Пятая глава: литература эпохи средней и поздней империи


I. Литература эпохи средней и поздней империи: общий обзор

Предварительные замечания
Эпоха от Адриана до Константина в одном известном справочнике определяется как "отчасти период величайшей бесплодности"[1]. При этом, однако, на данное время приходится не только деятельность видных авторов второго ранга, как, например, биограф Светоний, антиквар Геллий, историк Флор, оратор Фронтон. Мы обнаруживаем здесь светочей римской юридической мысли, сталкиваемся с такими изысканными яствами, как Pervigilium Veneris, Alcestis Barcinonensis, а Метаморфозы Апулея - безо всяких оговорок неотъемлемое достояние всемирной литературы. Но эта реплика становится совершенно непонятной, если привлечь христианских авторов той же эпохи - Тертуллиана, Минуция Феликса, Киприана, Новациана, Лактанция. Приведенный вердикт, вероятно, отчасти объясняется столь легким презрением к так называемым эпохам упадка, отчасти устоявшейся привычкой не рассматривать одновременно христианских и языческих авторов какой-либо эпохи, как было бы сообразно здравому смыслу, а напротив, искусственно отделять их друг от друга. К этому прибавляется обособление научной традиции в тех областях, которые занимаются христианскими латинскими авторами.
Долго по понятным соображениям Отцов Церкви читали больше под систематическим, чем историческим углом зрения. Часто при этом ограничивались установлением того вклада, который внес соответствующий автор в общее развитие учения, в чем он был "прав" или "не прав"; меньше задавались вопросом о его историческом месте в рамках своей эпохи и о литературном методе.
Для литературоведения плодотворнее был вопрос: как соответствующий христианский автор цитирует и понимает Библию? Этот подход сочетает богословский аспект и филологический: реконструкция старых латинских переводов Библии, которые при этом употреблялись, - задача филологической науки; разработка истории истолкований объединяет теологию и филологию. Произведение, выросшее из этой работы - Vetus Latina - неоценимое подспорье для истории интерпретации.
История литературы задает патриотическим текстам не менее настоятельные вопросы. Для кого писали эти авторы? С какими познаниями и предрассудками своей аудитории они заведомо должны были считаться? Иногда они обращаются к церковным читателям, иногда к язычникам, иногда - к еретикам, иногда - к иудеям. Какое влияние этот фактор оказывает на форму и содержание произведений? Какие при этом возникают новые литературные жанры, какие прежние получают новый смысл? Как предположительно "стиль эпохи" отражается на литературе? Есть ли фундаментальные представления, которые объединяют христиан и язычников, и какие выводы делают из них авторы? Достаточно вспомнить о монотеизме философов или о риторических и герменевтических мыслительных структурах. И - стержневая проблема - как относится тот или иной автор к язычеству? Как римская классическая литература отразилась в его сознании? Как она преобразилась при этом? Есть ли такие стороны "римскости", которые в рассматриваемый период даже усилились по сравнению с прежним состоянием из-за встречи с христианско-иудейской традицией?
Исторические рамки
Последняя из рассматриваемых нами эпох латинской литературы складывается из двух больших периодов: от Адриана (117 г.) до Диоклетиана (305 г.) и от Константина до Юстиниана (565 г.). Такое деление важно с точки зрения церковной истории: соответственно до и после победы христианства. Но оно целесообразно и в общеисторическом аспекте: во второй период переселение народов приводит к крушению Западной Империи, в то время как Восточная консолидируется вокруг Константинополя. Таким образом, можно назвать первый промежуток эпохой средней Империи, второй - позднеримской или ранневизантийской эпохой.
Между II и IV веками разыгрался кризис, который по своей тяжести вполне можно сравнить с кризисом гражданских войн: катастрофа III в. Однако в то время как гражданские войны не смогли сокрушить римскую литературу, беды III в. привели ее практически к ничтожеству. С историко-литературной точки зрения здесь возникает разрыв, причем не только внешний.
Предшествующая и последующая эпоха - II и IV в. соответственно - имеет рубежный характер и носит отпечаток духовной революции сверху: к началу II в. стоическая философия - которая прежде была в оппозиции - находит признание у императоров и все активнее перенимается ими[2]. В начале IV в. так поступают и с неоплатонически окрашенным христианством. Изменение духовной основы в каждом случае оказывает решающее влияние на развитие латинской литературы.
Эпоха от Адриана до Константина - сумерки старого и рассвет нового времени. Император Адриан (117-138 гг.) осуществляет во внешней политике окончательный поворот от экспансии к сдерживанию. Меняется и архитектура - начинается эпоха крупных пограничных укреплений. Обладание великим наследием также накладывает свой отпечаток на духовную сферу: строятся библиотеки, основываются высшие школы, "архаисты" с любовью обращаются к прошлому.
С внутриполитической точки зрения отношения между цезарем и сенатом устанавливаются не слишком напряженные: государи (как правило, усыновленные), которые своей мудростью и философическим поведением перехватывают инициативу у так называемой стоической сенатской оппозиции, становятся приемлемыми и для аристократии. Сенат сильно меняется по составу и развивает новые идеалы приспособленчества. Теперь в латинской литературе сходит на нет основной стимул сенаторской историографии, ее место занимают жизнеописания цезарей.
Громадный литературный провал III в. - в промежутке между 235 и 284 гг. мы практически не знаем языческих произведений на латинском языке - следствие всеобщей незащищенности перед солдатскими императорами. В лице Мак-симина (235 г.) принцепсом становится выслужившийся фракиец. За следующие пол столетия смятений и бурь меняется 26 государей, из коих только один умирает естественной смертью. Внешние враги Рима осмелели: саксы, франки, алеманны, маркоманы, готы и сасаниды угрожают Империи - а в это время иллирийцы и представители Востока спорят за императорский трон. На происхождении цезаря сказывается только изменившийся состав войска. Италики и образованные провинциалы удаляются от военной службы. Со времен Адриана легионы черпают в провинциальном крестьянстве пополнение своих рядов; там возникают стационарные лагеря, и военное ремесло становится наследственным. Солдаты, представители культурно отсталого сельского населения пограничных провинций, со времен Септимия Севера все недоверчивей относятся к горожанам и грабят без различия римские и враждебные поселения; образованные офицеры встречаются редко. Назначение военных на высшие должности ведет - хотя и в ограниченном масштабе - к варваризации высших сословий.
Налоговое бремя превращается в непосильную ношу; прежде всего от него страдают арендаторы и мелкие землевладельцы - бегство от податей становится повседневным явлением и приводит к дефициту рабочих рук и запустению ценных земель. Контрмеры - порча монеты и плановое хозяйство вплоть до прикрепления работников к земле - расшатывают доверие граждан к государству. Не в последнюю очередь вследствие долгового гнета развиваются частные латифундии за счет малых землевладельцев, а также государственных доменов, поскольку должникам из числа крестьян часто не оставалось ничего, кроме как отдаться под "покровительство" крупного помещика. Но мало того, теряет силы фундамент античной культуры - полис. Побудительные причины его экономического расцвета перестают действовать, поскольку благотворное честолюбие горожан теперь не вознаграждается, а наказывается - члены городских советов (decuriones) должны лично отвечать за налоговые недоимки своих округов. В итоге, как раз самые деятельные искусственно занижают свои доходы, чтобы не попасть в декурионы. Принцип заставлять имущих горожан занимать почетные должности, которые губительно сказываются на их состоянии в силу публичных повинностей, погашает предпринимательский дух; никакие старания более не окупаются[3]. Экономический эффект не замедлил сказаться: ремесло и торговля переживают упадок. Бедные и богатые, город и село становятся жертвами кризиса. С особенной силой он затрагивает западную половину Империи, население которой сокращается быстрее. Италия, чью экономику римляне никогда не могли поставить на прочную основу, переживает упадок. Она утрачивает свои привилегии, в прошлом обеспечивавшие ей хоть тень существования: так мстит за себя прежнее пренебрежение римлян к разработке имеющихся ресурсов, коими они не занимались, стараясь изыскать как можно больше несущественных источников.
Решительные реформы Диоклетиана приводят к тому, что центр Империи перемещается на Восток, царит плановое хозяйство, Италия насильственно уравнивается с прочими областями. Константин основывает на Востоке столицу, названную его именем, с новым сенатом, который в 339 г. становится равноправным римскому и скоро возвышается над ним. Тот же цезарь увеличивает число и повышает престиж сенаторов. С эпохи Диоклетиана и Константина латинская литература вновь оживает.
Последняя фаза рассматриваемого нами периода проходит под знаком политического разделения обеих половин Империи и поселения германцев на Западе. Вестготы захватывают Рим (410 г.) и оседают в Италии и Испании, вандалы тянутся через Пиренейский полуостров в северную Африку, в Сардинию и на Корсику. В 455 г. они грабят Рим. Особенно активна литературная жизнь на исходе древности в Галлии. Боэций и Кассиодор, жившие в Италии при дворе Теодориха, завершат наше странствие по римской литературе.
Условия возникновения литературы
Культурные ландшафты. Со II в. падает значение Рима как центра власти; цезари все чаще вынуждены жить на окраинах, находящихся под постоянной угрозой, и все больше зависят от своих войск. Уже при Марке Аврелии (161-180 гг.) начинаются серьезные нападения варваров на северную Италию; приходится продать императорскую коллекцию гемм, чтобы финансировать войну против маркоманов. Cептимий Север оставляет своим сыновьям - кроме попытки внушить им стремление к единству - только один совет: обогащать солдат. Во второй половине III в. германцы устремляются через limes, пограничный вал, и на Востоке доходят до Афин (267 г.); Дакия утрачена; усилившиеся после двадцатых годов персы захватывают Антиохию (256 г.) и берут в плен цезаря Валериана (вероятно, уже в 259 г.). При Аврелиане (270-275 гг.) признано необходимым снабдить Рим мощными городскими стенами.
Происхождение цезарей отражает растущее значение провинций и живущих в тамошних городах землевладельцев. После Испании, которая выставляет во II в. изрядное число образцовых государей, в лице Септимия Севера (193-211 гг.) на авансцену выступает Африка - давно романизированная область, чье политическое влияние теперь соответствует экономическому. Африка, цитадель латыни, самое позднее[4] со II в., благодаря Фронтону и Апулею, заявляет претензии на литературное лидерство, которое позднее оправдает целый ряд великих авторов от Тертуллиана до Августина.
Так возвышают голос провинции, и его уже нельзя не расслышать; при Каракалле все свободные жители Империи получают права римского гражданства (212 г.). Этот шаг обнажает экономическую слабость Италии, которая, привыкнув в течение веков оттягивать на себя все ценное в мире, так никогда и не научилась стоять на собственных ногах. Старые и новые культурные центры поднимают голову: на Западе следует отметить Карфаген - там делает свою карьеру Апулей, - может быть, первый из пишущих на латинском языке, которому уже не слишком нужен Рим как форум.
В то время как провинции переживают расцвет и преобразуются в самостоятельный культурный ландшафт, звезда столицы мира закатывается - медленно, но верно; Рим превращается в музей своего великого прошлого. Со временем сходят на нет и экономические привилегии Италии, пока Диоклетиан наравне с прочими областями не разделит ее на провинции. Цезари еще почитают и украшают Рим, однако это уже не тот центр, где принимаются исторические решения.
В последнюю фазу античности отдельные провинции живут практически самостоятельной литературной жизнью.
Италия. Старая столица приобретает новый блеск благодаря первенствующей роли своих епископов и патриотизму сенаторов. В Риме Иероним получает эпохальное задание создать новую латинскую Библию. В размышлениях о Риме Рутилий Намациан сочиняет свою поэму De reditu.
Рим остается важным центром, где сохраняется культурное наследие: этим занимается сенатская аристократия. Она также становится аудиторией для авторов - выходцев с Востока, таких как Клавдиан и Аммиан Марцеллин. Ведущая фигура охранительного сената - Симмах. Тот факт, что он был побежден епископом Медиоланским Амвросием, свидетельствует о смещении центра тяжести: не только христианство одолевает язычество, но и духовно и экономически активная северная Италия - среднюю. Уже с конца III в. Медиолан становится императорской резиденцией.
V век со своими варварскими вторжениями заглушает литературу в Италии[5].
Начало VI столетия застает при дворе Теодориха двух первоклассных авторов - Боэция и Кассиодора: первый становится столпом средневековой философии, а второй - школы. Влиятельнейший грамматик Присциан, живший в Византии, связан с Равенной. Диаконом в Медиолане (позднее епископом Павии) становится уроженец Арля Эннодий[6] († 521 г.), сочетающий с виртуозностью галльского ритора античность и христианство, прозу и поэзию. Интереснее, чем стишки и письмеца в стиле Симмаха или Сидония, - его Житие епископа Павии Епифания и Панегирик Теодориху.
Африка. Провинция Африка, переживающая экономический и культурный расцвет, в духовной - а вскоре и в политической - сфере играет ведущую роль прежде всего во II и III вв. К концу II столетия она выставляет династию Северов. Здесь культивируется как родной латинский язык, а довольно долгое время не менее активно - и греческий; это отражается в двуязычии Апулея и Тертуллиана. Африка посылает в Рим энергичных адвокатов. Многие из крупнейших церковных писателей родом отсюда: Тертуллиан, Минуций, Киприан, Арнобий, Лактанций, Августин. Светские авторы, не уступающие им во влиятельности, - Апулей и Марциан Капелла. Уже при вандалах здесь также появляются поэтические таланты, посмеивающиеся в латинских эпиграммах над своими новыми господами.
Испания. Она развивается раньше, чем Африка: еще в I в. Испания отправляет в Вечный город крупных авторов, а к началу II столетия - превосходных цезарей. Затем, как представляется, она надолго почила на лаврах[7]. Только к 400 г. (цезарь Феодосий и крупный христианский поэт Пруденций) она возвращается на мировую авансцену.
Здесь господство германцев также дает посмертный расцвет, хотя и только с переходом исповедовавших арианство вестготов в католичество (586 г.). В Толедо, Сарагосе и Севилье епископы пытаются остановить упадок образованности и пишут трактаты о философии, грамматике и истории. Самый значительный среди них - Исидор Севильский († ок. 640 г.), автор богословских и исторических трудов. Он заявил о себе как величайший компилятор своим энциклопедическим лексиконом Originum sive etymologiarum libri XX, содержащим обширные сведения. Он не черпает материал из первых рук, но незаменим как источник информации о языке, литературе и культуре римлян и сохраняет свое значение и после Средних веков.
Галлия. Цитадель культурной жизни поздней античности - Галлия, с центром романизации - Лионом. Духовные центры - школы в Марселе, Арле, Ниме, Тулузе, Нарбонне, Вьенне, Пуатье и прежде всего в Бордо, родине многостороннего, но несколько поверхностного поэта Авзония. В Галлии гордятся своим культурным уровнем и не жалеют средств для его поддержания: в нашей главе об ораторах мы упомянем великодушный поступок одного ритора, который основал фонд для восстановления своей школы (298 г. по Р. Х.).
В начале IV в. Трир - резиденция цезаря - превращается во второй Рим. Наряду со школой и императорским двором носителем литературных ценностей становится крупнопоместная знать, из чьей среды нередко выходят епископы: светский человек Сидоний († ок. 486 г.) и поэт Алцим Авит († 518 г.). Христианство, которое на юге Франции имеет греческие черты, способствует тому, что в этой провинции знание греческого языка удерживается дольше, чем в Африке. Из Леринского монастыря (основанного ок. 410 г. видным представителем знати Гоноратом) возникает целая плеяда авторов: Иларий Арльский († 410 г.), Винценций Леринский († до 450 г.), Евхерий Лионский († ок. 450 г.), Сальвиан († ок. 480 г.), Фавст Риезский († ок. 490 г.).
Кесарий Арльский со своей сознательной склонностью к народному стилю проповедей в аристократической Галлии оказывается в одиночестве.
Из Аквитании родом Сульпиций Север, автор знаменитого Жития св. Мартина. Составленная им в 403 г. Хроника отличается предметной достоверностью и ясным языком (см. ниже стр.1511 с л.).
В V в. римляне теряют Галлию. Германцы и гунны берут на себя задачу разрушить все до основания. Однако под сенью монастырей и епископских школ, а вскоре и в школах при дворе королей из династии Меровингов расцветает изысканная христианская литература.
Сидонию Аполлинарию († ок. 486 г.; см. ниже, стр.1439 сл.) епископская тиара не мешает продолжать литературные игры Авзония. Между тем следует предположить, что за этими бессодержательными литературными продуктами стоит педагогический замысел - развить чувство формы и стиля; для античного человека это намного больше, чем просто внешность. Крупнее его фигура Венанция Фортуната († ок. 600 г. в Пуатье; см. ниже стр.1440), поэта родом из Италии, последнего мастера античной латинской поэзии и раннего автора церковных гимнов.
Проза достойно представлена Сальвианом Массилийским, чье произведение De gubematione Dei (между 429 и 451 гг.) в лучших античных традициях противопоставляет наследие Римской Империи варварам с их нравственным превосходством. Друживший с Сидонием ритор Клавдиан Мамерт († ок. 474 г.), как вьеннский пресвитер пишет De statu animae, влиятельнейший философский труд в промежутке между Августином и Боэцием. Он отстаивает в полемике с Фавстом Риезским непространственную, количественно неопределимую сущность души. Его неоплатонизм оказывает влияние на средневековье, а кроме того - на Декарта. В письме ритору Сапавду Мамерт выступает против падения образованности и призывает к классическим занятиям. Неудержимое развитие языка в романские диалекты документируется, с другой стороны, поваренной книгой Антима (ок. 520 г.). Упадок метрики можно наблюдать по стихам короля Хильперика († 584 г.). В своей фактологически ценной Истории франков епископ Григорий Турский († 593 г.) еще кокетничает по поводу неспособности отличить средний род существительного от мужского и употребить предлог с нужным падежом; его продолжатель - известный нам как Фредегар - стоит в этом отношении уже по другую сторону добра и зла.
Ирландия и Англия. Этим провинциям принадлежит будущее; плодотворная миссия ирландских и англосаксонских монахов и Каролингское возрождение лежат за пределами нашего труда.
Меценатство. Закат римской литературы со времен Адриана вовсе не обусловлен исключительно убыванием творческих сил. Причины этого явления многообразны. В рассматриваемую эпоху лица, учреждения и общественные слои, благоприятствующие или же препятствующие литературным трудам, - это цезарь, сенат, школа, церковь, юристы.
Человеческие жертвы, которых требуют гражданские войны и сумасбродство цезарей, в I в. не привели литературу к опустошению, поскольку писатели из высших слоев могли вести независимый образ жизни, к тому же были частные меценаты - мы знаем это по судьбе Марциала и Стация.
Плиний Младший - не только сам писатель, он оказывает покровительство поэтам и прозаикам из своего окружения, деятельно поддерживая их. Тип честолюбивого италийского сенатора, который вынес из своего родного городка неистребимое желание обессмертить благодеяниями собственное имя, а также обладает достаточным вкусом, чтобы не расточать их понапрасну, - решающая опора литературы. Появляются сенаторы из других мест - меняется и круг тех, кому оказывается поддержка. Для эллинофильствующих цезарей и сенаторов, которые сплошь и рядом выходцы с грекоязычного Востока, а часто просто повинуются моде, латинская литература не в цене. Фронтон покровительствует пишущему по-гречески историку Аппиану - римскому всаднику. Сенаторы, излагающие римскую историю на своем родном греческом языке - Арриан (II в.) и Кассий Дион (III в.).
При этом пытаются сохранить то, что есть: цезари строят библиотеки; Адриан основывает в Риме Атеней, первую государственную высшую школу (Aur. Viet. Caes. 14, 2); энергичные грамматики[8] занимаются языковыми штудиями, архаисты[9] - хорошей старой латынью. Перейдя к обороне и не думая больше о завоеваниях, латинская литература старается сохранить и культивировать свои проверенные достижения, в надежде вернуть себе молодость, припав к источникам своего детства. Живет и развивается только одна отрасль современной литературы: с усовершенствованием административной системы начинается расцвет юридического творчества - это единственные "классики", которыми может похвастаться эпоха от Адриана до Александра Севера[10]. Здесь - буквально в последнюю минуту - происходит нечто типичное для Рима: латынь юристов, в отличие от некоторых продуктов "изящной" словесности, производит благоприятное впечатление своей ясностью и точностью. Наконец римское право обретает позднеклассическое совершенство; насильственная смерть одного из его главных представителей, Ульпиана (вероятно, уже в 223 году, а не в 228-м), от рук подчиненных ему гвардейцев означает конец культурной эпохи.
От Адриана до Александра Севера самый расцвет юридической литературы показывает, какое решающее значение может иметь покровительство цезаря для бытия или небытия литературы. Когда Ювенал сказал, что только великодушное вмешательство цезаря может спасти римскую литературу, он оказался пророком. К сожалению, его голос замер, так и не будучи услышан.
В III в. сенат теряет свое влияние, а у постоянно сменяющих друг друга на престоле императоров нет досуга для покровительства культуре. Чрезмерное отягощение горожан податями и угасание гражданского чувства, этим обусловленное, неблагоприятно сказывается и на частном меценатстве. В это время римская литература - со всей своей политичностью и сейсмографической точностью, регистрирующей малейшие изменения в обществе, - кажется, умолкает почти на пол столетия (235-284 гг.)[11]. Труды Киприана, чья мысль затрагивает проблематику новой общности, церкви, - одно из замечательных, пролагающих путь в будущее исключений. Еще ярче светит в этот темный час Римской Империи светоч греческой философии: в Александрии учит глубокомысленный Ориген († самое позднее в 253 г.), в Риме - возвышенный Плотин († 270 г. в Минтурнах). Христианин и язычник, в наше время они кажутся братьями. В переломную эпоху они куют духовное оружие для потомков.
Даже и теперь есть императоры, которые сознают свои культурные задачи. Цезарь Галлиен дает возможность беспрепятственно работать философу Плотину, а у цезаря Тацита есть заслуги в распространении произведений его тезки. Оба монарха, как видно, выказали неплохой вкус, чем бы это ни было обусловлено.
Новая консолидация Империи при Диоклетиане и Константине приводит к оживлению литературы: как и следует ожидать во времена Реставрации, в классицистической форме - признак того, что литература развивается не только в силу собственных имманентных законов. Цезари покровительствуют латинскому языку, несмотря на решение в пользу восточной столицы. Это не только язык солдат и юристов, но и элемент государственной и духовной идентичности и преемственности. Юлиан, который пишет по-гречески, "отступник" в трех отношениях: религиозном, философском и языковом.
Энергичные грамматики и риторы заботятся о непрерывности хорошей школьной традиции, делающей возможной передачу культурных ценностей от поколения к поколению. Постепенно появляется новая аристократия - аристократия образованности; члены римского сената, у которых больше нет политического влияния, споспешествуют выходу в свет достоверных изданий, сохраняя тем самым латинскую литературу; в этом отношении бессилие Рима имеет благоприятные последствия. Из аристократических кругов выходит такой оратор, как Симмах. Это аудитория исторического труда Аммиана.
Христианская литература и философские переводы переживают мощный взлет. Христианский гуманизм, например иеронимовский, и платонизм Августина - высшие точки этого процесса. При Феодосии двоякое возрождение переживает поэзия: это Клавдиан, который еще раз дает просиять древности во всей ее пластической красоте, и Пруденций, употребляющий старые стихотворные формы как оболочку для нового, христианского содержания.
Школа и церковь. Латинская литература сохранилась - отвлекаясь от вмешательства то императоров, то сената - благодаря потребностям школы и церкви и культивирования определенных литературных форм.
Прочность античной школы велика; она в конечном счете устояла перед христианством, и последнее восприняло ее как нечто само собою разумеющееся: ведущий представитель ученого латинского монашества - Иероним - ученик грамматика Доната.
В то время как римская литература республиканского и императорского времени связана с res publica, сенатом и всадническим сословием и вынуждена умолкнуть в эпоху катастрофы старого общества и его системы ценностей, в недрах африканской церкви возникает новая латинская литература. Место политической общности занимает духовная. Отсюда неслыханное ощущение свободы у Тертуллиана. Для литературы рассматриваемого периода церковь сначала играет революционную, в конце - охранительную роль.
После Константина церковь все больше подчиняет себе литературу. Расцвет церкви и латинского языка под властью христианских императоров дает мощный импульс христианским латинским писателям. Творец задавшего тон перевода Библии, Иероним, - классически образованный ученый, секретарь папы, монах и знаток гебраистики, - стоит в точке пересечения всех силовых линий эпохи (за исключением философии).
После заката Западной Империи только юристы сохранили некоторую независимость от церкви; следы этого факта дают о себе знать вплоть до позднего средневековья.
Латинская и греческая литература
Примерно три столетия латинская словесность играла ведущую роль: великим авторам от Плавта до Тацита современная греческая литература практически не могла противопоставить равноценные имена. Со времени Адриана положение меняется. Теперь латинские писатели первого ранга - такие как Тертуллиан и Апулей - приобретают достоинство редкости. Для поэзии век философии и без того неблагоприятен. На греческой стороне появляется наряду с учеными - врач Гален Пергамский († 199 г.), астроном Птолемей Александрийский (при Антонине Пии и Марке Аврелии), гносеологический критик Секст Эмпирик († ок. 200 г.), периегет Павсаний († ок. 180 г.) - множество знаменитых имен. Среди них оратор Элий Аристид († ок. 187 г.), историки Арриан (consul suffectus в 130 г., † после 170 г.) и Аппиан (всадник и прокуратор при Марке Аврелии, † после 165 г.), а также по меньшей мере два писателя, принадлежащие ко всемирной литературе: Плутарх († после 120 г.) и Лукиан († после 180 г.). В третьем веке латинская словесность почти полностью умолкает, а греческая - называя только два имени - дает в лице Оригена одного из виднейших богословов, а в лице Плотина - философа первого ранга.
Для того положения, когда невозможно было не принимать в расчет возросший духовный и хозяйственный вес грекоязычного Востока, симптоматичными являются эллинофильские увлечения цезаря Адриана - безусловно, это не только личный каприз великого организатора. Разве уже Цезарь не думал о перемещении столицы на Восток? Диоклетиан выберет Никомедию, Константин - расположенный невдалеке Византий. Приток в Рим выходцев из Греции и с Востока, на который жаловался уже Ювенал, не ослабевает во II столетии. Он отражает реальное соотношение сил в сфере экономики и культуры, и Адриан - достаточно тонкий политик, чтобы возглавить этот процесс.
Мировая культура становится полностью двуязычной. Последствия для римской литературы не замедлили сказаться: на Востоке "латинизация" ограничивается распространением латыни как языка администрации, чьему развитию споспешествует император созданием школ римского права[12] и честолюбивым культивированием латинской речи как тепличного цветка; на Западе, и прежде всего в космополитическом Риме, многие образованные предпочитают жесткой тоге удобный паллий и избавляют себя - прежде всего занимаясь излюбленными в тот период философскими темами - от работы над стилистически трудоемкой латынью. Марк Аврелий - к вящему огорчению своего верного учителя риторики, африканского латиниста Фронтона - все больше становится философом на императорском троне и записывает по-гречески свои самые интимные мысли.
С победой философии над риторикой игра латинского языка, развивавшегося как язык публичных выступлений, была проиграна. Публичность в старом смысле слова и без того исчезла; замирение второго века для нее так же мало полезно, как хаос третьего. И новое греческое ораторское искусство нанесло латыни смертельный удар на ее собственном поле. С такими виртуозами слова больше не может конкурировать знатный дилетант. Похвала Риму раздается сейчас на греческом языке. Только в областях, где латинский отпечаток был всего сильнее, - например, в Карфагене - современный риторический стиль смог сложиться и на языке римлян: таков случай Апулея. Он и Тертуллиан, два величайших латиноязычных писателя своего времени, как и следовало ожидать, владеют обоими языками; их тема - в соответствии с духом времени - философия или же религия. И без того понятно, что поэзия в философский век находится при смерти. Изящная поэма Pervigilium Veneris - впрочем, ее датировка ненадежна - относится к числу исключений, подтверждающих правило. Латынь, кажется, обречена на узкое поприще в рамках школы, армии и юриспруденции.
При Константине она вновь усиливается - пишущий по-гречески цезарь Юлиан представляет собой исключение. В послеконстантиновскую эпоху появляется латиноязычная литература, которой уже невозможно пренебречь: это творчество отчасти сенаторов западной столицы, отчасти - людей из церковного круга, отчасти - солдат или поэтов-выходцев с Востока. Двуязычие переживает упадок, и появляется необходимость сделать для Запада доступной греческую мысль на латыни, что обогащает философскую литературу на языке римлян.
Иероним, Августин, Пруденций, Клавдиан, Аммиан знаменуют новый взлет латинской словесности, достигший своей высшей точки при Феодосии Великом (379~395 гг-) и его преемниках. Речь идет не о посмертном расцвете, обращенном в прошлое, но о настоящем возрождении: Иероним и Августин относятся к виднейшим латиноязычным писателям. Иероним переносит латынь на Восток - в Вифлеем. В конце IV в. даже греки - как Аммиан и Клавдиан - пишут на латыни: вот доказательство высокого престижа этого языка. Римская сенатская аристократия, совершенно лишенная политического влияния, отдает свои силы делу сохранения латинской литературы.
И наконец, кратким, но плодотворным оказывается малое возрождение в эпоху Юстиниана с фигурами Боэция[13] и Кассиодора в Италии и грамматика Присциана, который работает в Константинополе. Вместе с юстиниановой кодификацией источников права их деятельность закладывает фундамент школьного образования, права и философской мысли средневековья.
Жанры
Жанры меняются; возникают новые точки пересечения между ними, обусловленные иным положением авторов и конкретной аудитории: императорский двор, аристократия, школа и церковь.
Благодаря императорской инициативе римское право обретает свою окончательную форму. Двор государя споспешествует также появлению панегириков в прозе, а затем и в эпической форме.
Влияние школы и церкви изменяет историографию: краткие абрисы и обзоры предназначены для молодежи и - в качестве ускоренного курса - для делающих карьеру. Римское линеарное понимание исторического развития только теперь - в необычайно плодотворном сочетании с библейской закваской - становится последовательной и разработанной историософией и достигает своей вершины в трактате Августина De civitate Dei. Позднее большинство историков - духовные лица. Часто они довольствуются общим абрисом или сборником примеров. Экссуперанций делает эксцерпты из Саллюстия, Юлий Парис - из Валерия Максима, Кассиодор обращается к Евсевию. Фульгенций пишет 14 книг De aetatibus mundi. Что касается язычников, то семь книг Historia Romana Симмаха утрачены. Единственный чистокровный историк, Аммиан Марцеллин, - не сенатор и бывший солдат - пишет в этом качестве для римской сенатской аристократии.
Политическая ситуация и читательская потребность в развлекательной литературе приводят к тому, что историографические труды на латинском языке вытесняются биографиями цезарей; достаточно вспомнить Мария Максима, Historia Augusta и Аврелия Виктора. Вкус широкой публики к жизнеописаниям используют и церковные авторы, тем более что главные для христианской религии темы - обращение и мученичество - прямо-таки напрашиваются на биографическую обработку. Христианская биография развивается из скромных источников - деяний мучеников - и достигает значительной высоты. Так, Понтий описывает жизнь Киприана, Паулин Медиоланский - Амвросия, Поссидий - Августина, Евгиппий сочиняет жизнеописание Северина, Сульпиций Север - Житие св. Мартина.
Мы дорого дали бы за то, чтобы прочесть автобиографию такого императора, как Адриан или Септимий Север. Смешанная новаторская форма - психологическая автобиография с философской и экзегетической подкладкой, которую создал Августин, продолжая наброски Апулея, в своих Confessiones. Римский вкус к психологии, к индивидуальности, к личному опыту производит на свет новый жанр - психологическую автобиографию.
Жизнеописание близко к роману: наряду с языческими романами - от стилистически совершенных Метаморфоз Апулея до фольклорной Historia Apollonii regis Tyri, романов о Трое Диктиса и Дарета и романов об Александре - есть и христианские, имеющие целью развлечение и поучение[14].
Форму философского диалога христианизирует уже Минуций Феликс: в отличие от Цицерона, у которого в философских произведениях каждому участнику позволено остаться при своем мнении, у Минуция в конце истина христианства убеждает язычника.
Дидактика и судебная речь сочетаются в апологетике, адресованной нехристианам, - жанре, который достигает своей вершины и одновременно конечной точки в De civitate Dei Августина; позднее речь идет лишь о том, чтобы обращать необразованных язычников, и, к сожалению, это осуществляется не всегда только словами.
Уже у Тертуллиана - самого раннего из латинских христианских писателей первого ранга - обильно представлен другой, менее обусловленный временем тип полемической литературы: сочинения против иудеев и инаковерующих христиан. Внутрихристианская борьба направлений усиливается после константиновского поворота, причем политика также играет в этом свою роль: у ариан много приверженцев в Германии, у монофизитов - в Сирии и Египте, у донатистов - в Африке. Эти иногда весьма агрессивные тексты написаны в смешанной форме дидактики и инвективы.
Потребности церкви способствуют появлению все большего числа истолкований Библии и комментариев к ней.
Точка пересечения речи и экзегезы - христианская проповедь; ее отделка может быть - в зависимости от автора и аудитории - искусной или подчеркнуто простонародной.
Форму нравственного письма, на которую наложил решающий отпечаток Сенека, перенимает и расширяет Иероним. Его письма служат целям поучения, но они содержат также некрологи и богословскую доктрину, так что жанровые границы становятся текучими и затрагивают сферу дидактики. Такие письма задуманы для широкого круга читателей.
Традиционный тип Плиниева сборника писем - с частными и политическими акцентами - естественно, широко используется и язычниками, и христианами. Время способствует такого рода писательству.
Школа продолжает традицию античной грамматики - включая истолкование авторов - и риторики. Значительные достижения можно найти в IV веке: достаточно упомянуть учителя Иеронима Элия Доната - его имя позднее станет символом грамматики - и Мария Викторина, сведущего комментатора и переводчика важных языческих и христианских текстов. Углубляющийся разрыв обеих частей Империи делает необходимыми переводы греческой литературы.
Римское пристрастие к энциклопедиям и дидактике отражается в традиционных и новых (например, Марциан Капелла) литературных формах, которые передают сокровищницу античных знаний средневековью.
Поэзия - если мы не будем учитывать бравого Авзония - достигает своей прежней высоты только в эпоху поздней Империи. Национальный латинский эпос умолкает для нас после Силия Италика. Потом остаются только панегирические или инвективные стихи Клавдиана и Кориппа. По форме и содержанию эти эпические произведения тесно связаны с жизнью императорского двора. Риторизация зашла в них так далеко, что остается только один шаг до чистой аллегории у Пруден-ция. Мифологическая эпика для нас - если не считать такого произведения высокого уровня, как Alcestis Barcinonensis, и аналогичных экзерциций у Драконция - прежде всего представлена De raptu Proserpinae Клавдиана. Это мифологическое и космологическое произведение сочетает прекрасную форму с различными традициями эпоса и дидактической поэзии. С церковной средой (правда, не напрямую с литургией) связано возникновение эпики па библейские сюжеты; на этом поприще выделяется Седулий. Поэтические достижения Пруденция полностью индивидуальны: он христианизирует практически все жанры, среди которых и дидактический эпос. При этом полностью аллегорическая Психомахия - последовательное воплощение тенденций римской поэзии и изобразительного искусства. Это одновременно и действенный исходный пункт поэзии и искусства Средних веков.
Врожденная склонность римлян к дидактике усиливается благодаря тому, что духовная жизнь все больше входит в школьные и церковные рамки. Пример - Carmen de figuris, произведение, которое - в традиции эллинизма - обрабатывает непоэтический материал в поэтической форме. Более приятное впечатление производят загадки Симфосия. Дидактические элементы можно найти и в других жанрах: достаточно вспомнить об этнографических вставках Клавдиана, Кориппа, Сидония или о малых естественнонаучных стихотворениях у Клавдиана и Сидония.
Время неблагоприятно для идиллии: отметить можно только Немезиана; Энделехий пишет христианскую эклогу в асклепиадовых стихах. Сатира проявляется в других жанрах: в инвективах Клавдиана, экскурсах о Риме Аммиана Марцеллина и не в последнюю очередь в прозе Арнобия и Иеронима - Отцов Церкви, в которых погибли прирожденные сатирики.
Антология содержит и написанное гекзаметрами Послание Дидоны Энею (№ 83 Riese = 71 Shackleton Bailey).
Элегический размер теряет связь с ясно очерченным жанром. Он становится оболочкой для первопроходческого стихотворения Лактанция De Phoenice - первого образчика христианской поэзии. Рутилий Намациан в элегическом стихотворении De reditu suo включает в описание путешествия похвалу Риму. Любовную элегию Максимиан представляет весьма скромно. Элегическим размером, не вполне подходящим к содержанию, Авиан латинизирует басни Бабрия. Позднее этим метром будут писать даже "комедии".
Эпиграммой занимаются до последнего момента, ее пишут и лирическими размерами.
Драма, опустившаяся до уровня мима и шоу-бизнеса, более не имеет литературного значения; нетрудно понять недоверие христиан к театру. У Плавта обнаруживаются подражатели значительно позднее, в так называемых комедиях, где поражает не только элегический стих.
Совершенно новый импульс лирика получает через христианскую гимнографию, завоевавшую для латинской поэзии неизведанное прежде поприще акцентуированных размеров. При этом есть и христианская поэзия в традиционных формах. Пруденций, наряду с Катуллом и Горацием, - третий великий римский лирик.
Эпиталамий[15] воспринимается как пережиток языческого прошлого. .
От смешанных форм, таких как акцентуированный гекзаметр (например, Коммодиан - III или скорее V в.), не удовлетворяющих ни классическим, ни средневековым меркам, откажутся весьма скоро.
Язык и стиль
Мировая культура двуязычна: Ювенал жалуется, что Рим стал греческим городом. Цезарь Адриан своим эллинофиль-ством - значимым и в политическом отношении - легализует этот путь развития. Утрачивая позиции как язык изящной словесности, латынь ищет источники обновления, обращаясь иногда к прежним этапам своего развития, иногда к изощренной риторизации.
Но прежде всего новые импульсы ей дают философия и христианство. На серьезный философский вызов латынь отвечает медленно, но основательно. Проделав путь от Алулея через Тертуллиана и Мария Викторина к Алгустину и Боэцию, латинский язык стал точным инструментом и в этой области, которая еще во II в. кажется поприщем греков. Постепенное овладение миром отвлеченных понятий связано с необходимостью обсуждать на родном языке философские и догматические темы - независимо от того, идет ли речь о дилетантах или образованных людях, которые недостаточно владеют греческим (в позднюю эпоху таких становится все больше).
Нужно несколько подробнее остановиться на "христианской латыни"; она обогащает язык, хотя часто и косвенно, из нового источника - семитского. Сначала церковь, возникшая на востоке Империи, употребляет общераспространенный греческий (κοινή) - даже и в Риме. Как и на первом этапе развития римской литературы, греческий имеет приоритет перед латинским языком. Еще раз латынь питается из чужих запасов: ранние переводчики Библии и проповедники, отчасти ориентируясь на говорящих по-латыни иудеев, начали формировать христианский язык. Проблема перевода Библии - новшество для латинской литературы. Перевод был ее жизненной стихией с самого начала, но чаще всего в виде свободной художественной переработки. Документальная верность вообще была свойственна римлянам в повседневной жизни, но никогда в ней не было потребности для литературных текстов такого масштаба. Тесная, дословная связь со священным оригиналом создает новую ситуацию. Даже на синтаксис влияет язык последнего[16] - будь то текст греческий или еврейский, хотя это редко обходится без тыловой подстраховки в собственном языке. Но если взглянуть в целом, структура литературного языка меняется не в той же степени, что и словарь. Гебраизмы, грецизмы, кальки появляются по принципу дословности. Получив санкцию от Евангелия с его авторитетом, часть из них вторично проникает в литературный язык, а иногда позднее - и в язык народный.
Два примера еврейского влияния: два основных значения глагола confiteri - "сознаваться в грехах" и "исповедовать веру" - коренятся в античном словоупотреблении; из них развиваются христианские термины - непереходный глагол confiteri "исповедоваться" и confessio "могила мученика". Чистый гебраизм - употребление confiteri в смысле "восхвалять"[17]; он носит искусственный характер и никак не отражается в романских языках; однако это необходимо знать, чтобы полностью понять, например, заглавие труда Августина Confessiones. Гебраизм, который оказал сильное влияние, - parabola, использовавшийся в Септуагинте и Вульгате для перевода еврейского mâshâl В своем значении "притчи" или "пословицы" оно может иногда восприниматься как синоним "слова"[18]. Так возникают франц. parole, ит. parola, исп. palabra.
Можно было бы ожидать, что с наступлением христианства пробил час народного языка. Общины, говорящие по-латыни, возникают прежде всего на севере Африки. Языковая простота ранних латинских свидетельств, как, например, Деяний Сциллитанских мучеников (ок. 180 г.)[19], имеет, конечно, социальные причины, но есть и религиозные. Безыскусная речь Евангелий, контрастирующая с риторическими украшениями языческой культуры, ведет и к определенному освежению языка (хотя неискоренимая риторика вскоре сказывается и здесь).
Вульгаризмы приникают прежде всего через проповедь, которая, если хочет дойти до сердца простолюдина, должна приспособиться к его языку[20]. Но доступная наглядность и риторическая стилизация вовсе не исключают друг друга[21]. Так, проповеди Отцов Церкви не являются надежными свидетельствами народного языка. Конечно, безыскусность Евангелия обязывает тех, кто его исповедует; однако эта простая мысль от поколения к поколению выражается во все более изощренных периодах - ведь убеждать нужно и образованного читателя[22]. И христианская проповедь продолжает традиции греко-римской риторики.
К элементам, которые можно воспринимать как угодно, но только не как простонародные, относятся и многочисленные неологизмы. Они возникают в связи с распространением богословских споров, которые невозможно было вести, не прибегая к отвлеченным понятиям. Уже в работах самого раннего из латинских церковных авторов первого ранга Тертуллиана рябит в глазах от abstracta. И когда весь мир начал спор о догматах, такие слова стали жизненно необходимы даже для дилетантов. Можно относиться к этому по-разному, но для языка это начало новой эпохи.
С культурно-исторической точки зрения особенно приковывает внимание христианское развитие того процесса, который проявился уже в словаре язычников: orare ("молиться") - не народное, а торжественно-архаическое слово. Оно сравнительно рано закрепилось в этом качестве и встречалось по преимуществу в формулах; теперь оно вновь оживает. Тот факт, что Сенека употреблял его для молитвы богам, подготавливает христианский узус[23]. Библейское противопоставление духа и плоти (spiritus и caro; например, Gal. 5, 17) предвосхищается тем же стоиком Сенекой, который противополагает друг другу animus и caro[24].
Христианское использование слова captious, пленный, в переносном смысле "пленник своих страстей", в романских языках развившееся в "убогий" (франц. chetif) и "плохой" (ит. cattivo), также подготовлено у Сенеки (dial 5, 4, 4 captus)[25].
Наряду со стоическими источниками христианского узуса действуют и древнеримские. Это справедливо прежде всего для противопоставления собственного народа (populus) и чужих (gentes)[26]. С первых латинских Отцов Церкви это сугубо римское противопоставление переносится на различие между церковью ("народ Божий") и язычниками (евр. Gojom).
Позднейшее обозначение нехристианина как paganus восходит предположительно к обычаю противопоставлять гражданское лицо (paganus) воину (зд. miles Christi)[27]. В данном случае также легко уловить развитие римских представлений.
Возник ли таким образом новый, собственный язык?[28] Или авторы всего-навсего старались соответствовать конкретному окружению? Распространение и победа христианства, безусловно, принесли с собой новые выразительные формы, и раннехристианская эпоха - один из важнейших этапов развития латинского языка. Но коренится литературный язык церкви глубоко в древности, подобно тому как невозвратный поворот к средневековому искусству осуществлялся уже в античности[29].
Христианство не порождает в мгновение ока новый язык или новое искусство. Уже для того, чтобы тебя поняли, необходимо пользоваться наличными выразительными средствами; это обстоятельство косвенно проясняет роль посредника между античностью и средневековьем, которую суждено было сыграть Риму.
Образ мыслей I. Литературные размышления
У Макробия мы обнаруживаем понимание Энеиды, примыкающее к античной традиции истолкования Гомера. Вергилия он сравнивает с природой, порождающей все[30]. С одной стороны, это показатель устойчивости античной школы в ее связи с авторитетом поэтических текстов - они служат открытию мира. С другой стороны, будущее именно за этой высокой оценкой человеческого творчества.
Античное и христианское понимание текстов сталкиваются друг с другом. В некоторых пунктах можно утешаться тем, что античная образованность одержала победу в этой борьбе. Прежде всего поражает упорство, с каким держится за жизнь античная школа. Грамматика и риторика культивируют и сообщают через нее то понимание литературы, которое можно считать общим достоянием образованных людей. Только изредка в этой области христианство выказывает радикально враждебное отношение к культуре; по большей части его авторы открыты для влияния языческой образованности.
Иероним, конечно, будет стараться доказать, что Библия дает образцы всех литературных жанров и может тем самым заменить все книги. Однако для классической литературы здесь больше угрозы на словах, чем на деле; как раз эти размышления искусного переводчика свидетельствуют о тонком чувстве стиля, а также о том, что и при чтении сакральных текстов потребность в красоте не может исчезнуть.
Христиане "пользуются" языческими литературными жанрами и делают из них нечто новое: творческие попытки христианизировать различные genera приводят, например, к возникновению эпической поэзии на библейские сюжеты и к систематическому обращению к многочисленным текстовым разновидностям в творчестве Пруденция.
Едва ли не важнее всего этого - герменевтический посыл: категории греческого литературоведения прилагаются к тексту Библии. Воспринимая Ветхий Завет, следуют принципам античной гомеровской экзегезы; в Александрии иудей Филон и многие христиане вплоть до Оригена сделали их плодотворными для истолкования Библии.
Больше всего последствий проистекло из "обращения" ("продуктивной") риторики к целям ("рецептивной") герменевтики под знаком христианства, которое - будучи религией, основанной на Писании, - смогло сделать истолкование текста моделью миропонимания. Это - достижение Августина в De magistro и De doctrina Christiana.
Образ мыслей II
К началу второго столетия осуществляется духовный переворот. Пусть Домициан - в который уже раз - изгнал философов из Города, светская мудрость со времен Нервы и Траяна получает доступ ко двору, что проявляется, например, в ссылке и возвращении Диона из Прусы - она даже превращается в одну из опор государства. (Можно вспомнить о Константине, который после провала диоклетиановских преследований решил возглавить ту силу, за которой - будущее.) Философия входит в моду. Со времен Адриана носят философские бородки[31]. Образ римлянина изменился даже внешне. Цезарям нравится, когда к ним обращаются как к "философам". Адриан идет на то, что дает свободу от повинностей учителям мудрости (правда, эта мера была отменена уже при Антонине Пии). Духовная революция сверху предвещает век разума, мудрости и умеренности. При этом становится бессмысленной стоическая оппозиция и вместе с тем сенаторская историография в стиле Тацита: этот ветер дует уже в другие паруса. Осуществилась ли мечта Сенеки об идеальном правителе стоического чекана? Но его попытка запечатлеть в латинских словах внутреннее содержание философской мысли, кажется, пока еще осталась без продолжателей.
Философический дух времени открывает новые пути христианскому благовествованию: христианство представляет себя как особый вид философии (Tert. apol. 46). Точки соприкосновения - некоторые представления естественной теологии (такие как монотеизм) и этики. Кроме того - идея обращения, пафос истины, серьезное отношение к миссии поддерживать общественную нравственность, мужество в сопротивлении, исходящее из внутренней свободы, презрение к смерти и готовность к мученичеству (так, христиане могут сказать "да" фигуре Сократа). Становится возможным сделать христианство близким для образованных слоев, представив его завершением античной философии. Сначала на первом плане оказывается Стоя, затем - неоплатонизм.
Диалог с языческой философией оказывает обратное влияние на то, чем конкретно наполняется вера в содержательном отношении. Нельзя говорить отдельно о позднеантичной и раннехристианской философии. Богословие все больше овладевает инструментарием, изготовленным философской мыслью: ранний пример - учение о Логосе, в котором - самое позднее с Филона - сочетаются традиции иудейской премудрости и греческой философии. При посредстве христианства мысль о Логосе становится точкой соприкосновения старого и нового: неслыханное утверждение пролога к Евангелию от Иоанна, что творящий божественный Логос воплотился в Иисусе Христе, делает возможным шаг от прежней философии естественного творения к новой историософии. Теперь, когда завоевана ранее неведомая сфера, откуда можно созерцать, воспринять и наполнить новым смыслом две традиции - античную и ветхозаветную, может появиться философия истории большого стиля.
Латинская литература эпохи средней и поздней Империи заново открывает для себя иудейско-христианскую традицию. Отныне эта последняя наряду с греческой, питавшей республиканскую литературу, и национальной римской классикой, которой Рим располагает начиная с эпохи Августа, образует третий духовный источник. Тем самым литература эпохи средней и поздней Империи закладывает фундамент для позднейшей Европы.
В рамках этого процесса римская традиция играет важную, но, к сожалению, часто упускаемую из виду роль, - ведь многие чисто римские черты только теперь могут проявиться вполне.
Юридическая мысль обретает свою окончательную форму.
Это справедливо и для психологии, в которой с особым блеском проявили себя латинские Отцы Церкви. Здесь ключевая позиция принадлежит Сенеке с его практической заботой о душе и функцией посредника в передаче стоической и римской мысли, которая, как представляется, в чем-то предвосхищает христианскую. Не напрасно Тертуллиан говорит: Seneca saepe noster ("Сенека - часто наш", anim. 20, 1). Подчеркнутый психологизм и мысль об обращении у Августина соответствуют практичному и психологичному менталитету римлян. Римский интерес к индивидуальности, к личному опыту производит на свет новый литературный жанр - психологическую автобиографию (Исповедь Августина).
Римский вкус к концепциям линейного исторического развития только теперь - в сочетании с библейскими предпосылками - порождает разработанную философию истории (чья вершина - De civitate Dei Августина). Вергилиево и Цицероново восприятие истории, сориентированное на римскую миро-державность, во многом подготавливает христианскую концепцию или дает ориентир для критики; от него неотделимо римское государственничество, во многих отношениях влияющее на самосознание церкви (например, представления о populus - христианах, gentes - стоящих вне церкви, т. е. язычниках). Для христианских авторов Вергилий и Цицерон - не только литература; они представляют собой духовную силу, они - и как противники, и как предшественники - воспринимаются содержательно и серьезно.
Римская склонность к энциклопедизму и дидактике сказывается на традиционных и новых литературных формах, в которых такие авторы, как Марциан Капелла, передают Средним векам сведения, добытые античностью.
Римская мысль создает противоядие греческому стремлению к чистой созерцательности и поглощению христианства мифологически окрашенным платонизмом или общим синкретизмом и предотвращает его победу. Например, в полемике Тертуллиана против гностиков можно увидеть за работой старого и энергичного римского адвоката, со страстью отстаивающего неповторимое значение посюсторонней жизни и исторической действительности. Эта конвергенция римской и иудейской практичности - первенство экзистенциального подхода по отношению к философски-спекулятивному - существенно способствовала тому, что христианство сумело сохраниться в чистоте перед лицом эллинизированного окружения. Ярко выраженное стремление к широкому поприщу, недоверие к избытку эзотерики и вкус к юридическим констатациям - также типично римское наследие западной церковной истории.
Поэтому вторую половину четвертого столетия и начало пятого можно назвать первым Ренессансом. Ретроспективное изучение этой эпохи проливает новый свет на классическую римскую литературу, и это становится ясно, если рассматривать ее освобождающее влияние и способность к возрождению.


