овладел верхней Македонией и Фессалией. Необычайность этого поражения и громадность победы Пирра доказывают келтские щиты, посвященные в храм Аѳины Итонии, между Ферами и Лариссой, и сделанная на них следующая надпись:
(3) «Сии щиты смелых галатов повесил в дар Аѳине
Итонии молосс Пирр, разбивший все войско Антигона.
Невеликое диво, и ныне и прежде эакиды — герои».
Это здесь, а Зевсу Додонскому посвятил македонские щиты, с следующей надписью:
«Сии щиты разрушили Азийскую землю; сии щиты несли рабство эллинским городам, а ныне осиротелые лежат у колонн храма Зевса, добыча от высокогорделивой Македонии».
(4) Что Пирр, вообще готовый забрать все в свои руки, едва не покорил всей Македонии, виною этому единственно Клеоним, который убедил Пирра оставить Македонию и явиться в Пелопоннес, и сам, лакедемонянин, привел в свою страну вражеское войско; а по какой причине — скажу после, изложив сперва род Клеонима.
(5) У Павсании, предводительствовавшего эллинами при Платеях, был сын Плистоанакт, внук — тоже Павсания, правнук — Клеомврот, сражавшийся с Епаминондом и ѳиванцами и убитый при Левктрах. У этого–то Клеомврота было два сына: один — Агисиполид, умерший бездетным, и другой, получивший после него царство, Клеомен, а у Клеомена были сыновья: старший — Акротат, и младший — Клеоним. Акротат умер раньше, а когда после него умер и Клеомен, то возник спор за царство между Ареем, сыном Акротата, и Клеонимом, сыном Клеомена. Этот–то Клеоним отправился к Пирру, и для этой цели привел его в Пелопоннес. Лакедемоняне, до сражения при Левктрах, не испытывавшие поражений, хвалились, что их пехота непобедима. Леонид, по их словам, победил, и только у него не стало товарищей для окончательного истребления мидян, а что касается несчастного случая с Димосѳеном и аѳинянами на острове Сфактерии, то это, по их словам, воровство, а не победа. (6) Но после первого поражения при Левктрах, они вторично, и притом сильно, были побиты Антипатром и македонянами, затем постигла их землю третья неожиданная беда, война с Димитрием; а вторжение Пирра было четвертое появление в их стране неприятельского войска. Лакедемоняне выступили с союзниками — аргосцами и мессинцами, и были побеждены. Пирр мог бы тогда за одним походом взять и Спарту, но он опустошил землю, погнал добычу и остановился, а лакедемоняне стали готовиться к осаде. Спарта еще прежде, во время войны с Димитрием, была укреплена глубокими рвами и частоколом, а на более слабых местах были кроме того поставлены башни.
(7) Между тем, когда лакедемонская война затянулась, Антигон опять занял македонские города и поспешил в Пелопоннес. Он знал, что, покорив Спарту и большую часть Пелопоннеса, Пирр пойдет не в Епир, а опять в Македонию, и туда перенесет войну. Антигон собирался уже вести войско из Аргоса в Лаконику, как вдруг Пирр сам явился в Аргос. Победив и на этот раз, он вместе за бегущими ворвался в город, причем, естественно, его ряды расстроились. (8) Битва шла уже в разных частях города: около храмов и домов, и просто на улицах, и Пирр остался один, и в это–то время кто–то разбил ему голову. Одни говорят, что какая–то женщина бросила в него черепицей и он от этого умер, но аргосцы утверждают, что это была не женщина, а сама богиня Димитра в образе женщины. Так говорят о кончине Пирра аргосцы; тоже пишет в своей поэме повествователь местных событий, Ликей. На том месте, где умер Пирр, по приказанию бога, построен храм Димитры и в нем похоронен Пирр.
(9) Удивительно для меня, что всем из рода и имени эакидов бог судил умереть одинаково. Ахилл, по словам Гомера, погиб от Александра Приамова и Аполлона; Пирра Ахиллова пиѳия приказала убить делфийцам, а Пирру, сыну Эакида, пришлось умереть так, как рассказывают аргосцы и Ликей. Тем не менее, и это несогласно с рассказом Иеронима кардийского. Впрочем, человеку, живущему с царями, приходится все писать в угоду царей; и если Филист надеялся достигнуть возвращения в Сиракузы тем, что прикрывал безбожные поступки Дионисия, то тем более извинительно Иерониму, что он писал для удовольствия Антигона. Таков был конец могущества Епира.
14. При входе к аѳинский Одеон, между предметами, достойными удивления, статуя Диониса, а недалеко отсюда источник с девятью трубами, называемый поэтому Еннеакрунос. Его обделал и украсил Писистрат, — потому что колодцы в Аѳинах есть по всему городу, а источник один, только этот. Выше этого источника два святилища: одно Димитры и Коры, другое с изваянием Триптолема. Постараюсь изложить все, что рассказывают о Триптолеме, опустив только касающееся Деиопы.
(2) Из всех эллинов, аргосцы наиболее оспаривают аѳинян в отношении древности и особенных даров божиих, так точно, как между варварами наиболее оспаривают египтян фригийцы. Таким образом аргосцы утверждают, например, что когда Димитра пришла в Аргос, то Пеласг принял ее в свой дом, а Хрисанфис, знавшая о похищении Коры, рассказала ей об этом. В последствии первосвященник (иерофант) Трохил, бежавший из Аргоса, вследствие распри с Агинором, прибыл в Аттику, женился на горожанке из Елевсина и имел от неё двух сыновей: Еввулея и Триитолема. Так говорят аргосцы; но аѳиняне и их последователи говорят, что первый стал сеять хлебные семена Триптолем, сын Келея; а в стихотворениях Мусея, — (3) если только они принадлежат Мусею, — говорится, что Триптолем был сын Океана и Земли (Геи), а по Орфею, — хотя, мне кажется, и эти стихи не Орфеевы, — отцом Триптолема и Еввулея был Дисавл; они будто бы дали Димитре указания относительно её дочери, и за это получили семена для посева хлеба. Аѳинянин Харил в своей драме «Алопа» называет Триптолема и Керкиона братьями, и говорит, что их родила дочь Амфиктиона, а отцом Триптолема был Рар, а Керкиона — Посидон. Я готов был продолжать начатый рассказ обо всем, что есть замечательного в аѳинском храме Елевсинии, но меня остановило сновидение, и потому перехожу к тому, что можно писать для всех.
(4) Пред тем храмом, в котором находится изваяние Триптолема, стоит медный бык, в таком виде, как ведут на жертву; а далее — сидящий Епименид из Кноса, который, говорят, отправившись в поле, зашел в пещеру и заснул, и сон оставил его только тогда, когда прошло 40 лет. Тогда он встал, написал поэму и стал совершать обряды очищения во всех городах, в том числе и в Аѳинах. А что касается Ѳалеса, прекратившего в Лакедемоне язву, то это не был ни родственник, ни даже земляк Епименида. Последний был из Кноса, а о Ѳалесе Полимнаст колофонский в стихотворении «К лакедемонянам» говорит, что он был из Гортинии.
(5) Еще дальше храм Доброй Славы (Евклии), построенный из добычи, отнятой у мидян на Мараѳонском поле. Как известно, аѳиняне особенно гордятся этой победой, так что даже Эсхил, достигший высочайшей славы своими стихотворениями, и участвовавший в сражениях при Артемисии и при Саламине, перед своей кончиной ничего этого не вспомнил, а сказал только написать на могиле свое имя, имя отца, имя города и то, что свидетелями своей храбрости имеет Мараѳонский лес и скрывшихся в нем мидян.
(6) [II. Второй путь по городу]. За Керамиком и царской палатой храм Ифеста. Что здесь при Ифесте стоит еще изваяние Аѳины, этому я не удивляюсь, зная сказание об Ерихфонии; а что Аѳина представлена с голубыми глазами, в этом я открываю ливийское сказание. Ливийцы говорят, что Аѳина была дочь Посидона и озера Тритониды и что поэтому у неё голубые глаза, как и у Посидона.
(7) По близости храм Афродиты Небесной (Урании). Первые стали почитать Небесную Афродиту ассирийцы, а за ними кипрские пафийцы и аскалонские финикийцы в Палестине. От финикийцев переняли кефирцы, а в Аѳинах это поклонение ввел Эгей, который свою бездетность (тогда он еще не имел детей) и несчастие сестер приписывал гневу Небесной Афродиты. Бывшая при мне статуя сделана из паросского камня, работы Фидия. Но в аѳинском поселке, Афмонеях, рассказывают, что их храм Афродиты Урании построил Порфирион, царствовавший еще до Актея. Впрочем, в поселках вообще говорят не то, что в городах.
15. [Пикила]. Если идти по направлению к палате, которая от картин именуется «пестрою» — Пикила, пред нами будет медный Ерм, называемый Рыночный (агораиос), а вблизи ворота, с находящимися на них аѳинскими трофеями после победы аѳинян над конницей Кассандра и его брата Плистарха, начальствовавшего над конницей и наемным войском.
Первая картина в этой палате представляет аѳинян в сражении с лакедемонянами при аргивской Эное. Нарисовано сражение не разгоревшееся, когда каждый желает отличиться, а только начинающееся, когда противники готовы схватиться.
(2) На средней стене — борьба Фисея и аѳинян с амазонками. Это единственные женщины, которых неудачи не лишили мужества в опасностях. Когда Иракл взял Ѳемискиру, и посланное в Аѳины войско погибло, амазонки все–таки пошли на помощь Трое против аѳинян и против всех эллинов.
(3) Дальние следует взятие Илиона и цари, собравшиеся по поводу зверства Аякса над Кассандрою. Последняя картина Мараѳонское сражение. Здесь виотийские платейцы и аттический отряд бросаются на варваров; бой на обеих сторонах идет одинаково, но вдали уже бегут варвары и один другого толкают в болото, а на самом конце картины представлены финикийские корабли, на которые спасаются варвары, и их убивают эллины. Там же изображен герой Мараѳон, от которого получила название эта равнина; дальше Фисей, выходящий из земли, и затем Аѳина и Иракл, так как, по сказаниям мараѳонцев, Иракл у них почитается первым между богами. Между сражающимися наиболее выдаются на картине: Каллимах, избранный тогда аѳинянами начальником конницы, а между полководцами — Милтиад и горой Ехетл. о котором я еще после буду говорить. (4) Там же висят медные щиты — одни с надписью, что от скионеев и их союзника, другие — покрытые смолою, чтобы не действовало время и ржавчина. Эти щиты, говорят, принадлежали лакедемонянам, взятым на острове Сфактирии.
16. Пород Пикилой медные статуи: Солона, написавшего законы аѳинянам, и немного дальше — Селевка. Этот Селевк заранее имел довольно ясные предзнаменования будущего счастья. Когда он шел с Александром из Македонии, и в Пелле приносил жертву Зевсу, лежавшие на жертвеннике дрова сами подвинулись к статуе бога и без огня загорелись. По смерти Александра, Селевк, опасаясь прибывшего в Вавилон Антигона, бежал к Птоломею Лагову. Возвратившись затем в Вавилон, он разбил войско Антигона и его самого убил, а после этого взял в плен и воевавшего с ним сына Антигонова, Димитрия. (2) Когда все это ему удалось, и когда он, спустя немного, сократил могущество Лисимаха, то власть над всей Азией передал своему сыну Антиоху, а сам с эллинскими и варварскими войсками поспешил в Македонию. Но Птоломей, брат Лисандры, бежавший перед тем к Селевку от Лисимаха, человек крайне смелый и прозванный за это Молния (керавнос), под Лисимахией изменнически убил Селевка; затем, отдав на разграбление все его сокровища, он объявил себя царем Македонии и царствовал до тех пор, пока выступил против галатов (сколько мы знаем, он первый из всех царей решился вступить в битву с этими варварами), был убить ими, а власть его перешла опять к Антигону, сыну Димитрия.
Селевка я считаю одним из наиболее справедливых и благочестивых царей. В Милете он возвратил бранхидам медного Аполлона, увезенного Ксерксом в индийские Екватаны; он же, основав на Тигре Селевкию и, переселив сюда вавилонян, не только но тронул вавилонских стен, но не коснулся даже храма Вила и живших вокруг этого храма халдеев.
17. [Агора]. На Агоре (Сборной площади), между другими далеко не всем известными достопримечательностями, находится и жертвенник Милости (Елею). Этому божеству, как наиболее оказывающему добра человеческой жизни и в изменчивости судьбы, воздают честь одни аѳиняне, которые не только имеют учреждения по делам человеколюбия, но и в отношении богов имеют гораздо более благочестия, чем другие эллины. Поэтому, у них есть жертвенник Стыду (Аидо), есть и доброму имени (Фима), и Рвению (Орма); а отсюда ясно, что чем более кто упражняется в благочестии, тем более его радует истинное счастие.
(2) Недалеко от Агоры гимнасия Птоломея, названная так но имени строителя, и в ней замечательные статуи: мраморные — Ермов и медная Птоломея. Здесь же ливиец Юба (Иова) и Хрисипп, из Сол.
Тут же около гимнасия и храм Фисея, с картиной, изображающей битву аѳинян с амазонками. [В Аѳинах эта битва изображена еще на щите Аѳины и на пьедестале статуи Зевса Олимпийского]. В храме Фисея нарисована еще битва кентавров с лапиѳами, в таком виде: Фисей уже убил кентавра, но между остальными бой еще продолжается.
(3) Картина на третьей стене, как по давности, так и по незаконченности рисунка, который делал Микон, не понятна для тех, кто не знает её содержания. Смысл такой. Когда Минос вез в Крит Фисея и других молодых аѳинян и аѳинянок, то полюбил одну из них — Перивею, и так как главным соперником его был Фисей, то озлобленный Минос стал оскорблять его разною бранью, и между прочим сказал, что он вовсе не сын Посидона, потому что не в состоянии будет достать из моря носимое Миносом кольцо, если Минос бросит в море. Сказав эти слова, Минос бросил кольцо; но Фисей достал не только это кольцо, но еще золотой венок — дар Амфитриты.
(4) О кончине Фисея говорят много несообразного, напр., будто он в аиде даже связан был в оковах, пока не освободил его Иракл; но из того, что я слышал, наиболее правдоподобный следующий рассказ. Когда Фисей напал на ѳеспротов, чтобы похитить жену ѳеспротского царя, то, потеряв при этом большую часть войска, он вместе с Пирифоем, которого тоже привлекла любовь к царице, попался в плен. Ѳеспротский царь связал их и держал в Кихире.
(5) Ѳеспротская земля имеет много замечательного: между прочим, храм Зевса в Додоне и дуб, посвященный сему богу, а при Кихире есть озеро, называемое Ахерусия, и река Ахерон; там же течет реке Кокит, с весьма неприятною водою. Я думаю, Гомер видел все это, и в своем описании аида отсюда дал название рекам.
(6) Между тем пока Фисей был в заключении, сыновья Тиндарея пошли войной на город Афидну, взяли Афидну и возвратили царство Менесфею. Менесфей нисколько не беспокоился тем, что сыновья Фисея ушли на Евбею к Елефинору, но самого Фисея считал опасным противником, в случае бы он возвратился из Ѳеспротской земли; потому постарался войти в соглашение с аѳинянами и так настроил их, что когда возвратился Фисей, то его прогнали. Таким образом Фисей отправился в Крит, к Девкалиону, но ветер занес его на остров Скирос. Жители этого острова, ради знатного рода и славных подвигов Фисея, приняли его с величайшими почестями, но царь скироский Лекомид за это устроил ему гибель. Храм Фисея появился в Аѳинах после нашествия мидян на Мараѳон, когда, Кимон Милтиадов, мстя скиросцам за смерть Фисея, изгнал их из острова и перенес кости Фисея в Аѳины.
18. Храм Диоскуров один из древнейших. Сами Диоскуры стоят, а сыновья их верхом на лошадях. Полигнот нарисовал здесь все, что относится к их свадьбе с дочерьми Левкиппа, а Микон — поход с Иасоном в Колхиду. В этой последней картине величайшее старание употреблено на Акаста и на коней Акастовых.
(2) За храмом Диоскуров святилище Аглавры. Говорят, Аѳина дала Аглавре и её сестрам — Ерсе и Пандросе ящик, в который был положен Ерихфоний, и приказала отнюдь не смотреть. Пандроса послушалась, но другие сестры открыли ящик, и как увидели Ерихфония, лишились рассудка и бросились с акрополя, с того места где он особенно крутой. По тому же месту взошли мидяне и перебили тех аѳинян, которые думали, что лучше Ѳемистокла понимают прорицание бога и укрепили акрополь деревянными стенами.
(3) Вблизи здание — пританея, где написаны законы Солона. Там статуи Мира (Ирины) и Очага (Естии), а из людей здесь стоять: панкратиаст Автолик, Милтиад и Ѳемистокл, на которых впрочем переменены надписи, и они приписаны — одна римлянину, другая фракийцу.
(4) [III. Третий путь по городу]. Если отсюда спускаться в город, пред нами будет храм Сераписа, почитание которого аѳиняне заимствовали от Птоломея. В Египте самый замечательный храм Сераписа в Александрии, а самый древний в Мемфисе, тот, в который не дозволяется входить ни жрецам, ни посторонним, пока не будет похоронен бык Апис.
Не далеко от храма Сераписа находится то место, где Пирифой и Фисей заключили союз и пошли на Лакедемон, а затем на ѳеспротов.
(5) По близости храм Илифии–пришельницы, которая, но сказаниям, пришла из ипервореев в Дилос, на помощь родильным мукам Латоны (Лито), а из Дилоса имя Илифии перешло и к другим эллинам. Дилосцы приносят ей жертвы и поют гимн Олина. Критяне думают, что Илифия родилась у них, в Кносской области, в Амнисе, и что она дочь Геры, но только у аѳинян изваяния Илифии закрыты до самых ног. Женщины аѳинские говорили, что два изваяния богини — критские, приношение Фэдры, а третье, самое древнее, принес Ерисихфон из Дилоса.
(6) Храм Зевса Олимпийского и замечательную его статую соорудил римский император Адриан. Эта статуя замечательна но величиною, — другие статуи тоже велики, а родосские и римские колоссы еще больше, — но она сделана из золота и слоновой кости, и, если принять во внимание её величину, сделана с большим искусством. Перед входом в храм стоят изваяния Адриана — два из фасосского мрамора, два из египетского, а перед колоннами медные изваяния его от тех городов, которые аѳиняне называют своими выселками. Все место, занимаемое этим храмом, составляет в окружности около четырех стадий и переполнено статуями, потому что здесь поставлены статуи Адриана от каждого города; но аѳиняне превзошли все города своим замечательным колоссом, который воздвигли позади храма.
(7) Между древностями в ограде этого храма находятся: медный Зевс, храм Кроноса и Реи и святилище Геи (земли), с именем «Олимпия». Здесь же земля расселась, примерно, в локоть ширины. Говорят, что после Девкалионова потопа сюда ушла вся вода, и потому в эту расселину ежегодно бросают, пшеничную муку, смешанную с медом. (8) На одной колонне находится изображение Исократа, который на память о себе оставил три величайшие качества: трудолюбие, с которым, достигнув 98 лет, продолжал быть наставником, скромность, с которой всегда удалялся от политики и не мешался в общественные дела, и наконец, такую любовь к свободе, что когда получил известие о поражении аѳинян при Херонее, то от душевной скорби решился умереть. Там же стоят персы, из фригийского мрамора, поддерживающие медный треножник; замечательны как персы, так и треножник. А находящийся здесь древний храм Зевса Олимпийского, говорят, построен Девкалионом, и в доказательство того, что Девкалиоп жил в. Аѳинах, указывают могилу Девкалиона. недалеко от храма.
(9) От Адриана остались и другие сооружения в Аѳинах: храм Геры и Зевса Панэллиния и храм всех богов, в котором самое замечательное — сто двадцать колонн из фригийского мрамора; портики и стены тоже из фригийского мрамора,. Там же есть палата, с вызолоченным потолком и обделанная алебастром, украшенная статуями и картинами. Здесь же находится и библиотека. Есть и гимназия имени Адриана, имеющая 100 колонн из ливийского мрамора.
19. Недалеко от храма Зевса Олимпийского статуя Аполлона Пиѳийского; но есть и другой храм Аполлона, с именем Делфиния. Рассказывают, когда этот храм был выведен до крыши, в Аѳины прибыл, еще никому неизвестный, Фисей. Так как на нем был длинный, доходивший до ног, хитон и благовидно заплетенные волосы, то когда он подошел к храму Делфиния, работники, клавшие крышу, спросили его с насмешкой: «Куда идешь, невеста, и притом одна?» Фисей ничего не отвечал, но выпряг быков из повозки, и этой повозкой бросил на крышу, так что повозка пролетела над головами работников.
(2) Относительно местности, называемой Кипы (Сады), и находящагося там храма Афродиты, аѳиняне не передают ничего достоверного, как и относительно стоящей около храма статуи Афродиты. Последняя имеет четырехугольную форму, как Ермы. а надпись называет ее Небесной Афродитой (Уранией), старшей из сестер, называемых «Судьбы» (Миры). А статуя Афродиты «в Садах» — работы Алкамена, одна из замечательнейших в Аѳинах.
(3) Здесь также храм Геракла, называемый «Киносарг» (Белопсовый). Что касается этого названия, читавшие прорицание оракула знают, откуда это название. Есть там еще жертвенник Гераклу и Гебе, которую признают дочерью Зевса и женою Геракла, а также Алкмене и Иолаю, совершившему большую часть подвигов с Гераклом.
Лакей получил название от Лика, сына Пандиона, но еще в древние времена, как и при мне, он считался храмом Аполлона, который отсюда получил даже название «Ликийский». Говорят еще. будто бегство Лика, от Эгея к тормилам послужило поводом к тому, что и термилы стали называться «ликийскими».
(4) С задней стороны Ликея находится могила Ниса, который царствовал в Мегарах, но был убит Миносом, а аѳиняне перенесли его сюда и погребли. Об этом Нисе есть предание, что он имел на голове золотые волосы, и что ему было сказано, что он умрет, если их обрежет. Когда критяне пришли в Мегарскую область, то разграбили все города и наконец обложили Нисею, в которую бежал царь Нис, и здесь будто бы дочь его, из любви к Миносу, остригла его волосы. Так об этом рассказывают аѳиняне.
(5) Из рек в Аѳинах текут: Илисс и Еридан, имеющий одинаковое имя с келтским, и впадающий в Илисс. А этот Илисс тот самый, где была похищена ветром Бореем игравшая здесь Орифия. Аѳиняне говорят, что Орифия была жена Борея, и что через это Борей уничтожил множество персидских кораблей, так как защищал аѳинян, как родственников. Аѳиняне утверждают, что река Илисс и у других богов считается священною. На берегу Илисса есть жертвенник и Илисским музам. Здесь же показывают место, где пелопоннесы убили аѳинского царя Кодра, сына Меланфа.
(6) Если перейти Илисс, находится местность, называемая «Агры» (Ловы), с храмом Артемиды Агротеры (Добычницы). Здесь, говорят, Артемида впервые охотилась, по прибытии из Дилоса; потому и статуя богини держит лук.
Нечто невероятное для тех, кто только слышал, но изумительное для видевших представляет Стадия — вся целиком из белого мрамора. О величине её можно судить по следующему: над рекой Илиссом возвышается гора в форме полумесяца, распадается на две части, окружает Стадию и доходит до самого берега. Эту гору обстроил аѳинянин Ирод, употребив для этого громадное множество пентелийского мрамора.
20. [IV. Четвертый путь по городу. Улица Треножников] От Пританея идет улица, которая называется «Треножники». Она названа так потому, что на ней находятся много храмов, в которых стоят медные треножники, представляющие замечательные произведения искусства. В числе их находится и тот Сатир, которым, говорят, очень гордился Пракситель. Рассказывают, что однажды Фрина просила Праксителя подарить ей лучшее свое произведение. Пракситель был её поклонником, согласился, но отказался назвать, что считает лучшим. Однажды, когда Пракситель был у Фрины, в комнату вбегает слуга Фрины и говорит Праксителю, что в его доме пожар и большая часть статуй охвачена пламенем, но что не все еще уничтожено. (2) Пракситель в ужасе хотел бежать и сказал, что если огонь охватил Сатира и Ерога, то все его труды пропали. Тут Фрина сказала ему успокоиться, потому что решительно ничего не случилось, но что она нарочно обманула, для того чтобы он сказал, какое произведение самое лучшее; и тогда Фрина выбрала себе Ерота. По близости отсюда храм, где есть молодой Сатир, подающий кубок Дионису. Тут же стоит Ерот, который, как и Дионис, сделан Фимилом,
(3) Возле театра древнейший храм Диониса. Внутри священной его ограды есть два храма и две статуи Диониса: один под именем Елевѳер, другой, из золота, и слоновой кости, творение Алкамена, Здесь также картина: Дионис, ведущий на небо Ифеста. Эллины объясняют эту картину так: когда Гера выбросила новорожденного Ифеста, то после он, по злопамятству, послал ей в подарок золотой трон, имевший невидимые цепи, и когда она села на этот трон, то оказалась привязанной. Ифест не хотел никого слушаться, и только Дионис, к которому Ифест питал наиболее доверия, напоил его пьяным и повел на небо. Все это здесь и нарисовано. Здесь же нарисованы: Пинфей и Ликург, как они были наказаны за оскорбление Диониса; дальше спящая Ариадна, отплывающий на корабле Фисей и Дионис, пришедший похитить Ариадну.
(4) Около храма Диониса и театра здание, которое, говорят, сделано по образцу палатки Ксеркса. Оно выстроено уже второй раз, потому что первое здание сжег, при взятии Аѳин, римский полководец Сулла. Поводом к этой войне было следующее обстоятельство. Мифридат царствовал над варварами, жившими около Евксинского Понта. По какой причине он начал войну с римлянами, каким образом перешел в Азию, сколько взял городов силою или договорами, все это пусть исследуют те, кто хочет знать историю Мифридата. (5) Я расскажу только то, что касается взятия Аѳин. Был некий аѳинян Аристион, которого Мифридат посылал в качестве посла в эллинские города. Этот–то Аристион и убедил аѳинян лучше держаться Мифридата, чем римлян. Однако он не успел убедить всех, а только простой народ, и притом людей, крайне беспокойных, а более серьезные аѳиняне сами вышли из города и перешли к римлянам. Произошла битва, и римляне, значительно превосходившие числом своих противников, преследовали бежавших противников — аѳинян и Аристиона в город, Архелая и варваров в Пирей. Архелай был тоже полководец Мифридата, и когда он раньше предпринял поход против магнесийцев, живущих в Сипиле, то был ранен, а большая часть его варваров убита. (6) И так, аѳиняне были осаждены; а в это самое время другой полководец Мифридата, Таксил, осаждал в Фокиде Елатию. Когда к нему пришло известие об этом, он тотчас повел войска в Аттику. Римский полководец узнал и приказал одной части войска осаждать Аѳины, а сам с главными силами двинулся против Таксила в Виотию. На третий день, в оба римские лагеря пришли известия: к Сулде — что аѳинские стены взяты, к осаждавшим Аѳины — что Таксил разбит в сражении при Херонее. Возвратившись в Аттику, Сулла запер восставших аѳинян в Керамике и приказал казнить из каждого десятка но одному человеку; (7) и так как Сулла не прекращал своих неистовств, то некоторые аѳиняне тайком бежали в Дельфы и спрашивали бога, неужели настала судьба, чтобы и Аѳины опустели, В ответ Пиѳия напомнила им о «кожаном мешке». После этого события, Сулла подвергся той же болезни, которая, как я слышал, постигла и сирийца Ферекида. Вообще, Сулла поступал с аѳинянами с большей жестокостью, чем прилично римлянину. Но, по моему мнению, не это обстоятельство было причиной постигшего его наказания, а гнев Зевса, — Прибежища, так как Сулла велел убит Аристиона, искавшего защиты в храме Аѳины. Впрочем Аѳины, так страшно опустошенные в этой войне, опять расцвели в царствование римского императора Адриана.
21. В аѳинском театре статуи драматических и комических поэтов, большей частью, мало известных, потому что из комических поэтов, кроме Менандра, не было ни одного, который вошел бы в славу. Из знаменитых трагиков там Еврипид и Софокл. Говорят, когда после смерти Софокла вторглись в Аттику лакедемоняне, то Дионис явился во сне предводителю их и приказал почтить «новую сирену» всеми почестями, какие воздаются умершим. И предводитель понял, что сновидение говорить о Софокле и его поэзии, потому что и теперь еще особенно привлекательное в стихах или в прозе сравнивают с сиреною. (2) Но статуя Эсхила, как я думаю, сделана уже много лет спустя после его смерти и после той картины, которая изображает Мараѳонскую битву. Эсхил сим о себе рассказывает, что когда он был еще мальчиком и в поле смотрел за виноградом, однажды он заснул и ему во сне явился Дионис и приказал писать трагедии; на другой день он последовал приказанию, и стихи дались ему легко.
(3) На так называемой южной стене акрополя, обращенной к театру, позолоченная голова Медузы–Горгоны, и вокруг её — эгида; а у самой вершины театра, в скале, есть пещера, ведущая под акрополь. В этой пещере тоже есть треножник, и там изваяны Аполлон и Артемида, убивающие детей Ниобы. Эту Ниобу я сам видел, когда исходил на Сипилскую гору. Вблизи это — скала, обрывистый камень, но имеющий никакого сходства, ни вообще с женщиной, ни тем более с плачущей, но если стать подальше, то действительно представляется как будто согнувшаяся и плачущая женщина.
(4) Далее, на дороге от театра в акрополь, могила Калоса. Этого Калоса, который был сын сестры Дедала и выучился у него искусству, убил сам Дедал, бежавший после этого в Крит; в последствии Дедал ушел в Сицилию, к Кокалу.
Далее, достоин внимания храм Асклипия, с статуями самого бога и его сыновей и с картинами. В нем есть источник, при котором, по преданию. Арей убил Алиррофия Посидонова, опозорившего Алкиппу, дочь Арея, и будто по поводу этого убийства в первый раз состоялся суд о смертоубийстве. (5) В этом же храме между прочим лежит савроматский панцирь, при взгляде на который можно сказать, что варвары способны к искусствам, не менее эллинов. Сами савроматы не имеют ни собственного, ни привозного железа, потому что они менее всех тамошних варваров имеют сношений с другими народами. Для восполнения этого недостатка, они придумали следующее. Вместо железных, они надевают на копья костяные наконечники, луки и стрелы употребляют дерновые, а концы стрел делают из кости; при встрече с врагами кидают на них петли из веревок и, когда человек запутается, поворачивают коней и опрокидывают наземь.
А панцири приготовляют следующим образом. Каждый из них держит много лошадей, потому что земля их не разделена на участки, и производит только дикую растительность, тем более что они номады. Этих лошадей они употребляют не только для войны, но приносят в жертву своим богам и едят, но лошадиные копыта собирают, вычищают, режут на части и приготовляют из них кусочки, похожие на чешую дракона, а кто не видал дракона, тот, вероятно, знает зеленую сосновую шишку; и он не ошибется, если сравнит пластинки, сделанные из копыта, с чешуйками сосновой шишки. Эти кусочки они пробуравливают, сшивают воловьими и лошадиными жилами и приготовляют панцири, которые нисколько не уступают эллинским ни в красоте, ни в прочности, потому что также хорошо выдерживают удары вблизи, как и издали. А льняные панцири в сражении бесполезны, потому что при сильном ударе пропускают железо; они хороши на охоте, потому что в них запутываются зубы львов и барсов. Льняные панцири можно видеть в разных храмах, между прочим в Гринии, где есть прекрасная роща Аполлона, состоящая из плодовых деревьев и неплодовых, но имеющих приятный запах или красивый вид.
22, После храма Асклипия, но дороге в акрополь, храм Фемиды, перед которым насыпана могила Ипполиту. По преданию, смерть Ипполита последовала от проклятия. Каждому варвару, знающему греческий язык, известна любовь к нему Федры и то, на что решилась преданная ей кормилица.
(2) В Тризине тоже есть могила Ипполита, и о нем рассказывают следующее. Когда Фисей намеревался взять в жены Федру, то Ипполита послал (в Тризин) к Питѳею, чтобы он там получил воспитание и затем царствовал над тризинами: он не хотел, чтобы, в случае у него родятся дети, Ипполит был под ними или над ними; но затем Паллант с своими сыновьями восстал против Фисея. Фисей убил их, и для очищения отправился в Тризин. Здесь–то Федра увидела Ипполита и в своей любви к нему решилась убить себя. Там же, в Тризине, растет миртовое дерево, все листья которого совершенно дырявые. Говорят, оно прежде не так росло и сделалось таким от несчастной любви Федры и её иглы, которую опа носила в волосах.
(3) Почитание Афродиты Всенародной (Пандимос) и Убеждения (Пифо) введено в Аѳинах Фисеем уже после соединения аѳинских общин в один город. При мне там уже не было древних изваяний, а какие были — принадлежали замечательным художникам. Есть там еще храм Геи Куротрофы (Детонитательницы) и Димитры Хлои (Зеленеющей). Кто хочет знать значение и причину этих названий, может обратиться к жрецам.
(4) [V. Пятый путь. Акрополь]. В акрополь ведет всего один вход; другого нет, потому что весь акрополь состоит из крутой горы и обнесен сплошной стеной. Крыша в Пропилеях из белого мрамора, и до сих пор поражает своей красотой и размерами. Относительно конских статуй я не могу сказать ничего положительного, представляют ли они сыновей Ксенофонта или просто служат украшением.
(5) Направо от Пропилеи храм Бескрылой Победы (Ника Антерос). Здесь, с той стороны откуда видно море, но преданию бросился со скалы и кончил свою жизнь Эгей. Как известно, корабль, который обыкновенно увозил в Крит мальчиков, имел черные паруса, а Фисей, когда отправлялся против минотавра, обещал отцу на возвратном пути распустить белые паруса, если одолеет минотавра. Но он вез с собой Ариадну и забыл сделать это. Когда Эгей увидел, что корабль возвращается с черными парусами, подумал, что и сын его погиб. В Аѳинах есть также героон, посвященный имени Эгея.
(6) Налево от Пролилей здание, где находятся картины, и на тех картинах, которые от времени не сделались еще неузнаваемыми, здесь нарисованы: Диомид и Одиссей, похищающие: первый — лук Филоктета на Лимносе, второй — изображение Аѳины из Илиона. Тамже: Орест, убивающий Эгисфа и Пилад, убивающий сыновей Навплия пришедших на защиту Эгисфа. Далее могила Ахилла и при ней Поликсена, готовая к закланию. Хвала Гомеру, что он выпустил это ужасное дело; хорошо также, что он заставляет Ахилла завоевывать Скиру и не сообщает, как другие, что Ахилл воспитывался в Скире с девушками, как это изображено и на картине Полигнота. Полигнот нарисовал еще другую картину: Одиссей подходит к купающимся с Навсикаей девушкам, совершенно как рассказывает Гомер. (7) Между другими картинами: Алкивиад с знаками победы, одержанной его лошадьми на ристалице в Немее, Персей, возвращающийся в Сериф и несущий Полидекту голову Медузы. Впрочем, что касается Медузы, об этом я не хочу говорить при описании Аттики. Затем после картин: Мальчик с кувшином и Борец, писанный Тименетом, следует Мусей. Я читал поэму, в которой говорится, что Мусей имел от Борея дар летать, но, мне кажется, она сочинена Ономакритом, и от Мусея мы не имеем ничего достоверного, кроме гимна к Димитре у Ликомидов.
(8) При самом входе в акрополь находятся: Ерм, называемый «Пропилейский», и Хариты, творение, как говорят, Сократа, сына Софронискова, которого Пиѳия назвала мудрейшим из людей, чего не сказала даже об Анахарсисе, который за этим нарочно ходил в Дельфы.
23. Еллины между прочим рассказывают, что у них было семь мудрецов, к которым относят и лесбоского тирана (Питтака) и Периандра, сына Кипсела, хотя Писистрат и сын его Гиппий были далеко человеколюбивее и умнее Периандра не только в военном деле, но и во всем, что касается благосостояния граждан, пока Гиппий, вследствие убийства Гиппарха, не ожесточился против граждан, и в том числе против одной женщины, по имени «Леэна» (Львица). (2) Эту женщину Гиппий, после убийства Гиппарха (я рассказываю то, о чем еще никто не писал, но что считается достоверным почти у всех аѳинян) подвергал разным пыткам до тех пор, поклона умерла, так как знал, что она была любимицей Аристогитона, и ей не безызвестен был его замысел. И вот, аѳиняне, по освобождении от тираннии писистратидов, воздвигли на память об этой женщине медную львицу. Возле львицы находится статуя Афродиты, говорят, дар Паллия, работы Каламида.
(3) Тут же невдалеке медное изваяние Диитрефа пронизанное стрелами. Этот Диитреф, как рассказывают аѳиняне, совершил много подвигов и между прочим отвез обратно наемных фракийцев, прибывших слишком поздно, уже по отправлении Димосѳена в Сиракузы. Отплывши с ними, он остановился в Халкидском Еврипе, как раз против Виотии, в том месте, где находится город Макались, и, высадившись на берег, овладел городом, но фракийцы убили не только всех способных к оружию микалисийцев, но даже женщин и детей. И это подтверждается вот чем: все виотийские города, опустошенные ѳиванцами, были при мне опять заселены бежавшими и затем возвратившимися жителями; поэтому если бы микалисийцы не были перебиты варварами, то оставшиеся опять заселили бы город.
(4) Меня удивляет эта статуя Диитрефа, когда у эллинов, за исключением критян, не было обычая стрелять из лука. Да и об опунтийских локрах, которых Гомер заставляет являться под Илион с пращами и луками, мы знаем, что уже в индийских войнах они носили тяжелое вооружение. Кроме того и малийцы не упражнялись в стрельбе из лука, и мне кажется, что они вовсе не знали этой стрельбы до Филоктета, а вскоре после него опять бросили. Недалеко от Диитрефа, — я пропускаю неизвестные мне картины — находятся две статуи: одна Игиеи (Здоровья), дочери Асклипия, другая Аѳины, с тем же именем Игиеи.
(5) Далее небольшой камень, на котором может сесть только маленький человек. На этом камне, рассказывают, спал Силен, когда в страну вошел Дионис. Силенами называют старых сатиров. Относительно сатиров я особенно интересовался разузнать, что они такое, и обращался ко многим с расспросами. (6) Один кариец, по имени Евѳим, рассказывал мне следующее. Когда он ехал в Италию, буря сбила его корабль с пути и занесла в такие края, где совершенно не ходят корабли. Там, по его словам, находится много пустынных островов, из которых только некоторые заселены дикими людьми. Корабельщики вовсе не желали приставать, так как раньше уже приставали, но встретили очень дурное гостеприимство жителей, однако их заставили.
Эти острова у моряков зовутся Сатириды. Жители их огненного цвета и сзади имеют хвост немного меньше, чем у лошадей. Заметивши корабль, они без всякого крика быстро взобрались на палубу и бросились на находившихся на корабле женщин. Корабельщики перепугались и наконец высадили на остров одну варварскую женщину; сатиры опозорили не только её природу, но и все её тело.
(7) Далее, я видел в аѳинском акрополе медного Мальчика, держащего сосуд для святой воды, работы Ликия Миронова, и Персея убивающего Медузу, работы Мирона. Затем, там находится храм Артемиды Вравронии со статуей работы Праксителя, а название это богиня получила от поселения Враврон. По преданию, древняя деревянная статуя в Вравроне изображает Артемиду Таврическую. (8) Далее так называемый дурийский, т. е. деревянный, конь (Троянский) из меди. Всякий, кто только не считает фригийцев за последних глупцов, понимает, что это сооружение Епея служило машиной для разрушения стен; но так как, по преданию, в этом копе скрывались знатнейшие эллины, то и медное изображение его сделано так, что из него выглядывают Менесфей, Тевкр и сыны Фисея.
(9) Среди статуй, следующих за медным конем, находятся: Епихарин, изучивший искусство бегать в полном вооружении, работы Крития, Иновий, Ермолик и Формион. Иновий заслужил особенную славу за поступок с Ѳукидидом, сыном Олора: он провел закон, чтобы возвратить Ѳукидида в Аѳины. Ѳукидид возвратился, но был изменнически убит; могила его находится недалеко от Мелитидских ворот.
(10) Все, что касается панкратиаста Ермолика и Формиона Асонихова, я пропускаю, так как другие писали о них; о Формионе могу еще сообщить следующее. Он был из лучших аѳинских граждан, отличавшийся и славою предков. Когда он впал в долги и через это удалился в Пеанийское поселение, и там стал жить, аѳиняне избрали его начальником флота. Но, по причине долгов, он отказался вступить на корабль и сказал, что пока не выплатит долгов, не может рассчитывать на послушание воинов; и так как аѳиняне непременно желали иметь начальником Фермиона, то уплатили его долги.
24. Далее, изображена Аѳина, поражающая силена Марсия за то, что он поднял флейты, которые она хотела забросить.
На другой стороне, против этих перечисленных памятников искусства, находятся: известная битва Фисея с так называемым минотавром, который, но сказанию, был получеловек и полузверь. Впрочем, и в наше время женщины рождали уродов еще более странных. (2) Далее, статуя Фрикса Афамантова, которого баран перенес в Колхиду. Он представлен приносящим своего барана в жертву какому–то богу, до всей вероятности, так называемому в Орхомене Лафистию, и смотрящим на горящие бедра, вырезанные до эллинскому обычаю. Далее, между другими изображениями: Геркулес, в том виде, как он, по сказаниям, — давит драконов, и Аѳина, выходящая из головы Зевса. Есть там и бык, пожертвованный от совета в Ареопаге, но по какому случаю, неизвестно, и всякий может объяснять но своему.
(3) Я уже раньше сказал, что аѳиняне почитают богов более, чем другие. Они первые стали почитать Аѳину под названием Ерганы (Работницы), первые стали делать бюсты Ермов; тут же у них в храме изваяние «Доброго гения») (Спудэон). А кто искусство предпочитает древности, тот может обратить внимание на следующее: там есть человек со шлемом на голове, которому Клеэт сделал серебряные ногти. Там же статуя богини Геи, просящей у Зевса дождя, во время засухи в Аттике и во всей Элладе. Там же статуи: Тимофея Кононова, самого Конона и Прокны, посягнувшей на своего сына Ития). Последние две статуи — приношение Алкамена. Есть там изображение Аѳины, производящей росток на маслине, и Посидона, возбуждающего морские волны.