[1] Schanz—Hosius, LG, т. 3, S. V.
[2] Во второй половине II в., кроме того, в лице Секста Эмпирика заявляет о себе скепсис, Апулея — платонизм — учение, которое в начале столетия уже было представлено Плутархом.
[3] Вместе с упадком гражданской активности в полисах гибнет и частное меценатство.
[4] Светоний, предположительно, тоже африканец.
[5] В Норике к концу столетия появляется Vita Severini Евгиппия.
[6] Издания: E Vogel, MGH AA 7, Berolini 1885; библиография: J. Fontaine, RAChr 5,1962, 398—421.
[7] E. Norden, LG 127 считает, что виной духовного застоя в этой римской колонии было отсутствие смешения рас и контактов с греческим Востоком (смелая по тем временам концепция).
[8] Кв. Теренций Скавр (советник Адриана по вопросам грамматики), Велий Лонг (использует Скавра; его цитирует Геллий, то есть, он также автор эпохи Адриана), Г. Сульпиций Аполлинарий (из Карфагена, учитель Геллия), Эмилий Аспр (возможно, конец II в., автор важных комментариев к Теренцию, Саллюстию и Вергилию; его используют позднее Донат и Сервий), Гелений Акрон (комментатор, жил позднее, чем Геллий), Порфирион (автор школьного комментария Горация; И—III вв., после Апулея и до Юлия Романа, которого со своей стороны ок. 362 г. использует Харисий).
[9] Фронтон, Геллий, Апулей.
[10] П. Ювенций Цельс сын (консул вторично в 129 г.), Сальвий Юлиан (из Африки, жил при Адриане), С. Помпоний (при Адриане), Волузий Меци–ан (при Антонине Пии), Гай (при Пии и Марке Аврелии), Цервидий Сцевола (при Марке Аврелии), Эмилий Папиниан (вероятно, самый знаменитый юрист при Септимии и Каракалле, казнен при последнем), Домиций Ульпиан из Тира (при Александре Севере, убит преторианцами), Юлий Павел (при Александре Севере).
[11] Назовем Цензорина, De die natali (238 г.), исследование о счислении времени, Солина (вероятно, ок. 250 г.), буколического поэта Немезиана (к концу рассматриваемого периода).
[12] Кроме Рима (где работали классики) и Карфагена следует назвать Александрию, Цезарею, Антиохию, Афины и прежде всего Берит (особый расцвет в IV в.); в 425 г. к ним прибавляется Константинополь.
[13] Теодорих поступил с Боэцием не лучше, чем Калигула и Нерон с Сенекой.
[14] Так, Деяния Павла и Феклы (в составе апокрифических Деяний апостолов) напоминают «целомудренный любовный роман»; анонимный роман о странствиях Петра Руфин переводит в IV в. с греческого на латынь. Иероним — мастер агиографической новеллистики.
[15] Христианское исключение: Паулин из Нолы. Напротив, традиция Стация оживает у Драконция, Сидония, Луксурия, Патриция.
[16] Напр., Vivit Dominus, quia… («Жив Господь! <не будет тебе беды за это дело>« 1 Sam. 28,10); соответственно немецкий перевод: «So wahr Gott lebt»; английский: «The Lord liveth that…», испанский: «Vive Dios que…».
[17] Hanp., Matlh. 11, 25; Ps. 144,10, через посредство греческого ἐξομολογεῖσθαι.
[18] Напр., Hiob 27,1; 29,1; Jes. 14, 4.
[19] О следах литературной обработки в этих Acta: H. A. Gartner, Die Acta Scillitanorum in literarischer Interpretation, WS102,1989,149—167.
[20] Aug. in Ps. 36, serm. 3, 6 Melius in barbarismo nostro vos intellegitis, quam in nostra disertitudine vos deserti eritis, «лучше, чтобы вы поняли нас с нашим варваризмом, чем украсить нашу речь и украсть у вас истину».
[21] Ср. реплику в предыдущем примечании и, например, анафоры и параллелизмы Aug. serm. 301, 7, 6 (PL 38, 1383) или serm. 199, 2, 3 (PL 38, 1028). Уже у апостола Павла обнаружили элементы диатрибы.
[22] Оговорки для этого круга читателей у Lact. inst. 5,1,15.
[23] E. Lofstedt, Peregrinatio Aetheriae, Uppsala 1911, 39—43.
[24] Sen. epist. 65, 22; 74,16; dial 6 (= cons. Marc.), 24, 5; cp. W. von Wartburg, рецензия на G. Devoto, Storia della lingua di Roma, Bologna 1940, ZRPh 61, 1941, особенно 146.
[25] Lofstedt, Late Latin 73, прим. 2.
[26] Hanp., Cic. de oral 2, 76.
[27] Hanp., Tac. hist. 1, 53; «гражданское лицо» еще у Тертуллиана pall. 4, 8; cor. 11, 5; другое значение: «сельский, непросвещенный» (Oros. prol. 9; Pers. prol. 6; Plin. epist. 7, 25, 5 сл.).
[28] Так считает Mohrmann (cm. библиографию); осторожнее Lofstedt, Late Latin 68—87.
[29] B. Schweitzer, Die spatantiken Grundlagen der mittelalterlichen Kunst, Leipzig 1949,17; кроме того, E. Dinkler, Gnomon 22,1950,412 сл.
[30] Lieberg, Poeta creator; опыт человеческого творчества не чужд римским поэтам (ср. Ov. met. 6, 1—145), но пристальное внимание философов привлекает только начиная с неоплатоников.
[31] Теперь см. P. Zanker, The Mask of Sokrates. The Image of the Intellectual in Antiquity, Berkeley 1995, особенно 198—266.