(4) Далее, там две статуи Зевса: одна работы Леохара, другая под названием «Полией». Расскажу здесь, каким образом приносят жертву последней, но умолчу о причинах, заставивших совершать. На жертвенник Зевса Полиея насыпают ячменя, смешанного с пшеницей, и затем, оставляя все это без охраны, внимательно смотрят за приведенным для жертвоприношения волом, который подходит к алтарю и ест зерна. Тогда один из жрецов, который называется «вологуб» (вуфонос), бросает в вола топором и убегает, — так требует обычай, — а другие, как будто не зная человека, совершившего это, несут топор в суд. Таким образом совершается жертвоприношение Зевсу Полиею.
(5) При входе в храм, который аѳиняне называют Парѳенон (храм Девы), все, что находится на так называемых орлах (фронтоне), имеет отношение к рождению Аѳины, а задняя сторона изображает спор Аѳины с Посидоном за землю. Сама Аѳина сделана из золота и слоновой кости; по середине её шлема выпуклое изображение сфинкса [об этом сфинксе я сообщу, когда дойду до описания Виотии], а с обеих сторон шлема такое же изображение двух грифов. (6) Проконнесиец Аристей говорит в своей поэме, что эти грифы сражаются за золото с аримаспами, живущими за иссидонами, и что они там стерегут золото, которое производит сама земля, и будто аримаспы — люди одноглазые от рождения, а грифы — звери с телом льва и клювом орла. Но довольно о грифах. (7) Аѳина изображена во весь рост и одета в хитон, доходящий до ног; на груди её выпуклое изображение — голова Медузы из слоновой кости; в одной руке она держит богиню Победу (Нику), величиною, приблизительно, в 4 локтя, в другой копье. У ног ее щит, а около колья дракон. Этот дракон, но всей вероятности, Ерихфоний.
На пьедестале статуи изображено рождение Пандоры. Исиод и другие поэты говорят, что эта Пандора была первая женщина, и что до неё вовсе не было женщин.
Из человеческих изображений я видел здесь только императора Адриана и, при самом входе, Ификрата, совершившего много славных подвигов.
(8) За храмом медная статуя Аполлона, которую, говорят, делал Фидий. Этого Аполлона аѳиняне называют Парнопий (Саранча), потому что, когда на их страну напала саранча, Аполлон возвестил им, что изгонит ее. Что он действительно изгнал, это они знают, но не говорят каким образом. Я сам знаю, что саранча трижды пропадала при горе Сипиле, и вот каким образом: первый раз ее унес поднявшийся сильный ветер,, второй раз уничтожила последовавшая за дождем сильная жара, а третий раз она погибла от внезапно последовавшего холода. Эти случаи я сам видел.
25. В акрополе также статуи Перикла Ксанфиппова и самого Ксанфиппа, имевшего при Микале большую битву с мидянами. Статуя Перикла в другом месте, а Ксанфипп около тиосца Анакреона, который после Саффо писал много стихотворений, преимущественно эротического содержания. Ему дано такое положение, как будто поет человек в пьяном виде. Женские статуи, находящиеся тут же: Ио, дочери Инаха, и Каллисто, дочери Ликаона делал Диномен. Судьба их обеих была одинакова: любовь Зевса, гнев Геры и превращение — одной в корову, другой в медведицу.
(2) На южной стене акрополя Аттад изобразил известные войны аѳинян: с гигантами, жившими некогда во Фракии и на Паллинском перешейке, с амазонками, дело при Мараѳоне и истребление галатов в Мисии, — каждое около двух локтей.
[Олимпиадор]. Далее, там статуя Олимпиадора, прославившегося величием своих подвигов, особенно тем, что среди несчастий своего времени, когда аѳиняне терпели постоянные неудачи, (3) он сумел внушить им самоуверенность и надежду на лучшее будущее. Поражение при Херонее было началом бедствий для всех эллинов. Наступил конец свободы, как для людей, смотревших безразлично, так и для стоявших за Филиппа. Большую часть городов Филипп просто присоединил, но с аѳинянами вступил в соглашение, которое на самом деле принесло им величайший вред, потому что они лишились островов и потеряли власть на море. На первых норах, т. е., пока царствовал Филипп и за ним Александр, аѳиняне держались спокойно, но когда скончался Александр, и македоняне избрали царем Аридея, а правление поручили Антипатру, аѳиняне не захотели долее терпеть, чтобы эллинский народ находился под властью македонян; взялись за оружие и побудили к этому других.
(4) Из пелопоннесских общин приняли участие: Аргос, Епидавр, Сикион, Елида, Флиунт и Мессиния, а из племен за Коринѳским перешейком — локры, фокейцы, фессалийцы, Карист и акардяне, числящиеся с этолийцами. Но виотийцы, воспользовавшиеся, по разрушении Ѳив, ѳивскими землями, и теперь опасавшиеся восстановления Ѳив, не только не вступили в союз с аѳинянами, но, сколько могли, поддерживали македонян. (5) Каждая община составившегося теперь союза имела своего предводителя, а главным начальником над всем войском был выбран аѳинянин Леосѳен, отчасти из уважения к аѳинянам, отчасти потому, что он считался сведущим в военном деле, тем более что уже оказал большую услугу всем эллинам по следующему поводу. Когда Александр желал всех эллинов, служивших у Дария, поселить в Персии, Леосѳен поторопился достать корабли и переправил эллинов в Европу. Так и теперь он совершил подвиги, которые далеко превзошли ожидания, но его смерть заставила всех упасть духом и была главной причиной неудачи: македонский отряд подошел к Аѳинам и занял Мунихию, Акрополь, Пирей и длинные стены.
(6) После смерти Антипатра, Олимпия возвратилась из Епира, казнила Аридея, и некоторое время царствовала над македонянами, но вскоре была осаждена Кассандром, взята в плен и выдана македонской черни. Сделавшись царем, Кассандр [я говорю только о том, что касается аѳинян] занял крепость Панакт, на границе Аттики, и Саламин и содействовал тому, что аѳинским тиранном стал Димитрий сын Фаностратов, приобретши еще от отца известность своей ученостью. Но этого Димитрия низложил Димитрий, сын Антигона, человек молодой и сочувственно относившийся к эллинам, (7) а Кассандр, питавший непримиримую ненависть к аѳинянам, расположил к себе Лахара, руководителя народной партии, и посоветовал ему искать тираннии, человеку, который изо всех тираннов на нашей памяти был чистый зверь к людям и первый нечестивец к богам. Димитрий, сын Антигона, в это время был в ссоре с аѳинянами, тем не менее свергнул тираннию Лахара, который во время осады бежал в Виотию. Но так как Лахар унес из акрополя все золотые щиты и с самой статуи Аѳины снял те украшения, которые снимались, то стали подозревать, что он владеет большими сокровищами, вследствие чего он был убит в Коронее. (8) Но Димитрий Антигонов, освободивший Аѳины от тираннии, не возвратил им Пирея тотчас после бегства Лахара. После счастливо оконченной войны, он поставил в городе свой гарнизон и укрепил так называемый Мусей. Мусеем называется холм внутри старой стены, против акрополя. На нем поэт Мусей, по преданию, пел песни, и после смерти, последовавшей от старости, на этом холме похоронен. Впоследствии на том же холме поставлен памятник одному сирийцу. Теперь Димитрий занял его и укрепил.
26. Через несколько времени, у некоторых аѳинян пробудилось воспоминание о славе предков, и они, представляя то унижение, в котором тогда находились, решились избрать полководцем Олимпиодора. И вот Олимпиодор, имея в виду, что на войне усердие больше значит, чем сила, повел на македонян даже стариков и мальчиков. Он разбил выступивших против него македонян, и когда они бежали в Мусей, взял приступом и Мусей. Таким образом аѳиняне освободились от македонян. (2) Но из аѳинян, которые все выказали достойное мужество, особенной смелостью отличился Леокрит, сын Протарха, Он первый взошел на стену и первый спрыгнул в Мусей, и когда пал в битве, аѳиняне между прочими почестями посвятили его щит Зевсу Освободителю, надписав на нем имя Леокрита и его подвиг.
(3) Но кроме возвращения Пирея и Мунихии, Олимпиодор совершил еще великое дело. Когда македоняне сделали набег на Елевсин, он собрал елевсинцев и с ними опять разбил македонян; а еще раньше, когда Кассандр вступил в Аттику, он отправился на кораблях в Этолию, и вызвал этолов на помощь аѳинянам, что было главной причиной того, что аѳиняне избавились от войны с Кассандром. За это Олимдиодору оказаны почести в Аѳинах — в акрополе и в пританее, и в Елевсине — где ему поставлена картина; а елатейские фокейцы, которым он тоже помог при отпадении от Кассандра, поставили ему медную статую в Делфах.
(4) Около статуи Олимпиодора медное изваяние Артемиды, с именем «Левкофрина», воздвигнутое сыновьями Ѳемистокла, так как магниты, которые отданы были царем Ѳемистоклу, почитают Артемиду Левкофринскую. Впрочем, занявшись описанием памятников Еллады, буду продолжать о памятниках. Там же изваяние сидящей Аѳины; надпись указывает, что это посвящение Каллия, а работа Ендия. А этот Ендий был родом аѳинянин, ученик Дедала, последовавший за Дедалом в Крит, после учиненного последним убийства Калоса.
(5) Там же находится здание, именуемое Ерехѳеион. Перед входом — жертвенник Верховного Зевса, на котором не приносят в жертву ничего живого, а только возлагаются особые печеные хлебцы, и то без вина. Если войти, будут три жертвенника: Посидона, на котором, в силу некоего прорицания, жертвуют и Ерехѳею, героя Вута и третий — Ифеста. Картины на стенах касаются рода Вутадов. Ерехѳеион — двойное здание, и там есть колодезь с морской водой, что впрочем не особенно удивительно, так как это встречается даже у материковых жителей, например, в Карии, у афродисинцев. Достойно замечания в этом колодце то, что при южном ветре в нем слышен шум волн.
(6) Аѳине посвящен не только город, но и вся область, и хотя аттические поселки почитают каждый особых богов, тем не менее все они чтут Аѳину, а святейшее её изображение, признанное таковым еще до соединения всех поселков, находится в нынешнем акрополе, который с этого времени и стали называть городом. Предание говорит, что это изображение упало с неба, но так ли это или нет, не знаю.
(7) Золотой светильник для этой богини делал Каллимах. Его наполняют маслом, и он горит до того же дня следующего года, и хотя горит день и ночь, но налитого масла бывает достаточно для назначенного времени. Самая светильня делается из карнасийского льна, единственного, который не сгорает. Над светильником, до самого потолка, поднимается медная пальма, которая втягивает копоть. Каллимах, творец этого светильника, принадлежит к первым художникам, а по изяществу отделки это был величайший мастер. Он стал буравить мрамор, и присвоил себе имя «плавильщик», а может быть и другие дали ему это имя.
27. В храме Аѳины Полиады стоит Ерм из дерева, — говорят, дар Кекропа, — едва видимый за миртовыми ветвями. Из древнейших замечательных вкладов здесь складное стульце — работа Дедала, а из индийской добычи — панцирь начальника индийской конницы при Платеях, Масистия, и меч, приписываемый Мордонию. Что Масистий умер от аѳинских конников, это верно; но что касается Мардония, который сражался против лакедемонян, и был убит спартанцем, то его меч или вовсе не достался лакедемонянам или, если и достался, они не отдали бы его аѳинянам. (2) Относительно масличного дерева, аѳиняне рассказывают только, что оно явилось у богини Аѳины, как доказательство в её споре (с Посидоном) о названии страны, и хотя во время пожара, при Ксерксе, сгорело, но в тот же день пустило росток на два локте.
К храму Аѳины прилегает храм Пандросо, которая одна из всех сестер оказалась неповинною в том, что было вверено её хранению. Расскажу то, что привело меня в удивление и что не всем известно. (3) Не далеко от храма Полиады живут две девушки, которых аѳиняне называют «тайноносительницами» (аррифорами). Перед праздником они некоторое время проводят около богини, а когда наступает праздник, то они, ночью, делают вот что: кладут на голову и несут то, что им дает жрица Аѳины, но так, что та не знает что дает, а те не знают что несут. А в Аѳинах есть ограда так называемого храма «Афродиты в Садах», с естественным подземным ходом. Сюда спускаются эти девушки, оставляют то, что принесли, и берут нечто другое, тоже закрытое; и затем этих девушек отпускают, а на их место берут в акрополь двух других.
При храме Аѳины (Полиады) находится хорошей работы статуя старой женщины, не больше локтя вышиной, которую надпись называет «служительница Лисимаха». Там же большие медные изваяния двух мужей, готовых сразиться. Одного называют Ерехѳеем, другого Евмолпом; но люди, знающие аѳинские древности, утверждают, что не Евмолн, а сын Евмолпа, Иммарад, убит Ерехѳеем. На нижнем основании — изваяния Энета, предвещавшего Толмиду, и самого Толмида. Этот Толмид, предводительствуя аѳинскими кораблями, произвел много опустошений, особенно на пелопоннеском поморье, сжег лакедемонские верфи в Гиѳии, овладел поселением периэков Веями и островом Киѳирией; затем высадился в Сикионской области, прогнал желавших помешать его разорениям сикионян и преследовал их до города. После этого, возвратившись в Аѳины, водил аѳинских поселенцев (клирухов) на Еввию и Наксос и сделал нападение на виотийцев, но когда он, опустошив много земли и взяв осадой Херонею, вступил в Алиартию, то здесь был сам убит, и все его войско уничтожено. Такова история Толмида.
Есть там и древние изображений Аѳины, которые хотя и не сгорели во время пожара, когда по удалении аѳинян на корабли, персидский царь занял беззащитный город, но все таки были охвачены пламенем, и до того обуглились, что не могут выдержать малейшего прикосновения. Там же изображена охота на кабана, но калидонский ли это кабан, определенно не знаю. Там же с Гераклом сражается Кикн, который в единоборстве убил много мужей и между прочим фракийца Лика, но при р. Пинии сам был убит Гераклом. (7) Между тризинскими рассказами, относящимися к Фисею, есть следующий. Когда Геракл пришел в Тризин к Питѳею и за ужином подложил под себя львиную шкуру, в комнату вошли дети разных тризинов, и с ними Фисей, имевший тогда не более 7 лет. Как только дети увидели эту шкуру, сейчас разбежались, а Фисей почти без страха вышел из комнаты, взял у одного из служителей секиру и подошел к шкуре, серьезно думая, что это лев.
(8) Это рассказ тризинский, а вот другой. Чтобы иметь признаки для своего сына, Эгей оставил под камнем башмаки и меч, и возвратился в Аѳины. Когда Фисей достигнув 16 лет, то поднял этот камень и взял положенное Эгеем. Все это сказание представлено в акрополе и, кроме камня, все сделано из меди. Есть еще одно изображение подвигов Фисея, о котором говорят так. (9) На острове Крите один бык опустошал поля, особенно около р. Тевфрина. Как известно, в древние времена водились звери более ужасные, чем теперь, напр., лев Немейский или Парнасийский, драконы в разных местах, кабаны около Калидона, Ериманѳа, Кроммиона коринѳского и т. п., и о них обыкновенно говорили, что их земля родила, и что это священные твари, посланные для наказания человечества. Так и об этом быке говорили, что его наслал на землю Посидон, за то что Минос, владычествовавший тогда над эллинским морем, не оказывал Посидону никакого предпочтения пред прочими богами. (10) Между тем этот бык из Крита перенесся в Пелопоннес, и составил один из так называемых 12 подвигов Геракла; но когда его пустили в Аргосскую равнину, он через Коринѳский перешеек бежал в Аттику, а в Аттике бросился в поселок Мараѳонский, и здесь, убивая все, что только встречалось, убил и сына Миносова, Андрогея. А Минос, который не верил, чтобы аѳиняне были неповинны в смерти Андрогея, отправился на них с кораблями, и до тех пор теснил аѳинян, пока заставил их посылать в Крита ежегодно 7 девушек и столько же мальчиков, для известного минотавра, которого Минос запер в Кносском лабиринте. Этого–то быка Фисей погнал из Мараѳона в акрополь и принес в жертву богине· Потому и это приношение сделано от мараѳонцев.
28. Относительно Килона не могу определенно сказать, за что ому поставили медную статую, когда он стремился к тираннии; вероятно, за то что имел очень красивое тело и был человек далеко не безызвестный, как победитель в диавле на Олимпийских играх и как имевший счастье жениться на дочери мегарского тиранна Ѳеагена.
Кроме упомянутых предметов, аѳиняне имеют два пожертвования из десятины военной добычи, Первое — -медная статуя Аѳины из добычи, отнятой у мидян при Мараѳоне, творение Фидия, но битва лапиѳов с кентаврами на щите и прочие рельефы, говорят, выбиты Мисом, по рисункам Паррасия. Острие копья этой статуи Аѳины и гребень на шлеме видны с мыса Суния. Вторая десятина — медная колесница, из добычи, взятой на Еввии у виотийцев и халкидян. Есть еще два другие пожертвования: Перикл, сын Ксанфиппа, и весьма замечательное произведение Фидия — Аѳина, названная но имени жертвователей «Лимносскою».
(3) Стены вокруг акрополя частью построены Кимоном, сыном Милтиада, частью пеласгами, жившими некогда под акрополем, из которых называют Агрола и Ипервия, но, собирая сведения о пеласгах, я узнал только, что они произошли от сицилийцев и переселились в Акарнанию.
(4) Если спускаться вниз с акрополя, но не в самый город, а только повернуть под Пропилеи, будет источник тут же, в пещере, святилище Аполлона и Пана. Здесь, полагают, Аполлон был вместе с Креусой, дочерью Ерехѳея, а о Пане говорят вот что. Когда Филиппин, который был послан в Лакедемон с известием о вступлении мидян в Аттику, возвращался назад и нес ответ, что лакедемоняне отсрочили выступление, потому–де что закон не дозволяет им выступать на войну прежде полнолуния, то около горы Парѳения этот Филиппид встретился с Паном, который сказал, что покровительствует аѳинянам и придет к ним на помощь в Мараѳон. За это–то и оказана честь богу Пану.
(5) [Судилища]. В этой же стороне Ареопаг; а называется так потому, что там происходил первый суд, когда Арей убил Алиррофия, — а как и за что, выше сказано. Там же впоследствии судился Орест за убийство матери; и действительно, от него есть жертвенник Аѳине Арейской, поставленный им после оправдания на суде. А серые камни, на которые становятся обвиняемый и обвиняющий, называются: один — камень обиды, другой — камень непримиримости.
(6) Вблизи — храм богинь, которых аѳиняне называют Почтенными, а Исиод в Ѳеогонии — Ериниями. Эсхил первый представил их с драконами на голове, но на этих изваяниях нет ничего ужасного, как нет его и на других стоящих здесь статуях подземных богов, а стоят здесь: Плутон, Ерм и Земля (Гея). Здесь жертвуют все кому доводится быть оправданным в Ареопаге; а жертвуют одинаково и горожане, и чужие.
(7) Внутри ограды находится также могила Эдипа, кости которого, по моим исследованиям, перенесены сюда из Ѳив. А что касается сообщаемого о смерти Эдипа Софоклом, то этому не дозволяет верить Гомер, который говорит, что после смерти Эдипа Микистей ходил в Ѳивы на состязания при похоронах Эдипа.
(8) В Аѳинах есть и другие судилища, однако не пользующиеся такой славой, как Ареопаг. Это — Паравист (Закоулок) и Тригон (Триугольный). Первое носит такое имя оттого, что находится в одном из городских закоулков, и туда ходят только по маловажным делам, второй — по форме здания; а теперь эти судилища еще называются но цвету окраски: одно — лягушечное (зеленое), другое — красное. Но самое большое судилище, в котором собирается и наибольше судей, это — Илиэя. Для убийц ость разные суды и, особенно для невольных убийц, тот который называют У Палладия.
Что здесь первый судился Димофонт, с этим все согласны; спор идет только о том, за что он судился. (9) Одни говорят: когда Диомид, по взятии Илиона, возвращался с кораблями домой и уже приближался к Фалирнской гавани, наступила ночь, и таким образом аргивцы высадились на берег, думая что это не Аттика, а вражеская земля. В это время Димофонт, который тоже не знал, что высадившиеся из кораблей — аргивцы, пошел на них с товарищами, убил несколько человек, похитил изображение Паллады — «Палладион» и ушел назад, но на дороге конь его наступил на одного аѳинянина, которого Димофонт не заметил, и раздавил до смерти.
За это Димофонт был приведен к суду — одни говорят — родными растоптанного, другие — целой аргивской общиной.
(10) У Делфиния судятся те убийцы, которые утверждают, что совершили убийство по праву, как напр., судившийся и оправданный Фисей, который убил восставшего против него Палланта с сыновьями, а прежде того времени, когда оправдан был Фисей, принято было, чтобы всякий убийца бежал из города или умирал тою–же смертью, как убитый.
Суд в так называемом Пританее, где судят за железо и за другие бездушные предметы, по моему мнению, имел такое начало. В царствование в Аѳинах Ерехѳея, волобой (вуфонос) впервые убил быка на жертвеннике Зевса Полиея. Конечно, он оставил топор на месте и ушел из страны, но топор был тотчас судим и оправдан, и этот обряд ежегодно до сих пор сохраняется. (11) Говорят, что и другие бездушные предметы сами собою наказывали человека по праву, и как на лучший и самый известный пример этого указывают на меч Камбиза.
Есть еще судилище в Пирее, у самого моря, по имени Фреаттис. Здесь присужденные к изгнанию, в случае обвиняются в другом каком преступлении, дают ответы с корабля, а судьи стоят на берегу. Так давал ответ Теламону Тевкр, что ничем не повинен в смерти Аякса. Все это сказано, чтобы показать, как высоко аѳиняне смотрят на суды.
29. Недалеко от Ареопага показывают корабль для празднования Панаѳиней. Может быть, есть и большие корабли, чем этот, но больше того, который я видел на острове Дилосе (для праздника Дилий), я нигде не видел: тот на палубе имеет по девяти гребцов.
(2) У аѳинян есть и за городом, по поселкам и по дорогам, храмы богам, и могилы героям и людям. Ближе всего Академия, некогда частное владение, ныне гимнасия. Если идти туда, будет священная ограда Артемиды и в ней изваяния Отличнейшей и Прекраснейшей — названия самой Артемиды 27'), как я думаю и как подтверждают стихотворения Сапфо; другие мнения я пропускаю. Далее, там небольшой храм, в который ежегодно, в определенные дни, приносят изваяние Диониса Елевѳерея. Таковы здесь священные места.
(3) [Гробницы в Керамике]. Из гробниц прежде всего нужно упомянуть о гробнице Фрасивула Ликова, который во всех отношениях превосходит аѳинян, живших до него и после него, и оказавших услуги своему городу. Для подтверждения этого, но говоря о многом другом, укажу на следующее: выступивши из Ѳив всего лишь с 60 человеками, он свергнул тиранию Тридцати, примирил все боровшиеся в Аѳинах партии и установил согласное правление. Это первая гробница. Дальше следуют: Перикл, Хаврий и Формион. (4) Там же памятник всем аѳинянам, которым пришлось умереть в морском или сухопутном сражении, за исключением павших при Мараѳоне; тем, в отличие, поставлена гробница на месте сражения, а прочие лежат но дороге в Академию, и на их могилах стоят каменные плиты, с обозначением имени и общины. Первые, которым здесь поставлен памятник, это те, что покорили когда–то всю Фракию до Дрависка, но на них неожиданно напали идоны и перебили; другие говорят, что их убила молния. (5) Между полководцами тогда были: Леагр, которому поручен был отряд, и декелиец Софан, убивший некогда помогавшего эгинцам аргосца Евривата, того самого, который на Немейских играх одержал победу в пентафле. Это был третий поход аѳинян за пределы Эллады, и именно в таком порядке: против Приама и против троян шли все эллины, по общему согласию, а сами аѳиняне первый раз посылали войско с Иолаем в Сардинию, второй раз в нынешнюю Ионию и третий раз, как сказано, во Фракию.
(6) Перод памятником находится колонна с изображением всадников, которых имена: Меланон и Макартат, павшие в войне против лакедемонян и виотийцев, на границах Елеонии с танагрийцами. Есть гробница и фессалийским конникам, прибывшим на помощь по старой дружбе, когда Архидам с пелопоннесцами вступил в Аттику; а вблизи — гробница критских стрелков. Дальше опять аѳинские могилы: Елисеева, придумавшего нынешнее устройство аѳинских колен (фил), и тех конников, которые были убиты в сражении вместе с фессалийцами. (7) Тут–же лежат и клеонейцы, которые пришли в Аттику с аргосцами, — а по какому поводу, я скажу, когда дойдет речь до аргосцев. Тут же могила и тех аѳинян, которые еще до нашествия мидян пали на войне с эгинцями. Справедливо также было решение аѳинского народного собрания: на общественный счет похоронить и надписать имена тех рабов, которые на войне выказали храбрость за своих господ.
Есть здесь имена и других мужей, отличившихся в разных военных действиях, каковы: храбрецы, ходившие под Олинф, (8) Мелисандр, проникший на кораблях через р. Меандр в верхнюю Карию; далее — павшие в войне с Кассандром, и наконец прибывшие на помощь аѳинянам аргосцы; а этот союз состоялся по следующему поводу. Когда бог потряс город Лакедемон землетрясением, и илоты отпали и ушли в Иѳому, лакедемоняне послали за помощью в разные города и в Аѳины. Аѳиняне послали им отборнейших мужей и с ними Кимона Милтиадова, но лакедемоняне, по какому–то подозрению, отослали их обратно. (9)Аѳиняне не могли снести этого оскорбления, и на обратном пути заключили союз с вечными врагами лакедемонян, аргосцами. И вот, в последствии, когда должна была произойти битва при Танагре между аѳинянами и виотийцами с одной стороны и лакедемонянами с другой, аргосцы прибыли на помощь аѳинянам. И они одержали бы победу, если бы наступившая ночь не остановила их; а на следующий день фессалийцы изменили аѳинянам, и победа досталась лакедемонянам.
(10) Следует упомянуть и о других похороненных здесь славных мужах. Таков Аполлодор, предводитель наемных войск, родом аѳинянин, который, будучи послан Арситом, сатрапом пригеллеспонтийской Фригии, в Перинф, удержал этот город, когда в перинфскую область вступил Филипп. Этот Аполлодор здесь похоронен, а также Еввул, сын Сспинѳара, и те известные мужи, которые были храбры и доблестны, но не были счастливы; это те, что покушались на тиранна Лахара и те, что хотели отнять Пирей от занявшей его македонской стражи, но прежде чем успели в этом, были выданы сообщниками и погибли.
(11) Здесь лежат и павшие при Коринѳе. В этом случае, как и после, при Левктрах, бог показал, что признаваемые у эллинов героями без счастия — ничто, если лакедемоняне, победившие коринѳян, аѳинян, аргосцев, виотийцев и пр., в последствии, при Левктрах, понесли такой удар от одних виотийцев. После павших при Коринѳе, следует памятник, с елегическими стихами, в честь умерших на Еввии, Хиосе, на крайних пределах Азии и в Сицилии. (12) Имена полководцев написаны отдельно, за исключением Никия, а между воинами, в числе горожан, помещены платейцы. А Никий пропущен вот почему, как говорит Филист. Димосѳен написал условие для всех, но себя исключил, и когда пришлось сдаться, сам убил себя, а Никий предал себя добровольно, и так как Никий был признан сдавшимся по своей воле, а не как плененный полководец, то он и не вписан на памятнике.
(13) На другом памятнике — павшие во Фракии и в Легарах, и тогда когда Адкивиад склонил аркадских мантинейцев и елейцев отпасть от лакедемонян, а также те, которые победили сиракузян еще прежде отплытия Димосѳена в Сицилию. Дальше памятник погибшим в морском сражении в Геллеспонте, затем — боровшимся при Херонее с македоняпами, ходившим с Клеоном на Амфиполь, павшим при Дилии в области Танагре, и тем, которых водил Леосѳен в Фессалию; дальше — бывшие в морском походе с Кимоном против Кипра, и те 13 человек, которые с Олимпиодором выгнали македонскую стражу из города.
(14) Аѳиняне говорят, что они и римлянам посылали небольшую помощь, когда те по близости вели какую–то войну, и что позже, на морском сражении римлян с карфагенянами, присутствовало пять триер из Аттики. Потому, и этим здесь поставлен памятник. О Толмиде и его отряде, и как они кончили жизнь, я уже сказал раньше; здесь только замечу, что и они имеют свой памятник на этой дороге в Академию. Дальше лежат те, которые в один и тот же день совершили великий подвиг с Кимоном на море и на суше. (15) Здесь же лежат Конон и Тимофей — вторые, после Милтиада и Кимона, отец и сын, прославившиеся великими подвигами. Здесь же лежат: Зинон, сын Мнасея, Хрисипп из Сол Никий Никомидов, лучше всех современников рисовавший животных, Армодий и Аристогитон, убившие Иппарха, сына Писистратова, и ораторы: Ефиалт, совершенно ограничивший права ареопага, и Ликург Ликофронов. (16) Этот Ликург при увеличении общественной сокровищницы превзошел Перикла Ксанфиппова на 6500 талантов; для праздничных ходов в честь богини он соорудил сосуды, устроил золотые изображения Победы (Ники) и доставил украшения 100 девушкам; на случай войны заготовил оружие и метательные снаряды, довел число триер до 400; он же довел до конца еще прежде начатую постройку театра, в Пирее построил верфи, а в так называемом Ликее гимнасию. Конечно, все, что было сделано из золота и серебра, похищено тиранном Лахаром вместе с другими драгоценностями, но постройки и при мне еще были.
30. Перед входом в Академию находится жертвенник Ероту с надписью, что в Аѳинах первый Харм поставил жертвенник сему божеству; а тот жертвенник, чтоб городе, с именем Антерота, говорят, сооружен аѳинскими поселенцами (метэками) по следующему поводу. Аѳинянин Мелит имел своим поклонником поселенца Тимагора, но издевался нам ним и однажды предложил ему взойти на самое высокое место скалы и броситься вниз. Тимагор, который всегда старался делать угодное Мелиту, не пожалел себя и на этот раз: взошел и бросился. Когда увидел это Мелит, им овладело такое раскаяние, что он сам бросился с той же скалы и тоже умер. Вследствие этого, аѳинские поселенцы решили почитать Антерота, как мстителя за Тимагора.
(2) В Академии есть жертвенник Промифею, от которого бывает бег до города с горящими факелами. Состязание состоит в том, чтобы прибежать к известному месту, не давши потухнуть факелу, и если потухнет у прибежавшего первым, он уже уступает победу второму, а если потухнет и у прибежавшего вторым — тот уступает третьему; а если факелы у всех потухнут, победа никому не достается. Там же есть жертвенник Музам, и рядом Ерму, а дальше, внутри, аѳиняне воздвигли Аѳине и Гераклу. Там же показывают масличное дерево, которое будто вторым выросло в Аттике.
(3) Недалеко от Академии памятник Платону, о котором бог еще наперед указал, что он будет велик в философии, а указал вот как. В ночь, предшествовавшую тому дню, когда Платон должен был сделаться учеником Сократа, Сократ видел во сне, что ему на грудь слетел голубь. А эта птица славится своим пением и о ней говорят вот что. Был за р. Ериданом, в земле Келтийской, лигурийский царь Лебедь (Кикнос), который так хорошо пел, что после его смерти Аполлон превратил его в птицу лебедя. Что у лигурийцев был царь Лебедь (Кикнос), это я допускаю, но чтобы из человека сделалась птица, невероятно.
(4) В той же местности находится башня Тимона, который говорил, что для того, чтобы быть счастливым, нужно бежать от людей. Здесь же доказывают местность под именем «Конный Колон», где, говорят, Эдип в первый раз вступил на Аттическую землю, хотя и это противоречив сказаниям Гомера, а дальше жертвенник конному Посидону и конной Аѳине, и алтарь героям: Пирифою и Фисею, Эдипу и Адрасту. Рощу и храм Посидона сжег при своем вступлении Антигон, войско которого произвело и много других опустошений в Аттике.
31. Небольшие аттические общины (димы), в том порядке как они расположены, представляют следующие достопримечательности. В Алимусиях есть храм Димитры Закононосительницы (фесмофоры) и Коры; в Зостире, при море, жертвенник Аѳины, Аполлона, Артемиды и Лито. Здесь, по преданию, Лито пред наступлением родов, развязала пояс (зостир); оттого и название местности. В Проспалтиях тоже храм Димитры и Коры; в Анагирасиях — храм Матери богов; в Кефалах особенно почитаются Диоскуры, которых здешние называют великими богами; (2) в Прасиях храм Аполлона. Сюда, сказывают, ипервореи присылают священные жертвы, передавая их аримаспам, а аримаспы передают иссидонам, от которых принимают скифы и везут в Синопу; оттуда эллины везут в Прасии, а аѳиняне доставляют уже в Дилос. Но эти жертвы покрыты пшеничной соломой и их никто не видит. В Прасиях же есть памятник Ерисихфону, который, возвращаясь из священного путешествия на остров Дилос, умер на дороге.
(3) Я уже раньше сказал, что аѳинский царь Кранай был изгнан своим тестом Амфиктионом. Он бежал с своими единомышленниками в поселок Лампрей, и там умер и похоронен. Памятник Кранаю был там еще при мне. В Потамах находится гроб Иона Ксуѳова; он тоже жил у аѳинян, и вел их войско в войне с елевсинцами. (4) Так говорят здесь. Флиеи и Мирринусии имеют жертвенники Аполлона Дионисодота, Артемиды Селасфоры, Диониса Анфия, Нимф, Исменид и Геи, которую они именуют великой богиней; в другом храме — жертвенники Димитры Анисидоры, Зевса Ктисия, Аѳины Тафроны, Коры Протогоны и богинь, именуемых «святыми». В Мирринунте есть деревянное изваяние Артемиды Колениды, которую Афмонси почитают под именем Амарисии.
(5) Относительно этих названий люди, которые показывали мне и объясняли достопримечательности, не могли сказать ничего точного, но моя догадка следующая. На острове Еввии есть город Амаринѳ, и тамошние жители почитают Артемиду Амарисию; аѳиняне тоже празднуют Амарисию с не меньшей торжественностью, как еввийцы; потому я думаю, что это название перешло к афмонеям оттуда. А название «Колениды» в Мирринунте произошло от Колона. Я уже раньше знал, что в этих поселках многие утверждают, что они имели царей еще до Кекропа; а Колен, по словам мирринусиев, имя царя, бывшего до Кекропа.
(6) Есть еще Ахарны. Там почитают Аполлона Агиея и Геракла. Есть жертвенник и Аѳине Игиее, а Аѳину они называют Конною (Иппия), Диониса — Поющим (мелпоменос) и Плющем (киссос), будто это растение впервые здесь показалось.
32. Горы в Аттике следующие: Пентелик, где находятся каменоломни, Парниѳ — место охоты на диких свиней и медведей, и Имитт, доставляющий лучший корм для пчел после страны алазонов. У алазонов пчелы отпускаются на луга вместе с другими животными, и для них нет никаких ульев. Свою работу они оставляют, где захотят, и делают ее так целокупно, что нельзя отделить воска от меда. (2) Аѳиняне и на горах имеют статуи богов: на Пантелике — Аѳины, на Имитте — Зевса Имитского, с жертвенниками Зевсу Дождевому (Омврию) и Аполлону Предзрителю (Проопсию), на Парниѳе — медное изваяние Зевса Парниѳия, с жертвенником Зевсу Предсказателю (Сималею). На Парниѳе есть еще другой жертвенник, на котором приносят жертвы Зевсу, именуя его Дождевым (Омврием) и Невредящим (Апимием). Есть еще небольшая гора Анхфсм, со статуей Зевса Анхесмия.
(3) Прежде чем приступить к описанию островов, я еще раз вернусь к аттическим поселкам.
Община Мараѳон находится в равном расстоянии от Аѳин и от Карнета, что на Еввии. Здесь варвары вступили в Аттику; здесь же их одолели, здесь же они, когда уезжали, потеряли несколько кораблей. На поле находятся могилы павших тогда аѳинян, а на могилах каменные плиты с именами всех убитых, по филам. А для платейцев есть другое кладбище, как и для рабов, потому что тогда и рабы в первый раз сражались. (4) Тут же, отдельно, могила и Милтиада Кимонова, кончина которого последовала позже, когда он потерпел неудачу в Паросе и через это стал на суд перед аѳинянами. Здесь каждую ночь можно слышать ржание коней и стук сражающихся воинов. Если кому удастся слышать это как–нибудь случайно, того не касаетея гнев теней умерших, но если нарочно прийти за этим, то это не проходит даром.
Мараѳонцы называют павших в этом сражении героями и оказывают им божеские почести, равно как и некоему Мараѳону, давшему название поселку, и Гераклу, которого, по их словам, они первые признали богом. (5) У них есть рассказ: будто на это сражение явился муж, по виду и по одежде, поселянин, и он оралом перебил множество варваров и затем исчез. Когда аѳиняне спросили об этом бога, то бог отвечал им только, чтобы они почитали Ехетлея (силача) как героя. Есть там и трофей из белого камня. Аѳиняне говорят, что они похоронили и павших здесь мидян, как и подобает предать земле умерших, но я не мог найти никакой могилы: ни насыпи, ни другого знака не было вовсе. Должно быть, просто их сносили в ямы.
(6) Есть в Мараѳоне источник, называемый Макария (счастливый). О нем рассказывают вот что. Когда Геракл бежал из Тиринѳа от Еврисѳея, то поселился у своего друга, трахинскаго царя, Кеика; а когда Геракл ушел от людей, и Еврисѳей стал требовать его детей, то трахинский царь, ссылаясь на свою слабость и на бессилие Фисея, послал их в Аѳины. Дети прибыли, как просители защиты, и стали первым поводом к войне пелопоннесцев с аѳинянами, потому что, не смотря на требования Еврисѳея, Фисей все таки не выдал их. Говорят, перед этим сражением аѳинянам было предсказано, что кто–либо из детей Геракла должен умереть по своей воле, иначе победа невозможна. Тогда Макария, дочь Геракла и Дояниры, пронзила себя мечем, и таким образом доставила аѳинянам победу; а от нее и название источника.
(7) В Мараѳоне есть озеро, довольное илистое, в которое, но незнанию дорог, копали бежавшие варвары, и где последовало сильное избиение их: а за озером, в скалах, каменные ясли для конницы Артаферна, и следы палатки. Из этого озера течет речка, вода которой, по близости к озеру; хороша для скотины, но при впадении в море очень соленая и переполнена морскими рыбами.
Несколько подальше от Мараѳонского поля, гора Пана и в ней замечательная пещера; вход в нее узкий, но если войти, то там есть комнаты, умывальни и так называемое «стойло Пана» — камни, совершенно похожие на коз.
33. Недалеко от Мараѳона — Враурон, где но аѳинскому преданию высадилась Ифигeния, дочь Агамемнона, бежавшая от тавров с изображением Артемиды, которое она здесь оставила и направилась сперва в Аѳины, а затем в Аргос. Действительно, там есть древнее деревянное изваяние Артемиды. В другом месте я расскажу, у каких варваров, по моему мнению, находится образ этой богини. В стадиях 60 от Мараѳона, (2) если идти по дороге, вдоль моря, в Оропе, находится Рамнунт — селение около моря, а немного дальше от моря в горы — храм Немесиды, неумолимой мстительницы за всякое насилие человека. Полагают, что и вступившим сюда варварам первое мщение последовало от этой богини. Считая ни по чем взять Аѳины, варвары даже везли с собой паросский мрамор, чтобы доставить трофей своим подвигам. (3) Из этого мрамора Фидий сделал изваяние богини Немесиды, голова которой держит венок с оленями и маленькими изваяниями победы (Ники); в левой руке яблочная ветвь, в правой — кубок, а на кубке изображены эфиопы. Но что касается эфиопов, этого и я сам не могу объяснить, и не соглашаюсь с мнением якобы знатоков, которые говорят, что эфиопы изображены на кубке по причине реки Океана, так как эфиопы живут у Океана, (4) а Океан — отец Немесиды, — между тем как у Океана, и притом не реки, а самого крайнего моря, по какому только ездят люди, живут ивирийцы и келты, и Океан имеет остров Вреттанию, а из эфиопов, тех что за Сииной около Ериѳрейского моря, последние — ихфиофаги, и тот залив, при котором они живут, называется заливом «ихфиофагов»; и справедливейшие эфиопы живут около города Мерои и равнины, называемой Эфиопскою. Это те самые, которые показывают стол Солнца, но у них нет ни моря, и никакой реки, кроме Нила. (5) Есть еще другие эфиопы — соседние с маврами, простирающиеся до насамонов, а насамоны, которых Геродот называет атлантами, приписывающие себе знание мер земли, называют ликситами тех, что живут на самом краю Ливии у Атланта; они ничего не сеют и питаются диким виноградом. Но и у этих эфиопов, и у насамонов, нет никакой реки и вся вода тотчас же поглощается песком. (6) А вода из Атланта мутная, и на её берегах водятся крокодилы, не менее двух локтей, которые при приближении человека прячутся в воду. Очень многие полагали, что эта вода, снова показываясь из песку, делает Нил Египетский. А этот Атлант так высок, что, по рассказам, вершинами касается неба, но недоступен по причине вод и по причине деревьев, которые там встречаются повсюду. Он известен только со стороны насамонов, а с морской стороны его, кажется, никто не объезжал. Но об этом довольно.
(7) Что касается крыльев Немесиды, то и это и другие древние изваяния этой богини сделаны без крыльев, а что я после видел в Смирне эту святыню с крыльями, то причина тому вот какая: сила этой богини более всего выказывается в людях влюбленных, и на этом основании ей, как и Ероту, придали крылья.
Еще коснусь изображений на пьедестале этой статуи, предварительно сказавши для пояснения следующее: по рассказам эллинов, матерью Елены была Немесида, а кормилицей — Леда, а отцом все одинаково признают не Тиндарея, а Зевса. (8) На основании этого предания, Фидий изобразил около Немесиды Елену, ведомую Ледою, а также Тиндарея с сыновьями и человека, стоящего при коне, по имени Конника (Иппея). Там есть Агамемнон, Менелай и Пирр, сын Ахилла — первый, получивший в жены Ермиону, дочь Елены. Орест, за свое святотатство против матери, здесь не помещен, хотя Ермиона никогда не покидала его и родила ему сына. Далее на пьедестале, изображен так называемый Епох и еще один юноша. Об этом я ничего не слышал кроме того, что они были братья Энои от которой и название дано этому поселку.
34. Землей Оропией, что между Аттикой и Танагрикой, в древности принадлежавшей виотийцам, аѳиняне завладели уже на нашей памяти, потому что хотя они воевали за нее все время, но приобрели только тогда, когда Филипп взял Ѳивы и подарил им. Город Ороп, лежащий при море, не имеет ничего достойного упоминания.
(2) Не далее 12 стадий от Оропа находится храм Амфиарея. Говорят, когда Амфиарей бежал из Ѳив, под ним раступилась земля, и поглотила и его и колесницу, но только это случилось не здесь, а там, где находится так называемая ныне местность «Колесница» (Арма), на дороге из Ѳив в Халкиду. Первые признали Амфиарея богом жители Оропа, а за ними и все эллины. Я могу указать и других смертных, которым, после их кончины, эллины воздают божеские почести и даже посвятили города, напр., Елеунт в Херсонесе, посвященный Протесилаю, Ливадия в Виотии Трофонию. Точно также в Оропе есть храм Амфиарею с статуей из белого мрамора. (3) Но жертвенник его состоит из нескольких частей: одна — Гераклу, Зевсу и Аполлону Пеону; другая — героям и их женам; третья — Естии, Ерму, Амфиарею и одному из его сынов, Амфилоху, так как Алкмеон за преступление против Ерифилы не получил почести ни в храме Амфиарея, ни даже подле Афмилоха; четвертая — Афродите и Панакии, а также Иасо, Игиее и Аѳине Пеонии; пятая — нимфам, Пану и рекам: Ахелою и и Кифису. Амфилоху есть жертвенник в Аѳинах, но кроме того в Киликии, в городе Малле, есть прорицалище его имени, из всех прорицалищ моего времени самое не лживое.
(4) В Оропе, около храма, есть источник с именем Амфиарея, над которым не приносят жертв, и не берут воды для очищения или для омовения; а если кто, по прорицанию оракула, излечится от болезни, тот бросает в источник серебренную или золотую монету, потому что отсюда, говорят, Амфиарея появился богом. Один из толкователей, Иофон Кносский, издавший в гекзаметрах изречения прорицалищ, говорит, что Амфиарей прорицал ходившим на Ѳивы аргивцам. Действительно, эти изречения способны увлекать публику, но, мне кажется, Амфиарей возвысился собственно распознаванием снов, потому что кроме тех снотолкователей, которым древность приписывает вдохновение Аполлона, других не было, хотя и были славные толкователи снов, изъяснители полета птиц, жертвенных внутренностей. (5) Это ясно из того, что как только его признали богом, он стал открывать волю свою посредством снов. Таким образом, прибывший с вопросом к Амфиарею должен сперва очиститься; а очищение состоит в жертве богу, которая приносится и ему, и всем, кому посвящен жертвенник. Сделав это, жертвуют барана: снимают шкуру, расстилают и засыпают на ней, ожидая откровения через сон.
35. Не далеко от своей страны аѳиняне имеют острова. Один из них называется островом Патрокла, о котором я говорил уже раньше; другой лежит за мысом Сунийским по левую руку, если ехать в Аттику. На нем, говорят, по взятии Илиона, высадилась Елена, и потому он носит название острова Елены. (2) Остров Саламин, лежащий против Елевсина, доходит до Мегариды. Название острову, говорят, дал Кихрей, по имени своей матери, Саламины, дочери Асопа. Теламон с эгинцами поселился на нем уже позже, а внук Аякса, сын Еврисака, Филей, получив аѳинское гражданство, передал остров аѳинянам. Много лет спустя, когда саламинцы не захотели оказать поддержки аѳинянам в войне с Кассандром и приняли сторону македонян, аѳиняне разрушили их город, а Аскитада, избранного тогда саламинским полководцем, присудили к смерти и поклялись на все времена помнить измену саламинцев. (3) Еще теперь видны развалины городской площади, и между ними храм Аякса с его статуей из черного дерева. А в Аѳинах до сих лор продолжается чествование Аякса и Еврисака, который тоже имеет свой жертвенник. В Саламине, не далеко от пристани, показывают камень, на котором, говорят, сидел Телемон и смотрел на корабль, отвозивший его сыновей в Авлиду, во время похода Еллинов под Трою. (4) Тамошние жители рассказывают, что, после смерти Аякса, в их земле показался цветок: белый с красным, поменьше лилии, и также, как гиацинт, имеющий на себе буквы. А относительно присуждения Одиссею оружия Аякса, я слышал такой рассказ от эолийцев, заселивших в последствии Илион: когда Одиссей возвращался из Илиона, и последовало крушение его корабля, то оружие выброшено было волнами на могилу Аякса. А что касается громадных размеров Аякса, то один мисиец рассказывал мне вот что. Когда море размыло ту часть могилы, что к берегу, и вход в курган оказался нетруден, тогда явилась возможность удостовериться в громадности Аякса, и действительно: голенные кости, те, что врачи называют «милы» (надколенные чашки), были у него величиною с тот диск, который употребляют молодые люди при состязании в пентафле.
(5) Относительно громадного роста, я нисколько не удивляюсь, напр., тем келтам, которые живут на самом краю, в стране, смежной с холодной пустыней, и называются каварами: они ничем не разнятся от египетских мумий; но вот что мне казалось достопримечательным. (6) В Магнезии, при р. Лифее, был гражданин Протофан, одержавший в Олимпии в один день победу в борьбе и в панкратии. После его смерти, разбойники проникли в его могилу, надеясь чем либо поживиться, а затем вошли туда и другие, чтобы посмореть на мертвого. У этого Протофана ребра не имели промежутков: все у него было сросшееся от плеч до самых маленьких ребер, которые врачи называют фальшивыми. Опять же, в Милете, перед городом, есть остров Лада, который тоже распадается на маленькие островки. Один из них называется остров «Астерия», и на нем похоронен некто Астерий, который был сын Анакта, а. Анакт был сын земли. Этот умерший имеет не менее 10 локтей длины. А вот еще диво. В верхней Лидии есть небольшой город, (7) Тименуѳиры (Ворота Тимена). Однажды от дождей там обрушился холм, и в нем оказались кости, по виду — как есть человечьи, но по величине — не знаешь, что и подумать. Когда об этом разнесся слух, многие стали говорить, что это труп Гириона Хрисаорова, и что тут же есть его трон, — действительно, в каменистом выступе горы там вделано седалище для человека; что тамошняя речонка — река Океан, что некоторым, когда пахали, попадались бычачьи рога, — по преданию, Гирион имел замечательных коров, — и т. п. (8) Но когда я выяснил им, что Гирион жил в Гадирах и что от него нет никакой могилы, а только есть дерево, имеющее несколько видов, тогда лидийские археологи доискались настоящего смысла: что это тело Илла, который был сын Геи (земли), и от которого названа река, и что Геракл, живший некогда у Омфалы, по имени реки назвал и своего сына Иллом.
36. Возвращаюсь к прежнему рассказу. В Саламине есть храм Артемиды и трофеи победы, которую доставил еллинам Ѳемистокл Неоклов. Есть храм и Кихрея, потому что, когда в эту войну с мидянами на кораблях явился дракон, и аѳиняне спросили бога, бог сказал им, что это герой Кихрей.
(2) Перед Саламином есть другой остров, по имени, Пситалия. Сюда высадилось около 400 варваров, которые тут же и погибли, когда был разбит флот Ксеркса и на Пситалию перешли эллины. Художественных изваяний на этом острове нет, только деревянные статуи Пана, простой работы.
(3) Если из Аѳин идти в Елевсин по дороге, которую аѳиняне называют Священною, то здесь будет памятник Анфемокрита. Относительно этого Анфемокрита мегарцы допустили безбожное дело: когда он шел к ним, как глашатай, чтобы они не возделывали священной земли, они убили его. За это преступление на них до сих пор еще лежит гнев богинь, так что даже император Адриан не мог оказать им защиты — им одним из всех еллинов. (4) За памятником Анфемокриту могила Молосса, избранного полководцем, при отправлении аѳинян на Еввию на помощь Плутарху, и место, названное «Скирон», по следующему поводу. Когда елевсинцы воевали с Ерехѳеем, из Долопы прибыл к ним прорицатель. Скир, тот самый, который в Фалире построил древний храм Аѳины Скирады; а когда он пал в сражении, то елевсинцы похоронили его около речки и по имени героя назвали речку и место.
(5) Невдалеке памятник Кифисодора, бывшего председателя народного собрания и более всех противодействовавшего макодонскому царю Филиппу, сыну Димитриеву. Этот Кифисодор устроил союз аѳинян: с царями — мисийским Атталом и египетским Птоломеем, с независимыми племенами Этолии и с островитянами — родосцами и критянами. А когда большая часть помощи из Египта, Мисии и Крита не явилась во время, а родосцы с одними своими кораблями пособили немного, (6) Кифисодор отправился в Италию и стал умолять римлян о защите; и римляне, пославшие тогда аѳинянам силу и полководца, до того потрясли Филиппа и Македонию, что спустя немного отняли от сына Филиппова, Персея, всю власть, и его самого увели в плен, в Италию. Этот Филипп был сын того самого Димитрия, который, как я выше сказал, убил Александра, сына Кассандрова, и первый из этого дома захватил власть над македонянами.
37. Дальше, за памятником Кифисодора, похоронен Илиодор из Ал, которого картину можно видеть и в великом храме Аѳины. Тут же похоронен Ѳемистокл, сын Полиарха, в третьем колене потомок Ѳемистокла, боровшегося с Ксерксом и мидянами. О других членах этого рода я не буду упоминать, кроме Акестион. Этой Акестион, дочери Ксенокла, внучке Софокла, правнучке Леонтида, довелось видеть всех их, до четвертого колена — Льва, дадухами, а из современников она видела дадухами сперва брата Софокла, затем мужа Ѳемистокла, а когда и он умер, сына Ѳеофраста. Такое досталось ей счастье.
(2) Если пройти дальше, будет священный участок героя Лакия и поселок, жители которого поэтому называются Лакиадами. Там же могила Никокла Тарантинского, достигшего величайшей славы между певцами — кифаристами. Дальше жертвенник Зефира и храм Димитры и её дочери, почитаемых вместе с Аѳиной и Посидоном. На этом месте, по преданию, Фитал принимал в своем доме Димитру, и она за это дала ему росток смоковницы. Это подтверждает и надпись на гробе Фитала:
«Здесь некогда царь герой Фитал принимал великую Димитру, когда она впервые произвела плод, называемый смертными священной смоквой. За то род Фитала цветет славою вечно».
(3) Прежде чем перейти р. Кифис, находится памятник знаменитого в свое время трагического актера Ѳеодора, а у самой реки — два изваяния богов, приношения: одно Мнисимахи, другое ее сына, который остриг свои волосы в жертву Кифису. Что это обычай древний, существовавший у всех эллинов, можно видеть из Гомера, который говорит, что Пилей дал обета Сперхию принести ему волосы своего сына Ахилла, если он благополучно возвратится из Трои.
(4) Перейдя Кифис, будет древний жертвенник Зевсу Милостивому (Милихию). На этом жертвеннике Фисей, когда перебил разбойников и с ними Синиса, своего родственника по Питѳею, принимал очищение от потомков Фитала. Там же могила Ѳеодекта, из Фасилиса; там же и Мнисиѳея. Об этом, последнем, говорят, что он был хороший врач и искусный ваятель, оставивший между другими произведениями Иакха. Около этого пути построен небольшой храм, называемый Бобовым (Киамитовым). Об этом я не могу сказать ничего определенного: был ли это первый человек, посеявший бобы, или это только название героя, потому что изобретение бобов приписать Димитре нельзя, как это известно тому, кто присутствовал при Елевсивских таинствах, или читал так называемые «Орфаки».
Из памятников, замечательных по величине и красоте, здесь находятся: один — некоего родосца, поселившегося в Аѳинах, другой — воздвигнутый македонянином Арпалом, (5) тем самым, который бежал из Азии от Александра в Европу и, прибывши в Аѳины, был схвачен, по своими богатствами подкупил даже друзей Александра, и спасся. Перед тем он имел женою Пиѳионику, родом — не знаю откуда, бывшую гетерой в Аѳинах и в Коринѳе. Арпал питал к ней такую любовь, что, когда она умерла, воздвиг ей замечательнейший из древних эллинских памятников.
(6) Там же есть святилище с изваяниями Димитры и ее дочери, а также Аѳины и Аполлона, хотя в древности оно посвящено было одному Аполлону, и вот почему. Говорят, что Кефал, сын Диионов, вместе с Амфитрионом ходил на тилевоев и поселился на том острове, который теперь от Кефала называется Кефаллиния, а до того времени Кофал жил в Ѳивах, бежавши туда из Аѳин, вследствие убийства своей жены, Прокриды. Его потомки в 10 колене, Халкин и Дэт, отправившись в Делфы, просили бога о возвращении в Аѳины, (7) и бог приказал им принести жертву Аполлону на том месте Аттики, где увидят бегущую по земле «трииру». И вот, когда они были уже около так называемой горы Пикилы, показался дракон, который скоро бежал в свое логовище. На этом месте они принесли жертву Аполлону, а когда возвратились в город, аѳиняне дали им гражданство. Далее храм Афродиты, и перед ним замечательная стена из необделанного камня.
38. Так называемые Ручьи (Риты) имеют только речное течение, потому что вода в них совершенно морская, так что можно подумать, что они выходят из Халкидского Еврипа, текут под землею и опять впадают в ниже–лежащее море. Риты, говорят, посвящены Коре и Димитре, и ловить в них рыбу можно только жрецам, а как я узнал, Риты в древности были границей между аѳинянами и елевсивцами.
(2) Если перейти Риты, здесь сейчас же жил Крокон, там, где и теперь еще так называемый дворец Крокона. Этот Крокон, по аѳинским преданиям, имел женою дочь Келея, Сесару. Впрочем, это говорят только принадлежащие к поселку Скамвонид. Но я не мог найти могилы Крокона, а могилу Евмолпа указывают одинаково аѳиняне и елевсинцы. Этот Евмолп, говорят, прибыл из Фракии, и был сын Посидона и Хионы, а Хиона, говорят, дочь ветра Борея и Орифии. Относительно происхождения Евмолпа, у Гомера ничего не сказано; он только называет его в своей поэме «доблестным». (3) Когда была война аѳинян с елевсинцами, и у аѳинян был убит царь Ерехѳей, а у елевсинцев сын Евмолпа, Иммарад, то война кончилась на том, чтобы елевсинин во всем подчинились аѳинянам, но Елевсинские таинства совершали бы елевсинцы независимо, и священную службу богиням устроили бы: Евмолп и дочери Келея [Поэты Памфо и Гомер одинаково называют их: Диогения, Паммерона и третья — Сесара]. Когда умер Евмолп, ему наследовал младший сын его Кирик, которого, впрочем, сословие Кириков считает сыном не Евмолпа, а Ерма и дочери Кекропа Аглавры.
(4) Там же памятник герою Иппофоонту, от которого получила свое название одна из фил, а недалеко и Зарику, о котором говорят, что он у Аполлона учился искусству муз. Но сколько мне известно, Зарик был пришлец, и притом лакедемонянин (от него в Лаконике и один приморский город называется Зараком), а был ли у аѳинян туземный герой Зарик, об этом не могу ничего сказать.
(5) Около Елевсина протекает речка Кифис, течение которой здесь гораздо быстрее, чем в другом месте. Около Кифиса одно место называют «Еринеон», и говорят, что там сошел под землю Плутон, когда похитил Кору. Здесь же Фисей убил разбойника Полипимопа, по прозвищу, Прокруста.
(6) В Елевсине есть храмы: Триптолему, Артемиде Пропилее, Посидону отцу, и колодец, называемый «Каллихорос», где елевсинские женщины впервые составили священную пляску и приветствовали богиню. А Рарийскоо поле, говорят, было первое, засеянное и возрастившее плод; потому–то принято брать из него для жертв смолотый ячмень и делать хлебцы. Там же показывают ток Триптолема и его жертвенник. (7) А говорить о том, что находится за стенами святилища, запрещает мне мой сон; кроме того для лиц, непосвященных в то, на что им и смотреть нельзя, и говорить об этом излишне. Героя Елевсина, от которого город получил название, некоторые считают сыном Ерма и Даиры, дочери Океана, другие — сыном Огига. Вообще, за отсутствием родословных, древние сказания представляют разные выдумки, особенно в происхождении героев.
Из Елевсина ведут две дороги: одна в Виотию, другая в Мегатры. Если идти в Виотию, то здесь, между Аттикой и Виотией, будет Платейская область. Прежде границей были Елевѳеры, а когда Елевѳеры отошли к Аѳинам, то гора Киферон стала границей между Аттикой и Виотией. Но Елевѳеры перешли к Аѳинам не потому, чтобы взяты были войною, а потому что сами жители возненавидели ѳиванцев и пожелали аѳинского управления. На пограничном поле храм Диониса, из которого в Аѳины перенесено древнее деревянное изваяние этого бога, а то, что теперь в Елевѳерах, сделано по образцу старого. Немного подальше небольшая пещера, и в ней источник холодной воды. Об этой пещере говорят, что Антиона, когда родила детей, положила их сюда, а пастух, который нашел их, распеленал и омыл в этом источнике. От Елевѳер остались еще остатки городской стены и основания зданий, которые показывают, что город расположен был по равнине, идущей от Киферона.
39. Другая дорога из Елевсина ведет в Мегары. На этой дороге есть колодец, называемый Анфион. Поэт Памфос говорит, что при этом колодце сидела Димитра после похищения дочери, приняв вид старухи, а дочери Келея, приняв ее за обыкновенную старуху, отвели к своей матери Метанире, которая вверила ей воспитание своего сына. (2) Немного дальше от колодца святилище Метаниры, а за ним (аргивские) могилы героев, ходивших на Ѳивы с Адрастом. Креон, царствовавший тогда в Ѳивах, как опекун сына Етеоклова Лаодаманта, не позволил, чтобы родные подняли и похоронили убитых, но Фисей, склонившийся на просьбы Адраста, начал за них войну с виотийцами, победил в сражении и перенес убитых на елевсинскую землю, где и похоронил. Ѳиванцы же говорят, что они по доброй воле выдали убитых, и отвергают битву.
(3) За аргивскими могилами находится памятник Алопы, которая от Посидона родила Иппофоонта и была на этом месте убита своим отцом Керкионом. Говорят, Керкион вообще был человек жестокий, особенно к иностранцам, не желавшим с ним бороться.. Место, где он боролся, находится не далеко от памятника Алоаы, и при мне еще называлось палестра Керкиона. А Керкион убивал всех, вступавших с ним в борьбу. Один только Фисей одолел его, да и то больше хитростью, так как Фисей первый изобрел борьбу, как науку, и затем от него пошло обучение этой науке; а прежде борцы брали только ростом и силою. У аѳинян эти качества, по моему мнению, самые главные, как в преданиях, так и в зрелищах; [мой рассказ выделяет только то, что стоит записи],
4 [Мегарида]. Соседняя с Елевсином — Мегарская область. В древности она тоже принадлежала аѳинянам, как оставленная Пандиону царем Пилою. Доказательства этому: первое — могила Пандиона в Мегарской земле, второе — что Нис, уступивший власть над аѳинянами старшему в роде, Эгею, сам остался царствовать в Мегарах и в остальной земле до Коринѳа. Да еще и теперь у мегарцев есть гавань, по имени, Нисея. Уже впоследствии, в царствование Кодра, когда на Аѳины пошли войной пелопоннесцы, и когда пелопоннесцы, не ожидая успеха, должны были вернуться назад, а на обратном пути заняли Мегары, только тогда Мегары отданы были в поселение коринѳянам и другим союзникам. (5) Таким образом мегарцы переменили нравы и язык и сделались дорянами, а город, сказывают, назван так еще при царствовавшем в этой земле Каре, сыне Форонея, и вот по какому случаю: при Каре впервые построено святилище Димитры, которое жители назвали Мегары. Так говорят сами мегарцы, но виотийцы утверждают, что когда Нис воевал. С Миносом, то на помощь ему прибыл с виотийским войском Мегарей, сын Посидона, обитавший в Онхисте, и так как он пал, в сражении и там же похоронен, то от него и пошло имя города «Мегары», прежде называвшегося «Ниса». Мегарцы говорят еще, что в 12‑м поколении после Кара, (6) сына Форонея, прибыл из Египта Лелег и воцарился в Мегариде, и жители в его царствование назывались лелегами. Сын его был Елисов, у Клисона — · Пила, а у Пилы — Скирон. Последний имел женою дочь Пандиона, и когда заспорил за власть с сыном Пандиона, Нисом, то Эак рассудил их, чтобы царство отдать Нису и его потомкам, а предводительство на войне — Скирону; но Нису наследовал Мегарей, сын Посидонов, женившийся на дочери Ниса, Ифиное. Так говорят мегарцы; а критской войны и последовавшего при Нисе взятия города вовсе не признают.
40. В самом городе есть колодец, устроенный Ѳеагеном, о котором я раньше упоминал, что он имел женою дочь аѳинского Килона. Этот Ѳеаген, достигнув тираннии, устроил колодезь, весьма замечательный, как размерами, так и украшениями, и особенно множеством колонн. Текущую в нем воду называют водою Сифнидских нимф; а о Сифнидских нимфах мегарцы рассказывают, что они туземные, и что с одной из них сочетался Зевс, а сын этой нимфы и Зевса будто бы спасся от бывшего при Девкалионе потопа тем, что бежал на вершину горы Герании, которая тогда еще не имела этого названия, но он плыл на крик летевших журавлей (геракон), и потому гора названа Герания.
(2) Не далеко от этого колодца есть древнее святилище. При мне там стояли изваяния римских императоров и медное изображение Артемиды, с именем спасительницы (Сотиры). Говорят, когда отряд из войска Мардония, сделавший набег на Мегариду, возвращался назад в Ѳивы, к Мардонию, то волею Артемиды на этих всадников неожиданно напала ночь, и они, сбившись с дороги, попали в горы. Они стали тогда пускать стрелы, нет ли вблизи неприятельского войска, и от стрел ближайшие скалы застонали, а они стали стрелять еще усерднее, и все думали, что стреляют в неприятелей. (3) Наконец, у них вышли все стрелы, а когда наступил день, пришли мегарцы, напади на безоружных, и убили очень многих. За это мегарцы сделали изваяние Артемиды Сотиры. Там же находятся изваяния так называемых «Двенадцати богов» — работа, приписываемая Праксителю, но Артемида — произведение Стронгилиона.
(4) Затем, если идти в священную рощу Зевса, в так называемый Олимпиион, находится достопримечательный храм, но в нем изваяние Зевса не кончено, так как тогда наступила пелононнеская война, в которую аѳиняне ежегодно опустошали Могары с моря и суши, и разорили не только общественное добро, но и многих частных людей довели до совершенной бедности. У этого изваяния Зевса лицо из слоновой кости и золота, а остальное из гипса и глины. Делал его свой человек, Ѳеокосм, при содействии Фидия. Над головой Зевса Времена и Судьбы (Оры и Миры), — что и понятно: только ему подвластно предопределение, и времена им одним управляются. За храмом лежат полуобделанные деревянные части, которые Ѳеокосм намерен был украсить золотом и слоновой костью, для полного окончания статуи Зевса.
(5) В самом храме лежит медный нос военного корабля (триеры), который мегарцы, по их словам, взяли у аѳинян во время войны за Саламин. Аѳиняне согласны с тем, что этот остров на некоторое время отпал к мегарцам, но говорят, что впоследствии Солон своими элегиями воспламенил их, и они сперва воевали за остров, а потом одержали победу и снова завладели Саламином, а мегарцы утверждают, что их изгнанники, которых они называют дориклиями, отправились на Саламин к тамошним поселенцам (клирухам) и передали Саламин аѳинянам.
(6) За рощей Зевса, если взойти на акрополь, называемый еще и теперь, по имени Кария Форонеева, «Кария», находятся храмы: Диониса Никтелия, святилище Афродиты Епистрофии, так называемое Прорицалище Ночи и храм Зевса Копия, — последний без крыши. Изваяние Асклипия и Игиея — работа Вриаксиса. Там же так называемый «Чертог» [Мегарон] Димитры, построенный будто бы бывшим царем Каром.
41. Если спускаться с акрополя в сторону, но направлению к северу, то невдалеке от рощи «Олимпиион» могила Алкмены. Говорят, когда Алкмена возвращалась из Аргоса в Ѳивы, то умерла на дороге около Мегар. По этому поводу гераклиды заспорили одни желали перенести тело Алкмены в Аргос, другие — -в Ѳивы, так как могилы сынов Геракла, происходивших из Мегар, и могила Амфитриона находятся в Ѳивах. На этот спор Дельфийский бог отвечал, что будет лучше похоронить в Мегарах.
(2) Отсюда местный археолог повел меня в место, которое он называл «Поток» (Рун), потому что прежде вода стекала с гор в это место, но Ѳеаген, бывший тиранн, отвел воду в другую сторону, а там поставил жертвенник Ахелою. Близко оттуда памятник Илла Гераклова, павшего в единоборстве с аркадцем Ехемом Аероповым. В другом месте я скажу, кто был Ехем, убивший Илла; а Илл тоже похоронен в Мегарах. Итак, об этом походе гераклидов на Пелопоннес, по справедливости, можно сказать, что он был в царствование Ореста.
(3) Не далеко от памятника Илла храм Исиды, а около него храм Аполлона и Артемиды. Строил, говорят, Алкаѳ, тот самый, который убил известного киферонского льва. Когда этот лев погубил многих и в том числе Евинна, сына мегарского царя Мегарея, а между тем старший сын, Тималк, еще раньше был убит Фисеем, в походе с Диоскурами на Афидну, тогда Мегарей обещал выдать свою дочь и сделать наследником царства, если кто убьет киферонского льва. Тогда, говорят мегарцы, на этого зверя пошел сын Пелопа, Алкаѳ, и посилил, и стал царем; а когда стал царем, построил этот храм, назвав Артемиду Добытчицей (Агротера), а Аполлона Добытчиком (Агрэй). (4) Так об этом говорят, и мне остается только соглашаться с мегарцами, а как это было, не могу проверить. Что Алкав убил льва на горе Киферон, этому я верю, но откуда известно, что Тималк, сын Мегарея, ходил на Афидну с Диоскурами? а если ходил, то каким образом мог быть убит Фисеем, когда даже Алкман, в своем стихотворении «к Диоскурам», говорит, что Диоскуры взяли Аѳины, и мать Фисея увели в плен, но что Фисей при этом отсутствовал? (5) Пиндар сообщает то же самое, и прибавляет, что Фисей хотел быть зятем Диоскуров, прежде чем отправиться с Пирифоем для содействия ему в знаменитом браке.
Но всякий, занимавшийся генеалогией, признает большое заблуждение мегарцев, если у них Фисей потомок Пелопа. Истинный рассказ мегарцы нарочно скрывают, потому что не желают признать, что их город был завоеван в правление Ниса, что Нису наследовал зять Мегарей, а Мегарею — Алкаѳ. (6) А известно, что когда умер Нис и Мегары были разрушены, в это самое время прибыл Алкаѳ из Елиды. Доказательством этого служит то, что он вновь построил городскую стену, потому что прежняя разрушена была критянами. Вот что можно сказать об Алкаѳе, убившем льва на Кифероне, или в другом месте, и построившем храм Артемиды Агротеры и Аполлона Агрея.
Если идти дальше от этого храма, будет святилище героя Пандиона. Что Пандион похоронен на скале «Аѳины Анфии» (Гагары — Водолазницы), я уже раньше сказал, но почитание ему воздается и в Мегарах. (7) Около святилища Пандиона находится памятник Ипполиты. Считаю нужным сказать, что говорят мегарцы и по этому поводу. Когда амазонки из за Антиопы пошли войной на Аѳины и затем побеждены Фисеем, причем большая часть их в сражении была убита, тогда Ипполита, сестра Антиопы, и предводительница на этот раз амазонок, с немногими амазонками бежала в Мегары, а так как войско постигла неудача, положение было безнадежное, и никакой надежды на возвращение в Ѳемискиру, то она от тоски скончалась, и здесь же ее похоронили. Памятник её имеет форму амазонского щита.
(8) Не далеко отсюда могила Тирея, имевшего женою Прокну, дочь Пандиона. Как говорят мегарды, Тирей властвовал в местности, называемой Мегарские ключи (Паги–Мегариды), а как я думаю и что еще теперь можно подтвердить, он правил Давлидою, за Херонеей, потому что в старину варвары жили во многих местах нынешней Эллады; но когда случилось то, что сделал Тирей с Филомилой, и что сделали женщины с Итисом, Тирей не мог уже долее удержаться. (9) Таким образом он умер самоубийством в Мегарах; ему тотчас насыпали могилу, и стали приносить каждый год жертву, — и на этом месте, говорят, в первый раз явилась птица удод, — а Прокна и Филомила пошли в Аѳины, оплакивая то, что с ними сделали, я что они сами сделали, и от слез умерли, а народная молва превратила их в соловья и ласточку, так как эти птицы поют жалостно и очень похоже на плач.
42. У мегарцев есть еще другой акрополь, с именем Алкаѳа. Если всходить сюда, на правой руке находится памятник Мегарея, который во время нашествия критян пришел на помощь из Онхиста. Там же показывают очаг богов, называемых Продомеями (Закладчиками), которым Алкаѳ приносил жертву, приступая к постройке крепости. (2) А около очага ость камень, на котором, говорят, Аполлон положил кифару, когда помогал Алкаѳу строить стену. А что мегарцы наложили подать на аѳинян, доказывается и вот чем: как известно, Алкаѳ посылал в Крит с Фисеем свою дочь Перивею, именно как дань. Таким образом тогда, по слонам мегарцев, при постройке крепости, Алкаѳу помогал Аполлон и свою кифару положил на камень, и теперь, если этот камень ударить камешком, он звучит, как тронутая кифара.
(3) Хотя это возбудило мое удивление, по гораздо более я удивляюсь египетскому колоссу. Если идти в Египетские Ѳивы, за Нил, к так называемым «Свирелям» (сирингам), то там находится сидячее, звучащее изваяние, которое народ называет Мемноном. По словам ѳивян, этот Мемнон прибыл в Египет из Эфиопии и доходил даже до Суз, но они называют его не Мемноном, а Фаменофом: будто такой у них был человек, и это его изваяние. А я слышал еще, что это изваяние Сесостриса, разбитое Камбизом. Действительно, вся часть от головы до середины туловища отбита и лежит отдельно, а остальное сидит, и каждый день, при восходе солнца, издает звуки, похожие на звуки кифары или на звуки тронутой струны на лире.
(4) Есть в Мегарах и здание совета, где некогда была могила Тималка, о котором я раньше сказал, что он не мог быть убит Фисеем. А на вершине акрополя построен храм Аѳины, изображение которой вызолочено, кроме рук, конечностей ног и лица, которые сделаны из слоновой кости. Там же есть другой храм Аѳины, с именем Победы (Ники), и еще один, с именем Аяксовой (Эантиды), о котором мегарские археологи ничего не говорят, и я расскажу немногое, что знаю. Теламон, сын Эака, имел женою дочь Алкаѳа, Перивею; по этому, я полагаю, когда к его сыну, Аяксу, перешла власть Алкаѳа, он и поставил изображение Аѳины.
(5) Старый храм Аполлона был из кирпичей; впоследствии император Адриан построил другой, из белого мрамора. Изображения Аполлона Пиѳийского и Десятинного (Докатифора) очень похожи на египетские деревянные изваяния, а Аполлон, называемый Архигетом, похож на эгинские произведения: все они одинаково делаются из черного дерева. (От одного кипрянина, умеющего различать целебные травы, я слышал, что это дерево не имеет ни листьев, ни плодов, и даже не освещается солнцем; что корни его под землею, и их выкапывают эфиопы, между которыми есть умеющие отыскивать черное дерево). (6) Невдалеке находится храм Димитры Законоположницы(Фесмофоры), около которого, если спускаться вниз, будет на мятник сына Алкаѳа, Каллиполида. У Алкаѳа был еще старший сын, Исхеполид, которого он посылал к Мелеагру помочь убить известного этолийского зверя. Когда Исхеполид там умер, и Каллиполид узнал об этом раньше отца, то побежал в акрополь, где в это самое время отец приносил жертву Аполлону, и разбросал дрова на жертвеннике, а Алкаѳ, который еще не знал о смерти Исхеполида, оскорбившись этим святотатством сына, в гневе схватил полено из жертвенника, ударил Каллиполида по голове и убил.
(7) На дороге в пританей находится священное здание Ино, а вокруг него каменная ограда, по которой растут масличные деревья. Из всех эллинов одни мегарцы утверждают, что тело Ино выкинуто было на их берег, что Клисо и Таврополис, дочери Клисона Лелегова, нашли его и похоронили, что у них первых Ипо получила название Левкофеи, и они стали ежегодно приносить ей жертвы.
43. Мегарцы указывают также героон Ифигении, которая тоже будто умерла в Мегарах. Но относительно Ифигении я слышал иной рассказ аркадцев; знаю, что и Исиод в своем «Счислении женщин» говорит, что Ифигения не умерла, но волею Артемиды стала Гекатой. Согласно с этим пишет и Геродот, что тавры, живущие около Скифии, приносят в жертву Деве потерпевших кораблекрушение, и эту Деву считают Ифигенией, дочерью Агамемнона.
В Мегарах, воздают почитание и Адрасту, который будто бы умер тоже в Мегарах, на возвратном пути из похода на Ѳивы; а причиной смерти, говорят, была старость и кончина сына Эгиалея. Есть там и храм Артемиды, построенный Агамемноном, когда он пришел просить жившего в Мегарах жреца Калханта следовать в Илион. (2) А. в пританее, говорят, похоронен Евипп, сын Мегарея, и Исхеполид, сын Алкаѳа. Около пританея находится скала, называемая «Скала Отклика» (Анаклифра), оттого что Димитра, — если это правда, — когда разыскивала свою дочь, здесь сидела и звала ее. Похожее на это и теперь еще делают мегарские жепщины.
(3) Есть могилы и в самом городе: одна в честь тех, которые умерли при нашествии мидян, другая, называемая «Эсимнион», тоже посвящена героям, по следующему случаю. Когда Иперион, сын Агамемнона, — это был последний мегарский царь, — был убит Сандионом за свою жадность и насилия, мегарцы не захотели более управляться одним человеком, и решили иметь начальников выборных, которые бы слушались друг друга попеременно. Тогда первейший из граждан, Эсимп, отправился в Дельфы к богу и спросил: каким образом они могут быть счастливы. Бог, между прочим, отвечал, что мегарцы будут счастливы тогда, если будут совещаться «со многими». Полагая, что это относится к умершим, мегарцы и построили здесь здание совета — чтобы могила героев была внутри здания.
(4) Если отсюда идти к святилищу Алкаѳа, которое в мое время служило хранилищем мегарских грамот, то будут памятники: один Пирго, жены Алкаѳа, пока он не взял дочь Мегарея Евехму, другой — дочери Алкаѳа, Ифинои. Последняя, говорят, умерла девушкой, и потому существует обычай, что на её могилу девушки, перед браком, совершают возлияния и бросают части волос, так точно, как некогда в Дилосе девушки стригли волосы в честь Екаерги и Опиды.
(5) При входе в храм Диониса, находится могила Астикратии и Манто, дочерей Полиида, сына Киранова, внука Авантова, правнука того Мелампода, который приходил в Мегары совершать очищение над Алкаѳом, по поводу убийства сына, Каллиполида. Полиид построил еще храм Дионису и поставил изображение этого бога, которое, впрочем, при мне было закрыто, кроме лица; а лицо видно. Тут же стоит Сатир работы Праксителя, из паросского мрамора. Этого Диониса называют Отечественным (патроос), а другой Дионис, с именем Дасилий, говорят, приношение Евхинора, сына Киранова, внука Полиидова.
(6) За храмом Диониса храм Афродиты с изображением богини из слоновой кости, под именем Праксис (Творчество). Это древнейшая святыня в храме, а Пифо (Убеждение) и еще одна богиня, с именем Паригорос (Привет), произведения Праксителя, а Любовь, Тоска и Желание (Ерос, Имерос и Пофос) — произведения Скопы, столь же различающиеся одно ос другого, как различаются их имена, взятые в действиях. Недалеко от храма Афродиты святилище «Счастья» (Тихи) — тоже работа Праксителя; а в соседнем храме Музы и медный Зевс — произведения Лисиппа.
(7) В Мегарах также могила Корева. Сказания поэтов о Кореве, хотя относятся к аргосской истории, я изложу здесь. Когда в Аргосе царствовал Кротон, его дочь, Псамафа, родила от Аполлона сына; но так как она очень боялась отца, то покинула ребенка, а собака, из стада Кротона, разорвала его. Тогда Аполлон послал на аргивцев Мщение (Пину), которое до тех пор отрывало детей от матерей, пока Корев, на радость аргосцам, не убил Мщение, а после убийства, — так как в городе все таки продолжалась вторая, насланная губительная болезнь, — Корев сам пошел в Делфы принять покаяние за убийство Мщения (Пины). (8) Пиѳия отвечала ему: в Аргос не возвращаться, а взять священный треножник и нести из храма, и где он выпадет из рук, там построить храм Аполлону и самому поселиться. И вот когда на горе Журавлихе (Герании) треножник незаметно выскользнул из рук, Корев здесь основал поселок Малые Треножники (Триподиски). А могила Корева на мегарском рынке, и там элегическими стихами написана история Псамафы и Корева, а на могиле памятник — Корев, убивающий Мщение (Пину). Это древнейшее изваяние, какое я видел у эллинов.
44. Около Корева похоронен Орсипп, тот самый, который на состязании в Олимпии, вопреки древнему обычаю состязаться опоясанным, одержал победу в стадии нагой. Говорят, он же впоследствии, будучи полководцем, расширил мегарские владения. Мне кажется, что его опоясание спало с него по его же желанию, потому что он знал, что бежать голому гораздо легче.
(2) Если сходить с рынка, но так называемой Прямой дороге, то на правой стороне будет храм Аполлона Предстателя (Простатирия). Его можно найти, повернув немного с дороги. Изваяние Аполлона — весьма замечательное, как и Артемида, Лито и другие божества. Лито и её дети — произведение Праксителя. А в старом гимнасии, около так называемых «Ворот Нимф», находится камень, имеющий вид небольшой пирамиды. Они называют его «Аполлоном Каринским». Там же есть храм богинь Родовспомогательниц (Илифий). Таковы достопримечательности Мегар.
(3) [Окрестности Мегар.] Если спуститься в пристань, которая еще теперь называется Нисея, там находится храм Димитры Подательницы стад (Малофоры). Об этом названия говорят разно, между прочим и то, что такое имя дали Димитре первые люди, которые завели в этой земле овец. А что касается крыши, то всякий поймет, что она разрушилась от времени. Там же есть акрополь, тоже с именем «Нисея», а если сходить с акрополя, то у моря находится могила Лелега, который, по преданию, прибыл из Египта, и был сын Посидона и Ливии, дочери Епафа. К Нисее прилегает небольшой остров, у которого стояли критские корабли Миноса во время войны с Нисом.
(4) Горная часть Мегариды граничит с Виотией, и имеет два города: Паги и Эгосѳены. Если с большой дороги, ведущей в Паги, свернуть немного в сторону, будет скала, вся истыканная стрелами. Это та самая скала, в которую ночью стреляли персы. В Пагах при мне еще было медное изваяние Артемиды, с именем Спасительницы (Сотиры), которое, по величине и по виду, ничем не разнится от находящегося в Мегарах. Там же находится памятник герою Эгиалею, сыну Адраста. Когда аргивцы вторично пошли на Ѳивы, и в первом сражении при Глисанте Эгиалей был убит, то его ближние отнесли его тело в Мегарские Паги и там похоронили; поэтому памятник называется еще «Эгалион».
(5) В Эгосѳенах находится святилище Мелампода, сына Амифаонова, и в нем на колонне вырезан небольшой человек. Меламподу приносят жертвы, и ежегодно совершают праздник; но ничего не говорят, чтобы он давал прорицания через сны, или другим каким способом. В мегарском селении, Ерении, я еще слышал, что дочь Кадма, Автоноя, тяжко огорченная смертью Актеона и судьбою всего отцовского дома, переселилась туда из Ѳив, и её–то могила в этом селении.
(6) Если идти из Мегар в Коринѳ, то между другими могилами там находится могила флейтиста самосца Тилефона, с памятником, поставленным, как говорят, Клеопатрой, дочерью Филиппа Аминтова. Там же есть памятник Кара, сына Форонея. Сначала это была просто земляная насыпь, но впоследствии, по прорицанию бога, поставили памятник из раковистого мрамора. Этот мрамор находится только в одних Мегарах, и потому в городе он в большом употреблении. Он очень белый и мягче другого камня, и в нем повсюду морские раковины. Таков этот камень. Дорогу, которая еще теперь называется Скироновой, по рассказам мегарцев, делал Скирон, когда был мегарским военачальником, и она была хороша для пешеходов, но император Адриан расширил ее и сделал удобною для проезда двух повозок.
(7) Относительно нависших в самом узком месте этой дороги скал, и именно относительно скалы Мелуриды, есть рассказ, будто с этой скалы бросилась в море Ино, вместе с младшим сыном Меликертом, так как старшего, Леарха, еще раньше убил отец, Афамант, который будто сделал это в припадке бешенства. Говорят еще, что свой неудержимый гнев к своей жене Ино и её детям он выказал потому, что узнал, что постигший орхоменцев голод и смерть Фрикса были не по божеской воле, но по коварству мачехи, Ино. И вот наконец она должна была бежать, и со скалы Мелуриды, вместе с сыном, бросилась в море. (8) Но сын её, Меликерт, был подхвачен дельфином и вынесен на Коринѳский Исѳм, где переименован в Палемона, и там ему оказаны почести и установлены Исѳмийские игры. Таким образом, скала Мелурида считается священной скалой Левкофеи и Палемона, но следующие дальше скалы считаются проклятыми, потому что живший в них разбойник, Скирон, бросал отсюда всех попадавшихся ему прохожих в море, а морская черепаха подплывала и пожирала. (Морские черепахи, кроме величины и ног, ничем не отличаются от живущих на суше; а ноги их похожи на тюленьи). За все это его постиг суд Фисея, который его самого бросил в море.
(9) На вершине горы есть так называемый храм Зевса Отпустителя (Афесия). Говорят, когда в Элладе была засуха, то Эак, в силу некоего прорицания, принес в Эгине жертву Всеэллинскому Зевсу (Панэллинию). Зевс смиловался и прекратил засуху; отсюда — Зевс Отпуститель (Афесий). Там же есть изображения Афродиты, Аполлона и Пана. (10) Пройдя дальше, будет памятник Еврисѳея. Говорят, после сражения с Гераклидами, он бежал из Аттики и здесь был убит Иолаем.
Если с этой дороги спуститься вниз, будет храм Аполлона Латоя, и затем граница Мегарской области с Коринѳскою. На этой границе, говорят, вступал Илл, сын Геракла, в единоборство с аркадянином Ехемом.