II. Поэзия


Поэзия эпохи средней и поздней Империи

Закат античной поэзии
Мы располагаем несколькими стихами, написанными цезарем Адрианом, где почти по-современному звучат его внутреннее беспокойство и одиночество[1]; эти миниатюры дают основание предположить, в каком направлении могла бы развиваться латинская поэзия малых форм, если бы она не предпочла бессодержательность и формальные игры. Poetae novelli прибегают к техническим приемам греков[2] и аффектированного Левия. Изготовлению стихотворных надписей[3], изучение которых нередко способствует пониманию литературы, посвящает свой досуг среднее сословие; в этом принимают участие с конца III в. также представители новой аристократии и христиане. Прикладная поэзия, которая достигла в стихотворениях "на случай" Стация и эпиграммах Марциала высочайшего художественного уровня и вошла в мировую литературу, не может теперь соответствовать этому стандарту. Творчество самого Авзония, выделяющегося среди своих современников, - поэтому ему здесь будет посвящена отдельная глава - производит впечатление праздного и случайного по сравнению с этими мастерами серебряной латыни.
К числу авторов, работающих с малыми формами, относятся, кроме того[4], П. Оптациан Порфирий, Пентадий, Аблабий, Флавий Афраний Сиагрий, Алцим, квестор Павел, Репозиан, Симфосий, Тибериан, а также анонимные авторы Молитвы Океану и Песни гребца. Отдельного упоминания заслуживает открытая в Барселоне Alcestis[5], производящая приятное впечатление и написанная гекзаметрическими стихами в неизвестную эпоху и неизвестным автором. Спор между пекарем и поваром Веспы[6] появился самое раннее в конце III в.. Агон различных профессий входит в традицию фольклорных споров, введенную в литературу Феокритом, Вергилием и Катуллом (62), - как и сопоставление (σύγϰρισις), культивируемое в риторических школах. У этой разновидности большое литературное будущее[7].
Пользуется заслуженной славой такая драгоценность, как Pervigilium Veneris[8] (вероятно, начало IV в.). Впечатляющий размер versus quadrati подчеркивается полнозвучным рефреном. Описание ночного бдения вдохновляется культовыми обрядами. Очень светское благочестие, а еще подчеркнутый в конце болезненный контраст между человеком и природой затрагивают струны, родственные современному читателю. Вспомним о Якобе Бальде (Филомела), Г. А. Бюргере, Шатобриане, Уолтере Пейтере, Т. С. Элиоте.
Поэзия малых форм достигает своей вершины в творчестве Авзония (см. посвященную ему главу). В Галлии стиль Авзония находит подражателей в лице Г. Аполлинария Сидония, обладающего чутьем формы, но не глубиной, и его современника Меробавда, горячего почитателя Аэция. К числу авторов малых стихотворений относятся Эннодий († 521 г.), который, как и Сидоний, пишет еще и прозу. В захваченной вандалами Африке появляются христианские и "древнеримские" стихи Драконция (конец V в.)[9] и некоторые эпиграммы из Anthologia Latina, среди которых лучше всего исследованы стихотворения Луксурия (первая треть VI в.)[10].
Авиан пишет басни мало приспособленным для этого элегическим размером (ок. 400 г.) - признак размывания жанровых границ. Известная поэма Рутилия о путешествии (см. посвященную ему главу) также написана в элегической форме. Элегию в собственном смысле слова в VI в. представляет Максимиан[11]. Убеленный сединами поэт, который в юности советовался, как он утверждает, с мудрым Боэцием (3, 48), открывает новые аспекты у исчерпанного жанра (представители которого ему так же хорошо известны, как Вергилий) своей стариковской точкой зрения (№ 1, 2 и 5); только два из шести стихотворений посвящены юношеской тематике (3 и 4): но даже здесь, как нарочно, именно в тот миг, когда возлюбленная доступна, исчезает страсть (3). Импотенция (3 и 5) - тема, которую мы уже знаем по Овидию и Петронию; обращение девушки к не желающей исполнять свои обязанности части тела поднимается здесь до философских высот (5). За внешней вольностью таятся аскетические мысли автора (вероятно, христианина). В эпоху средневековья Максимиан как ethicus становится школьным автором.
Буколику культивирует Немезиан (см. разд. Римская буколика,, выше т. II, стр.726).
Тот же самый автор пробует свои силы в дидактической поэзии. От его произведения об охоте дошло только 325 гекзаметров. Кв. Серен пишет медицинский эпос, собрание рецептов в гекзаметрах. Руфий Фест Авиен сочиняет в стихах Descriptio orbis terrae, произведение De ora maritima и перевод Арата. Необычна дидактическая поэзия Теренциана Мавра[12] (вероятно, II-III в.); он создает в виртуозных стихах различных размеров поэму о метрике, которая состоит из трех частей: De litteris (85- 278), De syllabis (279-1299) и De metris (1300-2981). Они дошли до нас вместе; вступление (1-84) предназначалось сначала только для De syllabis. Около 400 г. выходят в свет Carmen de figuris и Carmen deponderibus et mensuris. Оба стихотворения написаны гекзаметрами.
Эпос у Клавдиана, прирожденного поэта, которому мы посвятим отдельную главу, получает новую, панегирическую форму. Поздний расцвет этот старый достопочтенный жанр переживет в творчестве Кориппа[13].
Начатки христианской поэзии
Латинская христианская поэзия имеет три корня: близкие к фольклору песнопения, в особенности в восточной церкви, возвышенную прозу переведенных на латынь псалмов, литургических молитвословий и догматических положений, а также - на третьем месте - латинскую изящную поэзию.
О христианской прикладной лирике - "псалмах и славословиях и песнопениях духовных" - идет речь в Новом Завете (Eph. 5, 19; Col. 3, 16). В начале II в. Плиний (epist. 96/97, 7) свидетельствует, что христиане регулярно собираются в определенный день перед восходом солнца и поочередно восхваляют гимном Христа как Бога (carmen dicere). В греческих и сирийских общинах, должно быть, этих песней было много; музыка церкви восточной оказывает влияние на Илария и еще до него - на западную церковь. Ранние латинские гимны вводили одиночки, часто преодолевая недоверчивость общин; с литературной точки зрения эти стихотворения притязательны, иногда прямо-таки "не народны"; эту картину меняет новооткрытый Psalmus responsorius[14], написанный по алфавитному принципу (на папирусе IV в.). Это раннее свидетельство народного церковного распева эпохи Константина - в иных отношениях классицистической. Антикизирующее или же неклассическое оформление обусловлено не столько хронологическим, сколько социальным фактором. Компромиссные формы - "неквантитативный гекзаметр" - не имеют будущего[15]. Амвросий в своей новаторской, одновременно простой и благородной гимнографии находит точку равновесия между строгим вкусом образованного сословия и народным благочестием - точку равновесия, которая укажет путь по крайней мере на полтора тысячелетия вперед.
В начальный период христианской поэзии снова сравнительно велико влияние на нее латинской прозы, хотя причины этого явления совсем иные, нежели в ранний период и в эпоху Августа. Псалмы, которые церковь приняла как сборник молитв, переведены в прозаической форме[16]; носящие догматический отпечаток гимны (как, например, гимны Илария или Викторина) ориентируются на художественную прозу литургических текстов "вероисповедания" (credo). Параллелизмы, предпочтительные в прозе возвышенного стиля, позволяют ассонансам и рифмам постепенно становиться важными формообразующими элементамии. С упадком классической квантитативной метрики ритмические колоны, выстроенные параллельно, становятся новой одеждой близкой к народному языку лирики.
Две традиции, совершенно различные с формальной точки зрения, удивительным образом конвергируют: излюбленная в еврейских псалмах форма параллелизма находит спонтанный отклик в латинском языке - его художественная проза культивирует аналогичные конструкции уже давно. Зарождающаяся христианская лирика на латинском языке одновременно начинает перенимать те структурные принципы, которые до сих пор не укоренились в Риме: например, абецедарий псалма 119 (118), так называемая "золотая азбука". Эта форма служит и педагогическим целям: при усвоении вероучения алфабитный принцип, сколь бы он ни был сомнительным в эстетическом отношении, помогает запомнить содержание. К тому же многие христианские стихотворения открыто дидактичны. На греческом Востоке - в частности, у гностиков - существовали весьма близкие явления.
Третий корень христианской поэзии - традиционные античные формы разных жанров. Предмет, предназначенный для повествования, приводит к появлению библейской эпики, для поучения - дидактической поэзии догматического содержания; даже эклога подвергается христианизации. Самый ранний поэтический плод латинского христианства, должно быть, De Phoenice[17] Лактанция, который использует миф как аллегорию надежды на личное воскресение и выполняет подготовительную работу для христианской поэтики[18]. Процесс достигает своей кульминационной точки в сознательном преображении языческих жанров в творчестве Пруденция - последней вершине античной и первой - христианской поэзии.
Этот процесс превращается в свою противоположность, когда у менее одаренных продолжателей Пруденция во все большем масштабе наряду с формой в христианскую поэзию внедряется и античное содержание; результаты у такого виртуоза, как Сидоний Аполлинарий[19], можно - в зависимости от вкуса - высмеивать как французское кокетство в эпоху поздней античности, похвалить как humanitas Ausoniana или осудить как суетность, которая только по имени - христианство; вероятно, каждый из трех вердиктов, при всей их несправедливости, обладает своей долей правды. Расцвету сопоставимой с автобиографической прозой Августина индивидуальной поэзии, насколько она вообще была бы допустима с христианской точки зрения, у такого автора, как, скажем, Сидоний, не благоприятствуют три обстоятельства: он связан с аристократическими кругами, со школой и с церковью. Только с внешней стороны его положение напоминает положение Горация, который воспевает в прекрасных стихах свое расставание с поэзией и обращение к философии. Так, образованные авторы, рукоположенные в епископы, "отрекаются" от поэтической мишуры, но продолжают сочинять стихи и дальше - к сожалению, хуже, чем Гораций. Такие поэты, как Авзоний, в чьем распоряжении оказалась вся формальная сокровищница античности, могут сделать из всего своего поэтического хозяйства "обрывки одной большой исповеди"; но - в отличие от прозы Августина - у этих художников стиха исповедь низводится до банальности, и у них не оказывается ничего достойного, в чем можно было бы исповедаться. Несмотря на это, поздняя античность - хотя слабо и нерешительно - прокладывает путь поэзии индивидуального самовыражения Нового времени. Намеки на это можно увидеть у Паулина из Нолы[20], для которого с момента обращения Христос заменяет Музу. Он пытается объяснить своему учителю Авзонию - со всей непреклонностью ревнителя, но в классических стихах, - как он стряхнул с себя всю мишуру гуманистической образованности. Эпический Eucharisticus Паулина из Пеллы[21], сочиненный около 459 г., волнует своей жизненной достоверностью, но с поэтической точки зрения написан неуклюже.
Венанций Фортунат[22] (VI в.) превосходит талантом поэтов своего времени; его произведения - в старых и новых формах, которыми автор владеет с одинаковой легкостью, - отражают ликование ecclesia triumphans. Элегия De partu virginis формально подчиняется античным нормам, великолепные гимны, посвященные Рождеству и Страстям Христовым, закладывают основу средневековой поэзии и одновременно устанавливают высокую планку. Отточенные стихи о борьбе мучеников и чудесах святых увековечивают одиночек в их деятельном подражании Христу. Описание радости вечной жизни похоже на барочную плафонную роспись. Трещина между антикизирующей формой и христианским содержанием преодолевается еще раз. Голос личности может прозвучать и в общепринятом стихотворении "на случай", но, в конечном счете, ему предстоит потеряться в хоре.
Главная тема христианской поэзии - похвала Богу. Для этого лирическая форма - лишь одна из многих возможностей. Благовествование также может служить Его прославлению. Это осуществляется двояко: либо прямо через пересказ Евангелия и объяснение церковных догматов в эпической и дидактической поэзии, либо косвенно - описанием жизни и мученической смерти обращенных в христианство. Рассказы о мученичествах напоминают драматический и биографический жанры; некоторые повести об обращении похожи на философские тексты.
Собственно библейская эпика начинается с Ювенка; он христианизирует эпос и самосознание эпического поэта, излагает Библию изящной поэтической латынью, но не идет на самостоятельную композицию, выбор и оформление материала. Принимая в рассмотрение его значение как первопроходца, мы кратко остановимся на нем отдельно.
Проба[23] (IV в.) облачает в форму центона из цитат Вергилия избранные христианские темы. Что это - симптом эпохи "классицизма", наступившей с правлением Константина, или еще один признак дальнейшего провала поэзии в пропасть школьного формализма? У строгих богословов и филологов волосы встают дыбом, когда Проба утверждает, что Вергилий воспевал Христа; Иероним, и филолог, и богослов, усматривает в этом центоне уничижение как Библии, так и Вергилия. Исторически правильнее было бы говорить о новом, "герменевтическом" чтении, которому благоприятствует взаимопроникновение римской культуры и христианства, типологически связывающем римского классика как своего рода "Ветхий Завет" с ныне воплощенной во Христе истиной и затем - как произошло с аркой Константина - выстраивающем из руин прежних зданий новую архитектуру.
После талантливого Седулия, которому будет посвящена отдельная глава (см. ниже), следует упомянуть его подражателя Аратора, вызывавшего восхищение вплоть до XVI в.: его Деяния апостолов в 544 г. воодушевляли римлян перед лицом угрозы со стороны готов, исповедующих арианство: тринитарная экзегеза обосновывает высокое призвание церкви Петра[24]. Техника отдельных образов и поэтической медитации напоминает Седулия, который повлиял в свою очередь и на Рустика Гельпидия в его Carmen de Christi Iesu benefxiis. Genesis перелагает в стихи Клавдий Марий Виктор (Alethia), но прежде всего - Авит.
Алцим Экдиций Авит становится в 494 г. вьеннским епископом; его творчество следует отнести к культуре поздней Галлии с ее яркой риторической окраской. Главное его поэтическое произведение, De spiritalis historiae gestis, включает пять книг: 1 De mundi initio, 2 De originali peccato, 3 De sententia Dei, 4 De diluvio mundi, 5 De transitu mans. В отличие от Heptateuchus Киприана, где мы сталкиваемся с пересказом, здесь речь идет о самостоятельно задуманной поэме. Авит не дает обилию материала раздавить поэзию: по примеру хороших эпиков он выбирает лишь некоторые эпизоды стержневого значения. Он поэтически умело изображает Рай и рассказывает о происходящем с психологической точностью. Впервые вводит он в эпос образ Люцифера. Мильтон, который в своих основательных штудиях усердно занимался и Авитом[25], придал окончательное оформление теме потерянного Рая. Можно сделать вывод: и в античной эпике на библейские сюжеты обнаруживаются значительные возможности, которые раскрываются в полной мере только в Новое время.


[1] Интересная модернизация этого стихотворения: Durs Grunbein, Nach den Satiren, Frankfurt 1999, 60; см. M. von Albrecht, в kh.: B. Seidensticker, M. Volker (изд.), Mythen in nachmythischer Zeit, Berlin 2002,113.
[2] Norden, LG 97.
[3] W. Schetter, K. Smolak, HLL 5, 224—236; о значении поэтических надписей для понимания литературы см. теперь труды J. Gomez Pallares, например, его статью Ovidius epigraphicus в кн.: W. Schubert (изд.), Ovid: Werk und Wirkung, Frankfurt 1999, 755—773; готовится и его книга Poesia у el mundo romano в серии Studien zur Klassischen Philologie, Frankfurt 2003.
[4] Об этих авторах: K. Smolak, HLL 5,1989, §§ 544—553. О Репозиане, кроме того, Gurtner, LG 1988,192—199; 569; 582.
[5] Издание: M. Marcovich (TK), Leiden 1988; лит.: Gurtner, LG 1988, 170—178; K. Smolak, HLL 5,1989, § 549.
[6] M. Schuster, Vespa, RE 8 A 2,1958,1705—1710; K. Smolak, HLL 5,1989, 235— 256.
[7] H. Walther, Das Streitgedicht in der lateinischen Literatur des Mittelalters, München 1920.
[8] Издания: P. Pithou, Paris 1577 (с прим. Ю. Скалигера; ed. princ.); R. Schilling (ТППр), Paris 1944; L. Catlow (ТПК), Bruxelles 1980; лит.: основополагающая работа К. Smolak, HLL 5,1989, § 551 (лит.); R. Schilling, Le refrain dans la poesie latine, в: Musik und Dichtung. FS V. Poschl, изд. M. von Albrecht и W. Schubert, Heidelberg 1990,117—131.
[9] Laudes Dei — не эпос, а похвала милости Божией в трех книгах. В первой книге речь идет о творении, во второй — о деяниях Христовых. В третьей, где говорится среди прочего и о покорности человека, достойна упоминания реплика о готовых к жертве язычниках.
[10] H. Happ, Luxurius. Text, Untersuchungen, Kommentar, 2 тт., Stutgardiae 1986.
[11] Издания: Ae. Baehrens, Poetae Latini minores, t. 5, Lipsiae 1883, 313—348; R. Webster (TK), Princeton 1900; F. Spaltenstein (TK), Rome 1983; лит.: W. Schetter, Studien zur Uberlieferung und Kritik, Wiesbaden 1970; C. Ratkowitsch, Maxi–mianus amat, Wien 1986 (датировка IX в.); ее же, Weitere Argumente zur Datie–rung und Interpretation Maximians, WS 103, 1990, 207—239; A. Fo, Significato… della raccolta… di Massimiano, Hermes 115,1987, 348—371.
[12] Издание: J. — W. Beck (ТПК), Gottingen 1993; конкорданс: J. — W. Beck, Hildesheim 1993; R L. Schmidt, KIP 591; J. — W. Beck, Terentianus Maurus: Gedanken zur Datierung, Hermes 122, 220—252.
[13] Основополагающая работа: E. Burck, b: E. Burck, изд., Das romische Epos, Darmstadt 1979, 379-399; 418-419 (лит.).
[14] R. Herzog, HLL 5,1989, § 559.
[15] Коммодиан сочиняет акцентуированные стихи на «народной латыни» (издание: I. Martin, Turnholti 1960 = СС 128); о времени спорят (III—V в.). Известны аналогичные опыты Августина.
[16] В прозаической форме сочинены и предназначенные для пения «гимны» в правилах Кесария и Бенедикта Те Deum laudamus (вероятно, перевод с греческого), Те decet laus (с греческого) и Magna et mirabilia (apocal. 15, 3—4); cp. W. Bulst, Hymni Latini antiquissimi LXXV, Psalmi III, Heidelberg 1956, 7—8.
[17] См. нашу главу о Лактанции, стр.1732; 1741.
[18] Традиционной формой обходятся и гекзаметрические Laudes Domini (R. Herzog, HLL 5, § 560), выливающиеся в конечном счете в апологию Константина.
[19] Издания: A. Loyen (ТПК), 3 тт., Paris 1960 и 1970; carm. 22: N. Delhey (ТК), Berlin 1993; конкорданс: Р. G. Christiansen, J. E. Holland, Hildesheim 1993.
[20] Издание: G. de (= von) Hartel, 2 тт., Vindobonae 1894 (= CSEL 29—30).
[21] Издание: W. Brandes, Vindobonae 1888 (= CSEL 16, 263—334).
[22] Издания: F. Leo, B. Krusch, MGH AA 4,1 и 2, Berolini 1881—1885; M. Reydellet (ТП), Paris 1994; Epitaphium Vilithutae (4, 26): P. Santorelli (TK), Napoli 1994.
[23] R. Herzog, HLL 5,1989, § 562.
[24] Издания: Arius Barbosa, Helmanticae 1516; A. R McKinlay, Vindobonae 1951 (= CSEL 72); J. Schwind, Arator—Studien, Gottingen 1990.
[25] G. Kruger, в: Schanz—Hosius, LG 4, 2, 1920, 632, прим. 3; вообще об Авите ibid. §§ 1153-1159.

Poetae novelli

Жизнь, датировка
Под этим обозначением грамматик Теренциан Мавр (по-видимому, конец II в.) упоминает ряд поэтов, которых его коллега Диомед назовет neoterici; их творчество мы можем проследить в период, приблизительно простирающийся от правления Адриана до конца II столетия. Теренциан приводит имена троих из них: Алфия Авита, Анниана и Септимия Серена. Произведения последнего вышли в свет nuper, "недавно", Алфий опубликовал свои еще pridem, "ранее". Геллий упоминает Анниана (тот появляется у него трижды) как старшего современника, который слушал еще Проба. О некоем Мариане, также принадлежащем к этой группе, нам больше ничего не известно. Тем не менее, как представляется, число приверженцев этого направления не ограничивалось четырьмя упомянутыми фигурами: единственное полностью сохранившееся стихотворение из круга novelli (Morel 144), кажется, не принадлежит никому из поэтов, известных нам по имени.
Обзор творчества
Алфий Авит пишет libri rerum excellentium, не отступая от единственного размера - ямбических диметров. Материалом ему служат сюжеты из римской истории в духе анекдотов и новелл, которые заимствуются, по-видимому, у Ливия. Из творчества Анниана Fescennina (свадебные песни) известны нам практически по одному названию; Авзоний свидетельствует, что они отличались значительной вольностью в трактовке сексуальной тематики. Несколько шире наши сведения о Carmina Falisca Анниана, стихах во вкусе крестьянского фольклора; вероятно, название им дало поместье автора в Фалериях, и несомненно, они были приурочены к этой местности по своему содержанию[1]. Из Opuscula ruralia Серена мы располагаем относительно большим количеством фрагментов, которые наряду с сельской тематикой, - возможно, как уже Carmina Falisca - были посвящены и эротическому материалу. Мариан пишет Lupercalia (по всей видимости, с антикварной ориентацией).
Источники, образцы, жанры
Novelli избегают безнадежного состязания с классиками латинской поэзии, и в этом они близки грекам эпохи эллинизма, которые также уклоняются в область литературной игры, малых форм и экзотики, - плацдарм, еще не "завоеванный" авторами первого ранга. Значительнейшими из римских предшественников poetae novelli были Катулл и его современники; еще более ранним и весомым стимулом и образцом стало творчество Левия с его метрической и лексической гибкостью. Не следует упускать из виду и так называемый Appendix Vergiliana, поэзию малых форм нероновской эпохи и опыты Плиния Младшего, стремившегося воскресить атмосферу позднереспубликанских литературных кружков.
В качестве источника Алфий использовал Ливия. Он перерабатывал эпизоды в духе отдельных новелл лирическим размером, подчеркивая при этом драматический элемент; такого рода смесь близка балладам Нового времени. Следовательно, нам следует рассмотреть, каким образом признаки различных жанров сочетаются в отдельном стихотворении, прежде чем говорить о "поэзии вне жанра". Когда тип стихотворения, на который раньше не обращали особого внимания, вдруг обретает более высокий литературный статус, это нельзя трактовать как новшество; об этом можно говорить в том случае, если под его влиянием окажется поэзия целой эпохи. При занятиях Авзонием появится возможность оценить в полной мере значение этого процесса.
Литературная техника[2]
В обработке истории о похищении сабинянок Алфий заменяет Ливиев "хор" юных женщин одной-единственной женщиной, которая обращается к своему мужу: таким образом поэт усиливает реалистический эффект и проникновенность сцены. В эпизоде со школьным учителем из Фалерий, Алфий предпочитает прямую речь косвенной. Цинизм учителя при этом усиливает драматизм происходящего.
Язык и стиль
Poetae novelli, которые - в соответствии с архаизирующим вкусом своей эпохи - открыли Левия, проявляют интерес к метрическому экспериментаторству: следующий стих может быть прочитан как обычным образом, так и задом наперед, не теряя своей метрической формы: versu volo, Liber, tua praedicen-tur acta / acta praedicentur tua, Liber, volo versu ("Либер, петь хочу я славу твою звонкой песнью", р. 189 Morel). Предпочтению литературной игры в метрике соответствует строго дифференцированный подход к языку. Novelli, с одной стороны, прибегают к архаизмам (litterator вместо grammatista, Curis вместо Quiris), с другой - к "вульгарным" формам (vagare вместо vagari, viridus вместо viridis, краткость изначально долгих слогов). Еще один яркий отличительный признак языка - забота о внешне простом, близком к народному способе выражения. Это проявляется, например, в практически не знающем исключений совпадении стиха и синтаксического единства и в отказе от длинных периодов.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Из Геллия мы знаем, что Анниан интересовался лингвистическими вопросами - особенно произношением. У нас нет прямых свидетельств о литературных теориях, которые исповедовали poetae novelli, и потому нам придется ограничиться следующим: отметим то парадоксальное явление, что это "модернистическое" движение получило исходный импульс от "архаистов"; благодаря этому случилось так, что Левий и Катулл - остросовременные поэты в свое время - были вновь открыты как "ценный антиквариат".
Образ мыслей II
Портрет Анниана, набросанный Геллием, вызывает симпатию: это поэт, который в своем фалискском винодельческом поместье предается утонченным радостям жизни и посвящает свое время антикварным и филологическим изысканиям. Фрагменты novelli хорошо согласуются с этим образом: перед нашими глазами стихи, не слишком обремененные грузом различных проблем, сосредоточенные на домашнем и индивидуальном и включающие в себя литературную игру с эротической и сельской тематикой; при этом они не встраиваются открыто в буколическую или же элегическую традицию. Уединенной частной жизни соответствует отказ от высокой, патетической тональности, реалистическая тенденция. Какое отличие от не столь еще далекого поколения Сенеки, Петрония и Лукана! Высший слой тем временем примирился со своей политической беспомощностью и посвящает досуг удовольствиям частной жизни и учености.
Традиция
Немногочисленные фрагменты дошли до нас практически исключительно благодаря грамматикам, ищущим примеры для иллюстрации метрических редкостей.
Влияние на позднейшие эпохи
Несмотря на несколько тощее содержание, не следует недооценивать влияние, которое суждено было оказать novelli в их кратком посмертном бытии. Уже тот факт, что они в течение примерно полувека были "современными", свидетельствует об определенном совпадении с духом времени. У них есть точки пересечения и с другими поэтическими продуктами II века, прежде всего принадлежащими перу Флора и Адриана. Как представляется, упоминания у Теренциана и Диомеда предполагают доступность их произведений. Геллий ссылается на произведения Анниана как на вещи общеизвестные, и если в IV веке в Трире Авзоний делает то же самое, нельзя отрицать того, что они имели успех. Как раз Авзоний и мог у них многое позаимствовать - преимущественное внимание малым формам, игру со стихом (ср. его брачный центон), воспевание определенной местности (Мозелла!). Для эротики и учености novelli также могли послужить стимулом.