Книга Вторая. Коринѳика

[А. Коринѳская область. Коринѳ].

1. [Исѳм. Пристани]. Коринѳская область, часть Аргоса, получила свое название от некоего Коринѳа; но чтобы этот Коринѳ был сын Зевса, этого, на сколько я знаю, никто не утверждал серьезно, кроме самих коринѳян, потому что Евмил Амфилитов, из известной фамилии Вакхиадов, он же и поэт, в своем описании Коринѳской области, — если только оно действительно принадлежит Евмилу, — говорит так: «Прежде всех поселилась в этой стране Ефира, дочь Океана; впоследствии Мараѳон, сын Епопея, внук Алоея, правнук Илия, спасавшийся от постоянных преследований отца и поселившийся на Аттическом побережье, хотя и возвратился по смерти отца в Пелопоннес, но, разделив царство между двумя сыновьями — Сикионом и Коринѳом, отправился обратно в Аттику, и таким образом Асопия, по имени Сикиона, стала называться Сикионией, а Ефира Коринѳом».
(2) В настоящее время в Коринѳе нет более потомков древних коринѳян: ныне Коринѳ заселен теми поселенцами, которые отправлены были сюда римлянами. Причиной этого был известный ахейский союз. Принадлежавшие к союзу коринѳяне тоже приняли участие в войне с римлянами Критолая, который, сделавшись ахейским предводителем, склонил к отпадению от римлян не только ахейцев, но и многих вне Пелопоннеса. В этой войне римляне, одержав победу, не только отняли у эллинов оружие, но еще разрушили стены всех укрепленных городов. Но не смотря на разорение Коринѳа тогдашним римским полководцем Муммием, впоследствии Коринѳ восстановлен был Кесарем, тем самим, который дал Риму нынешнее устройство. Этот Кесарь, вовремя своего правления, восстановил и Карфаген.
(3) Коринѳской области принадлежит и так называемый, по имени Кромма Посидонова, Кроммион. По преданиям, здесь находились известные в поэмах: дикая свинья Фея и (разбойник Синис) Питиокампт (Нагибатель сосен); здесь же происходил и подвиг Фисея. Еще при мне здесь, на морском берегу, росла сосна. Здесь же был жертвенник и мальчику Меликерту, который, по рассказам, здесь был выброшен дельфином, а Сисиф нашел его тело, похоронил на Исѳме и в честь его устроил Исѳмийские игры.
(4) Разбойник Синис жил при самом входе на Исѳм; он нагибал две сосны, и всякого, кто только был слабее его в бою, привязывал к двум соснам и пускал. Каждая сосна тянула к себе, и так как привязь не пускала ни в ту, ни в другую сторону, то привязанный разрывался на части. Таким же образом Фисей наказал и самого Синиса. Тот же Фисей очистил от разбойников дорогу из Тризина в Аѳины, а покончив с этим, он, в священном Епидавре, убил мнимого сына Ифестова Перифита, который в битве употреблял медную булаву.
(5) Коринѳский Исѳм простирается с одной стороны до Кенхрейского залива, с другой — до Лехейского: это земля между двумя морями. Были люди, которые пытались прокопать Исѳм, и Пелопоннес сделать островом, но все они преждевременно умирали. Место, откуда начинали копать, заметно еще и теперь, но до скал не доходили ни разу, и Исѳм по ныне остается материком, как и был. Даже Александру, сыну Филиппову, не удалось только одно предприятие — прорытие Миманта; точно также Пиѳия удержала от прорытия Книдского перешейка, — так трудно человеку преодолеть то, что устроено богами. (6) Но вот что еще рассказывали мне коринѳяне и что, как я полагаю, выдумано не коринѳянами, но аѳинянами, по поводу Аттики. По словам коринѳян, когда Посидон спорил за эту землю с Илием, посредником спора явился Вриарей, и присудил Исѳм и все, что на Исѳме, Посидону, а возвышающиеся над городом высоты (Акрокоринѳ) — Илию, — почему и говорят, что Исѳм принадлежит Посидону.
(7) [Храм Посидона]. На Исѳме достопричамечательны — театр и стадион из белого мрамора. Если идти к храму Посидона, с одной стороны будут изваяния одержавших Исѳмийские победы атлетов, с другой — сосны, посаженные в ряд, почти все тонкие и высокие. В храме Посидона, не слишком большом, медные тритоны, а в предхрамии две статуи Посидона, одна Амфитриты и одна Фалассы (Море), медная. То, что ныне находится внутри храма, пожертвовано аѳинянином Иродом: четыре коня, вызолоченных, кроме копыт, которые сделаны из слоновой кости; (8) около коней два золотые тритона, у которых часть туловища от бедр тоже из слоновой кости; на колеснице Амфитрита и Посидон, а на дельфине стоящий мальчик Палемон — все из золота и слоновой кости; посередине постамента, на котором стоит колесница, рельефное изображение Фалассы (Моря) с девочкой на руках — Афродитой, по обеим сторонам которой так называемые нереиды. Сколько мне известно, нереидам поставлены жертвенники и в других местах Эллады; некоторые посвятили им даже целые местности, особенно, где воздаются почести Ахиллу, а в городе Гавалах нереиде Дото посвящен весьма нечитаемый храм, в котором сохранился еще пеплос, по преданиям, полученный Ерифилой за своего сына Алкмеона. (9) На постаменте статуи Посидона изображения сыновей Тиндарея (Кастора и Поллукса), которые то же считаются спасителями кораблей и мореплавателей. Другие статуи в этом храме: Галина (Тишина), Фаласса и конь, с нижней частью туловища, от груди, как у кита; кроме того Ино, Веллерофонт и конь Пигас.
2. Внутри священной ограды, с левой стороны, храм Палемона с статуями Посидона, Левкофеи и самого Палемона. Есть и другое святилище, с подземным ходом, называемое Адитон. Говорят, что там похоронен Палемон и что всякий, кто дает здесь ложную клятву, будет ли это коринѳянин или иностранец, никогда не избегнет наказания. Есть еще здесь так называемый «алтарь циклопов», на котором приносят жертву Циклопу. (2) Но могил Сисифа и Нелея, который, но преданиям, тоже прибыл в Коринѳ и умер от болезни и похоронен возле Исѳма, даже искать не следует тем, кто читал описание Евмила. По его словам, могила Нелея не была показана Сисифом даже Нестору, как оставшаяся для всех сокрытою, а Сисиф хотя и был похоронен на Исѳме, но его могилу знали немногие из коринѳян. Что касается Исѳмийских игр, то они не прекращались и тогда, когда Коринѳ разорен был Муммием: тогда, на время опустения города, игры поручены были сикионянам, но как только Коринѳ опять заселился, к его жителям перешло и ведение игр.
(3) Названия Коринѳских пристаней Лехей и Кенхрей произошли от Леха и Кенхрия, сыновей Посидона и дочери Ахелоя Пирины, — хотя в поэме «Великие Иэи» Пирина называется дочерью Эвала. В Лехее храм Посидона с его медной статуей, а на дороге из Исѳма в Кенхрей храм Артемиды и в нем старинное деревянное изваяние богини. В самих Кенхреях храм Афродиты с мраморным изваянием богини, а на плотине, ведущей вдоль моря, медное изваяние Посидона. На другом конце пристани — святилища Асклипия и Исиды, а насупротив Кенхрей будет «Купальня Елены» — обильный поток солоноватой воды, текущей в море из скалы, как будто слегка нагретой.
(4) Если отсюда подниматься к Коринѳу, по дороге будут разные надгробные памятники, а около городских ворот похоронен Диоген из Синоны, которому эллины дали прозвище «собака» (кион). Перед самим городом — кипариссовая роща, Кранион, со священной оградой Веллерофонта, храмом Афродиты Мелениды (Черной) и могилой Лаисы, на которой поставлена львица, держащая в лапах барана. (5) В Фессалии тоже показывают могилу с именем Лаисы, потому что она из любви к Иппострату следовала за ним и в Фессалию. Говорят, Лаиса происходила из Сицилийского города Иккаров, и еще в детстве взята была в плен аѳинянами, бывшими там с Никием; затем продана в Коринѳ, где своей красотой превзошла всех тогдашних гетер, а для коринѳян была предметом такого удивления, что они даже теперь готовы стаять за её красоту.
(6) Следует упомянуть еще об остатках древностей, находящихся в городе, хотя большая часть их — произведения позднейшего цветущего периода. На главной площади (Агора), где особенно много священных предметов, стоит Артемида, с именем «Ефесская», и две позолоченные статуи Диониса, лица которых, впрочем, не позолочены, но выкрашены красной краской; одну статую называют «Бакх Лисий» (Избавитель), другую просто «Вакх». (7) Сообщая рассказ об этих статуях, говорят, что Пенѳей, который вообще издевался над Дионисом, осмелился отправиться на Киферон и там смотреть на совершавших таинство женщин, для чего влез на дерево и стал смотреть. Но женщины, как только увидели его, стащили с дерева и разорвали на части. Впоследствии, говорят коринѳяне, Пиѳия сказала им найти это дерево и воздавать ему почести, равные богу Дионису. По этому поводу и сделаны упомянутые статуи.
(8) Есть там храм Тихи (Счастия) с стоячей статуей богини из паросского мрамора, а около храма святилище всех богов. Но вдалеке отсюда источник и над ним медное изваяние Посидона, под ногами которого лежит дельфин, извергающий воду. Там же медный Аполлон с именем «Кларийский» и изваяние Афродиты, работы Ермогена Киѳирийского. Есть еще две медные статуи Ерма, обе стоячие, но для одной устроено еще святилище. Есть еще три статуи Зевса, тоже под открытым небом: одна не имеет никакого имени, другая называется «Хфониос» (Подземный) и третья «Ипсистос» (Всевышний).
3. Посреди площади медная статуя Аѳины, на постаменте которой рельефные изображения Муз. За площадью храм Октавии, сестры Августа, царствовавшего над римлянами после Кесаря, основателя нынешнего Коринѳа.
(2) Если идти от площади по дороге к Лехею, будут пропилеи и над ними две позолоченные колесницы: на одной стоит Фаефон, сын Илия, на другой сам Илий. Немного дальше, если войти в пропилеи, будет на правой стороне медный Иракл, а затем вход к источнику Пирины, о которой говорят, что она от слез обратилась в источник, оплакивая убитого Артемидой своего сына Кенхрия. (3) Этот источник обделан белым мрамором, и там поделаны вместилища в роде пещер, из которых вода течет в некрытый водоем; вода в нем очень приятная для питья, и говорят, что коринѳская медь, если ее накалить и горячею опустить в эту воду, именно от этого получает свой особый цвет, потому что коринѳяне собственно не имеют меди.
Около этого источника — изваяние Аполлона и священная ограда, в которой находится картина, изображающая борьбу Одиссея с женихами.
(4) По прямой дороге обратно в Лехей будет медное изваяние Ерма в сидячем положении, а подле него стоит баран, так как Ерм считается главным блюстителем и множителем стад, как и Гомер представляет в Илиаде: «сын Форванта многостадного, которого Ерм любил более всех троян и одарил стяжаниями». Значение Ерма и барана в таинствах матери богов мне известно, но об этом я умолчу. За статуей Ерма стоят: Посидон, Левкофея и Палемон на дельфине.
(5) Купален в Коринѳе очень много, в разных местах: одни устроены на общественный счет, другие — императором Адрианом; И самая замечательная — так называемая „ Около Посидона». Ее соорудил спартанец Еврикл, обделавший разным мрамором, особенно же добываемым в лаконских Крокеях. При входе в эту купальню, статуи на левой стороне: Посидон, за ним Артемида на охоте. Так как эта местность богата водою, то источников в городе очень много, в том числе и проведенный императором Адрианом из озера Стимфала. Замечательнейший источник — около статуи Артемиды, при которой стоит Веллерофонт верхом на коне Пигасе, из копыта которого течет вода. (6) Если идти из площади по другой дороге, по направлению в Сикион, направо будет храм с медной статуей Аполлона, а несколько дальше так называемый «источник Главки», в который, говорят, бросилась Главка, желая найти здесь врачевство от яда Медеи.
За этим источником воздвигнут так называемый Одеон, и при нем памятник сыновьям Медеи — Мермеру и Феру, которых будто бы коринѳяне побили камнями за дары, принесенные ими для Главки; (7) и так как смерть их была насильственная и безвинная, то за это у коринѳян постоянно умирали новорожденные дети, до тех пор пока, по совету прорицалища, им установлены были ежегодные жертвы и поставлено изваяние «Ужас». Этот памятник был еще при мне и изображал ужасную женщину. По разрушении Коринѳа римлянами, когда погибли прежние коринѳяне, новые поселенцы перестали приносить жертвы, и дети их более не стригут волос и не носят черного платья. (8) А Медея в это время отправилась в Аѳины и жила у Фисея; когда же, впоследствии, открылось посягательство её на жизнь Фисея, то, быв изгнана из Аѳин, она прибыла в тогдашнюю Арию, и по её имени жители назвались мидами; а сын, которого она привела с собой к арийцам, был будто бы от Эгея, и назывался Мид, — хотя Елланик называет его Поликсеном, и отцом его считает Иасона. (9) Есть эллинская поэма «Навпактия», в которой говорится, что, после смерти Пелия, Иасон переселился из Иолка в Коркиру, и что старший сын его, Мермер, на охоте на противолежащем материке растерзан был львицей, а с младшим, Фером, ничего особенного не случилось; но македонянин Кинеѳон, который тоже писал стихотворные родословные, говорит только, что Иасон имел от Медеи сына Мида и дочь Ериопис, но более ничего не упоминает о детях, тогда как писатель Евмил говорит: (10) «Илий подарил страну Асопию Алоею, а страну Ефирею подарил Эиту, а Эит, возвращаясь к колхам, оставил свою область сыну Ерма и Алкидамии Вуну, и когда Вун умер, сын Алоеев, Эпопей, получил власть и над Ефиреей; впоследствии, когда Коринѳ, сын Мараѳонов, не оставил после себя сыновей, коринѳяне сами пригласили Мидию из Иолка и отдали ей власть, и таким образом Иасон через Мидию стал царствовать в Коринѳе; но хотя у Мидии и были дети, она каждое новорожденное дитя относила в храм Геры и там скрывала, думая, что дети сделаются бессмертными. Когда же она убедилась в своей ошибке, а узнавший об этом Иасон не простил ей и уехал в Иолк, тогда и Мидия удалилась, передав власть Сисифу». Таков этот рассказ, как я написал.
4. Невдалеке от этого памятника, храм Аѳины Халинитиды (Возницы), потому что Аѳина, будто бы, более всех богов способствовала Веллерофонту, и даже коня Пигаса передала ему, сама укротивши его и наложивши на него узду (халинон). Статуя вырезана из дерева, но лицо, руки и конечности йог сделаны из белого мрамора. (2) Что Веллерофонт царствовал не самовластно, а находился под властью Прета и аргивян, я этому верю, и всякий с этим согласится, кто внимательно читал Гомера; не менее очевидно и то, что, после переселения Веллерофонта в Ликию, коринѳяне стали в зависимость от аргосских или микенских правителей, а собственного полководца для троянского ополчения они не имели, и участвовали в этом походе в полках микенских, бывших под предводительством Агамемнона. (3) У Сисифа был не один только сын Главк, отец Веллерофонта, но еще три: Орнитион, Ѳерсандр и Алм. От Орнитиона был старший сын Фок, обыкновенно приписываемый Посидону, и когда Фок переселился в Тиѳорею, в нынешнюю Фокиду, то младший — Фоант остался в Коринѳе. От Фоанта родился Дамофонт, от Дамофонта Пропод, а от Пропода Дорид и Ианфид, в царствование которых было нашествие на Коринѳ дорян, которых вел Алит, сын Иппотов, внук Филантов, правнук Антиохов, праправнук Ираклов. Дорид и Ианфид, как передавшие власть Алиту, остались в Коринѳе, но народ коринѳский был побежден и изгнан. (4) Таким образом Алит и его потомки царствовали пять поколений до Вакхида, сына Прумнидова, а от Вакхида царствовали 5 поколений вакхиады до Телеста, сына Аристодимова, которого из ненависти убили Арией и Перант. С этого времена цари прекратились, и стали избираться на один год пританы из семейства вакхиадов, пока Кипсел Иетионов, сделавшись тиранном, изгнал и вакхиадов. Кипсел происходил от Мелана, сына Антасова, а Мелан был уроженец Гонусы, что за Сикионом, и участвовал в походе дорян против Коринѳа. Этого–то Мелана Алит, при начале похода, посылал против других эллинов, не смотря на запрещение бога, но потом Алит не обратил внимания на прорицалище, переменил свое намерение и сделал его своим другом и участником. Такова была, по моим разысканиям, история коринѳских царей.
(5) Храм Аѳины Халинитиды находится у самого театра, и тут же вблизи стоит деревянная статуя Иракла в нагом виде, говорят, работы Дедала. Творения Дедала на вид непривлекательны, но в них всегда проглядывает нечто божественное. За театром храм Зевса Капитолийского, как его называют римляне, а по гречески он называется Корифей. Недалеко от театра старая гимнасия и источник «Лерна», вокруг которого устроена колоннада и поставлены скамейки для желающих отдохнуть в летнюю пору. Около самой гимнасии — храмы Зевса и Асклипия; статуи Асклипия и Пиеи из белого мрамора, Зевса из меди.
(6) Если идти на Акрокоринѳ, — так называется вершина горы, возвышающейся над городом, которую, до словам коринѳян, приглашенный для решения спора Вриарей отдал Илию, а последний уступил Афродите, — находятся два святилища Исиды: одно с именем Пелагийской (Морской), другое — Египетской, и два святилища Сараписа: одно — так называемое «в Канове». Дальше устроены жертвенники Илию (солнцу) и храм Ананке (нужде) и Вии (насилию); (7) но входить в этот храм не принято. Дальше храм матери богов с мраморным троном и мраморной колонной; в следующем храме Мир (судеб) и Димитры с Корой изваяния божеств закрыты. Там и храм Геры Вуновой, сооруженный Вуном, сыном Ермовым, почему и богиня называется Вунова. На самом Акрокоринѳе — храм Афродиты; статуя богини представляет ее вооруженною, там же есть Илий и Ерос с луком.
5. Источник, находящийся позади храма, говорят, дар Асопа Сисифу, который знал о похищении Зевсом Эгины, дочери Асопа, но не прежде согласился открыть это разыскивавшему ее Асопу, как когда у него будет вода и на Акрокоринѳе, и когда Асоп дал воду, Сисиф открыл, но за это понес известное наказание в Аиде, если только это верно. От некоторых я слышал, что это источник Пирина, и что оттуда течет та вода, что в городе, (2) а Асоп начинается в Флиасии, и проходя через Сикионию впадает в тамошнее море. По словам флиасийцев, у Асопа было три дочери: Коркира, Эгина и Ѳива, и по именам первых двух острова Схерия и Энона переименованы в Коркиру и Эгину, а от Ѳивы наименован город под Кадмеей. Но ѳиванцы не признают этого, и утверждают, что Ѳива была дочь не флиасийского Асопа, но виотийского. (3) Относительно реки Асопа, флиасийцы и сикионцы говорят, что вода в ней не туземная, но пришлая, что река Меандр, проходящая из Келен по Фригии и Карий и впадающая при Милите в море, доходит до Пелопоннеса и образует р. Асоп. Подобное я слышал и от дилосцев, что речка, которую они называют Инон, идет от Нила. Да и про самый Нил есть сказание, будто это Евфрат, который исчезает в одном болоте и затем, появляясь выше эфиопов, делается Нилом. Такой–то я слышал рассказ об Асопе.
(4) Если из Акрокорифа направиться но горному пути, будут Тенейские ворота и храм Илифии, откуда 60 стадий до поселения Тенеи, жители которой, говорят, троянцы, вывезенные эллинами из Тенедоса и получившие эту местность от Агамемнона, почему они и из богов наиболее чтут Аполлона.
(5) Если отправляться из Коринѳа не внутрь страны, а на Сикион, то не далеко от города, на левой стороне пути, будет сгоревший храм. В разных войнах, происходивших за коринѳскую область, огонь, естественно, истреблял здания и храмы, бывшие вне городских стен. Этот храм, будто бы сожженный Пирром, сыном Ахилловым приписывают Аполлону; я слышал нечто иное: будто коринѳяне строили храм Зевсу Олимпийскому, по неизвестно откуда появился огонь и истребил здание.

[Сикионская область. Сикион и окрестности].

(60 [История Сикиона]. Смежные с коринѳянами с этой стороны сикионцы о своем городе, Сикионе, рассказывают так. Первый человек в их стране был автохтон, Эгиалей; часть Пелопоннеса, называемая ныне Эгиалом, получила свое название от этого царя; он же первый основал город в долине — Эгалию, а то место, где теперь храм Аѳины, было крепостью. У Эгиалея был сын Европ, у Европа Телхин, (7) у Телхина Апис, который на столько расширил свою власть перед прибытием в Олимпию Пелопа, что вся страна от Исѳма внутрь полуострова называлась по его имени Апией. У Аписа был сын Фелксион, у Фелксиона Эгир, у Эгира Ѳуримах, у Ѳуримаха Левкипп, у которого не было сыновей, но была дочь Калхиния. С этой Калхинией сочетался Посидон, и родившийся от него сын был выкормлен Левкиппом, который, умирая, передал ему власть; имя ему было Перат. Сын Перата был Плимней, но то что о нем рассказывают кажется весьма странным — (8) будто все его дети сейчас же умирали, как только начинали плакать, и это продолжалось до тех пор, пока Димитра сжалилась над Плимнеем и, прибыв в Эгиалию в образе чужеземки, воспитала ему сына Орфополида. У Орфополида была дочь Хрисорфа, которая, по их словам, родила от Аполлона сына, названного Короном, а от Корона была два сына — старший Коракс и младший Лаомедон.
6. Так как Коракс умер бездетным, а в это время из Фессалии прибыл Епопей, то к нему и перешла власть. В его царствование, говорят, впервые вошло в страну неприятельское войско, потому что во все предшествовавшие времена страна пользовалась миром. Причина этого была следующая: ѳивянка Антиопа, дочь Никтея, славилась между эллинами красотой, — (2) было, впрочем, сказание, что она дочь не Никтея, но реки Асопа, отделяющего ѳивскую землю от Платейской. Эту–то Антиопу похитил Епопей, — неизвестно, с целью ли иметь ее женою или просто по насилию. Когда ѳивяне пришли с оружием, то в сражении ранен был и Никтей, и одержавший победу Епопей. Никтея больного перенесли в Ѳивы, и он, будучи близок к смерти, власть над ѳиванцами временно передал своему брату Лику, так как сам Никтей был опекуном малолетнего сына Полидорова, внука Кадмова, Полидора, и теперь опеку оставлял Лику. Этото–то Лика он умолял собрать еще большее войско и, отправившись на Эгиалию, отомстить Епопею и наказать, если попадется в руки, Антиопу. (3) Между тем Епопей принес благодарную жертву за победу и начал строить храм в честь богини, и когда храм был окончен, просил богиню показать ему знамение, угоден ли ей храм; и вот, после его молитвы, перед храмом потекло масло оливковое. Но Епопею пришлось умереть от раны, на которую он прежде не обращал внимания, так что Лику не нужно было вести войну, тем более что Ламедон, сын Корона, воцарившийся после Епонея, выдал Антиопу. (4) Дорогой, когда ее везли в Ѳивы, в Елевѳерах она родила близнецов, и поэтому поводу Асий Амфиполемов написал следующее:
Антиопа родила Зифа и Амфиона дивного,
Дочь Асопа, реки глубокопучинной,
Отяжелевши для Зевса и Епопея, пастыря народов.
Но Гомер приписывает им еще большую честь: он говорит, что они первые построили Ѳивы, — очевидно, Гомер нижний город отделяет от Кадмеи.
(5) Ламедон. воцарявшись, женился на аѳинянке Фино, дочери Клития, а когда впоследствии у него произошла война с сыновьями Ахея Архандром и Архителом, он пригласил на помощь из Аттики Сикиона и выдал за него дочь свою Зевксиппу, и когда после Ламедона стал царем Сикион, то и страна названа Сикионией, а город Эгиалия Сикионом. Но, по преданиям, Сикион был сын не Мараѳона Епопеева, но Митиона Ерехѳеева, что подтверждает и Асий, между тем Исиод считает Сикиона сыном Ерехѳеевым, а Ивик Пелоповым.
(6) У Сикиона была дочь Хеонофила, у которой от Ерма родился сын Полив, — но потом ее взял в супружество Флиант, сын Дионисов, и имел сына Андродаманта, — -а Полив выдал дочь свою Лисианасу за аргивского царя Талая, сына Виантова. Около этого времени из Аргоса бежал в Сикион к Поливу Адраст, и по смерти Полива даже царствовал в Сикионе; но когда Адраст возвратился назад в Аргос, тогда из Аттики прибыл Ианиск, внук Клития, выдавшего свою дочь за Ламедонта, и сделался царем, а по смерти Ианиска воцарился Фест, тоже считающийся сыном Иракла. (7) Когда Фест, по воле прорицалища, переселился в Крит, преемником его на царстве был сын Аполлона и нимфы Силлиды Зевксипп, По смерти Зевксиппа, царствовал в Сикионе внук Феста, сын Ронала, Ипполит, против которого пошел войной Агамемнон, но Ипполит испугался войска Агамемнона и согласился быть подвластным Агамемнону и Микинам. Преемником ему был сын его Лакестад, при котором Фалк, Талонов сын, вместе с дорянами ночью овладел Сикионом, но так как Лакестад был из рода Ираклидов, то Фалк не только не причинил ему никакой беды, но даже поделился с ним властью; с этого времени сикионцы сделались дорянами и составили часть Аргосской области.
7. Город, основанный Эгиалеем, находился в долине, и разрушен Димитрием, сыном Антигоновым, который построил город уже около старого Акрополя, остающийся и доныне. Когда Сикион совершенно упал, — причины этого напрасно разыскивать: достаточно изречения Гомера о Зевсе, который «многих городов твердыни разрушил», — к этому присоединилось еще землетрясение, уничтожившее множество замечательных памятников искусства и едва не погубившее всех жителей. Это же бедствие опустошило города в Карии и Ликии, и особенно остров Родос, так что пророчество Сивиллы относительно этого острова совершенно исполнилось.
(2) [Достопримечательности]. На дороге в Сикион из Коринѳа находится памятник мессинцу Лику, но мне неизвестно, чтобы Лик упражнялся в пентафле или одержал победу в Олимпии. Памятник этот представляет могильный курган. Сикионцы погребают большей частью одинаково: тело зарывают в землю, кругом делают каменную ограду и затем ставят колонны, на которых воздвигаются капители, в роде фронтонов в храмах; а надписи не делают никакой: пишут только имя, без имени отца, и «здравствуй».
(3) Если пройти гробницу Лика и перейти реку Асоп, направо будет Олимпион, а на левой руке, не много выше, могила аѳинянина Евполида, писавшего комедии; а пройдя дальше, по направлению к городу, надгробный памятник Ксенодики, умершей от родов, но этот памятник сделан вовсе не по местному способу, а так, что он мог быть и картиной, и живопись на нем более, чем какая другая, заслуживает внимания. (4) Дальше могила сикионян, павших при Пеллине, Диме Ахейской, Мегалополе и Селасии. Рассказ об этом будет дальше. У ворот источник, который бьет не из земли, но каплет с потолка пещеры, почему и называется «Каплющий» (Стазуса).
В нынешнем акрополе храм Тихи Акрейской (Счастья градского), а за ним храм Диоскуров. Статуи Диоскуров и Тихи деревянные. (5) Внизу, под акрополем, театр, и там на сцене статуя: мужчина с копьем. Это, говорят, Арат, сын Клиния. За театром храм Диониса со статуей бога из золота и слоновой кости, а стоящие при нем вакханки из белого мрамора — будто бы посвященные Вакху женщины, от него приходившие в исступление. У сикионян есть и другие изваяния этого бога, которые хранятся в сокровенном месте, в так называемой Космитирии, и раз в год, в известную ночь, их выносят оттуда в храм Диониса, причем зажигают факелы и поют особенные гимны. (6) Впереди несут статую, называемую Вакхий, изваянную Андродамом, сыном Флиантовым, а за ним изваяние Асия, принесенное из Ѳив ѳиванцем Фанитом, по воле Пиѳии. Этот Фанит прибыл в Сикион одновременно с Аристомахом Клеодеевым, когда тот не понял бывшего к нему прорицания и потому не достиг возвращения в Пелопоннес.
Если идти из храма Диониса на площадь, направо находится храм Артемиды Лимнейской. Крыша его обрушилась от древности, — это ясно; но относительно статуи — перенесена ли она в другое место или иначе как погибла, никто не может сказать. (7) На главной площади храм Пифо (Убеждения), тоже без статуи. Храм этот воздвигнут по следующему случаю: Аполлон и Артемида, убив Пифона, отправились в Эгиалию для очищения, но здесь на них напал страх, — в Сикионе и теперь еще одно место называют «место страха», — и они направились в Крит к Карманору, а жителей Эгиалии настигла моровая болезнь. Тогда жрецы сказали, что нужно умолять Аполлона и Артемиду, вследствие чего были выбраны 7 мальчиков и 7 девушек и посланы с молениями к реке Сифу; (8) боги вняли их мольбам и прибыли в акрополь, и то место, на котором они впервые появились, ныне храм Пифо (Убеждения). А этот обычай до сих пор удерживается: именно, в праздник Аполлона мальчики отправляются к реке Сифу и говорят, что как они привели богов в Пифо, так и снова отводят в храм Аполлона; — последний храм находится на главной площади, и в начале он будто бы построен был Претом на том самом месте, где прекратилось исступление его дочерей. (9) Говорят еще, что Мелеагр посвятил в этот храм свое копье, которым убил дикого кабана, и что здесь посвящены флейты Марсия, так как после несчастия, постигшего Силена, его флейты рекою Марсием были занесены в р. Меандр, и затем, появившись в р. Асопе, в Сикионии, выброшены на берег, найдены пастухом и подарены Аполлону. Но от этих пожертвований ничего не осталось, потому что они сгорели вместе с храмом, а находившийся при мне храм и статуи соорудил Пифокл.
8. Вблизи храма Пифо священная ограда, посвященная римским царям, это — бывший некогда дом тиранна Клеона, который жил в нынешнем городе, между тем как тиранн Клисѳен, сын Аристонимов, внук Миронов, жил в Сикионе, когда город находился еще на низменности.
(2) [Арат]. Перед этим домом Клеона героон (священный памятник) Арату, совершившему величайшие подвиги из современных ему эллинов. История Арата такова. После смерти Клеона, правившего единовластно, у многих знатных граждан явилось такое неудержимое стремление к тираннии, что одновременно явилось два тиранна: Евѳидим и Тимоклид. Но народ изгнал их обоих и отдал власть Клинию, отцу Арата. Спустя несколько лет, Клиний умер, и власть захватил Авантид, который удалил Арата из города, а может быть Арат и сам удалился добровольно. Но Авантид убит был горожанами, а власть перешла к его отцу, Пасее, которого в свою очередь низверг Никокл и стал править Сикионом. (3) Против этого–то Никокла и отправился Арат с сикионскими изгнанниками и аркадскими наемниками. Сделавши нападение ночью, он от одной части стражи укрылся, другую одолел силою, и таким образом вошел в самый город, а так как к тому времени уже рассвело, то к нему присоединились многие из горожан, и он отправился с ними к дому тиранна Никокла. Домом они овладели, но сам Никокл успел бежать. Установив затем в Сикионе равноправное правление (димократию), и устроив соглашение с возвратившимися изгнанниками, Арат возвратил последним их дома и стоимость проданного их имущества, уплатив за это прежним владетелям из собственных средств. (4) Но так как в это время все эллины боялись македонян и Антигона, бывшего опекуном малолетнего Филиппа, сына Димитриева, то Арат склонил сикионян, не смотря на их дорийское происхождение, вступить в Ахейский союз. Ахейцы тогда же избрали его своим предводителем, и он повел их на амфиссейских локров и давних врагов — этолов, которые и были разорены. Коринѳом владел тогда Антигон, и там находился македонский гарнизон. Неожиданным нападением Арат часть этого гарнизона рассеял, другая была перебита; в числе убитых был и начальник гарнизона, Персей, ученик философа Зинона, сына Мнасеева.
(5) По освобождении Коринѳа, к союзу присоединились: епидаврийцы и трезенцы, населяющие аргосское побережье (Акта), и по ту сторону Исѳма мегарцы; к ахейскому союзу пристал и Птоломей. Между тем лакедемоняне, под предводительством Агида Евдамидова, неожиданно сделали нападение на Пеллину и овладели. Арат скоро собрал войско и поспешил на защиту Пеллины; лакедемоняне были разбиты и должны были заключить мир, возвратить Пеллину и удалиться.
(6) После стольких успешных действий в Пелопоннесе, Арат не мог долее выносить македонского владычества в Пирее, Мунихии и даже на Саламине и Сунии, и так как не надеялся овладеть этими местами силою, склонил начальника македонского гарнизона Диогена продать ему эти места за 150 талантов, причем Арат сам внес шестую часть платы за аѳинян. Затем Арат склонил аргоского тиранна Аристомаха отказаться от тираннии, восстановить в Аргосе демократию и присоединить Аргос с ахейскому союзу; а Мантинея была силою отнята от лакедемонян. Но не все удается человеку так, как он желает, и Арату пришлось вступить в союз с македонским даром Антигоном. Произошло это таким образом.
9. Клеомен, сын Леонидов, внук Клеомена, сделавшись спартанским царем, пошел по следам Павсании: точно также не подчинялся существовавшим законам и стремился к тираннии; а так как пылкость и решительность его была еще сильнее, то свои замыслы он скоро привел в исполнение: другой царь, из другого колена, малолетний Евридамид, был отравлен, и царская власть перешла к брату его Евклиду, а совет старшин (герусия) был уничтожен, и вместо этого совета были учреждены, да и то по имени только, патрономы (отцы — блюстители). Замыслы его были очень обширны; он желал власти над всеми эллинами, и так как видел противодействие более всего со стороны ахейцев, то решился напасть прежде всего на ахейцев, чтобы их покорить и сделать своими союзниками. Сражение произошло при Диме, что за Патрами; ахейцами предводительствовал все тот же Арат, и ахейцы были разбиты. (2) Это–то и заставило Арата, боявшегося за ахейцев и за самый Сикион, призвать Антигона. А Клеомен между тем сам нарушил заключенный у него договор с Антигоном, явно действовал вопреки условиям и даже выселил жителей Мегалополя; поэтому Антигон вступил в Пелопоннес вместе с ахейцами, и при Селасии произошло сражение. Здесь спартанцы были разбиты, жители Селасии проданы в рабство, и город Лакедемон взят приступом. (3) Лакедемонянам было возвращено прежнее устройство, но из обоих сыновей Леонида, один, Евклид, пал в сражении, а Клеомен бежал в Египет, к Птоломею. Здесь Клеомен сначала был принят с почетом, но так как начал готовить восстание против самого Птоломея, то его заключили в тюрьму. Отсюда он бежал и начал готовить возмущение между александрийцами, но был пойман и сам заколол себя. А лакедемоняне, в радости, что избавились от Леонида, уничтожили навсегда царское правление, но оставили все прочие установления, которые сохраняются и доселе. Антигон остался до конца верен Арату, как великому сподвижнику и благодетелю своего народа, (4) но когда на македонский престол вступил Филипп, которого Арат упрекал за его жестокое обращение с подданными, и нередко удерживал, Филипп велел умертвить Арата: ему поднесен был яд, когда он совсем и не подозревал этого. Это случилось в Эгии, откуда Арата перенесли в Сикион и там похоронили, поставив ему святилище (героон), которое и по ныне называется «Аратия». Точно также Филипп поступил с аѳинскими риторами Евриклидом и Миконом, которые тоже имели влияние на народ: и они были отравлены. (5) Наконец смертоубийственный яд был причиною смерти и самого Филиппа: младший из его сыновей Персей отравил другого его сына, Димитрия, и это было причиною смерти опечаленного отца. Рассказал я все это, имея в виду изречение боговдохновенного Исиода: «замышляющий неправду на другого, на себя первого направляет».
(6) За святилищем Арата жертвенник Посидону Исѳмийскому, а дальше Зевс Милихий и Артемида, называемая Патроа, которая изваяна без всякого искусства; Милихий имеет форму пирамиды, Артемида — колонны. Там же здание совета и стоя, называемая Клисѳеновой, по имени строителя. Клисѳен построил ее на счет добычи, полученной в войне против города Кирры, которую он вел вместе с амфиктионами. На главной площади, на открытом воздухе, стоит медный Зевс, работы Лисиппа, а при нем вызолоченная Артемида.
(7) Не далеко храм Аполлона Ликия [Волчьего] совершенно разрушившийся и не имеющий ничего замечательного. Когда на сикионские стада стали сильно нападать волки, так что от стад не было никакой прибыли, бог указал сикионцам место, где лежало какое–то сухое дерево. Кору этого дерева бог велел примешивать к мясу и бросать волкам: как только волк начинал есть, тотчас издыхал. При мне дерево это лежало в упомянутом храме Аполлона, но что это было за дерево, никто не знал даже из сикионских путеводителей. Далее стоят рядом статуи, по рассказам, дочерей Прета, но надпись относит их к другим женщинам. Здесь же стоит медный Иракл, работа сикионца Лисиппа, а но вдалеке Ерм Агорей.
10. В гимнасии, находящейся не далеко от площади, стоит мраморный Иракл, произведение Скопы, но храм Иракла есть и в другом месте. Всю эту местность называют «Педиза» (Игрище); по середине храм, и в нем старая деревянная статуя, произведение флиунтца Лафая. Здесь при жертвах соблюдают такой обычай. Так как Фест, по прибытии в Сикион, застал жителей, чествовавших Иракла только погребальной жертвой, как героя, и нашел это неподобающим и требовал, чтобы Иракла чтили и как бога, то сикионцы, с этого времени, стали приносить в жертву барана таким образом, что, сожигая на жертвеннике бедра, часть мяса съедают, как от жертвы, а часть сожигают, как герою; а из установленного для Иракла двудневного праздника первый день называют «ономата» (нарицания), второй — «Ираклии».
(2) Отсюда путь к храму Асклипия. Когда войти в ограду, налево будет двойное здание: в переднем Сон, от которого только голова осталась, а следующая половина посвящена Аполлону Карнейскому, куда не позволяется никому входить, кроме жрецов. В предхрамии (стоя) громадный остов кита, а за ним Сновидение и Сон, усыпляющий льва, называемый Епидот (Благодетель). В храме Асклипия, с другого входа, на одной стороне сидящий Пан, (3) на другой — стоящая Артемида; внутри святилища — бог Асклипий без бороды, из золота и слоновой кости, работы Каламида: в одной руке скипетр, в другой — плод садовой сосны. Сикионцы говорят, что бог приехал к ним на мулах в виде дракона, и вожатым была сикионянка Никагора, жена Ехетима, мать Агасикла. Там же на потолке храма висят небольшие статуи; между ними, будто бы, Аристодама, мать Арата, сидящая на драконе, и Арат, считающийся сыном Асклипия. Таковы достопримечательности в этой священной ограде.
(4) Дальше опять храм — Афродиты; но раньше будет еще статуя Антиопы, сыновья которой будто бы были сикионцами, и, следовательно, сама Антиопа как бы родная сикионцам, — и затем уже храм Афродиты. Сюда могут входить только две женщины: храмовая служительница, которой запрещено посещать мужа, и девушка, ежегодно исполняющая звание жрицы, называемая здесь «лутрофорос» (омовение совершающая). Прочие люди могут видеть богиню и молиться только перед порогом. (5) Богиня представлена сидящею; статую изваял сикионец Банах, который изваял Аполлона в Милетских Дидимахъ и Аполлона Исминия в Ѳивах. Сикионская Афродита сделана из золота и слоновой кости; на голове у нее шар [полос], в одной руке мак, в другой яблоко. В жертву приносят бедра всяких животных, кроме свиней; причем все части сожигаются на можжевеловых дровах, но при сожигании бедер в огонь бросают еще листья педерота (детолюба). (6) Педерот — трава, которая растет только здесь, внутри священной ограды, и более не встречается ни в Сикионии, ни в других местах. Листья его меньше листьев бука, но больше ясеня; по форме листья похожи на простые, дубовые, нижняя часть черная, верхняя белая, по цвету наиболее похожи на листья тополя.
(7) Если отсюда подниматься в гимнасию, будет направо храм Артемиды Ферейской, статуя которой, будто бы, перевезена сюда из города Фер. Гимнасию выстроил Клиний; здесь учатся те, которые считаются еще ефебами. Там есть статуя Артемиды, из белого мрамора, оконченная только до бедр, и Иракл, нижняя часть которого в роде четырехугольных Ермов.
11. Если отсюда направиться к так называемым «Священным Воротам», невдалеке будет храм Аѳины, сооруженный некогда Епопеем, величиной и отделкой превосходивший все тогдашние храмы; но впоследствии исчезла даже память об этом храме: бог сжег его молнией; впрочем жертвенник, которого не коснулась молния, до сих пор остается в том же виде, как сделал Епопей. Пред жертвенником могила Епопея, а вблизи статуи Апотропеев [Отвращающих богов], пред которыми совершается то, что принято у эллинов для отвращения несчастий. По преданиям, Епопей построил еще ближайший храм Артемиды и Аполлона, а следующий храм Геры сооружен будто бы Адрастом, но статуй нет ни в одном храме. Жертвенники, находящиеся позади храма Геры, построены — один Пану, другой, из белого мрамора, Солнцу (Илию).
(2) Если спуститься в долину, будет храм Димитры, сооруженный будто бы Плимнеем, в благодарность богине за воспитание сына. Несколько дальше от храма Геры, воздвигнутого Адрастом, храм Аполлона Карнейского, от которого остались только колонны, а стен и крыши нечего и искать даже, как не осталось их от храма Геры Продромии [Предшественницы], построенного Фалком, сыном Тимоновым, который считал Геру указательницею его пути в Сикион.
(3) Если идти по прямой дороге из Сикиона в Флиунт и повернуть на 10 стадий влево, будет роща, называемая Пирея (Огневая), и в ней храм Димитры Простасии (Предстательницы) и Коры. Во время празднеств, мужчины празднуют в этой роще, а для женщин отводится другое место, так называемый Нимфеон (Девичник), украшенное статуями Диониса, Димитры и Коры, которых видны только лица.
(4) Дорога в Титану простирается на 60 стадий, но, по причине узкости, по ней нельзя ехать в повозке. Пройдя стадий около двадцати, и перейдя р. Асоп, на левой стороне будет дубовая роща, и в ней храм богинь, которые в Аѳинах называются «грозными», но сикионцы называют их «милостивыми» (евменидами). Здесь ежегодно, в определенный день, этим богиням совершается празднество, причем в жертву приводят отяжелевших овец, вместо вина употребляют воду, а вместо венков — цветы. Подобная жертва совершается и на жертвеннике Мир (Судеб), находящемся в той же роще под открытом небом.
(5) Вернувшись назад и перейдя вторично р. Асоп, и взойдя на вершину горы, будет то место, где впервые поселился Титан, будто бы брат Илия (Солнца), от которого и местность названа Титаной. Мне кажется, что этот Титан был искусен в наблюдении времен года — когда солнце особенно влияет на произрастание растений и деревьев, когда созревают плоды и т. п., и потому назван братом Солнца (Илия). Впоследствии в Сикионию прибыл Алексанор [защитник], сын Махаона [помощник], внук Асклипиев, и в Титане построил святилище Асклипия. (6) Вокруг этого святилища живут разные лица, особенно служители бога; а внутри ограды растут очень старые кипариссы. Из чего сделана статуя, из металла или из дерева, и какого именно, и кто ее делал, ничего неизвестно; некоторые приписывают ее даже Алексанору. От статуи видно только лицо и конечности рук и ног; вся она покрыта белым шерстяным хитоном и иматием. То же нужно сказать о стоящей тут же статуе Игиеи (здоровья), которая до того покрыта принесенными по обету женскими волосами и кусками вавилонских тканей, что ее даже не видно. Если кто намерен обратиться к одному из этих божеств, тому всегда заявляют, что при своем чествовании он чествует и то божество, которое называется Игиеей.
(7) Алексанору и Евамериону тоже поставлены статуи; и первого чтут после захода солнца, как героя, второму приносят жертвы, как богу. Если только я верно предполагаю, то это тот же Евамерион (Благотворящий), которого, по воле прорицалища, пергамляне почитают под именем Телесфора (Доброподателя), а епидаврийцы под именем Акесия (Врачевателя). Есть статуя деревянная и Корониды108), но она стоит не в храме: когда приносят богу обыкновенные жертвы — быка, овна или свинью, тогда статую Корониды выносят из своего места в храм Аѳины и там ее чествуют. Вся жертва, по обычаю, сожигается, но сикионцы не ограничиваются вырезыванием бедер: они все сожигают на земле, кроме птиц, которых кладут на жертвенник.
(8) На фронтоне храма изображены: по середине Иракл, по сторонам Ники (Победы), В портике храма статуи: Диониса и Гекаты, Афродиты, Матери богов и Счастья (Тихи) — все из дерева, и одна мраморная — Асклипия Гортинского. Там же есть священные драконы, к которым не подходят от страха, но если пред входом положить для них пищу, они делаются смирными. Там же, внутри священной ограды, медная статуя сикионца, Граниана, победившего в Олимпии два раза в пентафле, один раз в стадии и два раза в диавле (двойном беге): первый раз он бежал голый, второй раз со щитом.
(9) В Титане есть еще храм Аѳины, куда носят Корониду; там есть древняя деревянная статуя Аѳины, но, говорят, тоже поврежденная молнией.
12. Если сойти с горы, на которой построен этот храм, будет жертвенник ветрам, на котором ежегодно, в известную ночь, жрец приносит жертву ветрам, и кроме того над четырьмя ямами совершает особенные таинства, чтобы смягчить силу дыхания их, причем, говорят, произносит также заклинания Мидии.
(2) Если из Титаны возвратиться в Сикион и спускаться к морю, на левой стороне дороги будет храм Геры, не имеющий впрочем ни крыши, ни статуи, воздвегнутый Претом, сыном Авантовым; а если спуститься в Сикионскую пристань и затем повернуть к Пеллинской якорной стоянке, Аристонавтам, над дорогою, на левой стороне, будет храм Посидона, а если продолжать путь дальше но большой дороге, будет река называемая Елиссон, а затем другая река, Сиф, — обе впадающие в море.

[Флиунт].

(3) [История города]. К Сикионской области прилегает Флиасийская. Город Флиунт отстоит от Титаны на 40 стадий, и дорога в Флиунт прямая. Флиасийцы не принадлежат к аркадскому племени. Это видно из творений Гомера, где, при исчислении аркадцевъ, флиасийцы вовсе не упоминаются. Действительно, они были сперва аргивцы, а в последствии, по возвращении ираклидов в Пелопоннес, сделались дорянами, как это я и докажу дальше. Относительно Флиунта мне известно много сказаний, из которых приведу только наиболее распространенные.
(4) Первый человек в этой стране был родившийся из земли Арант. Вокруг того холма, который и теперь еще называется Арантовым и находится невдалеке от холма с флиунтским акрополем и храмом Гебы, Арант построил город, и в древности этот город и земля назывались «Арантия». В его царствование, Асоп, считающийся сыном Киглусы и Посидона, открыл речной поток, который, по имени открывшего, и теперь называется Асопом, а памятник Аранту находится в местечке Келеях, где похоронен и елевсинский муж Дисавл. (5) У Аранта был сын Аорис и дочь Арефирея, опытные в деле охоты и мужественные на войне, и так как Арефирея умерла раньше, то Аорис, в память сестры, переименовал страну в Арефирею; поэтому и Гомер, перечисляя подвластных Агамемнону, говорит, что они «обитали в Орниях и в приятной Арефирее». Могилы детей Аранта, я думаю, находятся не в другом месте, а на Арантовом холме. Действительно, там, в храме Димитры, есть особенные могильные плиты; и пред соверщением таинства Димитры, молящиеся обращаются к этим плитам и призывают к возлияниям Аранта и его детей.
(:) Флиант был третий, переменивший имя этой страны; он был сын Каса, внук Тимена. Так говорят аргивцы, но я с этим не согласен. Его признают сыном Диониса, одним из участников похода Аргонавтов. Со мною согласен и родосский поэт, который говорит в своем стихотворении: «к ним прибыл Флиант из Арефиреи, где он обитал богато милостями отца своего Диониса, утвердившись на истоках Асопа». А матерью Флианта была не Хфонофила, но Арефирея: Хфонофила была жена его, от которой он имел сына Андродама.
13. Вследствие возвращения ираклидов, последовали перемены во всем Пелопоннесе, кроме Аркадии: во многих городах жители перемешались с дорийцами, а в большей части городов население переменилось совершенно. С Флиунтом произошло следующее: дорянин Ригнид, сын Фалка, внук Тимена, двинулся на Флиупт с войском из Аргоса и Сикионии. Из флиасийцев одни соглашались на предложения Ригнида — остаться на месте, но поделиться с Ригнидом и дорянами землею, (2) другие, с Иппасом во главе, решились сопротивляться и не уступать имущества без боя. Но так как народ не согласился с последним мнением, то Иппас с своими единомышленниками бежал в Самос. Правнуком этого Иппаса был известный мудрец Пиѳагор, потому что он был сыном Мнисарха, отец которого был Евфрон, дед Иппас. Так рассказывают флиасийцы, то же подтверждают и сикионцы.
(3) [Достопримечательности]. Изложу наиболее достопримечательное из того, что показывают посетителям. В флиасийском акрополе есть кипариссовая роща, и в ней древнейший и священнейший храм. Богиню, которой принадлежит этот храм, древние называют Ганимедой, новые Гебой; о ней упоминает Гомер, при описании единоборства Александра с Менелаем, и говорит, что она виночерпий богов; а при описании сошествия Одиссея в ад, называет женою Иракла. Один в своем гимне к Гере говорит, что Гера была воспитана Орами (часами) и что дети ее были Арей и Геба. (4) Флиасийцы воздают богине разные почести, особенно за то, что этот храм составляет убежище для умоляющих: здесь умоляющий получает полное прощение, а узники, снявшие здесь с себя цепи, вешают их тут же на деревьях. Кроме того, здесь ежегодно происходит праздник, называемый „ киссотомы » (плющерезы). Статую богини иногда открывают, иногда прячут; на это есть у них особенное священное основание. При выходе отсюда, налево, находится храм Геры, со статуей из паросского мрамора. (5) В акрополе есть еще и другая священная ограда Димитры с храмом и статуей богини и ее дочери. Есть там и медное изваяние Артемиды, кажется, очень древнее.
При спуске с акрополя, направо, находится храм Асклипия со статуей без бороды; под ним театр, а немного дальше — храм Димитры с древними сидячими статуями. (6) На главной площади стоит медная коза, почти вся вызолоченная, получившая во Флиупте почет на следующем основании. При появлении на горизонте созвездия Козы, постоянно портятся виноградники, и вот, чтобы избежать этого вредного влияния, флиассийцы поставили медную козу, которой воздают разные почести, и украсили золотом. Там же памятник Аристию, сыну Пратинову. Этот Аристий и сын его Пратин писали сатиры, считавшиеся после Эсхиловых лучшими.
(7) С задней стороны площади находится дом, считающийся пророческим. Когда Амфиарай пришел сюда и проспал одну ночь, то, вставши, начал пророчествовать; до того времени, говорят флиасийцы, Амфиарай был простой человек, вовсе не пророк. С того времени этот дом остался навсегда заперт.
Невдалеке отсюда известный Омфал (пуп), середина Пелопонниса, если только это правда; а за Омфалом дальше древний храм Диониса и святилища Аполлона и Исиды. Статуи Диониса и Аполлона всем видны, но на статую Исиды могут смотреть только жрецы. К храму Аполлона сделана пристройка, с которой связано следующее флиасийское предание об Иракле. (8) По возвращении из Ливии с яблоками Есперид, Иракл зачем–то прибыл в Флиунт, и когда он здесь жил, к нему пришел из Этолии его тесть, Иней. Во время угощения, — Иней ли угощал или Иракл, неизвестно, — Киаф, виночерпий Инея, не так подал кубок, как хотелось Ираклу, и Иракл ударил его своим пальцем так сильно, что Киаф тут же скончался. На намять об этом в Флиунте, при храме Аполлона, пристроено особое помещение, в котором стоит мраморная группа — Киаф, подающий Ираклу кубок.
14. [Келеи]. В пяти стадиях от Флиунта находятся Келеи, где совершаются таинства Димитры, но не ежегодно, а через четыре года. В отличие от елевсинских таинств, здесь главный жрец (иерофант) избирается не на всю жизнь, но на каждые четыре года, и может быть женатым. Этим только и отличаются келейские таинства Димитры; все остальное здесь тоже что в Елевсине, и сами флиасийцы говорят, что подражают елевсинским таинствам. (2) Установителем здешних таинств считают бежавшего в Флиунт брата Келеева, Дисавла; но Дисавл был изгнан из Елевсина Ионом, сыном Ксуѳовым, когда последний был избран полемархом в войне аѳинян с елевсинцами. Поэтому я не могу согласиться с флиасийцами, чтобы кто–нибудь мог быть изгнан из Елевсина вследствие поражения на войне, так как война кончилась мирным соглашением, прежде чем последовало сражение, когда еще сам Евмолп оставался в Елевсине. (3) Дисавл мог быть здесь и по другой причине, а не так, как говорят об этом флиасийцы. Кроме того, он не только не был даже родственником Келею, но не был даже из знатных елевсинцев, потому что в таком случае о нем непременно упомянул бы Гомер. В стихотворении «к Димитре» Гомер перечисляет лиц, наученных Димитрою совершать таинства, но никакого елевсинца Дисавла там нет. Там говорится: «Научила Триптолема, конеборца Диокла, сильного Евмолпа и пастыря народов Келея совершению таинств и указала всем оргии». (4) Итак, по словам флиасийцев, Дисавл учредил таинства и назвал страну, по имени брата, Келеей. Там же, как я сказал, находится гробница Дисавла, но она не так древняя, как гробница Аранта, потому что Дисавл прибыл сюда не в царствование Аранта, но гораздо позже. По их словам, Арант был современник Промифея, сына Иапетова, и на три поколения старше Пеласга, сына Аркадова, и тех, которые в Аѳинах называются автохфонами.
На потолке так называемого храма Анактория висит колесница, как говорят, Пелопова. Таковы важнейшие достопримечательности в Флиунте.

[В. Арголида. Старый Аргос].