[1] Morel 1: Uva, uva sum et uva Falema («я гроздь, и я — фалерпская гроздь»).
[2] Ср. Steinmetz, Livius bei Alfius Avitus.

Авзоний

Жизнь, датировка
Д. Магн Авзоний, первый француз в мировой литературе, родился в Бордо ок. 310 г. в семье врача. Пройдя курс учения на родине и в Тулузе, у своего дяди Арбория, он затем в течение тридцати лет преподает в знаменитых школах Бордо, сначала грамматику, затем риторику[1]. Его незабвенная супруга Сабина, от которой у него было трое детей, умирает в 28 лет. Цезарь Валентиниан I (ок. 365 г.) призывает его в Трир для воспитания Грациана и дает ему титул comes (371 г.) и quaestor sacri palatii ("квестор священного дворца", 375 г.)[2]. Написанная там знаменитая Mosella - похвала мозельским пейзажам в 483 гекзаметрах - делает его первым певцом прелестей немецкого ландшафта[3], а Bissula - первооткрывателем достоинств швабских девушек. Голубоглазая блондинка досталась ему в качестве военной добычи во время предпринятого Валентинианом похода против алеманнов, но господин и рабыня вскоре поменялись ролями. Грациан в 378 г. делает его praefectus praetorio trium Galliarum и в 379-м - консулом. Поэт наставляет цезаря на путь усиления роли сената и умеренной политики, сознательно дистанцирующейся от позиции Валентиниана. После насильственной смерти Грациана (383 г.) Авзоний возвращается в свои владения на берегу Гаронны, чтобы наполнить жизнь литературными занятиями и общением с друзьями. Его последние годы омрачает религиозный фанатизм его ученика Паулина, чей отказ от спокойной жизни любителя литературы наш поэт, которому достаточно ежедневной утренней молитвы, так и не смог понять.
Обзор творчества[4]
Поэтические вступления ("Книга 1") обращены к читателю, к Сиагрию и к императору Феодосию, от которого сохранилось приведенное тут же письмо к Авзонию[5].
Ephemeris ("Книга 2") описывает жизнь поэта в течение дня.
Далее следуют carmina, касающиеся важных этапов в биографии Авзония и частично имеющие официальный характер ("Книга 3").
Parentalia ("Книга 4") дает портреты его родственников, Professores Burdigalenses[6] ("Книга 5") - коллег (вероятно, после 385 г.).
Эпитафии ("Книга 6") по большей части относятся к героям Троянской войны.
Так называемые Эклоги ("Книга 7") включают вступление, написанное одиннадцатисложником, и длинные дидактические произведения в гекзаметрах или дистихах, а также некоторые поучительные эпиграммы.
Распятый Купидон[7] ("Книга 8") - гекзаметрический текст с прозаическим введением, описывающий фреску в трирском триклинии. Страшное наказание, которому бог подвергается в подземном мире от рук влюбленных женщин и самой Венеры, в конце концов оказывается кошмарным сном.
Bissula ("Книга 9"), названная по имени швабской девушки, - маленький цикл любовных стихотворений в различных размерах[8], по большей части эпиграмм, с прозаическим и поэтическим вступлением.
Mosella ("Книга 10") - самое значительное во всех смыслах произведение Авзония. Своей известностью оно обязано - как и путевые заметки Рутилия Намациана - прежде всего, по-видимому, материалу.
Гекзаметрическое произведение Ordo urbium nobilium ("Книга 11") посвящено двадцати знаменитым городам в обратной прогрессии: от Рима, который поэт "почитает", до Бордо, который он "любит".
Technopaegnion[9] ("Книга 11") - сборник гекзаметрических стихотворений, в которых каждый стих оканчивается односложным словом. Материал (литература, грамматика, мифология) сгруппирован по предметным областям.
Игра семи мудрецов ("Книга 12") написана ямбическим сенарием. Каждый мудрец представляется и цитирует свои афоризмы в греческом оригинале.
Двенадцать цезарей ("Книга 14") - сборник эпиграмм, написанных элегическим дистихом; вводные, посвященные всем императорам стихотворения, - гекзаметрические.
Поэтическое послесловие, Conclusio, к составленному Авзонием списку всех консулов образуют "Книгу 15".
"Книга 16" - Griphus temarii numeri, "Книга 17" - Cento nuptialis, неблагонамеренный монтаж из лоскутьев целомудренного Вергилия, и то и другое предназначено для круга его друзей.
Переписка, в основном стихотворная, - среди адресатов выделяются Симмах и Паулин - составляет объемистую "Книгу 18", эпиграмматическая смесь - "девятнадцатую", сочиненная в прозе благодарность консула Авзония императору Грациану - "двадцатую книгу", прямо-таки панегирический гимн.
К этому прибавляется Appendix Ausoniana, содержащий неподлинные вещи.
Источники, образцы, жанры
Наряду с любимцами Авзония - Катуллом и Горацием - в его творчестве отражается широкий спектр корифеев римской поэзии[10]: Плавт, Теренций, Лукреций, Вергилий, Тибулл, Овидий, Лукан, Стаций, Ювенал[11] и Септимий Серен (которому он обязан заглавием Opuscula). Среди прозаиков первое место принадлежит Цицерону и обоим Плиниям; он знаком также с Варроном, Светонием, Флором и, возможно, Марием Максимом[12].
Древнелатинских поэтов - Афрания, Энния, Луцилия - он цитирует из вторых рук.
У Мозеллы есть точки соприкосновения с энкомиями и с поэзией в духе Halieutica; у Апулея также было произведение о рыбах. Поэтические описания местностей (хорографии, как, например, Варрона Атацинского) тоже вносят свою лепту; идеализация напоминает Вергилиеву похвалу Италии в Георгиках.
Эпиграммы часто используют греческие образцы[13]; Марциал заметно им уступает - к вящему вреду для Авзония. Троянские герои восходят к псевдо-Аристотелю. Это доказывает, что историю латинской эпиграммы нельзя написать с позиций "языковой имманентности".
Оформлением новых стихотворных жанров мы займемся в следующем разделе.
Литературная техника
В Commemoratio professorum Burdigalensium[14] в основном представлены два типа стихотворений: энкомии[15], где систематически оценивается публичная преподавательская деятельность, и тексты, сердцевиной которых становится биография, поскольку в научном отношении особо нечего хвалить[16].
Многие пьесы заканчиваются обращением к умершим; мотивы утешения скорее можно охарактеризовать как довольно редкие. Такие стихотворения, посвященные памяти покойных и отмеченные печатью личной симпатии, но не переходящие в преувеличенные похвалы, - стихотворения, где автор набрасывает сколь возможно достоверный портрет умершего, - новая, созданная Авзонием стихотворная разновидность (commemoratio), где сочетаются элементы laudatio, эпикедия[17], элегии и эпиграмматической эпитафии. Пафос скорби и печали заменяется личным этосом. Стимул к содержательному и внешнему оформлению мог исходить среди прочего от Светония[18], De grammaticis et rhetoribus, где также подчеркивается индивидуальность каждого грамматика. Римский вкус к конкретности и индивидуальности, к красноречию факта, проявляющийся у Светония, сказывается на поэзии Авзония и создает в ее рамках новую форму.
Ordo urbium nobilium также представляет новую разновидность: здесь формальные элементы греческой эпиграммы объединяются с римскими descriptiones, которые до сих пор были составными частями крупных текстов, а у Авзония приобрели самостоятельность и были сгруппированы им в цикл.
Напротив, в насмешливых эпиграммах отсутствует творческий элемент - и в формальном, и в содержательном отношении. Авзоний ограничивается повторением стереотипов; чрезмерное стремление сделать остроту ясной и понятной производит впечатление педантизма; это непростительный промах, тем более что адресатом была группа "знатоков".
В кабинетных пьесах вроде Письма к сыну Авзоний заявляет о себе как о достойном продолжателе традиций риторической лирики стихотворного обращения К сну Стация.
Язык и стиль[19]
Как раньше Луцилий, Авзоний смешивает латынь и греческий в макаронических стихах - этот подход чинит насилие обоим языкам и более характерен для полуобразованных эпох. Бросается в глаза неряшливое с метрической точки зрения употребление многих греческих слов - языковые познания поэта в этой сфере далеки от чрезмерности. Но и в латинских стихах он сокращает a в contra. Поскольку он никогда не покидал Галлию, его латынь - признак тогдашнего восприятия языка в этой провинции.
Однако его эпиграммы свидетельствуют о сознательном отношении к последнему: Руф говорит reminisco вместо reminiscor - следовательно, у него нет сот (понимания) - epigr. 8. Бессмысленное применение школьных схем к неподходящим предметам разоблачает epigr. 61: тот же самый Руф желает супружеской паре детей masculini, feminini и neutri generis, "мужского, женского и среднего рода". Часто юмор, таким образом, не выходит из пределов школьного здания.
Употребление прилагательных в Мозелле существенно способствует поэтическому впечатлению: цветовые контрасты - зеленый, красный, белый (69 сл.), прозрачность воды (55) и игра света очаровывают читателя. Созерцание голубых и зеленых тонов ландшафта соответствует повышенному интересу к цветовым эффектам у поздних латинских поэтов[20]. Заслуживает упоминания тот факт, что у Авзония здесь есть точки соприкосновения с Эннием.
В Commemoratio professomm важное стилистическое средство - обращение к покойным.
Лирический эффект сочетается с риторическим повтором в Письме к сыну: упорное повторение solus ("одинокий", 7-9) и sic (17-19) передает читателю всю непосредственность печального настроения покинутого отца.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Риторические критерии Авзония соответствуют его практике: perite, concinne, modulate, dulciter ("как подобает опытному мастеру, гармонично, музыкально, нежно", epist. 23, prosa); его любовь к литературе сочетается с представлением об otium: в старости он хочет вместе с внуками перечитать классиков - Горация, Вергилия, Теренция, Саллюстия (в том числе Истории: epist. 22, 55-65). Его подход к литературе, как показывает Протрептик к внуку (epist. 22), отчетливо окрашен в педагогические тона. Но такие реплики - в которых, собственно, нет ничего неожиданного - все же не проникают до самой глубины.
Важнейшее свидетельство литературного самоотождествления Авзония - всеобъемлющий - во всех отношениях - характер его сборника. Все кажется поэту достойным увековечивания: его семейные отношения, преподаватели Бордо и многое другое. Как и в случае с Луцилием, есть искушение сказать, что вся жизнь старика лежит перед нашими глазами, как вотивная табличка. Подобно древнелатинским поэтам, он внушает чувство, что личность - нечто большее, чем зачастую случайные стишки. В "энциклопедической" тематике Opuscula можно распознать римское стремление изведать все. В накоплении на первый взгляд ничтожных деталей угадывается стремление личности быть зерцалом мира.
Важный подступ к поэзии индивидуального самовыражения можно обнаружить - по крайней мере в тенденции и в намеках - в любовных стихотворениях к девушке из племени свевов Bissula. Весьма поучительно, что Авзоний полагает, будто личный характер этих пьес нуждается в отдельном оправдательном предисловии. Здесь проявляется то, что в римской литературе все время пытается пробиться к поверхности, но часто заглушается литературным или общественным гнетом. И если это происходит со столь конвенциональным и школьным поэтом, как Авзоний, то такое стремление следует рассматривать как важный симптом времени[21].
У самого Авзония явно есть чувство, что он не все сказал в своих стихах, поскольку он часто снабжает их прозаическими преди-, между- и послесловиями. Ведь Авзоний - литератор, и в его эпоху возникает неудержимое желание писать решительно обо всем, хотя и в устоявшихся, общепринятых формах. Несколько позже Исповедь Августина заложит фундамент новой литературы личного самовыражения. У Авзония, явного приверженца прекрасной поверхности, "златотканого покрова" сего мира, эти попытки скромны, но все же заслуживают внимания.
Образ мыслей II
В поле зрения Авзония попадают близкие люди, родной пейзаж и собственное риторическое призвание. К этим лицам и вещам, как бы незначительны они ни были сами по себе, льнет его сердце. В этом он подлинный римлянин. В Мозелле, при всей ее риторичности, иногда обнаруживают современное чувство природы. Ярче, чем идеализированное и типизированное описание Мозеля, образы городов дают нам представление о том, как жили в его эпоху; такая поэтическая обработка реальности и в древности является скорее редкостью. Бордосские преподаватели зачастую описаны с симпатией, но без чрезмерных похвал. Со своим вкусом к индивидуальности и конкретности Авзоний оказывается на пороге Нового времени.
Напротив, последовательно "античная" - но и романская тоже - сторона его творчества - привязанность к риторике и языковым играм. Хотя и здесь присутствует индивидуальное ядро. Сквозь пустоту и мишуру Gratiamm actio просвечивает завет учителя ученику - призыв к кротости. К естественному окружению писателя относится и его излюбленная латынь (греческий - не самая сильная его сторона) - и ее классики. Прирожденный педагог, он охотно (и зачастую пренебрегая требованиями вкуса) привносит элемент удовольствия в образование; оно же для него является не достопочтенным пугалом, а неотъемлемым предметом домашнего обихода, который - как в брачном центоне - можно трепать и ерошить в свое удовольствие.
При этом он, вопреки ожиданиям, столь серьезен в своих играх с риторикой и с домашней поэзией малых форм, что воспринимает как предательство обращение своего ученика Паулина к бескомпромиссному христианству. Слова обращенного (Paulin, carm. 10, 39 сл.), направленные против риторов, которые напитали сердце ложью и суетностью и учат только владеть языком (qui cordafalsis atque vanis imbuunt / tantumque linguas instruunt, "питают сердце суетой, обманами / в одних речах наставники"), должно быть, и вправду задели его глубоко.
Традиция[22]
Традиция Авзония относится к самым запутанным проблемам классической филологии; здесь приходится ограничиться самыми общими указаниями.
Авзоний предварительно посылает экземпляры своих стихотворений[23] друзьям; затем следует публикация в собственном смысле слова, с сопроводительным письмом, в котором знакомый - фразеологически - приглашается "исправить" лежащее перед ним стихотворение. Некоторые стихи дошли с двумя такого рода письмами, то есть публиковались дважды[24].
Нам известны три ветви, восходящие к поздней античности:
x. Ветвь x тянется из Испании, ее главный представитель - Leidensis Vossianus Lat. F. 111, IX в. (= V.); это самый объемный свод сочинений Авзония; жертвою сокращений пали некоторые эпиграммы.
y: Вторая ветвь традиции восходит, вероятно, к Bobiensis; начало представляет Paris. Lat. 8500, XIV в. (= Р). Прете считает Harleianus 2613 (h) лучшим ее представителем. Эта традиция содержала и пропавшие на сегодняшний день Historica. Y короче, чем x, прежде всего за счет личной сферы.
z: Третий и самый краткий сборник оставляет без внимания автобиографический и исторический материал, зато содержит благодарственную речь и эротические стихотворения. Варианты z сегодня считаются не авторскими ("первого издания", скажем, 383 г.), а интерполированной, хотя и позднеантичной редакцией. Tilianus (Leidensis Vossianus Lat. Q 107), XIV или XV в. (= T) свержен с престола как главный представитель z.
Влияние на позднейшие эпохи[25]
Авзония читают Энделехий, Пруденций, Паулин из Пеллы, Сидоний, Эннодий и Венанций Фортунат; в Epigrammata Bobiensia чувствуется его влияние. Его непринужденная манера в некоторых отношениях задает тон в позднеантичной Галлии.
В эпоху средневековья Мозелла оказывает влияние на Валафрида Страбона, Эрменриха (оба IX в.) и на Gesta Treverorum (XII в.). Мудрые изречения нашего поэта передаются школой из поколения в поколение, но вообще отклик на его творчество сдержанный, и не только из-за переписки с Паулином. В эпоху раннего Возрождения[26] интерес усиливается, начиная с Бенцо и Петрарки. Боккаччо обладает полным текстом Авзония. Монтень читает нашего поэта, "поскольку он родом из Бордо". Эразм с удовольствием цитирует его в Adagiorum Collectanea, Ж. С. Скалигер - в Поэтике, поэты Плеяды - Ронсар, Дю Белле, Баиф - знакомы с его творчеством, как и К. Цельтис и М. Опиц в Германии. Как эпиграмматического поэта его заслоняют Марциал и греческая антология. Тем не менее Б. Грасиан († 1658 г.), главный представитель стиля conceptismo, хвалит блестящий талант Авзония. Для Попа († 1744. г.) и Ричардсона († 1761 г.) он вовсе не является неизвестной величиной. Лессинг († 1781 г.) не пренебрегает его творчеством; Гете в 1812 г. активно занимается десятой эпиграммой, просит Кнебеля перевести ее, а Й. В. Дёберейнера - дать справку, какой яд имеется в виду[27]; таким образом, для чтения Авзония у него поэтический интерес - не главное. Великий философ Кант († 1804 г.) подражает Авзонию (Commemoratio), посвящая стихи памяти покойных коллег (Denkversezu Ehren verstorbener Kollegen)[28]. Гердер († 1803 г.) удивляется тому влиянию, которое дано было оказать нашему поэту. Феликс Дан († 1912 г.) выводит его в своем романе о Биссуле.


[1] A. D. Booth, The Academic Career of Ausonius, Phoenix 36,1982, 329—343.
[2] Гесперий, сын Авзония, становится в 376 г. проконсулом Африки, в 377— 380 гг. он praefectus praetorio Италии, Иллирии и Африки.
[3] Произведение датируют между 369 и 375 г. (вероятно, 371).
[4] Реконструировать подлинную последовательность в написании произведений Авзония — тяжелая задача; сегодня при этом исходят из ветви x (см. разд. Традиция). Мы положили в основу обычную последовательность текстов (напр., изд. H. G. E. White); для нас главное — различные жанры текстов.
[5] Поэтические вступления есть у книг 5, 7, 13, 14, прозаические — у книг 4, 6, 8, 9, 12 (два прозаических вступления), 16, 17. Собственное предисловие в прозе предпослано стихотворению 2, 1. Промежуточные прозаические реплики обнаруживаются в Cento. Вступления в прозе и в стихах открывают 4 и 9 книги. Без вступлений вовсе — книги 2, 3, 10, 11; о прозаических вступлениях: Z. Pavlovskis, From Statius to Ennodius. A Brief History of Prose Prefaces to Poems, RIL101,1967, 535-567.
[6] R. P. H. Green, Still Waters Run Deep. A New Study of the Professores of Bordeaux, CQ 35,1985, 491—506.
[7] W. Fauth, Cupido cmciatur, GB 2,1974, 39—60.
[8] Хориамбический тетраметр (2 хориамба и аристофанов стих), гекзаметр, элегические дистихи, дистихи из полного гекзаметра и полустишия.
[9] О жанре см. теперь: S. Strodel, Zur Uberlieferung und zum Verstandnis der hellenistischen Technopaignien, Frankfurt 2002.
[10] W. Gorler, Vergilzitate in Ausonius’ Mosella, Hermes 97, 1969, 94—114; R. R H. Green, Ausonius’ Use of the Classical Latin Poets. Some New Examples and Observations, CQ27,1977, 441—452.
[11] R. E. Colton, Ausonius andjuvenal, CJ 69,1973, 41—51.
[12] R. P. H. Green, Marius Maximus and Ausonius’ Caesares, CQ 31,1981, 226—236.
[13] F. Munari, Ausonio e gli epigrammi greci, SIFC 27/28,1956, 308—314.
[14] О нижеследующем особенно H. Szelest (ZAnt) 1976.
[15] 1—6; 13—15; 20—22; 24.
[16] 7-12; 16-19; 23.
[17] Epicedeion состоит из laudatio («восхваления»), comploratio («оплакивания») и consolatio («утешения»).
[18] H. Szelest (ZAnt) 1976, особенно 433.
[19] R. E. Colton, Some Unusual Words Used by Martial and Ausonius, CB 54, 1977, 8—10; V. Crisi, De re metrica et prosodiaca D. Magni Ausonii, I. De hexametris et pentametris, Utini 1938; P. Tordeur, Etude des elisions dans la Moselle d’Ausone, Latomus 29,1970, 966—987.
[20] H. Szelest 1987 (лит.).
[21] Все же Симмах подтверждает певцу Мозеля, что тот и в поэзии остается верен правде (epist. 1,14,3). Конечно, это можно принять только с оговорками, ср. например, Ch. — M. Ternes 1970.
[22] S. Prete, Ricerche sulla storia del testo di Ausonio, Roma 1960; позднейшую лит. см. в S. Prete, изд., 1978; M. D. Reeve, Some Manuscripts of Ausonius, Prometheus 3,1977,112—120; см. его же в: Reynolds, Texts and Transmission 26—28; полезен обзор исследований у W. — L. Liebermann 1989, 270—277.
[23] Cp. Симмах у Auson., epist. 1.
[24] Hanp., Technopaegnion. Сопроводительное письмо к Fasti, будучи сначала адресовано сыну Гесперию, потом переадресуется некоему Григорию.
[25] Поздняя античность: J. L. Charlet, L’influence d’Ausone sur la poesie de Prudence, Paris 1980; средневековье и Новое время: R. Weiss, Ausonius in the Fourteenth Century, в: R. R. Bolgar, изд., Classical Influences on European Culture A. D. 500—1500. Proceedings of an International Conference Held at King’s College (1969), Cambridge 1971, 67—72; H. L. Felber, S. Prete, D. Magnus Ausonius, в: P. O. Kristeller, изд., Catalogus translationum et commentariorum. Mediaeval and Renaissance Latin Translations and Commentaries. Annotated Lists and Guides, t. 4, Washington 1980,193—222.
[26] Highet, Class. Trad. 188; о нижеследующем также см. W. — L. Liebermann 1989, 306—308.
[27] Grumach 398—400.
[28] M. G. Bajoni, Bypassing Time. The Commemoratio of Ausonius in Kant, Euphrosyne 28 (2000) 237—241; cp. M. G. Bajoni, La retorica della memoria, Hermes 129, 2001,110—117.

Авиан

Авиан (или Авианий, но не Авиен) жил, вероятно, не во II в., а в начале пятого. Он посвящает свои басни, написанные элегическим дистихом, некоему Феодосию (может быть, Макробию). Его идентичность с упомянутым в Сатурналиях Макробия (1, 4) аристократом Авиеном ненадежна.
Подлинность некоторых из 42 басен оказалась под сомнением (23; 35; 38). Это же справедливо и для многих προμύθια и ἐπιμύθια, отсутствующих в некоторых рукописях. Сейчас по большей части верят в их подлинность. Заголовки, которые даются лишь в нескольких кодексах и в различном виде, не имеют ничего общего с Авианом.
Очень тесна связь с греческим баснописцем Бабрием (в тридцать одной басне). Из вступления сделали вывод, что оригиналом Авиана был прозаический пересказ басен Бабрия (вероятно, принадлежащий Тициану, в "эзоповом триметре", ср. Auson. Epist. 16)[1], однако сейчас предполагают и возможность прямого обращения к Бабрию. Федр, кажется, оказал на него лишь слабое влияние. Пять басен прежде не засвидетельствованы (22; 25; 28; 30; 38), четыре происходят из Collectio Augustana (9; 12; 26; 42), одна восходит к псевдо-Досифею (27), одна - к неизвестному источнику (5).
В художественном отношении Авиан ниже Федра. Элегический дистих не слишком подходит для материала. Каждое двустишие образует смысловое единство; так сюжетное развитие для многих басен теряется в антитезах.
Оценка языка и стиля Авиана зависит от состояния текста, для которого до сих пор нет надежной основы. В любом случае исходить следует из того, что у Авиана самоощущение образованного писателя и он заботится об изяществе формы; однако его язык пропитан позднелатинскими элементами, а манера отличается витиеватостью.
Сейчас только занимаются классификацией богатой традиции (160 рукописей)[2]. Авиан, единственный известный с IX по XVI в. античный баснописец, в Средние века стал школьным автором; его пересказывали многократно. Александр Неккам († 1227 г.) сочиняет в стихах Novus Avianus.


[1] O. Crusius, JKPh 139,1889,650.
[2] Ср. J. Küppers, Gnomon 53,1981, 242 сл.