15. На дороге, ведущей из Коринѳа в Аргос, будет небольшой городок Клеоны. Одни говорят, что это название произошло от Клеоны, дочери Пелена, другие — что Клеона была одна из дочерей протекающего около Сикиона Асопа. В Клеонах храм Аѳины со статуей богини, изваянной Скиллидом и Дипином, будто бы, учениками Дедала; другие говорят, что это были сыновья Дедала от жены, взятой в Гортине. Есть еще гробница Еврита и Ктеата, которые пришли из Илиды смотреть Исѳмийские игры и были застрелены Ираклом за то, что противодействовали ему в его войне с Авгием. (2) Из Клеон в Аргос две дороги: одна короче, для пешеходов, другая — на так называемый Трит — тоже узкая, стесненная горами, но для езды удобнее. В этих горах показывают пещеру известного льва, и отсюда не более 15 стадий до городка Немеи. В Немее замечательный храм Зевса Немейского, хотя в нем и крыша обвалилась, и не осталось ни одной статуи. Храм окружен кипариссовой рощей, в которой, говорят, Офелт был положен кормилицей в траву и умер от укушения дракона. (3) Аргивцы приносят жертвы Немейскому Зевсу, и для этого избирается особый жрец, а в осенние Немейские игры здесь устраивается состязание в беге для вооруженных мужчин. Здесь же могила Офелта, обнесенная каменной оградой, в середине которой поставлены жертвенники. Там же могильная насыпь Ликурга, отца Офелта. Здешний источник называется Адрастия, потому ли что его открыл Адраст или по другой какой причине. Название Немеи произошло, будто бы, от Немеи, тоже дочери Асопа. Над Немеей возвышается гора Апесант, на которой Персей в первый раз принес жертву Зевсу Апесантию.
(4) [Микены. Сказания]. Если через Трит вернуться назад и идти внять по Аргосской дороге, на левой стороне будут развалины Микен. Что основателем Микен был Персей, всем известно; я изложу только повод основания и причину, по которой впоследствии аргивцы выселили микенян, тем более, что в нынешней Арголиде древние предания забыты; рассказывают только, что царь Инах дал свое имя реке и приносил жертвы Гере. (5) Сохранилось еще следующее предание: первый человек, в этой земле был Фороней, а Инах был не человек, но река и вместе отец Форонея. Этот Инах вместе с другими реками, Кифисом и Астерионом, решал спор между Посидоном и Герою об этой стране, и так как они присудили землю Гере, то Посидон скрыл всю воду. От этого ни одна из этих рек не имеет воды, разве когда бог пошлет дождь, а летом они совершенно высыхают, кроме Лернского потока. Фороней, сын Инахов, первый соединил людей в общество, живших до того времени каждый сам по себе; и то место, где они первый раз собрались, названо «Фороникон».
16. После Форонея царствовал его племянник по дочери, Аргос, и назвал страну своим именем — Аргос. У него было два сына: Пирас и Форвант; у Форванта был сын Триопа, у Триопы Иас и Аганор, Дочь Иаса, Ио, по сказаниям Геродота и по эллинским сказаниям, ушла в Египет. После Иаса власть перешла к его племяннику, сыну Агинора, Кротопу, у которого был сын Сѳенела, а у Сѳенелы Геланор. Этого–то Геланора лишил власти прибывший из Египта Данай и пресек царский род Агинора. Что было дальше, всем известно: дочери Даная умертвили своих мужей, кроме Линкея, Данай тоже был убит, и власть перешла к его племяннику, Линкею. (2) Внуки Линкея, от его сына Аванта, Акрисий и Прет, поделили между собою царство: Акрисий остался в Аргосе, а Прет взял Герею, Мидию, Тиринѳ и приморские части Аргоса, — до сих пор существуют памятники пребывания Прета в Тиринѳе. Впоследствии Акрисий, узнавши, что Персей не только жив, но и совершает великие подвиги, отправился к нему в Ларису, что на р. Пинии. Персей, который тоже желал видеть своего деда и встретить его достойным образом, и сам отправился в Ларису. Персей находился тогда в самых цветущих летах и пожелал перед всеми выказать свое искусство в изобретенном им метании диска; и вот здесь Акрисий нечаянно подвернулся под брошенный диск и был убит. (3) Так–то исполнилось предсказание бога об Акрисии, и он не мог его избегнуть, не смотря на принятые предосторожности против дочери (Данаи) и мальчика (Персея).
Между тем Персей, стыдясь убийства, отправился в Аргос и упросил сына Претова, Мегапенфа, поменяться с пим царствами. Таким образом получил его царство и основал Микины на том месте, где потерял рукоятку (микис) меча, — что он признал за знамение для основания города. Другие говорят, будто он, мучимый жаждою, искал воды и нашел гриб (микис), под которым оказалась вода. Обрадовавшись и напившись воды, Персей дал имя этой местности «Микины». (4) Но Гомер в Одиссее упоминает о женщине Микине в следующем стихе «Тиро, Алкмина и пышно венчанна Микина». В поэме, которую эллины называют «Великие Иэи», эта Микина называется дочерью Инаха, женою Арестора, и от неё будто бы город назван Микинами. А что говорят, что был Микиней, сын Спартона, внук Форонея, этому я не верю, тем более, что этому не верят и лакедемоняне. В Лакедемоне, в Амиклах, есть изображение женщины Спарты, но чтобы был Спартон, этому лекедемоняне никогда не поверят. (5) Разрушены Микины аргивцами, из ревности. Когда было нашествие персов, и аргивцы оставались в бездействии, жители Микин послали к Фермопилам от себя 80 человек, которые и участвовали в подвиге лакедемонян. Это обстоятельство затронуло честолюбие аргивцев и было причиною гибели Микин. Теперь от Микин осталась только часть городской стены и ворота, на которых стоят львы. Говорят, что и это постройки тех же циклопов, которые строили для Прета крепостную стену в Тиринѳе.
(6) Между микинскими развалинами протекает источник, называемый «Персия»; там подземные жилища Атрея и его сыновей, в которых находились сокровища Атрея. Есть там могила Атрея и всех тех, которые вместе с Агамемноном были убиты на пиру Эгисфом, по возвращении из Трои, за исключением, однако, могилы Кассандры, которую Амиклейские лакедемоняне полагают у себя. Другая могила — Агамемнона, третья — его возницы Евримедонта, четвертая — общая, Теледама и Пелопа, сыновей — близнецов Кассандры, которых, будто бы, убил Эгисф еще младенцами над трупами их родителей, и пятая Илектры, которую выдал Орест замуж за Пилада. [Елланик сообщает, что от Илектры были у Пилада два сына: Медонт и Строфий]. Но Клитемнистра и Эгисф похоронены вне стены: их признали недостойными лежать в том же месте, где похоронен Агамемнон и погибшие с ним.
17. [Храм Геры]. В 15 стадиях от Микин, на левой стороне, храм Геры. Вдоль пути здесь протекает поток, называемый «Елевѳерии», воду которого храмовые жрицы употребляют для очищений и при таинственных жертвоприношениях. Самый храм в котловине горы Еввии, По преданиям, у реки Астериона было три дочери: Еввия, Просимна и Акрея, бывшие затем кормилицами Геры. (2) По их именам назвали гору, лежащую против храма, Акреей, гору вокруг храма — Еввией, а Просимной — местность под храмом. Поток Астерион начинается за храмом и впадает в овраг, где исчезает. По его течению растет трава, которую тоже называют «астерион ».Эту траву носят в храм, и кроме того из её листьев делают венки.
(3) Строителем храма, говорят, был аргивец Евполем. Рельефные изображения над колоннами представляют рождение Зевса, борьбу богов с гигантами, события Троянской войны и взятие Трои. Пред входом стоят статуи женщин, бывших жрицами этого храма, и разных героев, в том числе Ореста, потому что статуя, имеющая надпись «Царь Август», есть статуя Ореста. В портике храма — древние изваяния Харит, а направо ложе Геры и пожертвованный щит, отнятый Менелаем в Илионе у Евфорва. (4) Статуя сидящей на троне Геры замечательна своей величиной и работой из золота и слоновой кости, творение Поликлата. На венке её изображены Хариты и Оры, в одной руке богиня держит скипетр, с кукушкой на верху, в другой гранатовое яблоко. Почему она держит яблоко, я должен умолчать, а кукушка, говорят, сам Зевс, который, когда полюбил Геру, еще бывшую девушкой, превратился в кукушку, и заставил ее играть с собой и ловить. Рассказам этим я не верю, но так как их передают, то и я сообщаю. (5) Около Геры статуя Гебы, творение Навкида, тоже из золота и слоновой кости, а около Гебы на столбе древнее изваяние Геры; но есть еще более древнее, сделанное из дикой груши. Оно было перенесено Пирасом, сыном Арговым, в Тиринѳ, но когда аргивцы разрушили Тиринѳ, то эту статую возвратили назад в храм Геры. Я сам ее видел: небольшая статуя сидящей богини. (6) Из пожертвований достойны еще внимания: серебряный жертвенник, на котором изображена свадьба Гебы и Иракла, павлин из золота и блестящих камней — пожертвование царя Адриана, потому что эта птица считается посвященной Гере, и золотой венок и пурпурный покров — пожертвования царя Нерона.
(7) За этим храмом развалины прежнего храма, истребленного пожаром, который сгорел от того, что жрица Хрисиида заснула, и огонь из светильни охватил украшения на венцах. Хрисиида тогда бежала в Тегею, в храм Аѳины Алей, умоляя о помиловании, но аргивцы, несмотря на такое бедствие, не тронули ни Хрисииды, ни её статуи, которая и теперь стоит перед сгоревшим храмом.

[Новый Аргос]

18. Если идти в Аргос из Микин, на дороге, на левой стороне, будет священный памятник Персею, которому–воздают почести и местные жители, — по особенно чтут его на острове Серифе; в Аѳинах тоже есть священное место Персея, а Диктию и Климене, считающимся спасителями Персея, там поставлены жертвенники. Пройдя немного вперед отсюда по Аргосской дороге, будет могила Ѳиеста, на правой стороне. На этой могиле стоит мраморный баран, потому что Ѳиест имел золотого барана, когда склонил жену своего брата Атрея к преступному сожительству. Атрей не остановился на справедливой мере возмездия, но умертвил его сыновей и устроил из них известное угощение Ѳиесту. (2) Затем уже я не могу сказать наверное, кто первый начал оскорбление: Эгисф ли, или же Агамемнон еще раньше убил его брата Тантала, сына Ѳиестова, получившего в жены девицу Клитемнистру от Тиндарея. Я не думаю, чтобы они были от природы жестоки, но если так далеко последовало преступление Пелопа и мщение за Миртила, нужно согласиться с тем, что Пиѳия отвечала спартанцу Главку Епикидову, на его вопрос о клятвопреступлении: что наказание за это переходит на внуков.
(3) От «баранов», — так называется могила Ѳиеста, — если немного пройти дальше, на левой стороне будет местность «Мисия» с храмом Димитры Мисийской, получившим название от некоего Мисия, будто бы угощавшего Димитру. Храм не имеет крыши, но в нем есть другое святилище из жженого кирпича с деревянными статуями Коры, Плутона и Димитры. Пройдя дальше, будет река Инах, и за ней жертвенник Илию (Солнцу). Отсюда придем к воротам, называемым, по имени ближайшего храма Илифии, «ворота Илифии».
(4) [Аргивские цари]. Из всех эллинов, кажется, одни аргивцы разделились на три царства, и это произошло по следующему случаю. В царствование Анаксагора, сына Аргова, внука Мегапенфова, на женщин напало безумие, так что они оставили жилища и блуждали но стране до тех пор, пока их излечил Мелампод, сын Амифаонов, но с тем, чтобы Анаксагор уступил часть царства ему, часть его брату Вианту, а третью часть оставил себе. Таким образом от Вианта, в течение 4‑х поколений, до Кианиппа, сына Эгиалеева, царствовало пять потомков, но матери называвшихся Нелеидами; (5) от Мелампода было шесть царей в шести поколениях до Амфилоха Амфиараева; но туземный род Анаксагоридов царствовал дольше. Ифис, сын Алекторов, внук Анаксагора, оставил царство своему племяннику Сѳенелу, сыну Капанееву; когда же, по взятии Трои, Амфилох переселился к нынешним амфилохам, а Кианипп умер бездетным, то сын Сѳенела, Киларав, один овладел всем царством. Но так как и он умер бездетным, то Аргосом овладел Орест, сын Агамемнонов, который жил по соседству, и в это время уже, помимо отцовского наследства, подчинил своей власти большую часть Аркадии, присоединил царство Спарты и имел всегда наготове союзное войско в Фокее. (6) А над лакедемонянами Орест царствовал по их собственному предложению, так как они предпочитали повиноваться внукам Тиндарея, чем Никострату и Мегапенфу, сыновьям Менелая от рабыни.
По смерти Ореста, власть перешла к его сыну Тисамену, родившемуся от Менелаевой дочери Ермионы [относительно Пенфила, побочного сына Орестова, Кинеѳон говорит в своей поэме, что он родился от дочери Эгисфа Иригоны]. (7) При этом–то Тисамене последовало возвращение в Пелопоннис ираклидов, сыновей Аристомаха — 'Тимена и Кресфонта, а от раньше умершего Аристодима следовали сыновья. Притязания их на Аргос, мне кажется, были основательны, потому что Тисамен был из рода Пелопа, а ираклиды первоначально произошли от Персея; они доказывали, что Тиндарей был изгнан Иппокоонтом и сам получил власть от Иракла, который убил Иппокоонта и его сыновей. В этом же роде были их притязания и на Мессинию, которая будто бы принадлежала Ираклу, овладевшему Пилосом и подарившему Пилось Нестору.
(8) Поэтому ираклиды изгнали Тисамена из Аргоса и Лакедемона, а потомков Нестора из Мессинии. Это были: Алкмеон, сын Силлов, внук Фрасимидов, Писистрат, сын Писистратов и сыновья Пеона, сына Антилохова; а вместе с ними был изгнан Меланф,. сын Андропомпов, внук Воров, правнук Пенфилов, праправнук Периклименов. По изгнании, Тисамен со своими сыновьями и с войском пошел в Ахею, а потомки Нелея в Аѳины, — кроме Писистрата, судьба которого мне неизвестна, — и от них то произошли аѳинские роды ифонидов и алкмеонидов. (9) Меланф даже овладел царской властью, отнявши ее от последнего царя из потомства Фисея, Фимита, сына Оксинтова.
[О сыновьях Кресфонта и Аристодима говорить здесь не место].
19. Тимен в сражениях явно отдавал предпочтение пред сыновьями своему зятю Диифонту, который был сын Антимаха, внук Фрасианора, правнук Ктисиппа, праправнук Иракла, и женат был на любимейшей его дочери Ирниѳо; и так как сыновья подозревали, что Тимен намерен передать и царство Ирниѳо, то составили заговор, и царство досталось старшему сыну Кису. (2) Впрочем аргивцы, привыкшие с давних пор к равноправию и независимости, совершенно ограничили царскую власть, так что Мидону, сыну Кисову, и его потомкам осталось только царское имя, а Мелту, сына Лакидова, потомка Мидонова, народ совершенно устранил от участия в правлении.
(3) [Достопримечательности]. Замечательнейший храм в Аргосе — Аполлона Ликийского (Волчьего). Нынешняя статуя — произведете аѳинянина Аттала, а древняя, как и самый храм, была принесена Данаем. Я думаю, что древние статуи все были деревянные, особенно египетские. Данай построил храм Аполлону Ликийскому по следующему поводу. Когда он прибыл в Аргос и изъявил притязания на власть Геланора, сына Сѳенелова, и когда высказано было много основательных доводов с обеих сторон, причем доводы Геланора казались не менее справедливыми, народ отложил решение спора до следующего дня. (4) И вот, при наступлении утра, когда собрался народ, в пасшееся перед городской стеной стадо коров ворвался волк (ликос) и напал на быка, предводителя стада. Аргивцы приняли это за знамение, и Геланора сравняли с быком, а Даная с волком, животным, которое не живет с людьми, как и Данай был до сих пор чужд аргивцам. И так как волк одолел вола, то страну отдали Данаю. Полагая, что это Аполлон наслал волка на стадо, Данай построил храм Аполлону Ликийскому.
(5) В этом храме есть трон Даная и изображение Витона — человек несущий на плечах быка. Поэт Ликей говорить, что когда аргивцы вели в Немею быка в жертву Зевсу, этот Витон поднял быка на плечи и понес. Около изображения Витона горит огонь, который называется огнем Форонея. Аргивцы не признают изобретателем огня Промифея, и приписывают это изобретение Форонею. (6) Относительно деревянных статуй Ерма и Афродиты, аргивцы говорят, что первая — произведение Епея, вторая — дар Ипермнистры, которая одна из всех дочерей Даная не последовала приказанию отца. За это Данай отдал ее на суд аргивцев, тем более что спасение Линкея считал для себя не безопасным, а её ослушание увеличивало позор приказания; но аргивцы оправдали Ипермнистру, и за это она поставила статую Афродиты «победоносной». (7) Внутри храма стоит Лада, быстротою ног превосходивший всех современников, и Ерм, превращающий черепаху в лиру. Пред храмом находится трон, на котором изображен бои быка с волком, причем девушка бросает в быка камень. Девушка эта, полагают, Артемида. Все это — пожертвования Даная, как и вблизи стоящие колонны и деревянные изваяния Зевса и Артемиды. (8) Там же есть две могилы: одна Лина, сына Аполлона и Псамафы, дочери Кротона, другая — будто бы того Лина, который оставил стихотворения; но об нем я буду говорить в своем месте, а о Псамафе сказано при описании Мегар. Кроне того, там есть статуя Аполлона Агиея (градохранителя) и жертвенник Зевса Иетия (Дожденосного), на котором сподвижники Полиника, отправляясь против Ѳив, дали клятву умереть вместе, в случае не удастся взять Ѳивы. Что касается предания относительно памятника Промифея, то рассказ, слышанный мною в Опунте, кажется мне правдоподобнее того, что говорят аргивцы.
20. Дальше будет изображение кулачного бойца Кревги и трофей над коринѳянами, и затем сидячая статуя, из белого мрамора, Зевса Милихия (Милостивого), творение Поликлита, изваянное, как я узнал, по следующему случаю. Лакедемоняне имели войну с аргивцами, и до тех пор не могли ее кончить, пока не вмешался Филипп, сын Аминты, который заставил лакедемонян остаться при старых границах, между тем как в прежние времена всегда так было, что или лакедемоняне, особенно если не имели дел вне Пелопонниса, старались урезать часть аргивской земли, или аргивцы пользовались лакедемонскими войнами и замешательствами и нападали на их владения. (2) Когда взаимная ненависть достигла крайней степени, аргивцы решились держать особый отряд в 1000 человек, но предводителем отряда назначен был аргивец Бриант, который до того дошел в своем насилии над народом, что однажды отнял невесту от сопровождавших ее к жениху родственников и опозорил. В наступившую ночь эта девушка выждала, пока Бриант заснул, и ослепила его, а когда наступил день, припала с защитой к народу. Народ не согласился выдать ее тысячному отряду, вследствие чего дело дошло до битвы, и победил народ. Ненависть народа дошла до такой степени, что в живых не осталось ни одного человека из всего тысячного отряда. Затем совершены были разные очистительные обряды, и за пролитую единоплеменную кровь поставили этот памятник Зевсу Милихию.
(3) Тут же вблизи на мраморе изображены Клеовис и Витон, везущие повозку в храм Геры, в которой сидит их мать.
На противоположной стороне храм Зевса Немейского с медной статуей сидящего бога, работы художника Лисиппа. За этим храмом, если немного пройти, на правой стороне будет могила Форонея, которому и при мне еще приносились жертвы. По ту сторону храма Зевса Немейского находится древнейший храм Тихи (Счастья), в который еще Паламид пожертвовал изобретенные им шашки. (4) Ближайший к этому храму могильный памятник считают принадлежащим менаде Хории, которая вместе с другими женщинами участвовала в походе Диониса в Аргос. Против них выступил Персей и большую часть этих женщин убил. Все они похоронены в одной могиле, а Хории, как особенно отличившейся, поставлен отдельный памятник.
(5) Немного далее храм Ор (времен). На возвратном путл, статуи Полиника сына Эдипова и всех его сподвижников, павших под Ѳивами. Эсхил насчитывает только семь, но их отправилось гораздо больше: много полководцев было из Аргоса, много из Мессины, были некоторые и из Аркадии. Аргивцы следуют Эсхилу и поставили семь статуй. Недалеко от этих статуй стоят изваяния и завоевателей Ѳив: 1) Эгиалей, сын Адрастов, 2) Промах Парѳенопеев, внук Талая, 3) Полидор Иппомедонтов, 4) Ѳерсандр, 5) Алкмеон и 6) Амфилох Амфиараев, 7) Диомид и 8) Сѳенел; кроме этих еще 9) Евриал Микистеев и 10 — 11) сыновья Полиника: Адраст и Тимея. (6) Не вдалеке от этих статуй показывают могилу Даная и пустую гробницу в честь тех аргивцев, которым пришлось умереть в Илионе или на возвратном пути в отечество. Там же храм Зевса Сотира (спасителя), и если его обойти, будет здание, в котором аргивянки оплакивают смерть Адониса. На правой стороне входа в это здание храм Кифису, Аргивцы говорят, что Посидон уничтожил не всю воду реки Кифиса, но что вода течет под землею, именно под этим храмом. Около храма Кифиса лежит мраморная голова Медусы, (7) как говорят, тоже работа киклопов; а место за храмом до сих пор называют «Критирион» (Судилище), потому что будто бы там Ипермнистра была судима Данаем.
Не вдалеке отсюда театр. Здесь очень много замечательного, между прочим группа: человек, убивающий другого — аргивец Перилай Алкиноров, убивающий спартанца Офриада. Этому Перилаю еще прежде посчастливилось одержать победу в борьбе на Немейских играх. (8) За театром храм Афродиты. Здесь пред образом богини на четырехсторонней мраморной колонне рельефное изображение Телесиллы, оставившей стихотворения: в ногах лежит свиток, а сама она смотрит на шлем, который держит в руке и как будто хочет надеть на голову. Телесилла вообще была замечательная женщина, но особенно прославилась стихотворениями. Когда аргосцы потерпели ужасное поражение от лакедемонского царя Клеомена Анаксандридова, именно, когда часть пала в битве, а остальная бежала в аргосскую рощу, причем часть, поверившая слову победителя, немедленно была перебита, а остальные сожжены вместе с рощей; когда таким образом Клеомен шел на совершенно беззащитный город, (9) в это самое время Телесилла собрала в крепости рабов и всех тех, которые по молодости или от старости не могли носить оружия, а какое оставалось оружие в домах или в храмах, собрала в одно место и вооружила наиболее здоровых женщин, и затем поставила их на том месте, где ожидалось нападение неприятеля. Когда явились лакедемоняне, аргивянки не только не испугались их воинских криков, но встретили как следует и храбро сражались. Лакедемоняне, сообразивши, что если победят женщин, победа их бесславна, а в случае поражения, возвращение будет совершенно позорное, уступили пред аргивянками и удалились. (10) Об этой борьбе еще раньше предсказала Пиѳия. Изречение это, буквально или в измененном виде, приводится у Геродота так: «Когда женщина победит и погонит мужчину, и принесет славу аргивцам, тогда многим аргивянкам придется терзаться». Таково было прорицание о подвиге аргивских женщин.
21. Если отсюда направиться на главную площадь, будет памятник Кердо, жены Форонея, и затем храм Асклипия, дальше храм Артемиды, называемый храмом Пифо, тоже поставленный Ипермнистрой в память избавления от обвинения отца из–за Линкея. Там же медная статуя Энея, и место, называемое «Делта», но почему оно так называется, но могу сказать, а сообщенное мне объяснение кажется неосновательным. (2) Перед ним жертвенник Зевсу Убежищу (Фиксию), а невдалеке памятники Ипермнистры, матери Амфиарея, и другой Ипермнистры, дочери Даная, с которой похоронен и Линкей. Насупротив этих памятников могила Талая, сына Виантова, о котором я уже говорил. (3) Дальше храм Аѳины Салпинги (Трубы), сооруженный Игелеем. Этот Игелей был сын Тирсина, внук Иракла и Лиды. Тирсин изобрел трубу, а Игелей научил прибывших с Тименом дорян играть на этом инструменте, и потому Аѳину назвали Салпингой. Пред храмом Аѳины, говорят, могила Епименида, который был взят в плен лакедемонянами во время войны с кносийцами, и так как предвещал им всегда дурное, то они убили его и похоронили здесь.
(4) Почти по середине площади находится здание из белого мрамора, но это не трофей над Пирром Ипиротовым, как говорят аргивцы, а памятник на том месте, где сожжено было его тело. В этом всякий может убедиться по самому зданию, на котором изображены орудия, которыми пользовался Пирр в битвах, и между ними слоны, и потому–то здание воздвигнуто на месте костра; а кости его находятся в храме Димитры, около которого последовала его кончина, как это я уже сказал при описании Аттики. При входе в храм Димитры можно видеть и медный щит Пирра, повешенный над дверями.
(5) Невдалеке от этого здания насыпь: здесь, говорят, лежит голова Медусы. Оставляя сказки, я сообщу следующие рассказы о Медусе. Она была дочь Форка, и по смерти отца царствовала над ливийскими жителями, окружающими озеро Тритониду, ходила с ними на охоту и водила на сражения. Встретившись с пелононниским отрядом Персея, она ночью была убита изменою, и Персей, пораженный её красотой, отрезал голову от туловища и привез для показа в Элладу. Но карфагенский писатель (6) Прокл Евкратов сообщает другой рассказ, более вероятный. По его словам, ливийская пустыня представляет и зверей неслыханных, и людей совершенно диких. Он говорит, что сам видел такого дикаря, привезенного из Ливии в Рим. Одна из таких женщин, заблудившись, пришла к Тритонову озеру и делала много вреда жителям до тех пор, пока наконец была убита Персеем; а Аѳина признана помогавшей Персею потому, что жители этого озера чтут Аѳину.
(7) Против памятника Горгоны в Аргосе находится могила дочери Порсея Горгофоны, — почему она так названа, само имя показывает. Горгофона первая из всех эллинских женщин, по смерти своего мужа, Периира Эолова, вышла замуж за второго мужа, Эвала, а прежде был обычай, чтобы жена, после смерти мужа, навсегда оставалась вдовою. (8) Против этой могилы поставлен мраморный трофей над аргосским мужем Лафаем. Этот Лафай, — я говорю что слышал от аргивцев, — был тиранном в Аргосе; но народ восстал против него и изгнал из города. Лафай бежал в Лакедемон, и с помощью лакедемонян старался возвратить власть, но аргивцы одержали победу, причем Лафай и многие лакедемоняне были убиты. Недалеко от трофея храм Лито, со статуей работы Праксителя. (9) Стоящую около богини девушку называют Хлорис (Бледная), дочерью Ниовы, прежде называвшуюся Меливеей (Услада жизни). Аргивцы говорят, что из всех детей Амфиона и Ниовы, умерщвленных Артемидой и Аполлоном, остались только двое: эта дочь и сын Амикл, и то потому, что взмолились к Лито, но от страха дочь так побледнела, что осталась бледною навсегда, и потому, вместо прежнего имени Меливеи дали имя Хлорис. (10) Она–то, но словам аргивцев, построила этот древний храм Лито. Но я более доверяю Гомеру, чем другие, и полагаю, что Ниове не оставлено было ни одного дитяти. Это место у Гомера так говорится: «Они вдвоем погубили всех». Гомер, значит, утверждает, что дом Амфиона истреблен до основания.
22. Направо от храма Лито храм Геры Анфии, и пред храмом могила тех женщин, которые прибыли с Дионисом из островов Эгейского моря и были убиты в сражении с Персеем и аргивцами, почему эта могила называется «могилой мореходиц». Против этой могилы храм Димитры Пеласгийской, по имени строителя, Пеласга Триопова, а невдалеке могила Пеласга. По ту сторону могилы небольшой медный постамент, поддерживающий древние статуи Артемиды, Зевса и Аѳины. Поэт Ликей говорит, что это изображение Зевса Миханея (Искусника) и что здесь клялись отправлявшиеся на Илион эллины воевать до тех пор, пока возьмут Илион или их самих смерть возьмет. (3) Другие говорят, что под этим постаментом лежат кости Тантала, сына Ѳиестова, или Вронтеева, — говорят так и так, — имевшего женой Клитемнистру раньше Агамемнона. Что этот Тантал похоронен здесь, я не спорю, но гробницу Тантала, сына Зевсова и Плуто, я сам видел в Сипиле, и она весьма замечательна. Кроме того, никакая нужда не заставляла Тантала бежать из Сипила, как это потом случилось с его сыном Пелопом, которого гнал фригиец Ил. Но об этом довольно. Вблизи находится пещера, над которой совершаются обряды, установленные туземцем Никостратом. И теперь еще в пещеру опускают зажженные лампады, в честь дочери Димитры, Коры.
(4) Там же находится храм Посидона, по имени Просклистия (Наводнителя), который, говорят, затопил большую часть страны за то, что Инах и прочие судьи присудили страну не ему, но Гере. Тогда Гера упросила Посидона удалить море, и аргивцы на том месте, где вода стала спадать, построили храм Посидону Просклистию. (5) Пройдя немного дальше, будет могила Арга, считающегося сыном Зевса и Ниовы Форонеевой. Дальше храм Диоскуров, со статуями Диоскуров, их сыновей — Анаксиса и Мнасинунта и жен — Илаиры и Ѳивы, работы художников Дипина и Скиллида, из черного дерева. Лошади их сделаны тоже из черного дерева; кое что и из слоновой кости.
(6) Невдалеке от сих владык храм Илифии, посвященный Еленою в то время, когда Фисей с Пирифоем отправились против Ѳеспротов, когда Афидна была взята Диоскурами, и Елену везли в Лакедемон. Аргивцы говорят, что Елена носила тогда, и на дороге, в Аргосе, родила дочь, которую отдала Клитемнестре, бывшей тогда в замужестве за Агамемноном, и, построивши здесь храм Илифии, после этого сочеталась браком с Менелаем. (7) На этом основании, поэты: Евфорион из Xалкиды, Александр Плевронский и еще раньше их Стисихор Имерейский одинаково утверждают с аргивцами, что Ифигения была дочь Фисея. По ту сторону храма Илифии храм Екаты со статуей работы Скопы. Эта статуя мраморная, а против нее две медные статуи, тоже Екаты: одна работы Поликлита, другая его брата, Навкида Моѳонова.
(8) Отсюда прямая дорога к гимнасии «Киларава», названной так по имени основателя, Сѳенелова сына, Киларава. На пути будет гробница Илектрионова сына Ликимния, убитого, по словам Гомера, Иракловым сыном Тлиптолемом, который за это убийство был изгнан из Аргоса. Не вдалеке от гимнасии, около тамошних городских ворот, памятник Сакады, который первый играл на флейте в Делфах Пиѳийские песни, и положил конец ненависти Аполлона к флейтистам по поводу дерзости Силена и Марсия.
(9) В гимнасии Киларава есть статуя Аѳины, называемая «Пания»; там еще показывают могилу Сѳенела и самого Киларава. Невдалеке от гимнасии устроена полиандрия (общая гробница) в память тех аргивцев, которые вместе с аѳинянами ездили покорять Сиракузы и Сицилию.
23. Если отсюда отправиться по так называемой Глубокой улице, направо будет храм Диониса со статуей бога, привезенной из острова Еввии по следующему случаю. При возвращении из Илиона, когда при мысе Кафарфее последовало кораблекрушение, некоторые аргивцы успели спастись на остров Еввию, но здесь их мучил голод и холод. Когда они стали молиться богам подать им спасение и затем пошли дальше, то нашли пещеру Диониса, в которой стояла статуя бога, и тут же были спрятавшиеся от холода дикие козы. Аргивцы убили их, мясо съели, а, из кож наделали одежд. Когда затем кончились холода и они приготовили корабли, то, возвращаясь домой, взяли с собой статую Диониса, которой воздают почести и доселе.
(2) Тут же, около храма Диониса, увидишь жилище Адраста, а несколько дальше будет храм Амфиарая, а за храмом памятник Ерифилы. Дальше будет священная земля Асклипия, а еще дальше храм Ватона, который происходил из одного рода с Амфиараем, т. е. из Меламподов, и в битвах был его возницей; но во время бегства из–под Ѳив под ними земля провалилась и поглотила и Амфиарая, и его колесницу, и Ватона. (3) По выходе из Глубокой улицы, будет могила Ирниѳо. Что это гробница пустая, поставленная в память великой женщины, этому я верю, но, чтобы там лежало тело Ирниѳо, этому поверит разве человек, не знающий истории Епидавра.
(4) Из храмов Асклипия самый замечательный тот, в котором при мне находилась сидячая статуя этого бога из белого мрамора: около статуи стоит Игиея (здоровье) и тут же сидят творцы этих статуй — Ксенофил и Стратон. Храм этот древний, и основан Сфиром, сыном Махаоновым, братом того Александра, которому сикионцы воздают почести в Титане. (5) Относительно статуи Артемиды Ферейской аргивцы говорят, что она привезена из фессалийских Фер, и воздают ей такие же почести, как аѳиняне и сикионцы. Но я не верю рассказам аргивцев, будто у них находятся могилы Диианиры, дочери Инея, и Елена, сына Приама, и будто в Аргосе лежит та статуя Аѳины, — известный паладиум, — которая была вывезена из Илиона, благодаря чему и был взят Илион. Известно, что палладиум увезен был Энеем в Италию, и Диианира скончалась около Трахина, а не в Аргосе, и могила её находится около Ираклии, что под горой Этой. (6) А что касается Елена, сына Приамова, то я уже сказал, что он прибыл в Ипир вместе с Пирром, сыном Ахилловым, по его смерти был мужем Андромахи и опекуном сыновей Пирра и имел сына Кестрина, от которого получила название нынешняя местность Кестрина. Аргивские археологи сами сознают, что в их рассказах не все согласно с действительностью, тем не менее сообщают рассказы, потому что не легко переубедить большинство, думающее иначе.
(7) В Аргосе есть и много других достопримечательностей, как напр.. подземный дом, с медной комнатой, сооруженный Акрисием для заключения дочери и разрушенный тиранном Перилаем. Кроме того, гробница Кротона и храм Диониса Критского, который, по окончании войны с Персеем, когда прекращена была всякая вражда, получил великие почести от аргивцев, причем ему был отделен особый священный участок земли; (8) а критским он назван впоследствии, когда здесь была погребена Ариадна. Ликей говорит, что когда храм вторично строился, был найден глиняный сосуд с прахом Ариадны, и что этот сосуд видел не только он, но и другие аргивцы. Около храма Диониса храм Афродиты Урании (Небесной).
Аргосская крепость [акрополь] называется Ларисой, по имени Ларисы, дочери Пеласга; по её имени названы еще два города в Фессалии — один при море, другой при реке Пенее.
24·. Если войти в акрополь, будут следующие храмы: Геры Акрейской и Аполлона, построенного еще Пифаеем, по прибытии из Дельф. Статуя представляет стоящего бога, и называется Аполлон Дарадиот (Кряжевой), потому что эта местность называется Дирас (Кряж). В храме до сих пор даются прорицания, и происходят таким образом. Прорицает женщина, обязанная оставаться девою: раз в месяц, ночью, она приносит в жертву овна, вкушает его крови и этим вдохновляется. (2) К этому храму примыкает храм Аѳины Оксидерки (Острозрячей), созданный Диомидом, в благодарность за то, что в битве под Илионом Аѳина сняла слепоту с его глаз. Тут же и стадия, на которой происходят подвиги в честь Немейского Зевса и праздник Геры.
На левой стороне дороги в акрополь могила сыновей Египта216). Действительно, головы их были принесены сюда и похоронены здесь, а тела остались в Лерне, где жены их произвели убийство и, отрезавши головы, принесли сюда показать отцу свой подвиг. (3) На самом верху акрополя Ларисы, храм Зевса Ларисейского, без крыши; статуя бога, сделанная из дерева, уже не стояла на постаменте. Есть там еще замечательный храм Аѳины; здесь между разными пожертвованиями находится деревянная статуя Зевса, у которого, кроме двух обыкновенных глаз, есть еще третий глаз по середине лба. Говорят, этот Зевс, с именем «отцовский», стоял во дворе у Приама Лаомедонтова, и когда был взят Илион, Приам припал к его жертвеннику, а когда делали добычу, то сего Зевса взял Сѳенел Капанеев, и посвятил в этот храм. (4) Значение трех глаз объясняют так: Зевс царствует на небе, — это всякому известно; он же властвует под землею, как свидетельствует Гомер, называя его «Зевс подземный и великая Персефония»; а Эсхил Евфорионов называет Зевса царем и на море. Поэтому неизвестный художник представил одного и того же бога, смотрящего тремя глазами, как властвующего над тремя известными частями мира.
(5) [От Аргоса до Епидавра]. Из Аргоса идут дороги в разные части Пелопонниса. По дороге, ведущей в Аркадию к городу Тегее, направо будет гора Дикона, с великолепными кипариссами: на вершине её храм Артемиды Орфии (Высокой) с бело–мраморными статуями Аполлона, Лито и Артемиды, творениями, как говорят, Поликлита; а если сойти с горы, то на левой стороне большой дороги будет храм Артемиды, (6) а немного дальше, с правой стороны дороги, будет гора, называемая Хаон: у подошвы ее растут плодовые деревья, и видно, как вытекает поток Ерасин. Воды его текут из Аркадского Стимфала, совершенно также, как Риты текут из Еврипа и около Елевсина вливаются в тамошнее море. При извержении Ерасина из гор, находятся жертвенники Пану и Дионису, которому кроме того устраивается известный праздник «тирва».
(7) Возвратившись на Тегейекую дорогу, направо от так называемого Троха [Бега], будут Кенхреи. Откуда произошло это имя, неизвестно: говорят только, что и это название дано от сына Пирины Кенхрия. Там же находится полиандрия (общая могила) аргивцев, победивших лакедемонян в сражении при Исиях. Сражение это, по моим исследованиям, произошло в архонтство в Аѳинах Писистрата, в 4 м году олимпиады, в которую одержал победу в стадии аѳинянин Евривот. Спустившись совсем вниз, будут развалины некогда аргосского города И сии, при котором и произошло упомянутое побоище.
25. Дорога из Аргоса в Мантинею ведет не по той местности, что в Тегею, но начинается от тех ворот, что против Дирады. На этой дороге построен храм с двумя входами — с востока и с запада. С восточной стороны стоит деревянная статуя Афродиты, с западной — Арея. Статуи эти, будто бы, посвящены Полинином и соучастниками его похода — аргивцами.
(2) Дальше, перейдя ручей Харадр, будет Иноя, получившая название, по словам аргивцев, от Инея. Этот Иней, будто бы, царствуя в Этолии, был лишен власти сыновьями Агрия и пришел в Аргос под защиту Диомида. Последний оказал ему всякую поддержку и даже ходил войной на Калидонию, но остаться с ним не мог и предложил Инею следовать в Аргос. Здесь Диомид чтил Инея так, как чтут только деда, и, после его смерти, похоронил его в той местности, которую после аргивцы назвали «Иноя». (3) За Иноей возвышается гора Артемисия с храмом Артемиды на вершине горы. На этой же горе находятся истоки р. Инаха. Действительно, там есть ключи, но вода течет не на далеком пространстве. Более там нет ничего замечательного.
(4) Другой путь от ворот Дирадских ведет на Лиркию. Сюда, говорят, бежал Линкей, один из всех 50-ти братьев, спасшийся от смерти, и когда прибежал, зажег факел, — а он условился с Ипермнистрой зажечь факел, когда достигнет безопасного места, — и она тоже зажгла факел в Ларисе, давая знать, что и сама вне опасности. Потому аргивцы ежегодно устраивают праздник с факелами. (5) Местность эта тогда называлась Линкия, а когда впоследствии поселился здесь побочный сын Аванта Лирк, названа Лиркией. Между развалинами нет ничего замечательного, разве изображение Лирка на мраморной доске. От Аргоса до Лиркии будет почти 60 стадий, и от Лиркии до Орней столько же. О городе Лиркии, который был безлюдный уже во времена похода на Илион, Гомер не упоминает в перечислении городов, но об Орнеях, как принадлежавших по положению к Аргосской области, упоминает еще раньше, чем о Флиунте и Сикионе. (6) Название произошло от Орнея, сына Ерехѳеева, у которого был сын Петео, и внук Менесфей, помогавший Агамемнону вместе с аѳинянами разрушить царство Приама. От этого–то Орнея дано название города, но впоследствии аргивцы выгнали жителей и расселили их по Аргосу. В Орнеях два храма: Артемиды с стоящей статуей богини и храм всех богов. За Орнеями начинаются границы сикионской и флиунтскои областей.
(7) Если идти из Аргоса в Епидавр, на правой стороне будет здание, очень похожее на пирамиду, с рельефными изображениями аркадских щитов. Здесь, говорят, происходило сражение Прета с Акрисием, из–за власти, и так как сражение было нерешительное, и один не мог осилить другого, то они кончили мирным соглашением. Говорят, что сражались тогда, и они и войско, впервые вооруженные щитами. Павшим с той и другой стороны, — ибо это были горожане и родичи, — поставлен этот общий памятник.
(8) Пройдя дальше оттуда и повернувши направо, будут развалины Тиринѳа. Жители его тоже были выселены аргосцами и, для увеличения города, поселены в Аргосе. Герой Тиринѳ, по имени которого город получил название, был сын, будто бы, Арга, внук Зевса; а стена, оставшаяся одна только из развалин, построена циклопами из дикого камня такой величины, что пара мулов не в состоянии сдвинут с места даже самый малый камень; а для большей прочности к большим камням, еще в древности, прилажены малые камни.
(9) Если спуститься к морю, будут палаты дочерей Прета, а если вернуться на большую дорогу, то придем в Мидию, которая будет влево. Здесь, говорят, царствовал Илектрион, отец Алкмины; но теперь от Мидии осталось одно только место.
(10) Отсюда прямая дорога в Епидавр, и здесь будет поселение Лисса, с храмом Аѳины и деревянной статуей богини, ничем не отличающейся от статуи в Ларисской крепости. Над Лиссой возвышается гора Арахноя [Паутина], в древности, при Инахе, называвшаяся Саписелатон; на ней два жертвенника: Зевсу и Гере. Когда нет дождя, здесь приносят жертвы.