Рутилий Намациан

Жизнь, датировка
Рутилий Клавдий Намациан, выходец из галльско-римской знати, в 414 г.[1] становится префектом Рима; его отец также исполнял эту должность. Поздней осенью 417 г.[2] он едет из Рима в Галлию. Там он собирается увидеть свои земли, опустошенные готами.
Написанный в элегических дистихах itinerarium сочинен после прибытия в Галлию.
Обзор творчества
Пропало начало первой книги; таким образом, взятый из 1, 1 заголовок De reditu suo не аутентичен. От второй книги сохранились первые 68 строк; к этому добавляются 38 испорченных стихов.
Изложение причин путешествия включает похвалу прирожденным римлянам (1,1-34), а прощание с Вечным городом - гимн-молитву к Роме с просьбой о счастливой поездке (35-164). Затем - разлука с друзьями (165-178), последний из которых оставляет Рутилия у Остии (179-216). Описание плавания от Portus Romae до Portus Pisanus (217- 644) оживляют достопримечательности (например, 1, 249-276 - серные ключи; 1, 475-490 - солеварни; памятник отцу автора в Пизе - 1, 574-590) и посещение друзей (1, 465-474; 541-558).
После вступления (2, 1-10), экскурсов о географическом положении и облике Италии (17-40) и роковой деятельности Стилихона (41-60) вторая книга обрывается на прибытии в Луну (61-68). Новооткрытые в одном из Bobiensis фрагменты A и B показывают, что путешественник достиг Галлии.
Источники, образцы, жанры
Безусловно, кроме собственных наблюдений, Рутилий использует и путеводители. Как опытный оратор, он знаком с римской историей. Автор сведущ в латинской поэзии и использует своих предшественников[3] - Вергилия и Овидия, а в особенности родственные по жанру тексты, вроде Iter Brundisinum (sat. 1, 5) Горация и Tristia Овидия (например, 1, 10), Propempticon (silv. 3, 2) Стация и Мозеллу Авзония - очень умело, его подражание отличается технической утонченностью. Он прямо цитирует Гомера. Произведение - удачный пример скрещивания жанров: скорее мы ожидали бы гекзаметра, чем элегического дистиха; однако связи между жанром и метром в эту эпоху слабеют.
Литературная техника
Мы имеем дело не с документальным дневником, но с поэтическим произведением императорской эпохи - материал обрабатывается задним числом и с помощью риторических средств. Крупная форма предопределяется экскурсами, связанными со стоянками в пути и содержащими этиологические сведения, ἐϰφράσεις или моральные рассуждения.
Язык и стиль
Язык и стиль отличаются чистотой; автор учился на хороших примерах. К архаическим и простонародным элементам относится употребление пассивного причастия прошедшего времени в активном значении: necdum decessis umbris ("поскольку еще не ушли тени" 1, 313); quisque вместо quisquis (1, 276). Строение стиха изысканно, однако многосложные слова в исходе стиха - не редкость. Размер благоприятствует риторическому заострению мыслей: достижения Рима отражаются в антитезах (urbem fecisti quodprius orbis erat, "в Рим ты сумел превратить, прежде что миром звалось" 1, 66; excedis factis grandia fata tuis, "мощь судеб велика; больше деянья твои" 1, 92) и парадоксах (profuit iniustis te dominante capi, "несправедливым к тебе выгодно в плен попадать" 1, 64).
Образ мыслей I. Литературные размышления
Основание собственной славы Рутилий усматривает на архаический манер не в своих словах поэта, а в своих политических деяниях во славу народа: Рим должен вспоминать о них (1, 155-164)[4]. В одном из новооткрытых фрагментов (В 15-19) автор, кажется, намекает, что он хочет воспеть Констанция[5], если хватит на это его талантов - весьма древний топос.
Образ мыслей II
Похвала Констанцию (frg. B) и выпад против Стилихона (2, 41-60) - полезные коррективы к преувеличениям Клавдиана. Хотя Рутилий и ценится как хороший исторический и географический источник, мы лишь изредка можем узнать что-то о реальной жизни той эпохи. Подлинное впечатление мы получаем о чрезмерной учтивости, которая царит в обращении между знакомыми и друзьями.
Автор, вероятно, язычник. Правда, колкости в адрес монахов (1, 439-452; 517-526) и иудеев (1, 381-398) имеют характер топоса; их можно найти и у христианских авторов[6]. Вражда к германцам дополняет образ несколько узколобого представителя своего сословия. Духу времени соответствует меланхолическая медитация о бренности городов, вызванная руинами Популонии (1, 401-414). Личные нотки звучат тогда, когда Рутилий заговаривает о своем отце.
Объяснение римской идеи отчасти может быть ответом (впрочем, неудовлетворительным) на De civitate Dei Августина[7]. Особую ценность Рутилий усматривает в представлении о правовом сообществе (1, 1-66). Идеализированный образ Рима соответствует воззрениям аристократической партии Симмахов и Никомахов, но как-то не вяжется с жесткими условиями начала V в.. С другой стороны, после взятия Рима Аларихом (410 г.) исповедание его способности возродиться выглядит особенно трогательно. Восстать из пепла и вырасти под ударами судьбы - вот что автор со всей своей проницательностью считает одним из законов существования Рима: ordo renascendi est crescereposse malis ("вот возрождения путь - в бедах суметь возрасти", 1,140).
Традиция
Испорченная рукопись, обнаруженная в 1493 г. в Боббио, вскоре была вновь утрачена. Саннадзаро († 1530 г.) и еще два писца делают с также погибшего промежуточного источника копию - codex Vindobonensis lat. 277 (конец XV либо начало XVI в.), fol. 84 г. - 93 v. Этот последний и editio princeps Ио. Бапт. Пия (Болонья, 1520 г.) восходят к одному и тому же оригиналу; но в editio уже есть интерполяции. Romanus[8], XVI в., происходит от другого списка, однако хуже Vindobonensis. Недавно в одном фрагментарно сохранившемся Bobiensis (Taurinensis F IV 25) на старом, использованном для починки книги пергаменте (VII или VIII в.), нашли еще 38 стихов которые, к сожалению, сохранились лишь фрагментарно[9].
Влияние на позднейшие эпохи
Рутилия потомство знало плохо; однако его сюжет привлек к нему внимание исследователей древности, может быть, не вполне заслуженное с чисто литературной точки зрения.


[1] Иначе I. Lana 1961,15—16.
[2] Иначе I. Lana 1961, 60 по E Vollmer 1914,1251: 21—22 сентября 416 г. Основание датировки — указание на возраст Рима (1,135); о времени года стих 183; 201; 205 сл.; за раннюю датировку (415 г. по Р. Х.): I. Lana и Е. Castorina у A. Bartalucci (и др.) 1975,16 и 17; со своей стороны, за 417 г. V. Tandoi, ibid. 18.
[3] W. Schmid i960, 877—887; A. Bartalucci 1965, 30—39; о жанре: E Paschoud 1979-
[4] «Рутилий — умный, интересующийся литературой дипломат, который вряд ли хотел обнаружить в стихах глубины собственной души в большей степени, нежели он это делал в повседневной жизни» (F. Vollmer 1914,1251).
[5] Консул 414, 417, 420 гг.; позднее Констанций III.
[6] H. Schenkl, Ein spatromischer Dichter und sein Glaubensbekenntnis, RhM 66,1911, 393—416; за язычество Рутилия (с подробным изложением дискуссии) E. Doblhofer, изд., 1,1972, 27—33.
[7] Courcelle, Histoire 319б4,104 сл.; A. Cameron 1967.
[8] C. Hosius, Die Textgeschichte des Rutilius, RhM 51,1896,197—210.
[9] M. Ferrari 1973; ср. также a. Bartalucci (и др.) 1975; P. Frassinetti 1980, см. Издания.

Клавдиан

Жизнь, датировка
Как и пионеры римской поэзии, ее последний великий представитель - человек, для которого латинский язык не был родным. На своей родине - в Александрии, где нет недостатка в видных грамматиках, зачастую заодно и пишущих стихи, Клавдиан получил основательное двуязычное[1] образование и вскоре добился известности греческой Гигантомахией, эпиграммами[2] и другими произведениями. В то время не было ничего необычного в том, что автор, увидевший свет в Египте, покинул свою родину и отправился искать покровительства влиятельных лиц в другом месте. В Риме он в первый раз заявляет о себе латинским стихотворением, Панегириком на консульство Пробина и Олибрия (к 1 января 395 г.). Его талант, следовательно, открыли сенаторы[3]; он усваивает себе их менталитет. Придворная карьера нашего автора приходится на 395-400 гг.; он становится vir clarissimus ("сиятельнейшим мужем"), tribunus и notarius ("секретарем")[4], входит в тайный совет Стилихона и получает (между 400 и 402 г.) на форуме Траяна poscente senatu, "по требованию сената", почетную статую[5]. Поняла ли сенатская аристократия, в чем заключался его вклад в самоосознание позднего Рима? Или это был только знак уважения со стороны Стилихона? Брак Клавдиана и свадебная поездка в Ливию приходятся на конец его жизни. После 404 г. мы уже не застаем его в живых; иначе он воспел бы второе консульство Стилихона (405 г.) и его победу над Радагаисом (406 г.).
До свержения Стилихона (408 г.) был составлен сборник посвященных ему стихотворений. Carmina minora также были собраны и изданы не самим поэтом. Что касается датировки, то для некоторых более крупных произведений исторический подход с его гипотезой о прямой последовательности событий и посвященных им произведений[6] с филологическими соображениями единой концепции[7] согласовать непросто[8].
Обзор творчества[9]
Panegyricus dictus Probino et Olybrio: после обращения к богу Солнца восхваляются предки, особенно отец обоих юных Анициев. Богиня Рома - которую поэт выводит перед глазами читателя - рекомендует их императору Феодосию, мать Проба надевает на них платье, подобающее их должности, и бог Тибра выражает свою гордость за них; затем поэт благословляет наступающий год.
In Rufinum 1: Прежние сомнения Клавдиана в существовании провидения рассеяны смертью Руфина. Возмущенная торжеством справедливости (iustitia), Аллекто собирает фурий на совет в преисподней. После этого Мегера посылает своего любимого приемного сына, изверга Руфина, в Византий. Его алчности и жестокости противопоставлен Стилихон как светлый образ спасителя. Справедливость, которую Мегера заставила снова покинуть землю, пророчествует о смерти Руфина и счастливом веке при Гонории.
In Rufinum 2: Руфин, овладевший волей императора Востока Аркадия, приказывает Стилихону - который избегает битвы с Аларихом - отвести войска Империи к Константинополю. Эти последние, вернувшись в столицу, низлагают Руфина. Судья в царстве мертвых осуждает его на самые страшные глубины подземного мира.
Panegyricus dictus Honorio Augusto tertium consuli: Клавдиан передает в Медиолан поздравления сената одиннадцатилетнему консулу Гонорию. Последний, взяв за образец деда, учился военному искусству у отца. Участие в войне с Аргобастом он мог принять лишь душою, однако ауспиции были благоприятны благодаря именно ему. Умирающий Феодосий завещает Стилихону защищать обоих своих сыновей; они будут царствовать со славой.
Panegyricus dictus Honorio Augusto quartum consuli: Клавдиан славит деда и отца Гонория, победы последнего над мятежниками, его мягкость и щедрость. Больше всего места занимают наставления Феодосия: Клавдиан делает из них зерцало государей. Затем следует наставление продолжать учение: путь указывают примеры из римской истории. Панегирик венчает восхваление Стилихона и Гонория.
Epithalamium dictum Honorio Augusto et Mariae и Fescennina: Амур слышит о любви Гонория к Марии. Он летит на Кипр, к своей матери Венере; поэт описывает обитель богини. Затем следует не менее значимое изображение плавания Венеры к лигурийским берегам. Богиня неожиданно застает невесту за чтением классиков и наряжает ее. Хор солдат хвалит отца невесты Стилихона[10].
De hello Gildonico: Всемогущий на Востоке Евтропий объявляет Стилихона врагом государства (397 г.) и побуждает мавра Гильдона остановить подвоз зерна к Риму. Его брат Масцезель наносит ему поражение весной 398 г. по поручению Стилихона. Не случайно отсутствует вторая книга; ее написание было бы нежелательно после убийства Масцезеля на глазах того же Стилихона.
Богиня Рома сетует перед лицом Юпитера на голод, Африка - на жадность и распутство Гильдона; затем отец богов пророчествует о победе Гонория и о господстве Рима над Африкой. В двух параллельных снах Аркадий получает от своего отца Феодосия приказ уступить брату, а Гонория воодушевляет к борьбе его дед, покоритель Мавретании; после разговора со Стилихоном, который рекомендует послать на войну Масцезеля, Гонорий произносит пламенную речь перед воинами, выступающими в поход.
Panegyricus dictus Mallio Theodoro consult: Феодора, который раньше занимал почетные должности, а теперь во время досуга предается занятиям философией, Справедливость призывает посвятить себя служению ей. Он соглашается, хотя и с неохотой отказывается от сельской жизни. К образу виновника торжества делает поправку карикатура в carm. min. 21. Начало времен, исполненных надежды, - как говорит муза Урания в своей речи - знаменуют праздничные игры.
In Entropium 1: Евнух Евтропий, самый влиятельный политик Восточной Империи, получает консульство в 399 г. Он, будучи рабом, много раз менял господ. Общее презрение развязывает ему руки; придворный Абунданций, который его возвысил, падает первой же его жертвой. Он жаден и честолюбив. Вместо того чтобы предоставить военное дело мужам, он утверждает, что победил готов, и теперь даже притязает на консульское достоинство. Это обстоятельство комментируется дважды - серьезным мужем и шутником. Богиня Рома побуждает Стилихона и Гонория избавиться от этого позорного пятна.
In Entropium 2: Процесс продолжается: Евтропию ставят памятники, он руководит праздничным шествием полумужчин к Анкире, городу Матери Богов. Не желая терпеть подобного распутства, Марс побуждает Беллону поднять готов на войну. Сначала Евтропий пытается вести страусиную политику, затем - сатирическая сцена - он созывает свой опустившийся военный совет. К готской угрозе прибавляется парфянская; наконец - в августе - Евтропия свергают и отправляют в ссылку на Кипр. Затем Аврора просит Стилихона теперь защитить и Восточную Империю[11].
De consulatu Stilichonis 1: Вандал Стилихон становится консулом в 400 г. Мы слышим рассказ о его молодости и военных подвигах, включая мирную миссию в области Рейна и войну с Гильдоном; ее изображение теперь продолжено без упоминания имени Масцезеля.
De consulatu Stilichonis 2: В чрезвычайно важной второй книге речь идет об олицетворенных доблестях, живущих в сердце Стилихона; прежде всего это мягкость, верность, справедливость. По желанию провинций Рома просит Стилихона принять консульство и передает ему жезл из слоновой кости и сотканную божественной рукой одежду с изображениями подвигов его потомков. На будущее солнце выводит из пещеры вечности золотые годы и благоприятные созвездия.
De consulatu Stilichonis 5: Стилихон находится в Риме (поэт прославляет Вечный город) и устраивает праздничную травлю. Диана отправляется в путь со своими нимфами, чтобы привести сюда зверей со всего света. Ее странствие из Ливии в Рим напоминает шествие Вакха. Так природный мир включается в "космическую поэзию"; за раздвижением временных рамок во второй книге следует аналогичный шаг с пространственными.
De bello Getico: Аларих в 401 г. захватил Аквилею. Стилихон возвращается из Ретии, где он восстановил спокойствие, в Италию и на Пасху 402 г. с успехом встречает вестготов при Полленции; Аларих вынужден был обещать вернуться в Иллирию. Достойно внимания предупреждение старого гота и гордый ответ Алариха. В конце успех Стилихона поэт сравнивает с победой Мария над кимврами.
Panegyricus dictus Honorio Augusto sextum consuli: По просьбе богини Ромы Гонорий - император и консул - приходит в Вечный город на праздничные игры. После нового поражения - у Вероны - Аларих в памятной речи утверждает, что Италия для него потеряна. По желанию Ромы Гонорий по достоинству оценивает подвиг Стилихона.
De raptu Proserpinae 1: Собрав всех богов подземного мира, Плутон жалуется, что у него нет жены. По совету Лахесис он отправляет Меркурия к Юпитеру. Тот решает дать ему в жены Прозерпину. По его приказу Венера, в сопровождении Дианы и Минервы, поспешно отправляется на Сицилию, где находит Прозерпину, работающую за ткацким станком. На ткани, которая готовится в подарок матери (ее нет рядом), изображен весь мир.
De raptu Proserpinae 2: На следующее утро богини отважно выходят на прогулку и срывают цветы, которые чудесным образом выращивает Генна. Затем появляется похититель Плутон; напрасно Минерва и Диана требуют его к ответу; он утешает невесту и отводит ее в свое царство, где для нее готов торжественный прием.
De raptu Proserpinae 5: Перед собранием богов Юпитер объясняет, что под его властью - в отличие от его отца Сатурна - нужда заставит людей стать изобретательней. Выслушав жалобу матери природы на недостаток плодородия и цивилизации, Юпитер собирается распространить сельское хозяйство, отпустив Цереру на поиски пропавшей дочери. Никто не должен ей сообщать, где Прозерпина. В отчаянии она зажигает два гигантских факела на Этне и отправляется в путь. Произведение осталось незаконченным.
Малые стихотворения весьма многообразны. У нас есть эпиграммы (некоторые из них, написанные на сходные темы, как, например, 33-39, идут друг за другом). Из писем поучительно - с точки зрения истории того времени - послание к Серене (30). Что касается Адриана, которого автор обижает в одной эпиграмме и у которого затем просит прощения, эпиграмма и письмо стоят вместе (min. 20 cл.). Мы обнаруживаем описания местностей (источник Алон 26), предметов (магнит: min. 29), необычных или баснословных животных (дикобраза 9, феникса 27, электрического ската 49), и людей (как min. 20 о старике, который никогда не покидал свою деревню) и, наконец, стихотворения "на случай", как прелестный Epithalamium для Палладия и Целерины (25).
Не полностью сохранившаяся латинская Гигантомахия - не перевод греческой, также дошедшей фрагментарно. О греческих эпиграммах см. выше стр.1464 с прим. 1 и стр.1475.
Источники, образцы, жанры
Carmina maiora по-новому сочетают эпическую и панегирическую традицию. Жанр носит отпечаток эстетических потребностей окружения поэта, для которого тот пишет, но он окрашен и индивидуальным талантом автора (см. разд. Литературная техника).
На латыни панегирики писались по большей части в прозе. Для грека Клавдиана были доступны греческие стихотворные панегирики. В зачаточной форме их можно обнаружить у Феогнида и в хоровой лирике - к традиции последней до некоторой степени примыкает и Гораций; поэтическая похвала властителю оформляется у Феокрита, откуда попадает в латинскую эклогу, а также у Херода и Каллимаха, чей Локон Береники был переведен Катуллом. Энний - исторический эпик, восхваляющий своих благодетелей, - пишет в духе эллинистической поэзии. Таким образом, Клавдиан здесь не выходит за рамки также и римской традиции.
Однако к этой поэзии, ставшей, между тем, в высшей степени искусственной, прибавляется еще один - хоть и не относящийся к "высокой" литературе - стимул. Греческий стихотворный панегирик императорской эпохи знаком нам только по отрывкам. В области латинской поэзии мы располагаем лишь Панегириком Мессалы. Этот распространенный вид эфемерных продуктов, из которого Стаций сделал полноценную малую форму (см., например, silv. 2, 5), у Клавдиана благодаря скрещиванию с эпосом становится формой крупной. В этом смысле Панегирики Клавдиана обогащают латинскую поэзию новым жанром.
Другие Carmina maiora имеют исторический (De bello Getico, De bello Pollentino) или мифологический характер (De raptu Proserpinae, вероятно, по александрийскому образцу II в.). Панегирический элемент так же просто обнаружить в историческом эпосе, как и в Carmina minora: достаточно вспомнить Похвалу Серене (min. 30).
У инвектив есть и греческие, и римские корни: этот жанр можно истолковать так же легко с помощью риторической теории, поэтических или фольклорных традиций, как и сопоставлением с параллельными текстами - к In Eutropium следует прочесть ψόγος; Иоанна Хрисостома против Евтропия и пропагандистское сочинение Синесия за преемника Евтропия Аврелиана (De regno). Что касается олицетворения Рима, то наряду с эпической традицией (Лукан, Силий Италик) нужно привлечь и речь Ромы Симмаха в его третьей Relatio.
Постоянно актуальна поэтическая традиция: все вновь и вновь вспоминаешь о Вергилии; Овидий - со своими аллегорическими описаниями местностей, с этопеей в форме речи и в стремлении к пластической наглядности - является предшественником Клавдиана; Стаций осуществил для него предварительную работу, введя в большую литературу стихотворение "на случай". О "лирике предмета" у Стация напоминают описательные Carmina minora (например, 2; 4; 17; 26). Заслуживает отдельного исследования, в какой степени Клавдиан вдохновлялся произведениями изобразительного искусства[12]. Эпиграмма играет с греческой традицией; показательны серии эпиграмм на один и тот же предмет (min. 7 a, b; 15-16; 33-39; 43-44). Обращение к предшественникам у Клавдиана осуществляется свободно, самостоятельно и остроумно.
Литературная техника
Изобразительное искусство Клавдиана основывается на способности подавать самостоятельно каждый образ и представлять его читателю с визуальной убедительностью. Тем самым он завершает процесс, начавшийся в римском эпосе со времен Вергилия и Овидия и продолженный поэтами эпохи серебряной латыни[13]. Внешние механизмы действия сжимаются и сводятся к необходимо нужному. Эти образы обладают замкнутым характером, однако их изоляция друг от друга - не полная. Ключевые слова создают лейтмотив и связывают образы между собой, выстраивая произведение в единое целое. Проницательные интерпретаторы обнаружили внутреннюю стройность клавдиановских текстов[14].
Если миф излагается подробно, он инсценирует душевно-духовную сторону события. В лаконичной форме он играет роль примера или сопоставления. Похвалу Серене (min. 30) украшают многие женские имена баснословного мира.
Для лепки отдельных фигур характерны речи, задуманные как средство этопеи. В других случаях ораторы также выбираются обдуманно: если Ал ар их объявляет сам, что Италия для него потеряна, это самый весомый авторитет в данном вопросе (VI cons. Hon. 274-329). Точно так же лучший рупор для зерцала государей - отец Гонория, император Феодосий.
Поэтический эффект основан прежде всего на описаниях, которые оживляются среди прочего благодаря преобразованию их в действие и ярким краскам - золотой, пурпурной, белой, зеленой (например, min. 30, 89-93). Показательны изображения аллегорических фигур - достаточно вспомнить спор между Мегерой и Справедливостью (Ruf. 1, 354-387). Аллегорические описания местностей - как достопримечательная обитель Венеры - показывают, что риторическая выучка может помочь проявиться подлинно поэтическому дару воображения. Вторая книга О консульстве Стилихона объединяет в концентрированной форме различные технические приемы аллегорического оформления.
Ново то, что Клавдиан регулярно снабжает свои произведения поэтическими предисловиями, - можно вспомнить его современника Пруденция, который, правда, создает их с иными целями[15]. Сравнение с орлом в III cons. Hon. praef. свидетельствует о зрелом поэтическом самосознании.
Совершенствованию искусства Клавдиана помогла и риторическая теория - мы можем с ней познакомиться прежде всего по творчеству Менандра Лаодикейского[16] (III в.). Структуру стихотворного энкомия нельзя, конечно, схематизировать, сводя к школьным предписаниям[17], поскольку талант стихотворца все вновь и вновь проявляется в том, что он оживляет, а иногда и нарушает схему[18]. Например, мастерски исполнено возвращение к исходной ситуации предисловия под конец панегирика на четвертое консульство Гонория. Однако литературно притязательное восхваление, составленное по схеме энкомия, в латинской поэзии - новшество Клавдиана[19].
Язык и стиль
Стиль и стих элегантны и выдерживают сравнение с лучшими поэтами I в. по Р. Х. Искусные антитезы возникают как бы непреднамеренно: римский жизненный стиль описывается следующими словами: virtute decet, non sanguine niti ("доблесть - опора, не кровь", TV cons. Hon. 220). Стилистически плодотворная тема, - например, феникс: эта птица умирает с радостью, поскольку ей не терпится родиться вновь (min. 27, 58); только старость уходит, а феникс остается (103). Он - "свой собственный наследник" (101), его смерть - "плодотворная смерть" (25). Гекзаметр иногда искусно делится на мельчайшие единицы (Ruf. 1, 300): emit: instauras; accendit proelia: vincis, "рушит - ты снова воздвиг; выходит на бой - победил ты".
Самые частые стихотворные размеры - гекзаметр и элегический дистих; последний пользуется предпочтением Клавдиана в эпиграммах, малых произведениях и в предисловиях к крупным поэмам. Однако есть и краткие гекзаметрические вещи. В Fescennina размеры чередуются: первая пьеса написана алкеевыми одиннадцатисложниками; вторая состоит из замечательных строф в пять стихов - три анакреонтовых, один хориамбический диметр и ферекратов стих. Третье стихотворение написано анапестами, четвертое - асклепиадовым стихом.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Клавдиан чувствует свой прирожденный поэтический дар, он не хочет говорить verba communia, "обыкновенные слова", прежде всего когда его вдохновляет покровитель (meus Apollo, "мой Аполлон" - min, 3). Однако не следует делать из него импровизатора; реплики вроде min. 25, 1 продиктованы ситуацией и жанром. Свое понимание поэзии Клавдиан высказывает в первую очередь в предисловиях.
Уже в юности он чувствует влечение к крупным темам: достаточно вспомнить о греческой Гигантомахии. Там он в самом начале (1-15) сравнивает свое творчество на эту возвышенную тему с плаванием по открытому морю. В иных местах он также говорит о трепете, который вызывают крупные темы и авторитетные слушатели (например, Manl. Theod. praef). С другой стороны, он дает читателю возможность испытать вместе с ним чувство все большей уверенности. Так, он изображает моряка, который с каждым разом отваживается плыть все дальше и дальше (rapt. 1 praef.), или дает сравнение с молодыми орлами, для которых испытание - смотреть на солнце (III cons. Hon. praef). Из предисловия к Bellum Geticum мы узнаем, что поэт достиг признания и стал видной фигурой. Но именно это он воспринимает как дополнительное бремя ответственности. Полемику с критиками - которых он любезно аттестует как кентавров и фавнов (3) - мы обнаруживаем в предисловии к Epithalamium dictum Honorio Augusto et Mariae.
В De raptu Proserpinae 2 praef. Флорентин выступает как новый Геркулес, Клавдиан - как новый Орфей. Связь между мифологией и современностью в роли художественного материала Клавдиан метко характеризует как взаимоотношения между сном и действительностью (VI cons. Hon. praef). Он мечтал написать поэму о гигантомахии, которую можно было бы положить к стопам Юпитера; теперь же ему предстоит воспеть консульство цезаря. Как уже Овидий, в реальном государе (который и на самом деле воплощает высшую земную власть) по римскому обычаю он видит то, что превосходит миф. Мотив сна со времен Somnium Цицерона тесно связан с темой государства.
В предисловии к третьей книге О консульстве Стилихона Клавдиан сравнивает свое отношение к герою с таковым же Энния к Сципиону. Тот факт, что он пишет по приказу (cons. Stil. 3 praef. 24), он расценивает положительно: полководец придает значение свидетельству Муз (5) и особенно заботится о поэте, который может после победы вновь увидеть Рим и получить военные лавры (20). Этим способом Стилихон сближается с мусическими властителями, такими, как Сципион или Август. Исторические события, без сомнения более значительные, чем, напр., во времена Стация, служат Клавдиану источником вдохновения; они - carmine digna, "достойны стихов" (6). Стихами же, со своей стороны, он вызывает уважение того, кого воспевает (6). С точки зрения Клавдиана, это положение - звездный час истории; он сделал его таковым своей поэзией.
Образ мыслей II
С первого взгляда видно, что Клавдиан идеализирует своего героя Стилихона и демонизирует его противников. Без сомнения, он искажает действительность; однако трудно определить, насколько далеко он заходит в нарушении пропорций[20]. Термин "пропаганда" неоднозначен; хорошая пропаганда опирается на факты, хотя бы и тенденциозно отобранные; пропагандист - вовсе не обязательно лжец. Однако у простых пропагандистов не бывает обычно и такой посмертной жизни, как у Клавдиана. Добросовестная стилистическая отделка и композиция текстов говорят о том, что мы имеем дело с чем-то большим, нежели однодневные памфлеты[21]. Поэтическая концепция не исчерпывается наличием тенденциозности.
Точно так же очевидно, что боги из theologia fabulosa обретают у Клавдиана такую образность и пластичность, как редко у кого в римской поэзии. Но можно ли из этого заключить, что он верующий язычник? Ведь аллегории, которые уже никто не станет воспринимать дословно, поданы у него с такой же степенью наглядности. И разве миф не становится литературой, а его употребление - вопросом стиля, а не религиозной веры уже у Овидия? Одно из стихотворений доказывает, что Клавдиан, хотя бы формально, должен был быть христианином (min. 32)[22], и наоборот, его молитва Виктории (Stil. 3, 205-216) - только образчик патриотической риторики и вовсе не аргумент в пользу его языческих взглядов. Учитывая столь большое распространение религиозного индефферентизма в его время, этот вопрос для понимания стихотворений не столь важен, как иногда предполагают. Клавдиан гордится великим римским прошлым[23]. Что касается настоящего, то для него особенно важна защита культуры от внешних и внутренних врагов[24]. Как и Энний[25], в иных отношениях также сопоставимый с нашим поэтом автор, он в своем творчестве отражает общественные идеалы своего времени. Естественно, он пытается при этом оказать влияние на своего читателя, и мы можем поверить, что он желает, чтобы Римская Империя продолжала существовать, а также считает Стилихона ее призванным спасителем. По своей тенденции Клавдиан - рупор Рима и мировоззрения римлян.
В основе вполне серьезной паренезы императору (IV Hon. 214-352) лежит этический идеал властителя, далеко выходящий за рамки потребностей современной пропаганды[26]. Гонорий должен не только стать государем, который будет достойно управлять империей в духе своего отца; поэт держит перед ним - и перед современным обществом - зеркало и показывает аналогии между макро- и микрокосмом. Вообще поэт Клавдиан еще раз делает актуальным единство греческой и римской культуры, как ее воспринимает его аудитория - образованная сенатская аристократия.
Традиция
В нашем распоряжении около 300 рукописей Клавдиана. В старейших произведения даются самостоятельными группами: политические стихотворения (без панегирика в честь консульства Пробина и Олибрия) были рано, может быть, еще по распоряжению Стилихона собраны в одном своде. С начала средневековья у этого последнего общая традиция с также собранными в одно целое малыми стихотворениями - это так называемый Claudianus maior[27]. Главные представители - Bruxellensis 5381 (Gemblacensis, XI в.), Vaticanus 2809, XII в., Parisinus 18 552, XII-XIII в.
Для Carmina minora есть еще кодексы; самый значительный - Veronensis 163, конца VIII в. Только латинскую Гигантомахию (min. 53) содержит Sangallensis 273, IX в. Греческая Гигантомахия - в Matritensis Graecus 4691, 1465 г., и в Laurentianus, conv. soppr. 164, XV в., греческие эпиграммы - в Heidelberger Palatinus 23, XI в.
Самостоятельная традиция у следующих крупных произведений, которые не были связаны со Стилихоном: Panegyricus dictus Probino et Olybrio и - снова независимо - De raptu Proserpinae; последнее произведение называли Claudianus minor. Оба эти стихотворения всплывают в XII в.
Вообще рукописей Клавдиана в XII, XIII и XV в. становится все больше, что соответствует растущей популярности нашего поэта. Отдельные ветви традиции, насколько мы можем видеть, сходятся только в XII в. Однако каталоги средневековых библиотек показывают, что были и другие комбинации. Все рукописи контаминированы. Новые издатели оставили надежду восстановить стемму.
Влияние на позднейшие эпохи
Влияние Клавдиана многосторонне: как версификатора, как автора архетипических мифологических образов, а также аллегорических фигур и местностей, как источника для художников и скульпторов, как натурфилософа, политического философа, моралиста.
Не прояснены взаимоотношения Клавдиана и Пруденция[28]. Латинские поэты в Галлии, Африке и Италии знают Клавдиана и работают в его традиции. Достаточно сравнить Эпиталамий (mai 9-10) с соответствующими стихотворениями Венанция Фортуната (carm. 6,1) и Сидония Аполлинария (carm. 10-11), который вообще пытается стать вторым Клавдианом. Земляк нашего поэта Нонн Панополитанский (V в.), кажется, обратил на него внимание[29]; в Константинополе его читают Присциан и Иоанн Лидиец (VI в.).
Новый взлет влияние нашего поэта переживает в XII столетии. Иоанн Альтавилльский в своем Architrenius (1184 г.) явно намекает на него[30]. Изображение обители Венеры у Клавдиана (10, 49-96), вероятно, наложило свой отпечаток на распространенное представление о "горе́ Венеры".
Александр Неккам († 1217 г.) цитирует в своем произведении De naturis rerum (1, 35) 53 стиха из Феникса Клавдиана; длинная цитата обладает для нас ценностью рукописи. Алан Лилльский († ок. 1203 г.) пишет своего Anticlaudianus de Antiruftno в полемике с In Rufinum[31]. Он противопоставляет бесчеловечному Руфину свой образ по-настоящему божественного человека. Собрание в преисподней (Ruf 1, 25-67) через Алана (8, 147-316) оказывает влияние на Виду (Christias), Петра Мученика из Анг-лерии (Pluto furens)[32] и Мильтона (Paradise Lost).
Чосер († 1400 г.) использует[33] - может быть, через посредство школьной подборки - Laus Serenae, пролог к VI cons. Hon. и особенно De raptu Proserpinae, произведение, обязанное своей популярностью с XII в., среди прочего, и своим натурфилософским мотивам[34].
В союзе со Стацием и Луканом Клавдиан становится серьезным конкурентом поэтам времени Августа. Переход к эпохе Возрождения для нашего автора оказывается плавным. Петрарка знает его хорошо. Стихотворные энкомии Клавдиана считаются образцом панегирической литературы, оживающей с XIV в. Позднее он периодически угрожает оттеснить на второй план Вергилия с Овидием.
В De genealogiis deorum gentilium (11, 4) Боккаччо († 1375 г.) дает жизнеописание Венеры; при этом он подробно цитирует Эпиталамий, но называет его De laudibus Stylliconis. Эпиталамий (min. 10) оказывает влияние также на стансы Полициано († 1494 г.) Per la giostra. Клавдианов Court of Venus (ibid.) еще в XVIII в. вызывает многочисленные английские переложения в стихах[35]. Кольридж († 1834 г.) также рекомендует исполненного фантазии Клавдиана и оставляет Силия непрочитанным[36].
Плавание Венеры (Claud, mai. 10,144-179) порождает целую традицию в изобразительном искусстве, которая ведет к Venus marine Пуссена († 1665 г.)[37]. Наряду с Овидием и Стацием Клавдиан наложил весомый отпечаток на восприятие мифа и вообще античности вплоть до XVIII века.
В произведениях в жанре зерцала государей[38] от Policraticus (1159) Иоанна из Солсбери († 1180 г.)[39] до De cura rei publicae Филиппа Лейденского (некоторое время спустя 1355 г.) слова Феодосия Гонорию (IV cons. Hon., особенно 229-302) - наиболее часто цитируемый пассаж. Традиция продолжается и в эпоху Ренессанса, как, например, в Boke Named the Gouemour (1531 г.) Томаса Элиота. Вплоть до Нового времени Клавдианов Руфин оказывает влияние на клишированные изображения тиранов.
Афоризмы Клавдиана с IX в. входят во флорилегии. Еще Новое время любит и ценит фразы вроде mobile vulgus ("непостоянная толпа", IV cons. Hon. 302; отсюда английское mob), о свободе служить хорошему властителю (numquam libertas gratior extat / quam sub regepio, "никогда не бывает свобода милее, / чем при честном царе", cons. Stil. 3,114 сл.) и о несносном выскочке: asperius nihil est humili cum surgit in altum ("нет скверней никого, чем из подлых пробившийся к знати", Eutr. 1,181). Клавдиан присутствует и в числе авторов, которых читает Монтень († 1592 г.). Монтескье († 1755 г.) предваряет свои Considerations об упадке Рима словами из Ruf. 1, 22 сл.: tolluntur in altum, ut lapsu graviore ruant ("к вершине стремятся, / чтобы с большей упасть высоты").
Кольридж называет Клавдиана "первым из современных"; он открывает в нем противостояние античной объективности и современной субъективности. Жорис-Карл Гюисманс († 1907 г.) посвящает ему раздел в своем A Rebours[40]. Еще в 1966 г. Клавдиан занимает Хеллу С. Хаассе в ее новелле Een nieuwer testament. Германн Зудерманн в драме Die Lobgesange des Claudian (Stuttgart, Berlin 1914) метко назвал нашего поэта "любимцем богов, у которого крестильная купель не стерла с перьев отблеск Олимпа" (1 явление, 4 сцена).


[1] О биографии: A. Cameron 1974, особенно 1—29; в Египте преподавалось также латинское стихосложение: ibid. 21.
[2] Подлинны — в силу родственных мотивов с латинскими стихами — греческие эпиграммы A. P. 9, 753 и 754; что касается A. P. 1,19; 9,139 и по метрическим соображениям 1, 20, их следует считать произведениями другого Клавдиана, жившего позднее; об интерпретации эпиграмм: P. Laurens 1986.
[3] Кроме того, ему покровительствовали Адриан (min. 21 ел.), Этерналий (min. 3) и Флорентин (rapt.).
[4] CIL6,1710.
[5] Get. praef 7—14; CIL 6,1710; Dessau 2949.
[6] A. Cameron 1970; H. Funke 1985.
[7] S. Dopp 1980.
[8] Paneg. Prob. et Olyb. (к январю 395 г.), rapt. 1 (395—397: no Th. Birt, изд.; A. Cameron 1970,452—466 датирует rapt, после Ruf. и полагает, что именно смерть помешала закончить произведение), датировка книг 2 и 3 под вопросом; IIIНоп. (к январю 396 г.), in Ruf. (praef. 2, 397; датировка первой книги под вопросом; TV Hon. (к январю 398 г.), epithalam. (начало 398 г.); Gild. (398 г.); Manl. Theod. (к январю 399 г.); inEutrop. (399 г.); cons. Stil. (начало 400 г.); Get. (402 г.); VI Hon. (кянварю 404 г.). Laus Serenae (min. 30) и латинская Gigantomachia (min. 53; поздняя датировка по A. Cameron 1970,467—473) остались незавершенными.
[9] О предисловиях см. разд. Образ мыслей I.
[10] О Fescennina см. разд. Язык и стиль.
[11] Во второй книге само изгнание рассматривается как наказание недостаточное; несколько мягче вступление к этой книге (написанное, вероятно, позднее).
[12] Для начала: F. — F. Schwarz, Nigra maiestas. Bryaxis—Sarapis-Claudian, в: Classica et Provincialia, FS E. Diez, Graz 1978,189—210.
[13] F. Mehmel, Valerius Flaccus, диссертация, Hamburg 1934; F. Mehmel, Virgil und Apollonius Rhodius, Hamburg 1940.
[14] Cp. M. Balzert 1974; к In Rufinum S. Roster 1980, 298—314.
[15] R. Herzog, Die allegorische Dichtkunst des Prudentius, Miinchen 1966, 127— 135 (о различии между панегирической и религиозной аллегорией).
[16] RhetGr 3, 329—446.
[17] Предисловие, происхождение, рождение, молодость, военные подвиги и поступки в мирной жизни (по основным доблестям), сравнение (по большей части отсутствует), эпилог.
[18] S. Dopp 1980.
[19] H. Szelest 1977.
[20] В разоблачительном духе, с обилием сведений и весьма увлекательно A. Cameron 1970; сдержанно, например, C. Gnilka, Gnomon 49,1977, 26—51.
[21] Ср. S. Dopp 1980 против A. Cameron 1970.
[22] Об этом J. L. Sebesta 1980; J. Vanderspoel, Claudian, Christ, and the Cult of Saints, CQNS 36,1986, 244—255.
[23] Cp., например, знаменитую похвалу Риму cons. Stil. 3,130—181.
[24] Иначе расставляет акценты в римской речи Элий Аристид (II в.): обеспечение правосудия и гражданские права.
[25] Cp. cons. Stil. 3, praef.
[26] Что касается зерцала государей, нужно вспомнить о De regno Синесия (t до 415 г.) и о речах к императору Фемистия († ок. 388 г.) и Либания († ок. 393 г-) —
[27] Терминология в случае с Клавдианом как будто нарочно создана для того, чтобы ввести в заблуждение: не следует путать Claudianus maior и minor с carmina maiora и minora.
[28] См. A. Cameron 1970, 469—473 (по большей части приоритет Клавдиана); иначе C. Gnilka, Gnomon 49, 1977, 43 сл.; о следующем: A. Cameron 1970, 419— 451.
[29] О греческой гигантомахии у Нонна: A. Cameron 1970,15 сл.
[30] Architrenius 1, р. 252 Wright.
[31] Ср. также аллегорическое описание местности Anticl. 1, 107—186 с Claud. nupt. Hon. 49; 56 сл.
[32] U. Hecht, Der Pluto furens des Petrus Martyr Anglerius. Dichtung als Dokumentation, Frankfurt 1992; K. Wiersch, Die Unterweltsversammlung bei Claudian in der antiken und spateren Tradition, диссертация, Heildelberg 1996.
[33] The House of Fame 1507 сл.: The Merchant’s Tale, E. 2227 сл.; Highet, Class. Trad. 592 сл.
[34] Об одном из средневековых комментариев см. теперь A. K. Clarke, P. M. Giles, изд., The Commentary of Geoffrey of Vitry on Claudian, De raptu Proserpinae. Transcribed… with an Introduction and Notes, Leiden 1973.
[35] A. Cameron 1970, 439.
[36] A. Cameron 1970, стр.VII.
[37] C. Dempsey, The Textual Sources of Poussin’s Venus marine, JWI 29,1966, особенно 441.
[38] A. Cameron 1970, 431—433 (обильный материал).
[39] Этот автор хорошо знаком с творчеством Клавдиана.
[40] Conte, LG 661.

Ювенк

Жизнь, датировка
Г. Веттий Аквилин Ювенк, из знатной испанской семьи, - пресвитер. Он создает свое Сводное Евангелие (Evangeliorum libri IV) при Константине, вероятно, в 329/330 г.
Обзор творчества
История детства - синопсис Евангелий от Матфея и от Луки (ср. Diatessaron Татиана); затем он следует Евангелию от Матфея, которое дополняет Евангелием от Иоанна.
Источники, образцы, жанры
Жанр "библейского эпоса", с одной стороны, можно свести к школьному упражнению поэтического пересказа, с другой - к желанию образованной аудитории получить стилистически приемлемую версию библейских сюжетов. Ювенк, вероятно, создает свой труд самостоятельно; кроме латинской версии, он привлекает также и греческий оригинал.
Литературная техника
В принципе доминирует почти дословное воспроизведение, которое, как полагает поэт, подобает священному тексту. Одновременно - при всем при том - omatus (4, 808) - открыто провозглашенная цель; только самая благородная литературная форма, эпическая, может соответствовать высоте предмета. Манеру Ювенка можно охарактеризовать следующими ключевыми понятиями: перифраза, сокращение, распространение, деисторизация, деиудеизация, романизация.
Язык и стиль
Как и следует ожидать от классициста, обращение с языком и со стихотворным размером осуществляется в рамках корректности.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Вступление излагает литературную концепцию Ювенка: ничто в мире не бессмертно, в том числе и Рим. Однако слава подвигов человека живет долго, если они воспеты, скажем, Гомером или Вергилием. Точно так же длительна и слава поэтов. И если уже сказания, основанные на человеческой лжи, дают поэту такую посмертную жизнь, то Ювенк, безусловно, сподобится бессмертной славы и вечной жизни, поскольку он возвещает о божественной истине жизнетворческих деяний Христа. Поэтому даже гибель мира ему не страшна[1]. Христианская поэзия может спасти автора на Страшном суде. Однако он не хочет провозгласить ее средством стяжать милость; Ювенк молится о крещении Святым Духом в Иордане своей души - как позднее Мильтон; тем самым он ставит свое творчество на службу высшему и в эпилоге высказывает убеждение в том, что он обязан своим произведением Христовой благодати, gratia Christi (4, 806) и его миру, рах. Таким образом он делает первый шаг к поэтике христианского эпоса.
В поэме Ювенка, что касается ее замысла, речь идет о "крещении" (т. е. христианизации и спиритуализации) античного эпоса. Достижения Гомера и Вергилия, а также их долговечность должно превзойти (аналогичная мысль в светском варианте появится у Камоэнса): Ювенк пишет первый уже "нелживый" эпос.
Образ мыслей II
Обычное преклонение перед правителем христианизируется: царь-миротворец Константин - единственный монарх, который не хочет, чтобы его почитали как бога; ему воздаст вечной жизнью милость Христова (4, 809-815). Император - гарант внешнего мира, и это - предпосылка для появления труда Ювенка (4, 809 сл.); косвенно это напоминает Pax Augusta, необходимое условие творчества Вергилия (количество книг у Ювенка тождественно числу не только Евангелий, но и Георгик). Сочетание классицизма и христианства имеет и римско-политический акцент. В эпоху Константина появляется не только "христианский Цицерон" (Лактанций), но и "христианский Вергилий" - Ювенк.
Традиция
Шесть рукописей относятся к докаролингской эпохе; более всего (около 30) кодексы Ювенка распространены в IX-X вв.; история текста еще не написана.
Влияние на позднейшие эпохи
Ювенк получает немедленное признание как архегет христианской поэзии. Проба и Паулин из Нолы знают его. Иероним в своей истории литературы отводит ему видное место. В эпоху поздней античности Ювенка часто цитируют вместо Святого Писания. Вплоть до XI в. и вновь с эпохи Возрождения он был школьным автором, хотя ему и предпочитают более гибкого Седулия.


[1] Поэт рассчитывает — для нас несколько по–римски прямолинейно — на Христово воздаяние за свои труды. Однако он ограничивает свои ожидания — на что не всегда обращают внимание — словом forsan, «может быть». Об инвокации ср. F. Quadlbauer, Zur Invocatio des Iuvencus (praef. 25—27), GB 2,1974, 189—212.

Седулий

Жизнь, датировка
Радостное событие в библейской эпике - Carmen Paschale Седулия (вторая четверть V в.). Автор, по-видимому, родом из Италии, но позднее перебирается в Грецию.
Обзор творчества
Седулий предпосылает четырехчастной Евангельской гармонии книгу о Ветхом Завете, и потому Carmen Paschale состоит из пяти книг. Мы располагаем и в высшей степени риторизированной версией этого произведения в прозе (Opus Paschale). Элегия с искусным повтором полустиший параллелизирует события Ветхого и Нового Завета. По принципу абецедария построен знаменитый гимн Христу A soils ortus cardine.
Источники, образцы, жанры
Как автор библейского эпоса Седулий следует за Ювенком, однако в "вергилизации" он заходит гораздо дальше, чем его предшественник, и заимствует у классика иногда целые стихи. К счастью, он отказывается от эстетически неплодотворного рабского копирования библейского оригинала.
Литературная техника
Седулий - одаренный поэт, самостоятельно располагающий свой материал. У него есть чутье на главное и второстепенное, и поэтому Пасха тематически оказывается на первом плане. Чудеса Ветхого и Нового Завета - ее предзнаменования; их нужно понимать типологически. Грехопадению в начале второй книги противопоставляется воплощение Сына Человеческого; для женских фигур - Евы и Марии - автор выражает свою оценку в поэтических образах. Сосредоточение на деяниях Христовых дает то эстетическое преимущество, что речь идет не столько об учении, сколько о событиях. Кроме того, автор (такой же пламенный оратор, как Лукан) оживляет рассказ молитвами, наставлениями и полемикой. Текст, предназначенный для медитации, можно оценить как "стихотворный иконостас" avant la lettre.
Язык и стиль
Изысканная манера автора сказывается на стихах лучше, чем на вымученной прозе.
Образ мыслей I. Литературные размышления
В намерении воспеть чудеса Христовы (carm. pasch. 1, 1) Седулий, как раньше Ювенк, противопоставляет свое творчество лживой поэзии язычников. Он выбирает стихотворную форму, поскольку та по вкусу образованной публике (epist. 1, р. 5, 1 Huemer); подобно Лукрецию, он отводит поэтике скромное место, далеко не отражающее его настоящих достижений.
Образ мыслей II
Автору пришлось каяться в своей талантливости; самостоятельная трактовка библейского предмета ставит его в затруднительное положение; отсюда - прозаическая переработка.
Традиция
Стихотворное наследие Седулия было издано посмертно в 495 г. Все рукописи Carmen Paschale восходят к одному архетипу. Старейшие - Ambrosianus R 57 (VII в.), Taurinensis E IV 44 (VII в.), Gothanus I 75 (VIII в.), Basileensis О IV 17 (VIII в.). Начиная с IX в. рукописи становятся многочисленными; некоторые монастырские библиотеки располагали произведениями любимого автора даже в двух экземплярах.
Влияние на позднейшие эпохи
Седулия ценили высоко и много читали. Аратор (Деяния апостолов, 544) в своей аллегоризации идет по его стопам, как и в обращении с языком. Мы уже говорили об одаренном Авите (начало VI в.). Ок. 900 г. Ремигий из Оксерры пишет комментарий к Седулию; строфы Christianissimus poeta обогащают требники и молитвенники, а через перевод Лютера - евангелическое церковное пение.