[Побережье].

26. [Епидавр]. При Лиссе аргосская область сходится с эпидаврийскою; но прежде, чем достигнуть города, будет храм Асклипия. Кто населял эту страну до прибытия Епидавра, мне неизвестно; даже о потомках Епидавра я не мог ничего разузнать у местных жителей. Говорят только, что перед прибытием в Пелопоннис дорян, здесь царствовал Питирей, сын Ионов, потомок Ксуѳа, без боя уступивший страну Диифонту и аргивцам; (2) что Питирей, вместе с горожанами, отправился в Аѳины, где и остался, а Диифонт с аргивцами стал владеть Епидаврией, но но смерти Тимена Диифонт и Ирниѳо, враждовавшие с сыновьями Тимена, отделились от прочих аргивцев, тем более, что войско стояло более за Диифонта и Ирниѳо, чем за Киса и его братьев. (3) Епидавр, от которого страна получила имя, по словам илийцев, был сын Пелопа; по мнению аргивцев и по словам поэмы «Великие Иэи», отцом его был Арг, дед Зевс, а сами епидаврийцы происхождение Епидавра производят от Аполлона, который, будто бы, был отцом Епидавра.
(4) Посвящение страны Асклипию произошло по следующему случаю. Под предлогом посмотреть страну, а на самом деле, чтобы узнать число жителей и военные их силы, в Пелопоннис пришел Флегия, славнейший воин своего времени, который, при всяком нападении, обирал жителей и угонял скот; но его сопровождала дочь (Коронида), скрывавшая от отца свою беременность от Аполлона. В Епидавре она родила мальчика и оставила его на горе Титѳии [Соска], называвшейся тогда «Миртия», но одна из пасшихся на горе коз стала кормить его молоком, а сторожевая собака от стада стеречь. (5) Когда Аресфан, — так звали пастуха, — не досчитался одной козы и заметил пропажу собаки, стал повсюду искать, и когда нашел, хотел мальчика взять на руки, но, как только подошел, от мальчика сверкнула молния; и пастух, догадавшись, что это бог, в страхе ушел назад. И вот скоро повсюду, по морю и по суше, разнеслась молва, что явился мальчик, который не только исцеляет больных, но и воскрешает мертвых.
(6) Но есть другой рассказ: будто Коронида, носившая уже Асклипия [от Аполлона], сочеталась с Исхием, сыном Елата, и Артемида, желая отомстить за оскорбление Аполлона, умертвила Корониду, а младенца, когда мать уже лежала на костре, Ерм исторгнул из пламени. (7) По третьему рассказу, который мне кажется наименее вероятным, Асклипий был сын Арсинои, дочери Левкиппа. Когда аркадянин Аполлофан приходил в Делфы и спрашивал бога, не от Арсинои ли· родился Асклипий и не мессинский ли он горожанин, Пиѳия отвечала так:
«О, великая радость для всех смертных, Асклипий! тебя родила дочь Флегии, сочетавшаяся со мной любовью, прекрасная Коронида, на гористом Епидавре».
Это изречение показывает, что Арсиноя не была матерью Асклипия, а Исиод или другой поэт выдумал, чтобы польстить мессинцам, и вставил в стихотворения Исиода. (8) Что Асклипий родился в Епидавре, доказывает еще вот что: все замечательнейшие празднования Асклипия заимствованы из Епидавра. Таким образом, в Аѳинах устроены таинства, и тот день, в который они совершаются, называется «Епидаврии», и это имя идет с того дня, как начали чествовать бога Асклипия; точно также Архия Аристехмов, получив рану на охоте около Пиндаса и исцелившись в Епидавре, (9) ввел чествование Асклипия в Пергаме, а из Пергама почитание Асклипия перешло в Смирну, где до сих пор при море находится храм Асклипию; Асклипий в Киринейских Валаграх, именуемый «Врач», тоже из Епидавра, а по образу Киринейского построен храм Асклипию на острове Крите в Левине, и разница между празднованием в Киринее и в Епидавре состоит только в том, (10) что киринейцы жертвуют козу, а епидаврийцы этого не делают. А что Асклипий издревле был богом, а не получил эту славу со временем, из это я имею разные доказательства, между прочим и то, что у Гомера говорит Агамемнон о Махаоне: «Талѳивий, как можно скорее назови Махаона, Асклипиева смертного сына», т. е. как бы говорит: «сына бога Асклипия».
27. Священная роща Асклипия со всех сторон окружена горами. Здесь, как и на о-ве Дилосе, внутри священной ограды не дозволяется умирать, а женщинам рожать; жертва, приносит ли ее епидавриец, или иноземец, должна быть съедена тоже внутри ограды, — как это делается и в Титане.
(2) Статуя Асклипия размерами на половину меньше Олимпийского Зевса в Аѳинах; сделана из золота и слоновой кости. Надпись на статуе показывает, что это произведение паросского художника Фрасимида Аригнотова. Асклипий представлен сидящим на троне; в одной руке держит жезл, в другой змею за голову, и при нем лежит собака. На троне изображены подвиги аргосских героев: Веллерофонт, побеждающий Химеру, и Персей с головой Медусы.
За храмом находится здание, в котором сидят обращающиеся к богу. (3) Здесь же воздвигнуто круглое здание из белого мрамора, называемое Фолос, весьма замечательное. Там есть две картины Павсия: одна — Ерот, бросивший лук и стрелы и взявший лиру, другая — Пьянство, пьющее из стеклянного сосуда; но сосуд так нарисован, что сквозь стекло видно лицо женщины. Внутри священной ограды в прежние времена стояло очень много мраморных плит с надписями; теперь их осталось только шесть. На них написаны имена мужчин и женщин, исцеленных Асклипием, болезней — какими кто страдал, и способ исцеления. Надписи на дорийском наречий. (4) Отдельно от других стоит старая плита, которая гласит, что Ипполит посвятил богу 20 коней. Предание арикийцев подтверждает эту надпись: именно, что Асклипий воскресил Ипполита, умершего от проклятий отца, Фисея, но, возвратившись к жизни, Ипполит не захотел простить отцу, и не смотря на его мольбы ушел в Италию, к арикийцам, и там сделался царем и построил храм Артемиде со священной рощей, в которой еще при мне устраивались состязания в единоборстве, и полученная награда посвящалась богине; но к участию в состязании лица свободные не допускались, а только рабы, бежавшие от господ.
(5) В святилище епидаврийцы имеют и театр, по моему мнению, весьма замечательный, потому что, напр., римские театры своим богатством превосходят все театры, а по величине епидаврийский театр уступает и аркадскому в Мегалополе, но в красоте и в гармонии разве может какой архитектор сравниться с Поликлитом? Поликлит строил и этот театр, и вышеупомянутое круглое здание. В роще есть еще храм Афродиты, статуя Ипионы [Кротости], святилище Афродиты и Фемиды, стадион, как вообще у эллинов, из насыпной земли, и источник, замечательный разными украшениями, особенно прикрытием. Пожертвования сенатора Антонина, сделанные при нас, следующие: купальня Асклипия, храм богов Епидотов (благодетелей), храм Игиеи, Асклипия и Аполлона, с именем «Египетский». Он же восстановил крытую галерею Котия, у которой была развалившаяся крыша, как сделанная из необожженного кирпича. Затем, так как епидаврийцев, окружающих храм, очень стесняло то обстоятельство, что женщины не могли под храмом рожать, а больные должны были умирать под открытым небом, то, во избежание этого неудобства, Антонин выстроил особое здание, где женщинам позволялось рожать, а больным умирать.
(7) Над рощей Асклипия возвышаются две горы: Титѳия и Кинортия с древнейшим храмом Аполлона Малеата, а все что окружает храм и водоем, в который стекается дождевая вода из храма, все это сооружено для епидаврийцев Антонином.
28. Остальные драконы и еще одна порода змей с желтоватой кожей считаются посвященными Асклипию; к человеку они кротки, но водятся только в Епидаврийской земле. Тоже самое, впрочем, бывает и в других странах: напр., земные крокодилы, не менее двух локтей, водятся только в Ливии; из одной Индии получаются, между прочим, и попугаи; а больших змей, достигающих в длину более 30 локтей, епидаврийцы считают не драконами, но совершенно особой породой.
(2) Если подниматься на гору Кориф, там на дороге будет особенное растение, так называемая крученая маслина, которой дан такой вид рукою Иракла. Но думал ли Иракл поставить этим границу и асинейцам в Арголиде, решить не могу, потому что, при опустошенности страны, указать другую ясную границу невозможно. На вершине горы Корифа храм Артемиды, о котором Телесилла упоминает в своих песнях.
(3) Если сходить в город Епидавр, будет местность, заросшая дикой маслиной, называемая Ирниѳия. Изложу, что говорят об этом епидаврийцы и что более правдоподобно. Кис и другие сыновья Тимена хорошо знали, что более коего досадят Диифонту тем, если им удастся разлучить его с женой Ирниѳо. Поэтому Корин и Фалк, — младший брат, Агрей, не сочувствовал этому, — отправились в Епидавр и, поставивши колесницу под городской стеной, послали глашатого к сестре с приглашением прийти к ним для переговоров. (4) Когда она явилась, братья стали обвинять Диифонта и умолять Ирниѳо возвратиться в Аргос, обещая при этом выдать ее замуж за человека более богатого и владеющего большим количеством земли и людей. Но Ирниѳо, оскорбленная такими словами, отвечала, что мужа своего любит и что Диифонт пред Тименом зять безукоризненный, тогда как они скорее могут назваться не сыновьями, а убийцами Тимена. (5) На это братья ничего не отвечали, но схватили ее в колесницу и увезли. Когда один из епидаврийцев дал знать об этом Диифонту, Диифонт со всею скоростью поспешил на защиту Ирниѳо, а с ним и епидаврийцы. Настигши похитителей, Диифонт Корина убил, но на Фалка, который держал Ирниѳо, боялся направить удар, чтобы не убить ее, и хотел так отнять, но Фалк, ухватив Ирниѳо, тем сильнее стал тащить ее, и так как она тогда носила, то там же и скончалась. (6) Заметивши, что он сделал со своей сестрой, Фалк погнал скорее колесницу, и ушел, прежде чем на него сбежались все епидаврийцы. Тогда Диифонт и его сыновья, — у него были уже сыновья: Антимен, Ксанфипп и Аргий и дочь Орсовия, вышедшая потом замуж за Памфила Эгимиева, — подняли тело Ирниѳо и погребли на том самом месте, которое со временем названо «Ирниѳия». (7) Там для Ирниѳо, как героини, устроили святилище (героон) и стали воздавать ей почести, употребляя для этого растущую здесь маслину и другие деревья, отчего произошел обычай ничего здесь не ломать и не брать домой, а оставлять на месте, как посвященное Ирниѳо.
(8) Не вдалеке от города два памятника: один Мелиссы, жены Периандра Кипселова, другой Прокла, отца Мелиссы, который был таким же владетелем в Епидавре, как его зять, Периандр, в Коринѳе.
29. Достопримечательности в Епидавре еще следующие: священный участок Асклипия и статуи Асклипия и Ипионы (кротости), будто бы, жены Асклипия: статуи из паросского мрамора и стоят под открытым небом. В городе храмы: Диониса и Артемиды со священной рощей; статуя Артемиды — как будто богиня на ловле. Есть еще святилище Афродиты. Храм у пристани, на мысе, выдающемся в море, говорят, Геры; а Аѳину в акрополе, замечательное деревянное изваяние, называют «Киссея».
(2) [Остров Эгина] Против Епидавра лежит остров Эгина. Говорят, жителей здесь в древности нt было, и на бывший необитаемый остров Зевс послал Эгину, дочь Асопа, от которой дано имя острову вместо прежнего «Эноны», а затем, по просьбе возмужавшего Эака — дать жителей, Зевс произвел людей из земли. Однако эгиняне не могут указать более ни одного царя, кроме Эака, так как из сыновей Эаковых ни один здесь не остался. Пилей и Теламон должны были бежать вследствие убийства Фока, а сыновья Фока поселились около Парнаса, в нынешней Фокиде, — (3) хотя это название существовало и прежде, от Фоки Орнитионова, прибывшего сюда одним поколением раньше. При этом Фоке, Фокидой называлась страна около Тиѳореи и Парнаса, а при Фоке Эаковом этим стали называться и соседние места, так точно как минийцами называются минийцы орхоменские и минийцы в локрской Скарфии.
(4) От Пилея произошли епирские цари, а от Теламона пошел род Аякса, и так как Аякс вел более частную жизнь, то род его не был особенно знаменит, исключая двух, особенно прославившихся: Милтиада, предводительствовавшего аѳинянами при Мараѳоне, и его сына Кимона; но потомки Тевкра царствовали в Кипре до Евагора.
О Фоке поэт Асий говорит, что от него родились Панопей и Крис, от Панопея Епий, который, по словам Гомера, под Троей построил деревянного коня, а у Криса был внук Пилад, рожденный от сына Крисова Строфия и Анаксивии, сестры Агамемнона. Вот это — три колена так называемых Эакидов, которые с самого начала разошлись в разные страны. (5) Впоследствии часть аргивян, занявших с Диифонтом Епидавр, перешла на Эгину, и, расселившись вместе с древними егинянами, аргивцы ввели здесь дорийский язык и дорийские обычаи. Могущество эгинян очень возросло, так что они кораблями были сильнее аѳинян, а в персидскую войну представили самое большее число кораблей после аѳинян. Но их могущество не удержалось навсегда: изгнанные аѳинянами из острова, они, по предложению лакедемонян, поселились в Арголиде, в Ѳирее, и хотя, по уничтожении аѳинского флота в Геллеспонте, и возвратились на остров, но прежнего богатства и могущества не возвратили. (6) Для судоходства остров Эгина самый неудобный, так как окружен надводными и подводными скалами. Говорят, что это устроил еще Эак, во избежание морских разбоев и нападений от неприятеля.
Около самой пристани, где обыкновенно останавливаются корабли, стоит храм Афродиты, а на самом видном месте города — так называемый «Эакион», четырехугольное пространство, окруженное оградой из белого мрамора, у которой, при входе, стоят статуи эллинов, ходивших некогда послами к Эаку. Причина этого посольства, по словам эгинян и всех эллинов, была следующая. (7) Когда Элладу постигла засуха, так что не было дождя ни в Пелононнисе, ни за Исѳмом, эллины послали в Делфы спросить, что за причина и как избавиться от этого бедствия. На это Пиѳия отвечала, что нужно умилостивить Зевса и что умилостивителем должен быть Эак. Поэтому от каждого города пошли послы к Эаку, и он, принесши жертву Зевсу Всеэллинскому (Панэллинию) и помолившись, призвал дождь на Элладу. (8) Этих–то послов к Эаку и изваяли эгиняне. Внутри ограды растут с давних пор маслины, и находится жертвенник, едва возвышающийся над землею. Под этим жертвенником похоронен Эак, но это священная тайна.
(9) Против Эакиона могильная насыпь Фока, кругом обнесенная каменной оградой, и на ней положен дикий камень. Говорят, когда Теламон и Пилей приглашали Фока к состязанию в пентафле, то этот камень был вместо диска. На состязании, когда очередь пришла Пилею бросать камень, он нарочно попал им в Фока, желая этим угодить матери, потому что Теламон и Пилей родились от дочери Скирона (Ендеиды), а Фок родился от сестры её, Фетиды, — если только правдиво, что говорят эллины, — и мне кажется, что впоследствии Пилад придумал убийство Неоптолема именно в отмщение за это убийство, а не только ради дружбы к Оресту. (10) Когда Фок от этого удара умер, братья сели на корабль и бежали (в Саламин). Потом Теламон посылал глашатая сказать отцу, что он не виновен в смерти Фока, но Эак не позволил ему выйти на берег, а сказал, чтобы он защищался или с корабля, или с насыпи, которую сам должен сделать в море. Тогда Теламон ночью вступил в так называемую «тайную пристань», и сделал насыпь, которая существует и до сих пор; но так как его признали виновным в соучастии в убийстве Фока, то он уехал обратно в Саламин.
(11) Не далеко от «тайной пристани» театр, по величине и по всему устройству совершенно в роде Епидаврского. За театром устроено ристалище (стадион), одна сторона которого прилегает к театру, так что стены их служат взаимной подпорой.
30. Недалеко один от другого стоят три храма: Аполлона, Артемиды и Диониса. Статуя нагого Аполлона — деревянная, местного ваяния; Артемида и Дионис в одеждах; Дионис представлен с бородой. Храм Асклипия находится в другом месте; сидящая статуя из мрамора.
(2) Из богов эгиняне наиболее чтут Екату, и ежегодно совершают ей таинства, установленные будто бы фракийцем Орфеем. Храм Екаты имеет ограду; статуя деревянная, работы Мирона, имеет одно лицо и одно тело. Мне кажется, что Алкамен первый представил Екату с тремя сросшимися туловищами, которую аѳиняне называют «Епипиргидия» и которая стоит в Аѳинах около храма Бескрылой Победы (Ники).
(3) Если идти на эгинскую гору Зевса Панэллиния, будет храм богини Афеи [Исчезающей], в честь которой Пиндар написал эгинянам стихотворение. На острове Крите об этой богине рассказывают следующее, совершенно местное предание. У Карманора, который очистил Аполлона от убийства Пифона, был сын Еввул, а у Еввула была дочь Карма; от этой Кармы и от Зевса родилась Вритомартис, проводившая время в бегании и в охоте и очень любимая Артемидой, но, спасаясь от любви Миноса., она бросилась в море, попала в расставленные на рыбу сети (диктиа) и утонула. Артемида сделала ее богиней, а критяне и эгиняне стали воздавать ей почитание, и эгиняне говорят, что она являлась на их острове.
(4) В Эгине ее называют Афеей, а в Крите — Диктинной. На горе Панэллинии, кроме храма Зевса, нет ничего достойного внимания. Храм, говорят, построен еще Эаком. Что касается рассказа об Авксисии и Дамии, как в Епидавре не было дождя, как епидавряне, по прорицанию, сделали статуи Авксисии и Дамии из аѳинской маслины, как затем аѳиняне овладели этими статуями, а епидавряне перестали платить аѳинянам вопреки условию, как затем погибли прибывшие в Эгину за статуями аѳиняне, все это подробно рассказано Геродотом и я не стану повторять: скажу только что я сам видел эти статуи и приносил им жертвы так точно, как это принято в Елевсине. (5) Вот все, что по поводу Эгины можно сказать об Эаке и его подвигах.
[Тризин]. С Епидаврией граничит Тризин, где, как и в других местах, любят хвалить свое местное. Там говорят, что первый человек в их стране был Ор, — мне кажется, что это был египтянин и что имя «Ор» совсем не эллинское, — что он был царем здесь и что от него страна названа была Ореей, а когда после Ора принял власть Алоин, сын Посидона и его дочери Лииды, страну стали называть Алфипией. (6) В царствование Алфипа произошел спор за страну между Посидоном и Аѳиной, но пришлось им владеть сообща: так приказал Зевс. Поэтому тризиняне почитают Аѳину под именем Полиады и Сфениады, а Посидона под именем царя. Действительно, на древних монетах изображен трезубец и голова Аѳины. (7) После Алфипа царствовал Сарон, который будто бы построил храм Артемиде Саронидской, в приморском заливе — болотистой, далеко простирающейся местности, так что чрез это и самый залив назывался Ѳивейским. Но Сарон очень любил охоту, и однажды, преследуя лань, бросился за нею в море. Лань поплыла дальше, а Сарон, с жаром преследуя добычу, попал на глубину, где уже не мог бороться с волнами и утонул. Тело его было выброшено волнами Ѳивейского залива в роще Артемиды, и здесь похоронено в священной ограде, а залив из Ѳивейского переименован в Саронидский. (8) Кто был после царем, тразинянам неизвестно, до Иперита и Анфа, которых они считают сыновьями Посидона и Алкионы, дочери Атланта, и которые, по их словам, построили города: Иперию и Анфию, а сын Анфа, Астий, наследовавший власть от отца и дяди, переименовал город Анфию в Посидониаду. Когда же к Астию прибыли Тризин и Питѳей, то вместо одного образовалось три царства, и сии сыновья Пелопа получили большую силу. (9) Это видно из того, что, по смерти Тризина, Питѳей соединил оба города, Иперию и Анфию, и назвал по имени брата, Тризином. Много лет спустя, потомки Астия Анеова должны были выселиться из Тризина в Карию, где основали города Аликарнасс и Минд; а сыновья Тризина Анафлист и Сфитт переселились в Аттику и дали имя образовавшимся от них поселкам. О Фисее, Питѳеевом племяннике, я не стану говорить, ибо это всем известно; (10) но должен прибавить еще следующее: по возвращении ираклидов, тризиняне приняли в сожительство тех дорян, которые пришли из Аргоса, потому что прежде сами были подвластны аргивянам, — и Гомер в своем перечислении называет их подвластными Диомиду: Диомид и Евриал Микистеев предводительствовали аргивянами под Троей, как опекуны малолетнего Кианиппа, сына Эгиалеева; но Сѳенел, как я сказал уже раньше, происходил из более знатного рода — Анаксагоридов: ему–то собственно и принадлежало аргивское царство. Вот все, что относится к истории Тризина, исключая основанных ими поселений. Теперь изложу устройство храмов и другие достопримечательности.
31. На главной площади Тризина храм и статуи Артемиды Сотиры (Спасительницы). Говорят, храм построен Фисеем по возвращении из Крита, в память победы над Астерионом, сыном Миноса.
Этот подвиг Фисея считается величайшим, но не потому что Астерион храбростью превосходил всех убитых Фисеем, а потому, что Фисей нашел выход из лабиринта и, совершив подвиг, успел бежать. Именно это доказывает, что Фисей и его спутники спаслись по особенному божьему промышлению. (2) В этом же храме находятся жертвенники так называемым подземным богам: здесь, говорят, Семела вынесена Дионисом из Аида, сюда же приведен подземный пес. Я полагаю, что Семела, как жена Зевса, вовсе не умирала, а свое мнение о собаке из Аида изложу в другом месте. (3) За храмом находится гробница Питѳея, на которой поставлены три трона из белого мрамора, на которых будто бы Питѳей давал суд вместе с другими двумя судьями.
Не вдалеке отсюда храм муз, построенный будто бы Ардалом, сыном Ифеста, изобретателем флейты, так что от него и музы называются ардалидами. Здесь же, говорят, Питѳей учился красноречию и написал книгу, изданную одним епидаврийцем, которую и я читал. Но вдалеке от храма муз древний жертвенник, тоже поставленный будто бы Ардалом. На атом жертвеннике приносят жертвы музам и Сну, который будто бы из всех богов наиболее любим музами. (4) Около театра храм Артемиды Ликейской, построенный Ипполитом. Относительно названия я ничего не мог узнать у местных путеводителей. Мне кажется, что название Ликейской (Волчьей) произошло оттого, что Ипполит уничтожил волков (ликос), наносивших много вреда Тризинии, а может быть это было название Артемиды у амазонок, от которых Ипполит происходил по матери; может быть есть и другая причина, мне неизвестная. Перед храмом находится камень, считающийся священным: на нем, говорят, девять тризинских мужей очищали Ореста от убийства матери.
(5) Немного подальше от храма Артемиды Никейской будут жертвенники, находящиеся в некотором расстоянии один от другого. Первый жертвенник посвящен Дионису, названному, по некоему прорицанию, спасителем; второй — -Фемидам, поставленный будто бы Питѳеем; третий, очень справедливо названный жертвенником Солнца Освободителя (Илия Елевѳерия), поставленный после избавления от рабства Ксеркса и персов. (6) Там же храм Аполлона Феария (Зрителя), построенный будто бы Питѳеем, древнейший из известных мне храмов. В Ионии, у фокейцев, тоже есть древний храм Аѳины, который поджег некогда мидянин Арпаг; у самосцев опять есть древний храм Аполлона Пиѳийского: но эти храмы построены гораздо позже Тризинского. Находившаяся при мне статуя — пожертвование Авлиска, работы тризинянина Ермона; его же работы и статуи Диоскуров.
(7) На главной площади, в крытом переходе, мраморные статуи женщин и детей. Это те аѳинянки, которых аѳиняне, при нашествии персов, отдали под защиту тризинян вместе с детьми, когда сами решились оставить город и не встречать персов сухопутными силами. Конечно, это статуи не всех аѳинянок, потому что их было очень много, а только знатнейших. (8) Пред храмом Аполлона здание, называемое Палатка Ореста. Известно, что прежде очищения от крови матери, ни один тризинянин не хотел пустить Ореста в дом; потому они поместили его здесь и кормили, пока последовало очищение, — и до сих пор еще потомки совершивших очищение, в известные дни, устраивают здесь обед, — а затем очистительную жертву зарыли здесь же, не далеко от палатки, и из неё выросло лавровое дерево, которое при мне еще было и росло пред Палаткой.
(9) Между прочим, Ореста очищали водою из «конского источника» (Иппокрина), — потому что и в Тризине есть «конский источник», и рассказ о нем такой же, как в Виотии, именно, что Пигас ударил копытом в землю, и оттуда выступила вода, что Веллерофонт приходил в Тризин просить у Питѳея Эфру в жены, но прежде женитьбы должен был бежать из Коринѳа. (10) Там же статуя называемая Ерм Полигий (Всесильный). Около этой статуи, говорят, Иракл положил свою дубину, и она была из оливкового дерева, и принялась, если это правда, и пустила ростки. И до сих пор растет там оливковое дерево, а Иракл будто бы нашел это дерево около Саронидского залива и вырезал из него дубину. Есть еще храм Зевса, по имени, Спасителя. Поставил его, говорят, царствовавший здесь Астий, сын Анфы. Есть еще источник, называемый Хрисороя (Златотечный). Когда была девятилетняя засуха и во все время не было дождя, в других местах все воды высохли; одна Хрисороя продолжала течь по прежнему.
32. В честь Ипполита Фисеева отделен прекрасный участок земли с храмом и древней статуей. Говорят, все это сделал ее Диомид; он же первый будто бы принос Ипполиту жертву. Жрец для этого храма избирается на всю жизнь, и жертва совершается ежегодно. Между прочим, здесь есть еще такой обычай: перед браком каждая девушка отрезывает локон волос и приносит в храм в жертву Ипполиту. Тризиняне не признают смерти Ипполита оттого, чтобы его понесли лошади, даже не знают его могилы, и говорят, что так называемый небесный «Возница» именно и есть Ипполит, получивший такую честь от богов.
(2) Внутри священного участка храм Аполлона Епиватирия (Хранителя кораблей), построенный Диомидом, когда он избежал бури, настигшей эллинов, при возвращении из Илиона; он же, будто бы, первый устроил Аполлону Пиѳийские игры. Дамии и Авксисии здесь тоже воздают почтение, но рассказ о них здесь иной, чем в Епидавре и на Эгине. Здесь говорят, что эти девушки прибыли из Крита, но так как в городе было всеобщее восстание, то противники и их побили камнями, и им установлен праздник Лифоволии (Камнебросание). (3) По другую сторону священного участка так называемый «стадион Ипполита» и над ним храм Афродиты Катаскопии (Надзирающей), потому что, будто бы, влюбленная Федра оттуда смотрела на Ипполита, когда он предавался гимнастическим упражнениям. Там и теперь еще стоит миртовое дерево, как я уже раньше сказал, с проколотыми листьями: когда Федра изнемогала от любви и не могла найти никакого утешения, то излила свою горечь на листьях этой мирты. (4) Там же могила Федры, несколько дальше от могилы Ипполита, а могила Ипполита насыпана недалеко от миртового дерева. Статую Асклипия делал Тимофей, но тризиняне говорят, что это не Асклипий, но Ипполит. Видел я и дом Ипполита; перед ним течет «Ираклов источник»: по словам тризинян, эта вода была открыта Ираклом. В акрополе храм Аѳины Сфениады; (5) деревянную статую богини делал египтянин Каллон, ученик Тектея и Ангелиона, делавших статую Аполлона в Дилосе, а эти учились у Дипина и Скиллида.
(6) Если спуститься оттуда вниз, будет храм Пана Литирия (Избавителя), потому что некогда, во время моровой язвы, постигшей Тризин и особенно Аѳины, Пан послал тризинским властям сон, который открыл им исцеление. Если выйти в поле, будет храм Исиды и над ним храм Афродиты Акреи: этот, второй храм построили для своей митрополии аликарнасцы, а статую Исиды посвятил народ тризийский.
(7) Если идти через горы, в Ермиону, будет источник реки Иллика, прежде называвшегося Таврием, и скала Фисеева, так названная, после того как Фисей нашел под ней обувь и меч отца своего Эгея, а прежде она называлась жертвенником Зевса Сфения (Всесильного). Около скалы храм Афродиты Нимфы (Невесты), построенный Фисеем, когда он взял жену, Елену.
(8) За городской стеной храм Посидона Фиталмия [Питателя растений]. Говорят, некогда Посидон, гневаясь на тризинян, лишил их страну всех плодов земных: семена и корни растений до тех пор были покрыты водой, пока, наконец, жители умилостивили его жертвами и обетами. Выше Посидонова храма храм Димитры Фесмофоры (Законоположницы), поставленный, будто бы, Алфипом.
(9) Если сойти в пристань, которая называется «в Келендер», будет местность «Генеѳлия» [Колыбель] — место рождения Фисея, как говорят; а перед этой местностью храм Арея, на месте победы Фисея над амазонками, которые, вероятно, были из тех амазонок, что сражались с Фисеем и аѳинянами в Аттике.
(10) Если идти к Псифейскому морю, но дороге будет встречаться дикая крученая маслина, называемая «рахос». Этим именем тризиняне называют всякое бесплодное оливковое дерево: маслину и оливу, а крученою называют потому, что об это дерево зацепилась и опрокинулась колесница Ипполита. Не далеко отсюда храм Артемиды Саронийской, о чем я уже говорил. Прибавлю еще, что тризиняне ежегодно устраивают праздник в честь Артемиды, называемый «Саронии».
33. [Острова тризинские]. Тризинянам принадлежат острова; один лежит так близко к тризинскому материку, что его легко перейти в брод. Прежде он назывался Сферия, — на нем есть гробница Сфера, будто бы, возницы Пелопа, — а после назван Иера (Священный), по следующему поводу: по повелению Аѳины в сновидении, на этот остров пришла Эфра совершить возлияние, и здесь сочеталась с Посидоном, после этого поставила храм Аѳине Апатурии, а остров назвала Священным: оттуда произошел тризинский обычай, чтобы девушки, пред вступлением в брак, посвящали пояс Аѳине Апатурии.
(2) Остров Калаврия в древности, говорят, был посвящен Аполлону, когда еще Делфы принадлежали Посидону; говорят также, что они поменялись этими местами, и при этом указывают на следующее изречение прорицалища: «Одинаково владеть Дилом и Калаврией, священной Пифой и ветрообильным Тенаром». Там есть и священный храм Посидона; жрицей — девушка до наступления поры замужества. (3) Внутри священной ограды — памятник Димосѳену. И мне кажется, что на этом человеке, как и раньше еще на Гомере, божество вполне показало, что оно завистливо. Гомер, потерявший зрение, был тесним еще другим несчастьем: он был так беден, что повсюду ходил нищенствуя. Точно также Димосѳену пришлось в старости испытать изгнание и самого себя лишить жизни. И другие говорили, и сам Димосѳен заявлял, что денег, привезенных Арпалом из Азии, он не брал. (4) Я расскажу, что дальше было: Арпал бежал из Аѳин в Крит, но скоро после этого был убит своими же слугами; другие говорят, что Арпал был убит убийцами, подосланными македонянином Павсанией. Его казначей бежал в Родос, где был схвачен македонянином Филоксеном, — тем самым, который еще раньше требовал от аѳинян выдачи Арпала, — и на допросе должен был указать, кто сколько получил от Арпала.
(5) Получив эти сведения, Филоксен написал в Аѳины; но, перечисляя в письме всех — кто сколько получил, решительно не упоминает о Димосѳене, несмотря на то, что Димосѳен не только был ненавистен Александру, но был личный враг и самого Филоксена. Димосѳену возданы почести в разных местах Эллады и на острове Калаврии.
34. Значительная часть Тризинской земли тянется в море и образует полуостров, на котором находится городок Мефана, с храмом Исиды и с двумя статуями на площади — Ерма и Иракла. В 30 стадиях от Мефаны горячие источники. Говорят, они первый раз показались в царствование македонского царя Антигона Димтриева, но вода показалась не сразу, а сперва открылся огонь подземный, и когда огонь потух, потекла вода, которая и теперь течет — горячая и очень соленая. Купаться здесь нельзя, потому что вблизи нет холодной воды, чтобы развести, а плавать в море опасно: там много морских зверей, и наиболее морских собак. (2) Но особенно я удивлялся в Мефане вот чему: когда от Саронийского залива начинает дуть ливийский ветер, который очень вредит виноградным лозам, так что сохнут отростки, тогда два человека берут совершенно белого петуха, разрывают пополам и каждый со своей половиной бегут в разные стороны кругом виноградника, и затем, сойдясь на том месте, где разошлись, зарывают петуха. Такое средство придумали жители Мефаны против ливийского ветра.
(3) Девять маленьких островов, находящихся пред материком, называют островами Пелопа. Говорят, один из этих островов никогда не орошается дождем. Так ли это, не знаю, но мефаняне говорят, — · хотя и я сам видел, что люди разными жертвами и волхвованиями отвращают град.
(4) Мефана составляет полуостров Пелопонниса, начинающийся от Тризина, а к Тризинской области прилегает Ермионская. Основателем города Ермионы ермионяне считают Ермиона, сына Европова, а Европ был сын Форонеев. Тризинский писатель Ирофан считает Европа побочным сыном Форонея, потому что, будь он настоящий сын Форонея, власть над Аргосом не перешла бы к внуку Форонееву, Аргу, родившемуся от Ниовы, дочери Форонея. (5) Но я убежден, что если бы Европ умер раньше Форонея, даже как настоящий его сын, то и тогда ому нельзя было бы равняться с сыном Ниовы, который считался сыном Зевса, а Ермион выслан был после уже дорянами из Аргоса, для заселения. И войны, я думаю, никакой тогда не было; иначе о ней говорили бы аргивяне.
(6) Дорога из Тризина в Ерниону ведет около той скалы, которая прежде называлась жертвенником Зевса Сфония, а после того как Фисей нашел здесь отцовские следы, переименована в скалу Фисея. Если пойти отсюда по горной дороге, будет храм Аполлона, по имени, Платанистия, и селение Илей, где есть святилища Димитры и Коры, а у самого моря, на Ермионской границе, святилище Димитры, с именем, Фермасии. (7) В 80 стадиях оттуда мыс Скиллеон, названный так но имени Скиллы, дочери Ниса. Когда Минос, её предательством, взял Нисею и Мегары, то не только не захотел взять ее в жены, но велел критянам бросить в море. Тело её было выброшено на этот берег и здесь растерзано морскими птицами, так что могилы её не указывают.
(8) Если от этого мыса ехать назад морем, будет другой мыс — Вукефалы, и за ним три острова: Алиусса, с хорошей пристанью, Питиусса, и третий Аристерас. Минувши эти острова, будет опять мыс, далеко выдающийся из материка, Колифргия, а за ним остров, называемый Трикраны [Треглавый], и гора, выходящая из Пелононниса в море, Вупормф. На этой горе два храма: один Димитры и её дочери, другой Аѳины, называемый Промахормы. (9) Против горы Вупорфма остров Аперопия, а не далеко от Аперопии другой остров, Идрея. Дальше морской берег принимает форму полумесяца и простирается до мыса, на котором храм Посидону; таким образом, этот берег начинается на востоке и кончается на западе. Есть там и пристани. Длина этого побережья — около 7 стадий, ширина самая большая — три стадии. (10) На этом месте стояла древняя Ермиона; и теперь еще есть там священные места для ермионян: храм Посидона на самом берегу, не много подальше от моря на возвышении храм Аѳины и при ном развалины ристалища (стадиона), на котором будто бы состязались сыновья Тиндарея; также есть другой, небольшой храм Аѳины с обвалившейся крышей; кроме того, храмы: Солнцу, Харитам, Серапису и Исиде, и каменная ограда из больших, отборных камней, где совершаются таинства Димитры. (11) Вот все, что там имеют ермионяне. Нынешняя Ермиона находится в четырех стадиях от того мыса, на котором храм Посидона. Передней частью город расположен в долине и затем незаметно поднимается по горе Проне [Спина]. Город кругом обведен стеной.
О разных достопримечательностях Ермиопы я уже упоминал. Есть здесь храм Афродиты, называемой Понтии, или Лимении, со статуей из белого мрамора, замечательной размерами и художеством. (12) Кроме этого, есть еще другой храм Афродиты. Между разными почестями богине, здесь есть обычай: каждая девушка или вдова, выходящая замуж, приносит в этом втором храме жертву Афродите. Димитре, по имени, Фермасии, построено тоже два храма: один на Тризинской границе, на прежнем поселении, другой в самом городе.
35. Около этого храма храм Диониса Меланегида(Черноэгидного), в честь которого ежегодно устраиваются состязания в музыке, плавании и гонке судов, и раздаются награды. Дальше храм Артемиды, по имени, Ифигении, и медная статуя Посидона, одной ногой опирающегося на дельфина. Пройдя дальше, будет жертвенник Естии, — статуи нет, — на котором приносят ей жертвы. (2) Аполлону поставлено три храма с тремя статуями: один храм без всякого прозвания, другой Аполлону Пифаею, третий Аполлону Орию. Название «Пифаей» они переняли от аргивян, к которым первым, по словам Телесиллы, прибыл Пифаей, сын Аполлонов, еще будучи мальчиком; но почему называют Орием, этого не могу точно сказать. Вероятно, здесь было сражение за границы (орос) или мирное разбирательство, почему и воздали честь Аполлону Орию (Пограничному).
(3) Храм Тихи (Счастия), по словам ермионян, из самых недавних, с колоссальной статуей из паросского мрамора. Из двух колодцев один очень древний: вода стекает туда незаметно, но воды этой было бы достаточно для всего города; другой сооружен за моей памяти. Местность, откуда течет вода в колодезь, называется Лимон (Луг).
(4) Самый замечательный храм в Ермионе — Димитры, на горе Проне. Строителями его, по словам ермионян, были Климен, сын Форонеев, и сестра Климена Хфония; но аргивцы иначе рассказывают: когда Димитра пришла в Арголиду, тогда Афера и Мисий оказали ей всякое гостеприимство, но Колонт не только не принял Димитру в свой дом, но и вообще не оказал никакого уважения, что весьма не понравилось его дочери, Хфонии. За это, говорят, Колонт сгорел со всем домом, а Хфония перенесена Димитрою в Ермиону и здесь поставила храм Димитре. (5) Потому Димитра называется здесь «Хфония» и в честь её ежегодно, летом, совершается праздник, называемый «Хфонии». Совершается он следующим образом. В торжественном шествии идут впереди жрецы, за ними начальствующие в этом году лица, дальше женщины и мужчины; дети тоже участвуют в шествии: они идут в белых платьях, с венками на головах. А венки плетут ив растения, называемого здесь «космосандалон», которое, как мне кажется, есть гиацинт, судя по величине и по цветам; на нем есть даже изображения букв печали. (6) За этим шествием ведут, взятую прямо из стада, лучшую корову, которая связывается веревками, но по своей дикости старается вырваться. Подведя к храму, одни развязывают корову и стараются вогнать в храм, другие держат двери открытыми, и как только корова войдет в храм, двери закрываются. В это время четыре старухи, находящиеся во храме, стараются поймать корову и зарезать: та старуха, которой это посчастливится, коротким ножом перерезывает горло. (7) Затем двери открываются и таким же способом вгоняются, одна задругой, еще три коровы, которых убивают те же старухи и таким же способом. Замечательно при этом вот что: на какой бок падет первая корова, на такой непременно падают и остальные. Так в Ермионе совершается эта жертва.
(8) Пред храмом стоит несколько статуй женщин, бывших здесь жрицами, а внутри храма — троны, на которых сидят старухи, каждая в ожидании своей коровы, и не очень древние изваяния Аѳины и Димитры; но той статуи Димитры, которая наиболее почитается, и я не видел, и ни один приезжий, даже ни один ермионянин; какова она, знают только эти старухи.
(9) Есть там еще другой храм, кругом обставленный статуями; он стоит против храма Димитры и называется храмом Климена, которому здесь и жертвы приносятся. Я не думаю, чтобы этот Климен был аргивянин, прибывший в Ермиону: это название бога, которого предание считает подземным царем. Около этого храма стоит другой храм — Арея, со статуей бога. (10) Направо от храма Хфонии крытый переход, называемый туземцами «Эхо»: там, если крикнуть, голос повторяется по крайней мере три раза. Позади храма Хфонии три площади: одна называется Клименовой, другая Плутоновой, третья — озеро Ахерусия. Все они окружены каменной оградой; на Клименовой площади находится провал, чрез который, по словам ермионян, Иракл вывел собаку из Аида.
(11) У городских ворот, где идет пряная дорога в Масит, внутригородской стены, храм Илифии. Богиня этого храма ежедневно умилостивляется жертвами и куреньями; пожертвований дают ей тоже очень много; но статую богини могут видеть только жрицы.
36. Если пройти семь стадий по прямой дороге в Масит и повернуть налево, будет дорога в Алику. Этот город в настоящее время совершенно безлюдный; некогда он был населен, и на епидаврийских колоннах, на которых сделаны надписи о совершенных Асклипием исцелениях, говорится об Алике. Других достоверных упоминаний о городе Алике или его жителях я не знаю. Дорога в Алику идет между двумя горами: с одной стороны гора Прон, с другой — та, что в древности называлась Ѳорнак, а после превращения Зевса в кукушку названа Коккигией. (2) На их вершинах до сих пор стоят святилища: на Коккигии Зевсу, на Проне — Гере. У подошвы Коккигии тоже есть храм, но без дверей, без крыши и без статуи. Говорят, это был храм Аполлона. Здесь, если свернуть с прямой дороги, будет путь в Масит. Масит еще в древности был городом, еще Гомер считает его подвластным аргивянам. В настоящее время это морская стоянка Ермионы.
(3) Направо от Масита дорога ведет к мысу Струфунту, от которого, по горным вершинам, 250 стадий до Филанории и Волей. Волей [Груда] — просто груда разных в кучу наваленных камней. Другая местность — Дидимы (Близнецы) в расстоянии отсюда 20 стадий. В Дидимах три храма: Аполлона, Посидона и Димитры с стоячими статуями из белого мрамора. Ближайший отсюда, некогда принадлежавший аргивянам, город Асина; развалины его при море. (4) Когда лакедемоняне вторглись в Арголиду под предводительством царя Никандра, сына Хариллова — Полидектова — Евномова — Пританидова — Еврипонтова, вместе с ними были и жители Асины, и совместно с лакедемонянами опустошили аргивскую страну; но когда лакедемонское войско удалилось, аргивцы, под предводительством царя Ерата, собрали войско и пошли на Асину. (5) Асиняне заперлись в городе и некоторое время отражали нападения аргивян, и даже убили в числе прочих аргивян одного из знатнейших, Лисистрата; но когда стена была взята, асиняне посадили жен и детей на суда и оставили город. Тогда аргивяне разрушили город до основания, а землю присоединили к Арголиде; оставили только храм Аполлона Пафаея, — он и теперь еще виден, — и около него похоронили Лисистрата.
(6) В 40 стадиях от города Аргоса, при море, будет Лерна. Если спускаться к Лерне, сперва будет река Ерасин, впадающая в Фрикс, а Фрикс впадает в море, что между Лерной и Тимением. Если повернуть от Ерасина влево, в 8 стадиях будет храм Валадык Диоскуров; деревянные статуи их такие же, как в городе. (7) Вернувшись опять на большую дорогу и, перейдя реку Ерасин, дойдем до р. Химарра. Здесь будет каменная ограда, и здесь, говорят, Плутон, похитивший Кору, дочь Димитры, сошел в подземное царство. Как я уже сказал, Лерна находится при море, и здесь совершаются в честь Димитры Лернейские таинства. (8) Есть здесь и священная роща, которая начинается от горы, называемой Понтин; а гора эта не дает дождевой воде стекать, и в себя впитывает. Из этой горы течет и речка Понтин, а на вершине горы развалины храма Аѳины Саитиды и основания дома Иппомедонта, который ходил под Ѳивы на помощь Полинику, сыну Эдипа.
37. Начинающаяся на горе платановая роща простирается почти до моря. Границы её с одной стороны речка Понтин, с другой другая речка, Амимона, названная так по имени одной из дочерей Даная. В роще статуи Димитры Просимны [Усопшей], Диониса и небольшая сидящая статуя тоже Димитры — все из мрамора. В другом храме деревянная статуя сидящего Диониса Саота, а мраморная статуя Афродиты стоит у моря; поставлена она будто бы дочерями Даная, а сам Данай будто бы поставил храм Аѳины на горе Понтине. Таинства Лернейские, говорят, установлены Филаммоном; но что касается молитв при совершении таинств, то ясно, что они не древнего происхождения; (3) надпись, сделанная, как я слышал, на металлическом сердце из зеленой меди (орихалка), тоже не принадлежит Филаммону. Это доказал современный нам ливийский вельможа Аррифонт, — родом он собственно Триконийский этолянин, — знаток в предметах, которых кто либо прежде не видал. Он–то и открыл, что и стихи и то, что прибавлено к стихам неметрического размера, все это написано на дорийском наречии, между тем как, до возвращения в Пелопоннис ираклидов, аргивяне говорили на одном языке с аѳинянами; а по моему мнению при Филаммоне даже слово «доряне» не было слышно между эллинами. Таково открытие Аррифонта.
(4) При истоках Амимоны растет платан, под которым, говорят, вывелась известная гидра. Я думаю, что это чудовище величиной превосходило обыкновенных гидр; она имела такой сильный яд, что Иракл её желчью намазывал концы стрел; голову она имела одну, не больше. Поэт Писандр Камирийский представил эту гидру со многими головами для того, чтобы выставить ее ужаснее и чтобы его поэма имела более занимательности.
(5) Видел я также известный источник Амфиарая и озеро Алкионию, чрез которое, по словам аргивян, Дионис сходил в Аид за Семелой, а путь ему указал, будто бы, Полимн. Глубина этого озера неизвестна, и я не знаю человека, который мог бы каким либо искусством доискаться дна. Нерон приказал связать вместе множество веревок, в несколько стадий длины, привязать свинцу и прочих предметов, и опустить, но и он не мог узнать предела глубины озера Алкионии. Я слышал еще: вода в этом озере на вид совершенно спокойная и невозмутимая; (6) но если кто, полагаясь на это, решится плавать, вода всегда тянет его вниз и уносит в бездну. В окружности это озеро — стадии три, не больше; берега покрыты травой и тростником. Но что около этого озера совершается ежегодно, ночью, в честь Диониса, писать об этом во всеобщее сведение не подобает.
38. По дороге из Лерны в Тимений, — Тимений аргивский город, названный так от Тимена, сына Аристомахова, который, овладев этим местом и укрепив его, воевал, с помощью дорян, против Тисамена и ахейцев, — будет р. Фрикс, впадающая в море; в Тимении два храма: один Посидону, другой Афродите; там же памятник Тимена, которому аргивские доряне воздают почести.
(2) В 50 стадиях от Тимения Навплия, ныне безлюдный город, основателем которого был Навплий, будто бы, сын Посидона и Амимоны. Теперь еще лежат развалины стен: есть храм Посидона, пристани и известный источник Канаф, в котором, говорят, каждый год купается Гера и является девою. (3) Это предание принадлежит к таинствам, совершаемым в честь Геры. Что касается навплийского рассказа об осле, который, оторвав ветку виноградной лозы, сделал самую лозу более плодоносною, и этим научил навплийцев срезывать лозы, за что у них на скале выбит осел, то на этом рассказе я не буду останавливаться, так как он не заслуживает внимания.
(4) Из Лерны, вдоль моря, тянется еще другая дорога к местности, называемой Генесия, где, у самого моря, стоит небольшой храм Посидона Генесия. Сюда примыкает другое селение — Аповаѳмы (Высадки), где, будто бы, впервые высадился на аргивскую землю Данай со своими дочерьми. Если отсюда пойти по узкой и вообще трудно проходимой дороге и пройти так называемые «Анигреи», на левой стороне, вдоль моря, тянется полоса земли, удобная для произращения деревьев, особенно оливковых; а если направиться вверх, в материк, будет местность Ѳирея, (5) где произошло сражение за эту землю между отборным отрядом 300 аргивян с таким же отрядом лакедемонян. Все были убиты, кроме одного спартанца и двух аргивян, и павшим насыпана общая могила (полиандрия); но когда последовало поголовное ополчение лакедемонян против аргивян, лакедемоняне силой овладели этой страной, и впоследствии отдали ее эгинянам, изгнанным аѳинянами из острова.
При мне в Ѳирее жили аргивяне, по их словам, возвратившие землю судом. (6) Далее, за общей могилой, находятся три селения: Аѳина, где жили некогда эгиняне, Нирида, и третье — Ева, самое большое, с храмом Полемократа, — а Полемократ — тоже сын Махаона, брат Алексанора, врачующий местных жителей и получающий от них почести. (7) Над этими селениями тянется гора Парнон, составляющая границу между лакедемонянами, аргивянами и тегеянами.
На самой границе стоят, мраморные Ермы, от которых и местность получила название; а река Тан, единственная, вытекающая из Парнона, течет чрез Аргивскую землю и впадает в Ѳирейский залив.