Пруденций

Жизнь, датировка
Аврелий Пруденций Клемент, родившийся в 348 г. в Испании, изучает риторику, занимается адвокатской практикой, дважды становится наместником провинции и наконец входит в круг советников императора Феодосия. В более зрелом возрасте он принимает решение посвятить свою жизнь исключительно христианской поэзии. В пятидесятисемилетнем возрасте он сам издает свои стихотворения. В предисловии нет упоминания о Dittochaeum: показалось ли автору это произведение слишком незначительным или оно было создано позже? Неупоминание в предисловии Психомахии объясняется иначе (см. ниже прим. 2). Варианты в cath. 10, 9-16 заставляют думать о втором издании, на что, правда, иные указания отсутствуют. Год смерти поэта неизвестен.
Издание включает: Praefatio (405 г.), Cathemerinon, Apotheosis, Hamartigenia, Psychomachia, Contra Symmachum (402-404 гг.), Peristephanon, Epilogus. Peristephanon в некоторых рукописях идет следом за Cathemerinon, но в лучших - после Contra Symmachum. Положение и функция так называемого Epilogus установлены не вполне надежно, как и последовательность стихотворений в книге Peristephanon[1]. Все произведения написаны в промежутке 392-405 гг.
Обзор творчества
В центре сборника стоит Psychomachia[2], окруженная двумя парами дидактических эпических произведений. Две книги, стоящие перед Psychomachia, - Apotheosis и Hamartigenia - направлены против еретиков, а стоящие после - Contra Symmachum I и II - против язычников. Обе двойные группы обладают внутренней цельностью в силу общих прологов и эпилогов. У Психомахии - собственный пролог. Эпическую сердцевину сборника обрамляют лирические произведения Cathemerinon и Peristephanon.
Симметричная архитектоника дополняется последовательным развитием темы. Книга Cathemerinon ("Ежедневные гимны") сопровождает христианина в течение года и дня. Она содержит по шесть гимнов[3] для определенных часов дня и времен года. В конце - в обоих последних гимнах - ярче всего проявляется связь со Христом. Стоящие в центре эпические произведения оставляют на время практику и обращаются к богословию. Центральное произведение, Psychomachia, фланкируют поэмы, направленные против заблуждений - ересей и язычества. Apotheosis поражает патрипассиан, сабеллиан, иудеев, эбионитов и манихеев и затем развивает ортодоксальное учение о Троице. Пруденций достаточно осторожен, чтобы в открытую не нападать на ариан и присциллиан. Hamartigenia обращается против дуалистических концепций возникновения греха. Часто упоминается имя Маркиона; но мишенью собственно является скорее, и Пелагий.
Сердцевина же, Psychomachia, сориентирована в свою очередь на практику: воздвижение храма мудрости возможно только после победы добродетелей. По призыву Христа душе, прежде чем обратиться к Нему, предстоят шесть битв: аллегорические образы Веры, Целомудрия, Терпения, Смирения, Надежды, Трезвости, Разума и Трудолюбия преодолевают соответствующие пороки. Седьмая битва состоится после возвращения победоносной рати добродетелей. Раздор (ересь) уступает перед Единосущием. Добродетели воздвигают храм, в котором живет мудрость.
В паре с борьбой против еретических заблуждений - противодействие язычеству. Обе книги Contra Symmachum связаны (хотя, по-видимому, актуальный повод и отсутствует) со знаменитым спором об алтаре Победы 384 года. Первая книга - критика политеизма; вторая опровергает тогдашнюю Relatio Симмаха, развивая контраргументы Амвросия (epist. 17 сл.). Последняя книга (Peristephanon: "О венках") показывает, как мученичество венчает христианскую жизнь. Она состоит из 14 стихотворений, сочетающих в себе лирический, эпический и драматический элемент. Пруденций в основном воспевает испанских и - по случаю пребывания в Риме в 401-403 гг. - римских мучеников. В сборнике чередуются теория и практика, созерцание и борьба, что обусловило последовательное его развитие как единого целого.
Самостоятельное произведение, интересное с точки зрения истории изобразительного искусства, - Dittochaeum ("Двойное подкрепление"). 49 стихотворений по четыре гекзаметра задуманы как надписи к фрескам в одной из римских базилик, представляющим сцены из Библии.
Источники, образцы, жанры
В некотором смысле можно сказать, что Психомахия вступает в соревнование с Вергилием и его подражателями; последовательное развитие получают их опыты аллегорического оформления материала. В результате возникает христианская книжная поэзия как противовес языческой литературе. Несмотря на то, что "подражание от противного" совершенно очевидно, не надо абсолютизировать антивергилиевскую тенденцию: скорее полемику с Вергилием следует оценить как признак стремления сказать нечто важное и общезначимое, подобно тому как прежде досократики и Лукреций прикладывали к себе мерку великих эпиков. Это столь же мало имеет целью "заменить" Вергилия, как второе творение - церковь - первое, то есть природу. Наряду с вездесущим Вергилием особого внимания заслуживает Лукреций - удивительная конвергенция, которая, однако, все вновь и вновь обнаруживается у раннехристианских авторов, поскольку они умеют ценить духовную свободу этого автора. Для описания древнеримской религии дает краски римская сатира.
Гораций - отправная точка для лирических стихотворений: Пруденций христианизирует форму и содержание его лирики. Правда, широкий разброс и "систематическое" использование стихотворных размеров заставляют думать и об использовании справочников[4]. У стихотворений, посвященных мученикам, как у "победных песней", есть пиндаровский фон, однако несколько расплывчатый.
Мученичество Романа (perist. 10) со своими 1140 ямбическими триметрами - христианский pendant трагедии. Изображение мученичеств в книге Peristephanon в духе трагедий Сенеки и эпики Лукана эксплуатирует римскую склонность к ужасному. Это справедливо и в отношении вкуса к роскоши и блеску: описания, например, баптистерия (perist. 12, 31-44) переносят Стациевы изображения вилл в религиозную сферу. Риторическая ἔϰφρασις в описании храма (psych. 823-887) облагораживается связью с Апокалипсисом.
Характерны для Пруденция жанровые скрещивания на микроуровне - буколические мотивы есть в гимнах, сатирические в дидактическом эпосе[5] - и в целом; поэт в сборнике стихотворений, отклоняясь от классических традиций, объединяет произведения совершенно различных жанров[6]. Из современных светских разновидностей назовем: эпиграмму (perist. 8), описание путешествия (perist. 9), carmen tragicum (perist. 10), элегическое послание (perist. 11), мим (perist. 12) и, естественно, клавдиановскую эпику. При этом Пруденций понимает и учитывает вкус современной публики; однако было бы, безусловно, слишком узко рассматривать его творчество только как реакцию на определенные процессы в литературе его времени; его цель - христианизировать поэзию вообще.
Библию Пруденций читает в доиеронимовском переводе, который (если поэт не приукрашивает его) был достаточно элегантным. Кроме того, для него актуальны Тертуллиан, Киприан, Арнобий, Лактанций, Амвросий и деяния мучеников. Hamartigenia опирается на тертуллиановскую работу Adversus Marcionem. Источники для Contra Symmachum - Relatio самого Симмаха и возражения Амвросия, а кроме того, апологетическая традиция критики языческих богов. Взаимосвязь с Августином остается под вопросом.
Труд Пруденция по темам и жанрам "энциклопедичен". Можно в качестве параллели вспомнить обобщающие опыты вроде цикла трактатов Цицерона или произведений Сенеки; приводили в этом смысле и Corpus iuris[7]. Попытка охватить в одном цикле повседневную жизнь христианина (в Cathemerinon), христианское учение (в эпических произведениях) и венец христианской жизни (в Peristephanon) напоминает - скорее в целом, чем в подробностях - главное произведение Климента в трех частях (Протрептик, Педагог, Строматы). Напрашивается и мысль о римской поэзии, которая, - например, в лице овидиевых Метаморфоз - задумана энциклопедически. Крупная форма у Пруденция - "первый опыт латинско-христианской космической поэзии"[8]. Непривычно сочетание жанрово разнородных элементов в симметрично выстроенное целое; это напоминает сборник Катулла, чей облик в том виде, в каком он дошел до нас, равным образом восходит к поздней античности; эти крупные формы предполагают такой вид публикации, как кодекс[9]. Вергилневедение эпохи Пруденция рассматривало Эклоги, Георгики и Энеиду как одно всеобъемлющее произведение, повествующее о различных возрастах человечества в их последовательности: пастушеская жизнь, земледелие, война[10]. В стремлении вступить в соревнование с классическими поэтами Пруденций в своем сознательно разнородном сборнике создает нечто неклассическое[11]. Вергилий - сакральный поэт дохристианского Рима - возвещает в Георгиках (3, 1-39) о намерении построить храм в честь Августа - обещание, исполнением которого считается Энеида; аналогично сборник Пруденция, где кульминация центральной пьесы - строительство храма мудрости, сравнивали с церковными постройками того времени[12], о которых с восхищением отзывается поэт. Эпиграмматический триптих - perist. 8[13].
Литературная техника
Психомахии предпослано гимническое обращение ко Христу. С внешней стороны его можно сопоставить с обращениями к Музам, однако Христос - вовсе не литературное божество, Он, как никто другой, ответствен за предмет в целом. Этот аспект invocatio сближает Пруденция с дидактическими поэтами - авторами О природе вещей, Георгии и Метаморфоз. В особенности следует вспомнить овидиево nam vos mutastis (met. 1, 2). Пруденций сам осознает дидактическую цель своей поэзии (psych. 18 сл. и psych, praef. 50-68).
"Аллегорическое творчество", характерное для римской поэзии, Пруденций довел до логического конца. Психомахия - первая последовательно аллегорическая крупная поэма в европейской литературе. Любая мельчайшая деталь ее олицетворений находится в самой тесной связи с сущностью. Эпические начатки (Молва у Вергилия, аллегорические персонажи и местности Овидия, Fides и Roma у Силия Италика) Пруденций последовательно развивает; это - отважное новшество; здесь христианство помогает довести одну из типически римских тенденций оформления материала до предела, и возникает "морально-аллегорический" эпос. Поэтическая аллегория появляется в Cathemerinon как обращение аллегорезы, восходящей к традиции древнехристианского богословия. Возникающая из этого смесь отвлеченных и наглядных элементов создает трудности для современного читателя, ищущего "чистой" образности[14]. Прежде всего Пруденций одухотворяет типично эпические элементы изображения битв (для описания борьбы между добродетелями и пороками) и ἔϰφρασις (для описания будущего храма мудрости).
Образная ткань плотно облекает предмет. В книге Cathemerinon царит символика света и тьмы. В Психомахии вид гибели определенного порока тесно связан с его сущностью. Удивительна духовная близость к Лукрецию (1, 78 сл.) в описании того, как языческую религию преодолевает Fides (psych. 21-38). Ужасную голову старой религии попирают ногами; победители чувствуют, что достигли небес. Это не случайность, а культурно-историческая параллель: Лукреций изобразил внутреннее освобождение, а Пруденций отмечает этой реминисценцией новую ступень, на которой христианство дает аналогичный опыт.
Концентрической архитектуре целого соответствует тонкость и уравновешенность в деталях; так, в Cathemerinon у отдельного гимна часто есть собственный центр тяжести в виде библейской истории - композиция и функция рассказа напоминают четвертую книгу Од Горация.
Язык и стиль
Везде царит поэтическая форма. Вкрапленные в текст Contra Symmachum в некоторых рукописях прозаические цитаты из Симмаха были вставлены позднеантичным редактором[15].
Язык и стиль эстетически притязательны, иногда в высшей степени поэтичны и искусны. Архаизмы вроде olli вместо illi уже ко времени Вергилия давно вышли из употребления; Пруденций использует их для своего стихотворчества. Контраст с сознательно простыми гимнами Амвросия вряд ли мог быть сильнее. Для своих представлений христианин Пруденций создает множество новых слов, которые стали неотъемлемым достоянием средневековой латыни[16].
Он владеет всеми техническими приемами античной риторики. Как ритмик[17] Пруденций отличается вкусом и разносторонностью. Он не только употребляет горацианские размеры, но и прибегает к другим лирическим строфам, однако никоим образом не выходит из рамок квантитативной метрики. Форма строф в cath. 1; 2; и; 12 амвросианская.
Образ мыслей I. Литературные размышления
В отношении Пруденция ошибочно говорить о христианском оправдании языческой поэзии; правильнее сказать, что у него формы и язык старой латинской поэзии возрождаются под знаком Христа, подобно тому как Лукреций поставил свое творчество на службу эпикурейской проповеди и воссоздал таким образом дидактический эпос большого стиля. Типично римской целеустановке - поучению - соответствует желание сделать что-то полезное[18] или нужное Господу (praef. 28-46; epil. 21-35). Ддя Пруденция задача христианского поэта - восхваление Бога (praef. 36). К этому добавляется забота об освящении собственного труда, желание поучать людей, привести их к Господу и стать защитником христианства: поэзия служит сверхземным целям[19]. "Формулы скромности" нужно воспринимать на фоне христианского смирения; христианские и общелитературные топосы вдохновения сочетаются в perist. 10, 1-25, особенно 19, и отсюда вырастают поистине отважные поэтические притязания. Природа и классическая традиция используются и одухотворяются как знаковая система. Таким образом, можно говорить о систематическом христианском преображении почти всех поэтических форм[20]. В каждой из них он ищет и находит то, что "родственно правде"[21], и выводит найденное на свет. Высокая оценка эпоса в античности проявляется в том, что Психомахия стоит в середине сборника.
Образ мыслей II
В Психомахии Пруденций от Творца обращается к творению. Духовная брань разыгрывается на трех уровнях: свою битву в одиночку ведет каждый человек внутри себя, церковь борется в человеческой истории и, наконец, одерживается эсхатологическая победа, на которую указывает освящение меча Целомудрия (107 сл.) и строительство храма в конце.
Связь библейского и земного мира видна в Peristephanon с иной точки зрения, нежели в Cathemerinon: здесь подход современности к библейской истории сакраментален, а там мученики прошлого непосредственно участвуют в событии священной истории[22].
Пруденций перенимает и христианизирует и представление о "вечном Риме", Roma aetema; достаточно вспомнить о гимне Лаврентию и прежде всего о Contra Symmachum (1, 542; Verg. Aen. 1, 279). Virtutes римлян создали Империю, и теперь под властью христианского государя возможно всемирное христианское царство. В отличие от других, Пруденций не верит в гибель (обращенного в христианство) Запада; но можно ли поэтому называть его теологом Империи в том же смысле, как и Евсевия? Скорее, для него речь идет о преображении римской истории под знаком Христа.
Традиция
О богатой традиции - речь идет о приблизительно 320 рукописях - здесь могут быть даны лишь самые беглые указания. Самая старая сохранившаяся рукопись, Putean(e)us (A, Paris, lat. 8084, VI в.), написана капитальным письмом и имеет подпись некоего Веттия Агория Базилия, имеющего также заслуги в сохранении текстов Горация; в то время были уверены в том, что античное наследие - это единое целое. Лишь немного моложе Ambrosianus D 36, sup. (B), чьи старейшие части, вероятно, были созданы в Боббио ок. 620 г. Recensio основывается на этих двух древнейших рукописях; поскольку они содержат лакуны, приходится привлекать дополнительные кодексы.
Все рукописи распадаются на два класса. Первая - лучшая - группа содержит произведения в рассмотренном выше (стр. 1484-1485) порядке. Во второй за cath. 10 следует книга perist.; затем идут cath. 11 и 12. Взаимоотношения классов нуждаются в дальнейшем прояснении. Следы авторских вариантов предполагали в cath. 10, 9-16; 3,100; psych. 727-729.
Мы располагаем иллюстрированными рукописями Пруденция, восходящими к утраченному иллюстрированному изданию Психомахии, вероятно, еще V в. Позднеантичный художник христианизирует типы изображений, подобные историческим рельефам на колоннах Траяна и Марка Аврелия. Таким образом, он переносит в живопись метод, полностью аналогичный тому аллегорическому преображению эпических батальных сцен, которое осуществляет Пруденций.
Влияние на позднейшие эпохи
Августин и Иероним не обратили внимания на Пруденция. Что вызвало у них подозрение: классическая поэтика или же римская идеология? Или его стихи читались первоначально лишь в узком кругу, который еще более уменьшается после 410 г.? Но тем более живой отклик он нашел у позднейших поколений.
Сидоний Аполлинарий (epist. 2, 4, 9) ценит Пруденция наравне с Горацием (ср. параллель в истории текста в предыдущем разделе). Геннадий (vir. ill 13) называет его знатоком языческой литературы, Алциму Авиту (carm. 6, 372) принадлежит популярный позднее каламбур о prudens ars, "разумном искусстве" Пруденция.
В эпоху средневековья Пруденция читают (и подражают ему) больше всего. Его гимны, сегодня оцениваемые как "нелитургические", вошли целыми строфами[23] в римские молитвенники. Его гимны и песни о мучениках сравнительно рано снабжают древневерхненемецкими глоссами. Похоронная песнь iam maesta quiesce querella (из cath. 10) переживает смену эпох в Книге псалмов Бабста (1545) и еще сейчас сохраняется в Псалтыри шведской церкви[24].
Влияние Психомахии на искусство и литературу Средних веков трудно оценить[25]. Правда, Данте, который по масштабу своей космической поэзии далеко превзошел Пруденция, как представляется, игнорирует его и других позднеантичных поэтов[26].
В Новое время его звезда постепенно закатывается. Эразм признает Пруденция в его уникальной многосторонности unum inter Christianos fecundum poetam, "единственным поэтом среди христиан, принесшим добрые плоды", и знает лучше, чем потомки, что его культурные достижения переживут смену эпох и модных стилей: virum quovis etiam saeculo inter doctos numerandum, "это муж, который в любом веке будет причислен к искусным"[27]. Книга Peristephanon своим наглядным изображением мученичества находит отклик в эпоху барокко[28]. Ричард Бентли называет Пруденция Вергилием и Горацием христиан (Christianorum Maro et Flaccus)[29]. Еще в произведении Сэмюэля Ричардсона Pamela, or Virtue Rewarded (1740) открыли реминисценции Пруденция[30].
В рамках позднеантичного преобразования римской литературы Пруденций в поэтической области завершает начатую Иларием и Лактанцием христианизацию эстетики. Он - первый христианин, для которого поэзия - профессия и призвание. Поэтика "восхваления" пролагает путь в будущее для литературы христианской Европы, как и поэтика "преображения"; и то, и другое актуально еще для Рильке.


[1] Об этом W. Ludwig 1977, 321—338.
[2] Неупоминание Psychomachia в общем Praefatio усложняет истолкование сборника как единого целого, однако вовсе его не исключает (W. Ludwig 314 с дискуссией 364 сл.).
[3] Первые шесть гимнов относятся к часам молитвы, рекомендованным Амвросием (virg. 3,18): J. Bercman 1921, 62.
[4] W. Ludwig 1977, 318—321.
[5] J. Fontaine 1975.
[6] W. Ludwig 1977 с дискуссией.
[7] Ср. M. Fuhrmann, Entretiens (Fondation Hardt) 23,1977, 368 сл.
[8] E. Zinn, Die Dichter des alten Rom und die Anfange des Weltgedichts, A&A 5, 1956, особенно 25; теперь в: H. Oppermann, изд., Romertum, Darmstadt 1962,185.
[9] P. L. Schmidt, Entretiens (Fondation Hardt) 23,1977, 372.
[10] Don., vita Verg. 57—59; W. Ludwig 1977, 356, cp. 306.
[11] С иным обоснованием W. Ludwig 1977, 350—353; 355.
[12] Perist. 12, 31—66; C. Gnilka 1963, 89.
[13] W. Schetter, Prudentius, Peristephanon 8, Hermes 110,1982,110—117.
[14] Напр. epil 25—30; о cath. хорошо R. Herzog 1966, 52—60.
[15] Иначе M. P. Cunningham, предисловие к изд. (ошибочно).
[16] M. Manitius, Zu Juvencus und Prudentius, RhM 45,1890, 485—491, особенно 487; о языке M. Lavarenne 1933.
[17] M. Manitius ibid. 490 сл.; A. Kurfess 1957,1065 сл.; L. Strzelecki, De Horatio rei metricae Prudentianae auctore, в: Commentationes Horatianae 1, Krakow 1935, 36—49; P. Tordeur, Essai d’analyse statistique de la metrique de Prudence, RELO 1972, 2,19—37; J- Luque Moreno 1978.
[18] Полезно то, что служит подготовке к будущей жизни (Св. Василий, К юношам о том, как получить пользу от языческих сочинений 2, д сл.).
[19] J. Rodricuez—Herrera 1936, 142.
[20] W. Ludwic 1977.
[21] Св. Василий, ibid. 4, 36—54.
[22] R. Herzog 1966, 13—92.
[23] Из cath. 1, 2 и 12 и сокращенный гимн из perist.
[24] J. Bergman 1922,15.
[25] S. Lavarenne, изд. t. 3, 25—45; A. Katzenellenbogen 1933.
[26] Highet, Class. Trad. 80.
[27] J. Bergman 1922, 14.
[28] Altaner ⁸407.
[29] Издание Горация, Cambridge 1711, к Hor. carrn. 2, 2,15.
[30] Highet, ibid. 340.