Книга Третья. Лаконика

[История лакедемонских царей обоих колен].

1. [Древнейшие сказания]. Страна «за Ермами» к западу, называется Лаконикой. По словам самих лакедемонян, первый царь в их земле был автохфон Лелег, и от него все подвластные ему названы лелегами. У Лелега было два сына: Мил и Поликаон. Поликаон выселился, куда и зачем — скажу в другом месте. По смерти Мила, власть перешла к его сыну Евроту. Этот Еврот, посредством канала, отвел воду из разлившегося по долине озера в море. Когда часть воды сошла, а оставшаяся вошла в русло новой реки, он эту реку назвал Евротом. (2) Не имея мужского потомства, он передал царство Лакедемону, который матерью имел Тайгету, — от неё и гора названа Тайгетом, — а отцом, будто бы, даже самого Зевса. Женой имел Лакедемон дочь Еврота, Спарту. Получив власть, он, прежде всего, дал свое имя стране и её жителям, основал город и назвал именем своей жены — Спарта, который и теперь так называется. (3) Сын Лакедемона, Амикла, желавший тоже оставить по себе память, основал в Лаконике небольшой городок. Из двух его сыновей младшему, очень красивому Иакинѳу суждено было умереть раньше отца, — могила его в Амиклах, под статуей Аполлона, — а по смерти отца, власть перешла к старшему его сыну, Аргалу, а от Аргала к сыну Аргалову Кинорте. (4) У Кинорты был сын Эвал. Этот Эвал взял жену в Аргосе, Горгофону, дочь Персея, и имел от неё Тиндарея. Но с Тиндареем стал спорить Иппокоопт, требуя себе царства по старшинству, и при помощи Икария и соучастников до того стеснил Тиндарея, что заставил бежать в Пеллану. Так говорят лакедемоняне, но мессиняне сообщают о Тиндарее следующее. Тиндарей бежал в Мессинию к Афарею, сыну Периирову, своему брату по матери, что он и поселился в Мессинии, в Ѳаламах, где у него родились и дети. (5) Впоследствии, Тиндарей возвратился в Спарту и при помощи Иракла возвратил утерянную власть. Тиндарею наследовали его сыновья, и затем Менелай, сын Атреев, как зять Тиндарея, а после Менелая Орест, женатый на дочери Менелая Ермионе. По возвращении ираклидов, в царствование сына Орестова Тисамена, Мессина досталась Тимену, Аргос Кресфонту. И так как у Аристодима родились близнецы, то от них произошли в Спарте два царских рода, — что, будто бы, одобрила и Пиѳия. (6) Смерть Аристодима, говорят, последовала в Дельфах, раньше возвращения дорян в Пелопоннис. Чтобы прославить его, лакедемоняне говорят, будто он поражен стрелой Аполлона, за то что пришел не советоваться с прорицалищем, а просить помощи у находившегося там Иракла относительно возвращения дорян в Пелопонпис; но, вероятнее всего, Аристодим был убит сыновьями Пилада и Илектры, двоюродными братьями Тисамена, сына Орестова.
(7) Сыновья Аристодима назывались Прокл и Еврисѳон, но хотя и близнецы, они постоянно враждовали между собой, так что эта вражда перешла в полную взаимную ненависть. Не смотря на это, они сообща содействовали своему опекуну, дяде но матери Аргии, Ѳире, сыну Автесионову, при отправлении выселка на остров, тогда называвшийся Каллистой. Устраивая выселение, Ѳира был уверен, что потомки царствовавшего на этом острове Мемвлиара уступят ему власть добровольно. (8) Потомки Мемвлиара так и сделали, потому что Ѳира родом происходил от самого Кадма, а их родоначальник, Мемвлиар, принадлежал к подданным Кадма, и был поставлен Кадмом начальствовать над поселенцами на этом острове. Ѳира дал свое имя острову, а жители Ѳиры до сих пор ежегодно приносят ему жертвы, как основателю.
(9) Таким образом Прокл и Еврасѳен повиновались Ѳире, и в этом желания их были согласны; в остальном они совершенно расходились. Но если бы они даже и согласно жили, я не могу перечислять их потомков вместе, потому что возрасты их решительно не совпадают, так чтобы двоюродный брат соответствовал двоюродному, или сыновья первых сыновьям вторых, или чтобы позднейшие их потомки по числу равнялись друг другу. Потому изложу каждое колено отдельно, не смешивая.

[Колено Агидов.]

2. От Еврисѳена, старшего сына Аристодимова, родился сын Агид, и от него потомков Еврисѳеновых называют Агидами. В царствование Агида, Патрей, сын Превгенов, основал в Ахаий город, который и теперь еще носит его имя — Патры. Лакедемоняне приняли участие в заселении этого города; точно также помогали в заморском выселении правнуку Ореста Гре, сыну Ехелову, внуку Пенфилову, который избрал для поселения страну, лежащую между Ионией и Мисией, нынешнюю Эолиду, так как дед его Пенфил еще раньше занял лежащий против этого материка остров Лесвос.
(2) В царствование Ехестрата, сына Агидова, лакедемоняне изгнали из страны всех способных носить оружие кинуреян, за то что кинуреяне, не смотря на свое родство с аргивянами, не только сами нападали на аргивские земли, но и других пускали грабить аргивян. Говорят, что кинуреяне действительно аргивского происхождения, и что родоначальником их был Кинур, сын Персеев. (3) После недолголетнего царствования Ехестрата, власть перешла к его сыну Лавоте. В рассказе о Крезе, Геродот говорит, что этот Лавота был воспитан законодателем Ликургом, его опекуном, но называет его не Лавотою, а Леовотом. При нем лакедемоняне в первый раз подняли оружие против аргивян, жалуясь на то, что аргивяне присоединили покоренную лакедемонянами Кинурию и кроме того подстрекали к отпадению подвластных соседей. Но в этой войне ни одна сторона не выказала ничего достопримечательного. (4) Следовавших затем Дорисса, сына Лавоты, и Агисилая, сына Дориссова, смерть постигла после кратковременного царствования. Но законы Ликурговы введены в царствование Агисилая. Одни говорят, что положить такие законы его научила Пиѳия, другие — что он ввел критские установления, а по словам критян, их законы установлены Миносом, который будто бы придумал их не без бога. Мне кажется, что и Гомер намекает на такое происхождение законодательства Миносова, когда говорит: «Есть там Кносс, город великий, где царствовал Минос, девятилетний собеседник великого Зевса». Но о Ликурге я буду еще говорить в своем месте. Агисилаю наследовал сын его Архелай. (5) При нем лакедемоняне разрушили соседний город Эгит, а жителей обратили в рабов: они опасались, чтобы эгитяне не перешли на сторону аркадян. В разрушении Эгита Архелаю содействовал лакедемонский царь из другого рода, Харилай; о других действиях Харилая я буду говорить, когда перейду к Еврипонтидам. Архелаю последовал сын его Тилекл. (6) При нем лакедемоняне покорили и разорили три соседние города, принадлежавшие ахейцам: Амиклы, Фарис и Гераноры. Жители Фариса и Геранор, испугавшись приближения дорян, выпросили позволение удалиться из Пелопонниса на известных условиях; но жители Амикл отнюдь не предались бегству, напротив: амиклеяне не только оказали сопротивление, но еще совершили много доблестных деяний. Это доказывают сами доряне, поставив трофей после победы над амиклеянами, как бы полагая, что за это время не было ничего, более достойного памяти. Не много времени спустя после этого, Тилекл был убит мессинянами в храме Артемиды, находившемся на границе между Лаконикой и Мессинией, в местности — Лимнах. (7) По смерти Телекла, власть перешла к его сыну Алкамену. При нем лакедемоняне послали на остров Крит одного из знатнейших спартанских граждан Хармида, сына Евѳиева, чтобы он прекратил междоусобия и, кроме того, убедил жителей, обитавших в городах, отдаленных от моря и неукрепленных, оставить эти города и основать другие, в местах более удобных для морского сообщения. При нем же лакедемоняне разрушили приморский город Елос, принадлежавший ахеянам, и победили аргивян, помогавших илотам.
3. По смерти Алкамепа, власть принял сын его Полидор. При нем лакедемоняне выслали два поселения: одно в Италию, в город Кротон, другое в Локры, что у мыса Зефирия. В царствование Полидора возгорелась и так называемая Мессинская война. (2) О причинах этой войны лакедемоняне и мессияне говорят различно. Я после изложу все это и самый конец воины; теперь я только скажу, что в первую мессинскую войну большей частью предводительствовал Ѳеопомп, сын Никандров, царь из другого колена. Когда война кончилась, и Мессиния была взята копьем, Полидор, муж великих добродетелей, любимый всеми сословиями Спарты и особенно простым народом, — он не допускал не только насильственного поступка, по даже дерзкого слова, а в судах соблюдал правду без всякого лицеприятия, — (3) этот Полидор, прославленный по всей Элладе, был убит Полемархом, человеком, происходившим из знаменитого в Спарте дома, но слишком непокорного, как это показал его поступок. Но лакедемоняне оказали много посмертных почестей Полидору. В Спарте есть надгробный памятник и Полемарху, потому ли что он раньше считался славным мужем, или потому что родственники похоронили его тайно.
(4) При Еврикрате мессиняне терпеливо переносили покорность лакедемонянам, аргивяне тоже не выказывали особенного нерасположения; по при сыне его Анаксандре мессиняне, которых сама судьба гнала из Пелопонниса, отпали от лакедемонян, и после непродолжительного противодействия были побеждены и должны были оставить Пелопоннис, а оставшиеся на месте обращены в лакедемонских рабов, кроме тех, которые жили в приморских местах. (5) Впрочем изложение этой войны, по поводу отпадения мессинян, сюда не относится. Сын Анаксандра был Еврикрат 2‑й, а от него родился Лев. В их царствование лакедемоняне постоянно несли поражения от тегеян, и одолели их только при сыне Льва, Анаксандриде. Произошло это таким образом. (6) Лакедемонянин Лиха, разыскивавший вместе с другими лакедемонянами кости Ореста, прибыл в Тегею, когда между обоими городами было перемирие; а лакедемоняне разыскивали по велению делфийского прорицалища. И вот в Тегфе Лиха догадался, что кости лежат в доме тегейского кузнеца. Догадался же он, приравняв слова прорицалища ко всему, что видел в кузнице, именно: меха кузнечные принял за «ветры», потому что меха действительно производили сильное дуновение; молот — «удар», наковальня — «противоудар», а «пагуба» — железо, которое человек, действительно, употребляет в сражении, и если бы бог говорил о «пагубе» времен героических, то назвал бы пагубой медь. Подобно этому прорицанию лакедемонянам о костях Ореста, было сказано аѳинянам о костях Фисея, что взять остров Скирос они смогут только тогда, когда перевезут из этого острова кости Фисея. Как известно, кости Фисея нашел Кимои сын Милтиадов, тоже выказавший особенную догадливость, и скоро затем покорил остров Скирос. (8) А что во время героев все оружие было медное, доказывает Гомер описанием секиры Писандра и копья Мириона. Еще более подтверждается это копьем Ахилла, находящимся в Фасилиде, в храме Аѳины, и мечом Мемнона, который находится в Никомидии, в храме Асклипия: у копья острие и конец ратовища из меди, а меч весь медный. Но об этом довольно.
(9) Сын Льва, Анаксандрид, один из всех царей лакедемонских имел две жены, и от них оставил два потомства. Первая его жена, женщина во всем безукоризненная, была бесплодна, и Анаксандрид, не смотря на требование ефоров отослать ее к родным, не желал исполнить, но согласился взять еще другую жену, от которой имел сына Клеомена; но после рождения Клеомена, и первая жена, бывшая доселе бесплодною, тоже разрешилась и родила Дориея, а после еще Леонида, и затем Клеомврота. (10) Когда Анаксандрид умер, лакедемоняне, не смотря на то что Дорией превосходил Клеймена и разумом и военным делом, все таки отстранили его, даже против собственного желания, и присудили власть, согласно с законами, Клеомену, как старшему. Впрочем Дорией не согласился оставаться в Лакедемоне и подчиняться Клеомену и отправился на выселение.
4. Клеомен, вступив на царство, тотчас сделал вторжение в Арголиду с войском, состоявшим из лакедемонян и союзников. Аргивяне выступили против него с оружием, но были побеждены, и пять тысяч из них, обращенные в бегство, бежали в ближайшую рощу, посвященную Аргу, сыну Ниовы. Клеомен, который, как и тогда, часто подвергался бешенству, велел илотам зажечь рощу, и таким образом сгорела священная роща и вместе с рощей умолявшие в ней о защите аргивяне. (2) Затем Клеомен дважды ходил на Аѳины: первый раз для освобождения Аѳин от тираннии сыновей Писистрата, — чем заслужил великую славу во всей Элладе, как для себя, так и для лакедемонян, — а второй раз для поддержания в Аѳинах тираннии Исагора. Но так как аѳиняне мужественно отстаивали свою свободу, и надежды Клеомена не оправдались, то он стал опустошать Аттику, особенно так называемую область Оргаду, посвященную Елевсинским божествам; затем перешел на остров Эгину, где заключил в оковы влиятельнейших эгинян, которые склонили своих сограждан дать персидскому царю Дарию Истаспову землю и воду. (3) Но когда Клеомен находился на острове Эгине, другой спартанский царь, Димарат, из другого царского рода, подал на него жалобу в лакедемонское собрание; поэтому Клеомон, возвратившись из Эгины, направил свои действия к тому, чтобы устранить Димарата от царства, и с этой целью подкупил Делфийскую жрицу — в случае вопроса спартанцев о Димарате, дать ответ по его, Клеоменовым, наставлениям; и в тоже время подговорил выступить с притязаниями на царство Леотихида, происходившего из того же царского рода, что и Димарат. (4) И вот Леотихид стал указывать на слова, сказанные однажды сгоряча, отцом его Аристоном, когда родился Димарат, что Димарат не его сын. Лакедемоняне, как и в других случаях, перенесли этот спор в Делфы, и Пиѳия отвечала так, как было желательно Клеомену. (5) Таким образом Димарат устранен от царства не ради правды, а в силу ненависти к нему Клеомена. После этого Клеомен скончался в припадке бешенства: схватив меч, изрезал и изрубил все свое тело. Аргивяне говорят, что это он понес наказание за спасавшихся в роще Арга, аѳиняне — за опустошение Оргады, а делфийцы — за подкуп жрицы ради ложного ответа относительно Димарата. (6) Очень может быть, что на Клеомена пали все эти мщения богов и героевъ. Протесилай, герой Елеунтский, знаменитый не менее Арга, тоже наказал перса Артаукта, а мегаряне, осмелившиеся обработать священную елевсинскую землю, никогда не могли умилостивить елевсинских божеств. А что касается подкупа прорицалища, то кроме Клеомена, я другого случая не знаю.
(7) Так как у Клеомена не было детей мужского пола, то власть перешла к третьему сыну Анаксандрида, брату Клеомена и Дорифя, Леониду. Тогда Ксеркс повел народы на Элладу, и Леонид с 300 лакедемонян встретил его в Фермопилах. Много было войн у эллинов с варварами и междоусобных, но знаменитейшими считаются те войны, в которых особенной славой покрывается доблесть одного человека, например: доблесть Ахилла под Илионом или Милтиада при Мараѳоне; но подвиг Леонида, по моему мнению, превосходит все, что когда либо было в этом роде· (8) С малочисленным отрядом Леонид в Фермопилах стал на дороге Ксерксу, тому Ксерксу, который превосходил всех мидо–персидских царей обширными замыслами и великими деяниями; и если бы этот трахинянин не провел отряда Идарна по тропинке чрез гору Эту, и не дал возможности окружить эллинов, Ксеркс никогда не увидел бы Эллады и не сжег бы Аѳин. Только это сгубило Леонида и открыло варварам доступ в Элладу.
(9) Павсания, сын Клеомвротов, не был царем. Он предводительствовал при Платеях и затем в Геллеспонте потому, что был опекуном малолетнего сына Леонидова Плистарха. Из деяний Павсании наиболее достоин похвалы его поступок с женщиной из острова Коса. Она была дочь Игиторида Антагорова, (10) человека весьма известного на острове Косе, и ее–то перс Фарандат, сын Теаспидов, насильно взял в свой гарем. Когда при Платеях Мардоний вместе с другими персами был убит, Павсания отослал ее на остров Кос, к родным, со всеми подарками и со всеми богатствами, полученными ею от Фарандата. Точно также Павсания не позволил посрамить труп Мардония, не смотря на настояния эгинянина Лампона.
5. Плистарх, сын Леонидов, принявший царство, умер рано, и после него царствовал Плистоанакт, сын Павсании, предводительствовавшего при Платеях, а после него сын его, Павсания. Этот Павсания водил войско в Аттику, по видимому, против Фрасивула, а на самом деле для утверждения власти 30 тираннов, поставленных в Аѳинах Лисандром. Но, победив аѳинян, занимавших Пирей, Павсания, тотчас после сражения, повел войско назад, в Спарту, и не захотел навлекать позор на Спарту поддержкой тираннии безбожнейших граждан. (2) По возвращении его в Спарту, после такого бесплодного сражения, враги предали его суду. А суд над лакедемонским царем производили 28 старейшин, все эфоры, и царь из другого царского рода. Четырнадцать старейшин, и с ними царь Агид, признали Павсанию виновным, но остальные оправдали. (3) Не много спустя лакедемоняне пошли войной на Ѳивы, — причина этого похода будет изложена, когда будет речь об Агисилае, — и тогда Лисандр, прибыв в Фокиду и подняв всех жителей, повел их на Виотию и здесь осадил город Алиарт, жители которого не хотели отпасть от ѳивян. Но в сражении под стенами города, в который тайно вошли ѳивяне и некоторые аѳиняне, Лисандр был убит и с ним много лакедемонян. (4) Павсания в это время набирал войско из Тегеи и прочей Аркадии и потому опоздал на сражение. Прибыв в Виотию и узнав о поражении Лисандра и его смерти, он тем но менее повел войско на Ѳивы и намерен был начать битву; но когда против него стали строиться ѳивяне, получено было известие о приближении Фрасивула с аѳинянами, который уже находился не вдалеке, и ожидал только начала битвы, чтобы напасть на лакедемонян с тылу. (5) Тогда Павсания, опасаясь очутиться между двумя неприятелями, заключил с ѳивянами перемирие с правом убрать тела павших под Алиартом. Лакедемонянам это весьма не понравилось, но я одобряю решение Павсании: он хорошо знал,, что лакедемоняне всегда терпели поражение между двумя неприятелями; так было при Фермопилах, так было и на Сфактирии, и он не желал быть виновником третьего поражения. Лакедемоняне обвиняли его в медлительности и предали суду; (6) но Павсания не захотел явиться на суд и бежал в Тегейский храм Аѳины Алей. Этот храм с древних времен пользовался величайшим уважением во всем Пелопоннисе и давал полное убежище спасавшимся. Потому и лакедемоняне не решились тронуть Павсанию, как раньше не тронули Леотихида, а аргивяне Хрисииды, когда те бежали под защиту храма Алей.
(7) После бегства Павсании, сыновья его Агисиполид и Клеомврот были еще очень молоды, и опеку над ними принял ближайший родственник Аристодим, под предводительством которого лакедемоняне одержали победу при Коринѳе. (8) Когда Агисиполид достиг зрелости и получил царство, первым в Пелопоннисе объявил войну аргивянам. Когда он из Тегеи вступал в Арголиду, аргивяне выслали к Агисиполиду глашатого заключить «перемирие отцов», каковое соблюдалось у дорян с древних времен; но Агисиполид не принял перемирия и, вступив в Арголиду, начал опустошать землю. В это время бог потряс землю; но Агисиполид и не думал вести войско обратно, не смотря на то, что лакедемоняне, как и аѳиняне, более всех эллинов боялись землетрясений. (9) Таким образом, Агисиполид стал располагать свой стан под городом Аргосом, а бог н