III. Проза


А. Историография и родственные жанры


Историография эпохи средней и поздней Империи

В эпоху после Тацита великая римская историография, исходящая из сенатских кругов, исчезает. Положение дел, которому она обязана своим появлением, сильно меняется; сознание прежней libertas[1] уже мертво. Со времен Адриана перевес бюрократии становится бесспорным, и сенат теряет последнюю видимость политического влияния. Все время растет число сенаторов - выходцев с Востока, говорящих по-гречески, и примерно с середины II в. исчезает и чувство древней национальной римской солидарности сенаторского сословия. Но и несенаторская историография - вспомним, например, о Клавдии Квадригарии, Валерии Антиате или Тите Ливии! - практически замирает. Пропадает чутье на исторические изменения, столь ощутимое у Ливия[2] и Тацита. С одной стороны, чувствительной становится личная зависимость от императора - отсюда всевозрастающий интерес к биографиям властителей (Светоний, Марий Максим, Historia Augusta). С другой - вкусу публики прежде всего соответствуют исторические exempla (Валерий Максим) и патетические обзоры (Флор). Потребности школы удовлетворяют сухие компендии.
Греческую историографию того времени подобный кризис не затрагивает. Дело не только в эллинофильстве цезаря Адриана и продолжающейся эллинизации и ориентализации высшего римского сословия, а прежде всего в том факте, что греческая историография в Риме не настолько связана с наличием определенных сословно-общественных структур, как латинская. Здесь носители традиции - не сенаторы, а интеллектуалы. Во втором веке по Р. Х. Арриан из Никомедии (в Вифинии) пишет свою (сохранившуюся) историю Александра, которая опирается на надежные источники, а также (утраченные) истории отдельных провинций (например, Bithynica - историю своей родины). В то же время Аппиан Александрийский сочиняет римскую историю в 24 книгах от истоков до Траяна. В первой половине III в. Кассий Дион Кокцеян из Никеи (консул 223/24 и 229 г.) в старости создает римскую историю в 80 книгах (от Энея до Севера Александра); это первая всеохватывающая римская история после Ливия - и характерно, что она написана на греческом языке.
Точно так же в первой половине III в. римскую историю от смерти Марка Аврелия (180 г.) до прихода к власти Гордиана III (238 г.) прослеживает Геродиан (возможно, сириец). Несколько позже, но в том же самом столетии, П. Геренний Дексипп из Афин создает труды о Греции при диадохах, всемирно-историческую хронику от древнейшей эпохи вплоть до Клавдия Готика и историю войн против готов (доведенную по крайней мере до 270 г.). Хроникой начала V в. мы обязаны Евнапию из Сард в Лидии. Даже римлянин Азиний Квадрат (первая треть III в.) для своей римской истории (от основания города до Севера Александра) выбирает греческий язык, а именно искусственный диалект Геродота.
Новые стимулы сообщает историографии христианство. Здесь также первоначально греческий оказывается на первом плане. В своей всеобщей истории - от сотворения мира до 217/18 г. по Р. Х. - Секст Юлий Африкан рассматривает ветхозаветную и древнегреческую историю параллельно - новшество в рамках античной историографии!
Решающее влияние оказал Евсевий, епископ Кесарии в Палестине (ок. 260-340 гг.). Его Χρονιϰοὶ ϰανόνες дают краткий обзор истории халдеев, ассирийцев (с мидийцами, лидийцами и персами), евреев, египтян, греков и римлян с приложением хронологических таблиц по годам от рождения Авраама до 303 г. по Р. Х. После смерти Евсевия его произведение искажают и дополняют новыми сведениями до 323 г. Сохранились армянская версия этой редакции и латинский перевод Иеронима, доведенный до 378 г. Другое произведение Евсевия, Церковную историю (которая не является историческим трудом в собственном смысле слова, а рассматривает некоторые специфические аспекты - апостольскую преемственность, христианских учителей и писателей, гностиков и еретиков, наказание иудеев, преследование христиан, мученичество), мы читаем по-гречески, по-сирийски (а потому и по-армянски) и по-латыни (перевод Руфина 403 г., доведенный до 395 г.). Евсевий стремится к "правде" и отбрасывает риторику. Он цитирует источники; его метод близок к приемам антикваров и филологов. В этом отношении он напоминает Светония.
Что касается латинской литературы, то здесь мы видим Флора (при Адриане); мы посвятим ему отдельную главу; возможно, тогда же Граний Лициниан сочиняет краткую историю Рима (фрагменты сохранились на палимпсесте). Дата эпитомы Ливия под вопросом. Вероятно, она основана на более раннем (и более обширном) резюме.
В III или IV в. Юлий Обсеквент использует эпитому для своей книги о чудесных знамениях (Liber prodigiorum). М. Юниан Юстин[3] (неизвестной эпохи, возможно, Александра Севера) делает сокращенный вариант всеобщей истории писателя эпохи Августа Помпея Трога (использовавшей хорошие утраченные источники), смешивает эксцерпты с указаниями на содержание труда и сосредоточивается на exempla (для студентов, изучающих риторику). Он любит сентенции.
Правление императора Диоклетиана (284-305 гг.)[4] знаменует наступление политической и экономической стабилизации, которая делает возможным оживление культуры (в особенности латинской литературы) при Константине. Но для по-настоящему великой историографии время придет только к концу IV в.: тогда латинский язык выберет для своего труда Аммиан Марцеллин.
До того Евтропий (ок. 369 г.) и Фест (после 369 г.) напишут свои бревиарии. Окружение таких цезарей, как Валентиниан и Валент, родом по большей части из придунайских провинций. Сенат теперь состоит из провинциалов, которым нужно дать возможность ознакомиться с римской историей в форме яркого и обозримого произведения.
Утрачена гипотетическая Kaisergeschichte (История цезарей) - общий источник Аврелия Виктора, Евтропия и Historia Augusta[5].
Секст Аврелий Виктор[6]
Жизнь, датировка. Как позднее Евтропий и Фест, Аврелий Виктор принадлежит к слоям высокопоставленного чиновничества. Родом африканец, он в 361 г. становится наместником второй Паннонии проконсульского ранга, consularis Pannoniae secundae, в 389 г. praefectus urbi (Amm. 21, 10, 6), при Феодосии iudex sacrarum cognitionum, "судья судебного управления" (Dessau 1, 2945). Свой исторический очерк он публикует вскоре после 360 г.[7] Epitome de Caesaribus использует Caesares самого Аврелия Виктора[8]. Неизвестный редактор в IV в. объединяет три произведения в один корпус, охватывающий римскую историю от праисторических времен до 360 г. по Р. Х., куда включает и Caesares Аврелия Виктора. Напрашивается мысль о датировке трилогии временем правления Юлиана (361-363 гг.), поскольку христианство не упоминается ни единым словом[9].
Обзор творчества. Здесь мы сталкиваемся с историей Империи, преимущественно в кратких биографиях цезарей от Августа до Констанция II († 361 г.). Исторический труд составлен из трех частей: 1) Origo gentis Romanae (от Сатурна до Ромула), чей автор неизвестен, 2) анонимного произведения De viris illustribus urbis Romae: 86 биографий видных личностей от Проки, царя Альбы Лонги, до Марка Антония; там затрагиваются и биографии неримлян (напр., Клеопатры); 3) подлинного труда Аврелия Виктора, который ограничивается временем после Августа.
Предположительные источники: так называемая Kaisergeschichte, наряду с ней - Светоний, Тацит (возможно, через флорилегии), Марий Максим, вероятно, также списки цезарей (в том виде, как их верифицирует Авзоний)[10]. De viris illustribus восходит к сборнику биографий Гигина и является историческим источником, независимым от Ливия.
Литературная техника. Исходный пункт - биографический жанр, поскольку Аврелий располагает сбой материал по цезарям и времени их правления; с этим сочетаются историографические технические приемы[11] (повествовательные отрывки) и моральные сентенции. Некоторые эпизоды выхватываются как exempla, прочее же оставляется без внимания.
Язык и стиль[12]. Elocutio отличается неровностью; риторическая высокопарность сменяется анекдотическим повествованием. Обстоятельность, свойственная официальному языку, чередуется с лаконичностью в духе Саллюстия. Последнего напоминают также исторические инфинитивы и фреквентативы. Напротив, автор De viris illustribus пишет без претензий.
Образ мыслей. В соответствии со своей позицией - позицией сенаторского сословия - Аврелий Виктор осуждает преобладание военщины и приветствует восстановление Империи при Диоклетиане, Константине и его сыновьях. Он бросает сенаторам упрек, что они, стремясь к удобствам и желая обогатиться, выпустили власть из рук (37, 7)[13]. Литературное образование он ценит высоко (40, 13). Он, очевидно, язычник[14], однако не говорит ни слова против христианства. Для автора De viris illustribus характерная фигура мысли - exemplum.
Традиция[15]. Три трактата корпуса сохранились в Bruxellensis 9755-63 (XV в.) и Oxoniensis Canonicianus 131 (A. D. 1453), вос' ходящих к общему источнику. Произведение De viris illustribus urbis Romae, кроме того, обладает самостоятельной традицией. Эпитома, параллельное произведение к Caesares, дошло до нас в двух семействах рукописей; краткую редакцию пощадили интерполяторы.
Влияние на позднейшие эпохи. Caesares были использованы в Historia Augusta (см. разд. о датировке и прим.). Иероним прибегал к Аврелию Виктору в своей переработке Евсевия. К упомянутой выше (неподлинной) главе о Клеопатре обращался Пушкин († 1837 г.) в выдающейся повести Египетские ночи[16].
Евтропий[17]
Жизнь, датировка. Евтропий принимает участие в походе Юлиана Отступника († 363 г.) против персов. Как личный секретарь (magister memoriae) не слишком образованного императора Валента (364-378 гг.) он получает задание составить краткий очерк римской истории. В высшей степени вероятно, что это тот самый сенатор Евтропий, который был консулом в 387 г. вместе с Валентинианом.
Обзор творчества. Бревиарий Ab urbe condita, в 10 коротких книгах, посвящен цезарю. Первая книга охватывает события от основания Рима до победы Камилла над галлами. Вторая книга оканчивается первой, а третья - второй Пунической войной. Дальнейшие точки водораздела - победа над Югуртой (кн. 4), конец гражданской войны между Марием и Суллой (кн. 5), смерть Цезаря (кн. 6), гибель Домициана (кн. 7), Александра Севера (кн. 8), Диоклетиана (кн. 9) и Иовиана (кн. 10). Таким образом, финальный пункт изложения - 364 г. Обещание написать современную историю (10, 18, 3) - ни к чему не обязывающий топос.
Источники. Для республиканской эпохи используются Флор и извлечения из Ливия, для первых двенадцати цезарей - Светоний, затем пресловутая неизвестная Kaisergeschichte и также недоступная для нас история династии Константина. Время правления Юлиана и Иовиана автор описывал как очевидец. Для географических и хронологических сведений, должно быть, привлекались справочники; хронология достовернее, чем у современников Евтропия.
Литературная техника. При изображении республиканской эпохи автор обращает внимание исключительно на войны и битвы; только в императорский период личности появляются на первом плане, причем с добавлением анекдотического материала (7,18). Чем ближе к современности, тем дифференцированнее становится изображение характеров. Повествование развивается последовательнее, не так скачкообразно, как у Аврелия Виктора.
Язык и стиль отличаются гладкостью, ясностью и некоторой трезвостью, они одинаково далеки от искусственной изысканности и небрежности в отделке. Как писатель, Евтропий для своего времени - несомненно привлекательная фигура.
Образ мыслей. Дружественный сенату автор (6, 25), Евтропий считает Цезаря тираном (в то время как Аврелий Виктор восхищается им). Он усматривает разрыв в римской истории: господство грубого солдата Максимина кладет конец сотрудничеству между императором и сенатом, что имеет решающее значение для судьбы государства. Он сохраняет нейтралитет по отношению к христианству; он не упоминает обращение Константина, но клеймит Юлиана за то, что тот был nimis religionis Christianae insectator ("слишком ревностным преследователем христианской веры", 10, 16, 3).
Традиция[18]. Старейшая рукопись - Gothanus 1101 (IX в.), другую группу образуют Bertinianus Audomarensis (St. Omer) 697 (XI в.) и Leidensis B. P. L. 141 (X в.). Особое значение имеет текст, который использовал греческий переводчик Пеаний, современник Евтропия; правда, его высокая ценность в качестве свидетельства ограничивается тем, что он переводит вольно и не останавливается перед тем, чтобы делать вставки (из Кассия Диона).
Влияние на позднейшие эпохи. Евтропия читали много и дважды переводили на греческий язык[19] - честь, которая вряд ли выпала еще кому-нибудь из римских писателей: в подобном историческом труде нуждалась не только усиленная представителями провинциальных армий римская элита, но и сенатские круги Константинополя, которые рекрутировались из муниципальной аристократии. Следы знакомства с Евтропием обнаруживаются у Иеронима, Орозия и в Эпитоме псевдо-Аврелия Виктора (если, конечно, дело не в их общем источнике). В эпоху средневековья влияние Евтропия велико. Павел Диакон (ок. 720-799 гг.) черпает из него материал и продолжает его историческое повествование собственными шестью книгами, доведя его до 553 г. Около 1000 г. Ландольф Сагакс (тоже с собственными дополнениями) присоединяется к нему.
Editio princeps появляется в 1471 г. Новое время свергло Евтропия с престола как историка, но периодически использовало как школьного автора.
Фест[20]
Жизнь, датировка. Breviarium Феста, так же как и Евтропия, создан по заказу императора Валента (364-378 гг.). В Bambergensis Фест назван vir clarissimus и magister memoriae. Произведение написано после 369 г. Идентификация с иными фигурами, носящими имя Фест, ненадежна.
Обзор творчества. Вслед за обзором роста римского государства вплоть до современного состояний (3-14) идет рассказ о войнах на Востоке до Иовиана (15-29). Трактат лишен цельности, повествование ведется скачкообразно, что отчасти может быть обусловлено его тенденциозностью (см. ниже).
Источники- Epitome Liviana, Флор, Светоний, а также Kaisergeschichte, чье существование предполагается некоторыми исследователями.
Литературная техника. О ней вряд ли можно говорить, поскольку произведение очень кратко, а строгая, ясная линия Евтропия здесь совершенно отсутствует. Нет последовательного исторического повествования. Однако произведение сознательно разделено на две части, чтобы противопоставить прежние римские победы их не столь успешным восточным кампаниям. Рост римского государства представлен с региональной точки зрения. В истории императорской эпохи подчеркиваются войны на восточной границе от Помпея и Красса до Иовиана.
Язык и стиль. Со стилистической точки зрения Феста также нельзя сравнить с Евтропием. В предисловии он (совершенно правильно) говорит, что император велел ему быть кратким, - желание, которое он исполняет тем более охотно, что и без того не красноречив. На самом деле, однако, он - как маленький Флор - пытается компенсировать скудость содержания изысканной манерой.
Образ мыслей. Компендиум пропагандирует походы Валента на Восток. Лейтмотив - мысль, что особая трудность любой восточной войны - в случае успеха должна увеличить славу, а поражения - служить оправданием. Ценность труда заключается в списке диэцезов и провинций при цезаре Валенте и некоторых подробностях войн императоров Аврелиана и Диоклетиана на Востоке.
Традиция. Рукописи распадаются на две группы, в рамках первой (заслуживающей предпочтения) выделяются Gothanus 101[21] (IX в.) и Bambergensis E III, 22 (IX в.).
Влияние на позднейшие эпохи. Феста читают Аммиан, Иордан и Исидор. Иордан (VI в.) иногда полезен для восстановления текста.
Юлий Обсеквент[22]
Liber prodigiorum Юлия Обсеквента - собрание чудесных знамений, относящихся к эпохе 190-11 гг. до Р. Х.
Источники. Юлий Обсеквент, как и Евтропий, основывается на некоем Chronicon, который, со своей стороны, представляет собой сокращенный вариант Ливиевой эпитомы.
Образ мыслей. Автор - язычник, верящий в предзнаменования, считает необходимым отмщение и уверен в его успехе. Эта позиция соответствует эпохе арьергардных боев язычества против христианства в IV в. Предположение Моммзена, что автор был христианином, сегодня отклонено.
Традиция. Рукописи не сохранились; основа текста - Альдово издание 1508 г. Иногда помогают параллельные тексты писателей, которые черпают сведения из тех же источников.
Л. Септимий (латинский переводчик Диктиса)[23]
Жизнь, датировка. Л. Септимий - грамматик, который перевел греческое произведение Ephemeris belli Troiani Диктиса на латинский язык. По большей части его датируют IV в.[24]
Обзор творчества. Вводное письмо Кв. Арадию Руфину сообщает, что мы имеем дело с переводом греческого произведения о Троянской войне, вышедшего из-под пера очевидца. Критянин Диктис якобы вырезал свой дневник финикийским письмом на липовых дощечках и велел положить его в оловянной шкатулке в свою могилу. На 13-м году правления Нерона пастухи обнаружили книгу; их хозяин передал ее императору, который велел перевести книгу на греческий язык. Латинский переводчик заявляет, что он воспроизвел пять первых книг, где речь идет о войне, с той же подробностью, а остальные четыре, где речь шла о возвращении героев, свел в одну.
Источники. Сообщение об открытии оригинала - вымысел; однако папирус доказывает, что греческий образец действительно существовал. Произведение занимает самостоятельное положение между особенно сильно повлиявшей на него историографической традицией - к числу важнейших образцов относится Саллюстий[25] - и традицией авантюрного, любовного романа и романов об Александре.
Литературная техника. История открытия текста в могиле напоминает старые легенды, распространенные в Риме. В тех местах, которые мы можем сравнить с оригиналом, перевод отличается вольностью; он не столь сух, как греческий текст. Повествовательная техника имеет точки соприкосновения и с историографией, и с романом; но, в отличие от последнего (в античном исполнении), здесь нет главного героя. Любовь играет большую роль, но она становится разрушительной силой. Эта точка зрения напоминает трагическую.
Язык и стиль. В отношении языка и стиля автор - сын своего века; однако он прилежно учился у Саллюстия и Вергилия. Язык и стиль латинского перевода притязательнее, чем в греческом оригинале.
Образ мыслей. По сравнению с Вергилием - и Гомером - здесь появляется антитроянская тенденция. Автор греческого оригинала, Диктис - вероятно, II в. - как грек, дистанцируется от римлян. Одновременно Троянская война отражает моральный упадок греков, которых варвары вынудили воевать.
Возможно еще одно объяснение антитроянской позиции автора. Не исключено, что Диктис использует Троянскую войну как модель борьбы античного культурного мира против вновь усилившихся ко второй четверти III в. персов. Является ли в этом случае Ахилл прообразом нового Александра (Севера)?
Традиция. Лучшая рукопись - Sangallensis 205 (IX-X в.). Найденная в Неси в 1902 г. рукопись содержит и латинского Диктиса (частично X в., остальное - XV в.).
Влияние на позднейшие эпохи. Латинский Диктис в эпоху средневековья служил заменителем Гомера и оказал таким образом сильное влияние.
Вирий Никомах Флавиан[26]
Вирий Никомах Флавиан получает при Феодосии quaestura sacripalatii, должность квестора священного дворца[27], и посвящает императору свои Анналы; при узурпаторе Евгении в 394 г. он становится консулом, но в том же году ему приходится заплатить жизнью за измену Его сын и внук имеют заслуги в сохранении текстов Ливия. Историк Никомах перевел также Жизнь Аполлония Тианского.
Anonymi Valesiani[28]
В одном из средневековых флорилегиев есть краткая история Римской Империи при Константине (Excerptum Valesianum I). Труд написан ясно и точно; автор, чья деятельность датируется временем вскоре после смерти Константина (337 г.), явно язычник (немногочисленные указания на вещи, связанные с христианством, вставлены из Орозия). Фрагмент дает нам наглядное представление о том, как мало дошло до нас от позднеантичной историографии и как осторожны должны мы быть в своих суждениях.
Excerptum Valesianum II, в котором речь идет о времени Одоакра и Теодориха, принадлежит христианину, настроенному против Ария (вероятно, VI в.).
Аммиан Марцеллин
Крупнейшему историку поздней античности Аммиану Марцеллину мы посвятим отдельную главу.
После него историография окончательно попадает в руки христиан. Эпоху в этом процессе составляет творчество Иеронима.
Иероним[29]
Он переводит и перерабатывает вторую книгу Хроники Евсевия.
Римский материал своей хроники Иероним дополняет по Евтропию, Светонию (De viris illustribus) и римским спискам должностных лиц. Сведения для 325-378 гг. он добавляет сам. Синтез осуществляется поспешно. Нет ни одного произведения во всей римской литературе, которое и было бы столь необходимым для исследователя и ставило бы перед ним на каждом шагу ловушки. Но тем тщательнее забота Отца Церкви о ритмических клаузулах.
Второй исторический труд Иеронима - De viris illustribus - появляется в 392 г. Здесь речь идет о 135 церковных писателях от св. Петра до Иеронима.
Основной источник - Церковная история Евсевия, но Иероним - к вящему неудовольствию Августина - включает и еретиков, и иудеев. Из язычников этой чести удостоился только Сенека - из-за своей подложной переписки со св. Павлом. Это характерно для времени: римская литература под знаком христианства переживает свое первое большое возрождение, и можно предполагать, что Иероним (если бы ему не помешала хронология) поместил бы и своего любимого Цицерона среди христианских классиков.
Манера письма отличается простотой; в этой книге мы тоже обнаруживаем многочисленные ошибки, однако она столь же необходима и также пролагает путь в будущее, как и предыдущая.
Тиранний Руфин[30]
Тиранний Руфин из Конкордии около Аквилеи - сначала друг, а позднее враг Иеронима - вместе с Меланией приходит в 371 г. в Египет, становится учеником Дидима и примерно с 378 г. живет в Иерусалиме как монах. В последние годы своей жизни, которые Руфин проводит на родине, он переводит на латинский язык труды Оригена, Василия и Григория Назианзина.
По настоянию аквилейского епископа Хромация он переводит Церковную историю Евсевия. Прежде всего Руфин вычеркивает цитируемые последним документы. Он добавляет к этому труду две книги, охватывающие историю 324-395 гг. Жанр - новшество для римской литературы.
Кроме Евсевия, Руфин опирается на собственные воспоминания и на Отцов Церкви IV в. Язык и стиль отличаются простотой и отсутствием риторических украшений. Критическими способностями Руфин уступает Евсевию.
Сульпиций Север[31]
Сульпиций Север (ок. 363-400 гг.) - выходец из семьи образованной галльской знати; он учится в Бордо и дружит с Паулином из Нолы. Как христианский аскет он берет пример с Мартина Турского, которого прославляет в своем творчестве.
Две книги его Хроники охватывают период от сотворения мира до 400 г. по Р. Х. При этом он сосредоточивается в основном на библейской и церковной истории. Сульпиций начитан и понимает ценность документов; в основном он черпает материал из Евсевйя, однако обращается и к историкам-язычникам (например, к Тациту). Стиль, которому он учился среди прочих и у Саллюстия, правилен, но никогда не достигает Иеронимова изящества. В особенности ценны те сведения, которые он сообщает о собственной эпохе.
Августин
Августин - ключевая фигура для понимания римской истории. О нем будет рассказано подробно в другом месте[32].
Орозий[33]
Жизнь, датировка. Орозий (личное имя Павел не вполне достоверно) родом, вероятно, из Бракары в Португалии, однако он чувствует и кровную связь с Тарраконом (hist. 7, 22, 8). Получив основательное риторическое и богословское образование, он покидает свою родину и в Африке знакомится с Августином, который отправляет его в Вифлеем к Иерониму (Aug. epist. 166, 2). Там он вмешивается (на стороне Августина) в спор с Пелагием. Самое позднее в 418 г. Орозий закончил свое произведение, идея которого была подсказана Августином (hist. 1 prol. 1- 8: 7, 43, 20).
Обзор творчества
1. Commonitorium de errore Priscillianistarum et Origenistarum. Труд написан для Августина.
2. Liber apologeticus contra Pelagianos. В своей полемике против Пелагия Орозий несколько увлекся: он утверждает, что даже с помощью Божией человек не может быть без греха (apol 7, 2) и теперь должен оправдываться перед папой; при этом он ссылается на ошибки перевода и изъяны слуха.
3. Особенно интересны для нас Historiarum adversum paganos libri VII. Они закончены в 417 г. (7, 43,19; ср. 7, 41, 2).
Первая книга охватывает промежуток от Сотворения мира до основания Рима, вторая - вплоть до вторжения галлов, третья - примерно до 280 г. до Р. Х., четвертая посвящена войнам против Пирра и Карфагена. Пятая книга описывает события от разрушения Коринфа (146 г.) до подавления восстания рабов (73-71 гг. до Р. Х.), шестая примерно до начала новой эры, седьмая - до 417 г. по Р. Х. Орозий описывает события греческой и римской истории параллельно.
Источники. Секст Юлий Африкан первым в начале III в. создал Хронографии, синхронное изложение ветхозаветной и языческой истории. От него зависит Ипполит Римский († 235 г.). Тон задают основанные на этом принципе Xpcmxol xolvovsc, Евсевия, которые переводит и продолжает Иероним. Августин и Орозий опираются на Иеронима. Орозий, кажется, не использовал Сульпиция Севера. Основание Рима Орозий относит - по катоновскому летосчислению - к 752 г. до Р. Х. Для географического введения он, должно быть, использовал какой-либо справочник.
Источники, которые называет сам Орозий, он цитирует по большей части из вторых рук, например, Палефата и Фанокла[34]. По большей части мы и сегодня знаем его непосредственные источники: Флора, Евтропця, Юстина и Periochae к книгам Ливия. (Орозий является ценным свидетелем для реконструкции Ливиева изображения эпохи от 146 г. до Р. Х. вплоть до первой гражданской войны, а позднее для некоторых мест в Истории Тацита, но прежде всего - для времени после 378 г.
Кроме того, Орозий знаком со Светониевыми жизнеописаниями цезарей, он делает выписки из Commentarii Цезаря (Orosius 6, 7-11), но считает их произведением Светония (как и Аполлинарий Сидоний epist. 9, 14, 7), а время от времени прибегает и к Истории Тацита. История же Саллюстия ему неизвестна. Естественно, он использует и Церковную историю Евсевия в переводе Руфина. Наряду с повествовательными он, должно быть, привлекал и хронографические источники[35]. Обращение с источниками - довольно добросовестное.
Литературная техника. Как ритор Орозий намерен доказать, что страдания человечества в прошлом были по крайней мере такими же, как и в настоящем (hist. 1, prol. 13-14). Этой цели служит изложение всемирной истории. Требование ясности narratio Орозий исполняет тем, что делает композицию стройной и обозримой. Внутри каждой книги после ряда взаимосвязанных сюжетов он дает свои оценки и размышления, предоставляя читателю возможность отдохнуть и подчеркивая водораздел.
Язык и стиль. Описание географической картины мира (hist. 1, 2,1-106) отличается от остального текста сухостью стиля. За исключением географического введения, труд написан в изящной манере, богат афоризмами и антитезами, изыскан, даже перегружен. Автор стремится проникнуть в свой предмет (hist. 3: praef. 3 vim rerum, non imaginem, "подлинное, а не кажущееся значение вещей").
Образ мыслей. В отличие от Августина, Орозий ограничивается исключительно историей языческого мира. Для христианского истолкования всеобщей истории основополагающими являются пророчества Книги Даниила 2, 31-45, которые соотносили с четырьмя мировыми державами[36]. Твердо устоялось отождествление первой с ассирийским, а четвертой - с римским государством (ср. Aug. civ. 20, 23; 18, 2). Вторая и третья державы для Орозия - Македония и Карфаген (hist. 2, 1, 4-6; ср. 7, 2,1-7). Наряду с этим подразделением на четыре мировых державы было и другое, от шести до семи (ср. Aug. civ. 22, 30); Орозий, кажется, не обращает на него никакого внимания. В остальном он пытается не прибегать к Откровению и исходить из философской веры в провидение (7, 1, 1). Это может быть связано с тем, что он пишет на публику.
В то время как Августин и признает слабости христианской концепции императорской власти, и исходит в своих оценках из справедливости, а не из успеха (Aug. civ. 5, 24), Орозий прославляет настоящее (например, hist. 7, 35, 6) и верит, что римская история с наступлением христианской эпохи изменилась к лучшему (7, 5, 3 сл.). В рамки римско-христианской цивилизации он хотел бы включить и германцев (7, 41, 7-9), и вообще он куда более оптимистичен, чем Августин[37]. Римская гордость видна и в той мысли, что Бог пожелал воплотиться не просто в человека, но в civis Romanics, и Октавиану было предначертано установлением Pax Augusta подготовить почву для воплощения Бога (hist. 6, 22, 5-8)[38].
Традиция очень богата; старейшая из почти 200 рукописей, Codex Laurentianus pi. 65,1, была создана в VI в.[39]
Влияние на позднейшие эпохи. Хорографию Орозия используют так называемый Aethicus и Исидор († 636 г.). Обозримое и легко читаемое произведение очень распространено в эпоху средневековья, особенно следует отметить Chronicon Отто фон Фрейзинга († 1158 г.). В IX в. король Альфред пишет сокращенный англо-саксонский перевод с географическими дополнениями. Орозия переводят и на арабский язык. Вера этого автора в долговечность Римской Империи, обеспеченную христианством, вызвала к жизни средневековое представление о translatio imperii[40]. Первое издание выходит в свет в 1471 г. в Аугсбурге, до конца XVII в. за ним последовали еще двадцать четыре.
Авторитет Орозия упал только в эпоху Просвещения, когда учение о четырех мировых державах было окончательно отброшено.
Historia Augusta
Датировка. Такое название от Исаака Касаубона, который в 1603 г. издал это произведение отдельно, получил сборник из тридцати биографий императоров от Адриана до Нумериана (117-285 г.). Отсутствуют императоры 244-253 гг; возможно, утрачено и начало, если этот труд был задуман как продолжение Светония. Имена мнимых авторов, сохраненные традицией: Элий Спартиан, Юлий Капитолин, Вулканий Галликан, Элий Лампридий, Требеллий Поллион и Флавий Вописк. В семи биографиях есть обращения к Диоклетиану, в шести - к Константину; другие адресованы частным лицам. Теперь общепринята версия, что мы имеем дело с фальсификацией одного автора поздней эпохи. Иногда думают о времени Юлиана Отступника[41], иногда - о рубеже IV-V вв.[42], иногда - о периоде между 405 и 525 гг. Позднее время написания объяснило бы и сам факт фальсификации: языческая пропаганда в христианской империи невозможна в непосредственном виде, а только в литературной ретроспективе (эта концепция представлена в дальнейшем изложении).
Источники[43]. По жанру автор продолжает традицию Светония (Maxim, et Balb. 4, 5; Prob. 2, 7). Исследование установило шесть основных источников: первый, чье название до нас не дошло, охватывает промежуток до 217 г. Марий Максим дает красочные детали о Макрине; прежде всего отсюда черпается материал о Гелиогабале. Геродиан - важнейший автор, который предоставляет сведения для 238 г. (и еще раньше); его показания дополняются по Дексиппу, который в дальнейшем служит источником до 270 г. Для времени после 260 г. (как и для рамки биографии Александра) привлекается "Kaisergeschichte"; после 270 г. доказано использование Евнапия. К этому добавляются Аврелий Виктор и Евтропий, может быть, Фест и Аммиан. Вызывает любопытство упоминание автобиографий Адриана и Септимия Севера, сочинений Элия Корда и Флегона. К сожалению - особенно в жизнеописаниях малоизвестных цезарей - цитируются и вымышленные документы и источники, так что читатель имеет дело с досадным сплетением ценных сведений и самой бесстыдной лжи.
Литературная техника только в принципе воспроизводит светониевскую (ср. ниже), как, например, в композиции Жизнеописания Пия. Однако, в отличие от Светония, большая часть биографий не делится ни по строго хронологическому признаку, ни по свойствам характера (per species). Недостаток информации компенсируется анекдотами, чудесными историями и новеллистическими элементами, напоминающими романистику. Хотя автор и заявляет, что не будет заниматься ничтожными или непристойными сплетнями (ср. Aur. 3,1; 6, 6; Heliog. 18, 4), но доказательств противного вполне достаточно. Верх наглости - утверждение историка, будто он стремится к достоверности и исторической истине (Trig. tyr. 1, 2; 11, 6 сл.); впрочем, он достаточно честен, чтобы в другом месте апеллировать к curiositas, "любопытству" (Aur. 10, 1). Произведение ставит перед собой одновременно и развлекательную, и дидактическую цель.
Язык и стиль.[44] Невозможно обнаружить стилистическую разницу между отдельными "авторами"; "Флавий Вописк" и "Требеллий Поллион" выделяются более сильной риторической окраской. Стоило бы рассмотреть снова, достаточно ли велико различие, чтобы отвергнуть унитарную версию.
Образ мыслей. Просенатская позиция автора не дает никаких оснований для выводов о его сословной принадлежности. Произведение признавали опытом языческой апологетики истории; оно хвалит терпимость, с которой правили хорошие цезари, - предположительно для того, чтобы христианские государи воочию узрели собственную нетерпимость.
Традиция[45], состоящая из двух ветвей, в общем зависит от Vaticanus Palatinus 899 (IX в.).
Влияние на позднейшие эпохи. У Historia Augusta находятся читатели вплоть до средневековья[46].


[1] Ср. Wirszubski, Libertas, особенно 153—212 (= 124—171).
[2] См. особенно T. J. Luce, Livy. The Composition of his History, Princeton, N. J. 1977, особенно 230—297.
[3] Издание: O. Seel, Lipsiae 1935, 2ig56; перепечатка 1993; O. Seel (ПК, с Трогом), Zurich 1972; подробнее см. гл.о Троге.
[4] S. Williams, Diocletian and the Roman Recovery, London 1985.
[5] A. Enmann, Eine verlorene Geschichte der romischen Kaiser und das Buch De viris illustribus urbis Romae. Quellenstudien, Philologus Suppl. t. 4,1884; возможно, это была краткая хроника эпохи со II по конец III в. с ценной информацией о придунайских областях; Enmann полагает, что произведение было написано при Диоклетиане; сегодня его датируют скорее эпохой после 337 г., если вообще не оспаривают его существование.
[6] E Pichlmayr, R. Grundel, Lipsiae 1911, ⁴1970; P. Dufraigne (ТПК), Livre des Cesars, Paris 1975; J. — C. Richard (ТПК), Les origines du peuple romain, Paris 1983; лит.: H. Behrens, Untersuchungen fiber das anonyme Buch De viris illustribus, Heidelberg 1923; A. Momigliano, Some Observations on the Origo gentis Romanae, JRS 48,1958, 56—73; G. Puccioni, La tradizione annalistica romana nell* Origo gentis Romanae, Firenze i960; W. Den Boer, Rome a travers trois auteurs du IVе siecle, Mnemosyne ser. 4, 21, 1968, 256; T. D. Barnes, The Lost Kaisergeschichte and the Latin Historical Tradition, Bonner Historia Augusta Colloquium 1968—1969, опубл. 1970, 13—27; H. W. Bird, The Sources of the De caesaribus, CQ NS 31,1981, 457—463; H. W. Bird, Sextus Aurelius Victor. A Historiographical Study, Liverpool 1984 (с хорошей библиографией 165—170); P. Soverini, Note ad Aurelio Vittore, MCr 19—20; 1984— 1985, 235—240; J. Fugmann, Konigszeit und friihe Republik in der Schrift De viris illustribus urbis Romae. Quellenkritisch–historische Untersuchungen. I: Konigszeit, Frankfurt 1990.
[7] A. Castagnol, Emprunts de l’Histoire Auguste aux «Caesares» dAurelius Victor, RPh 41,1967, 85—97.
[8] J. Schlumberger, Die Epitome de Caesaribus. Untersuchungen zur heidnischen Geschichtsschreibung des 4. Jh. n. Chr., Miinchen 1974, 63—66.
[9] A. Momigliano, Pagan ang Christian Historiography in the Fourth Century A. D., в: его же, изд., The Conflict Between Paganism and Christianity in the Fourth Century, Oxford 1963, 96 сл.
[10] H. W. Bird, Sextus Aurelius Victor. A Historiographical Study, Liverpool 1984, 16-23.
[11] О сочетании биографии и истории: A. Momigliano, II trapasso fra storiografia antica e storiografia medievale, RSI 81,1969, 286—303.
[12] О языке и стиле: H. W. Bird (цит. зд. прим. 1) 90—99; о color Sallustianus: Е. Wolfflin, Aurelius Victor, RhM 29,1874, 282—308; особенно 285—308; R. J. Penel–la, A Sallustian Reminiscence in Aurelius Victor, CPh 78,1983, 234.
[13] Dum oblectantur otio simulque divitiis pavent, quarum usum affluentiamque aetemi–tate maius putant, munivere militaribus et paene barbaris viam in se ac posteros dominandi, «Предаваясь досугу и став робкими из–за своих богатств, обладать и пользоваться которыми они считают более важным, чем все непреходящее, они открыли военным и чуть ли не варварам путь к власти над собой и потомками».
[14] J. M. Alonso—Nunez, Aurelius Victor et la Peninsule Iberique, Latomus 41, 1982, 362—364.
[15] S. D’Elia, Studi sulla tradizione manoscritta di Aurelio Vittore: I. la tradizione diretta, Napoli 1965.
[16] von Albrecht, Rom 242 с прим.
[17] Издание: C. Santini, Leipzig 1979, перепечатка 1992; лит.: M. Capozza, Roma fra monarchia e decemvirato nell’interpretazione di Eutropio, Roma 1973; (лит. там 163—173); G. Bonamente, Giuliano lApostata e il «Breviario» di Eutropio, Roma 1986 (обширный список литературы 177—217); датировка Breviarium 369/70 г.: A. Castagnol, цит. стр.1501, прим. 3.
[18] N. Scivoletto, La tradizione manoscritta di Eutropio, GIF 14,1961,129—162.
[19] Ок. 380 г. Пеаний, ок. 600 г. Капитон.
[20] По большей части (ложно) его называют Руфием Фестом. Издания: Sixtus Ruesinger, Romae 1468; J. W. Eadie (TK), London 1967; M. — P. Arnaud—Lindet (ТП), Paris 1994; лексикон: M. L. Fele, Hildesheim 1988; лит.: В. Baldwin, Festus the Historian, в: В. B. Studies in Late Roman and Byzantine History, Literature, and Language, Amsterdam 1984, 79—99; R. C. Blockley, Festus’ Source on Julian’s Persian Expedition, CPh 68, 1973, 54 сл.; J. M. Alonso—Nunez, Festus et la Peninsule Iberique, Latomus 39,1980,161—164.
[21] M. Peachin, The Purpose of Festus’ Breviarium, Mnemosyne ser. 4, 38, 1985, 158—161.
[22] Издания: A. Manutius, Venetiis 1508; O. Rossbach, Titi Livi periochae, в его изд. Ливия, т. 4, Lipsiae 1910 (перепечатка 1973), 149—181; A. C. Schlesinger (ТП), изд. Ливия, т. 14, Cambridge, Mass. 219б7, 237—319; лексикон: S. Rocca, Iulii Ob–sequentis lexicon, Genova 1978; лит.: P. G. Schmidt, Supplemente lateinischer Prosa in der Neuzeit. Rekonstruktionen zu lateinischen Autoren von der Renaissance bis zur Aufklarung. Gottingen 1964,11—13; R* Frei—Stolba, Klimadaten aus der romischen Republik, MH 44,1987,101—117; C. Santini, Letteratura prodigiale e «ser–mo prodigialis» in Giulio Ossequente, Philologus 132,1988, 210—226.
[23] Издания: U. Zell, Coloniae 1470—1475; W. Eisenhut (вместе с остатками греческою оригинала) Lipsiae 1958, 2197з; лит.: A. Cameron, Poetae Novelli, HSPh 84, 1980, 127—175 (06 Ephemeris); E. Champlin, Serenus Sammonicus, HSPh 85, 1981,189—212; W. Eisenhut, Spatantike Troia—Erzahlungen — mit einem Ausblick auf die mittelalterische Troia—Literatur, MLatJb 18, 1983, 1—28; A. Cameron, The Latin Revival of the Fourth Centuty, в: W. Treadgold, Renaissances before the Renaissance, Stanford 1984, 42—58; S. Timpanaro, Sulla composizione e la tecnica narrativa deir Ephemeris di Ditti—Settimio, в: Filologia e forme letterarie. Studi offerti a F. Della Corte, Urbino 1987, 4,169—215; A. Grillo, Tra filologia e narratologia. Dai poemi omerici ad Apollonio Rodio, Ilias Latina, Ditti—Settimio, Darete Frigio, Dracon–zio, Roma 1988; S. Merkle, Die Ephemeris belli Troiani des Diktys von Kreta, Frankfurt 1989 (лит.).
[24] Так снова S. Merkle 1989; иначе A. Cameron 1980 и E. Champlin 1981 (III в.).
[25] К Саллюстию особый интерес проявляют в IV в.: S. Merkle 1989, 276.
[26] Bardon, Lit. lat. inc. 291—293; J. Schlumbercer, Die verlorenen Annalen des Nicomachus Flavianus. Ein Werk fiber Geschichte der romischen Republik oder Kai–serzeit, в: J. Straub, изд., Bonner Historia—Auugusta-Colloquium 1982—1983, Bonn
[27] То есть должность главного юридического советника императора, одна из пяти высших в Империи (прим, перев.).
[28] Издание:J. Moreau, V. Velkov, Excerpta Valesiana, Lipsiae ²1968; лит.: S. J. B. Barnish, The Anonymus Valesianus II as a Source for the Last Years of Theoderic, Latomus 42,1983, 572—596; N. Baglivi, Su Anonymus Valesianus 1, 3, 7, Orpheus 9, 1988, 312—324, дальнейшая литература: HLL 5,1989,195 сл. (= § 535) и затем HLL 6. § 725.
[29] Hier. Chron. aAbr.: отдельное издание: I. Knight Fotheringham, Londinii 1923; P. Nautin, La liste des oeuvres de Jerome dans le De viris illustribus, Orpheus NS 5, 1984, 319—334; cp. также нашу главу об Иерониме, ниже стр.1786-1803.
[30] Издания: PL 21; PG 17, 615—632 (защита своего перевода Оригена); M. Simonetti, Turnholti 1961 (= СС 20; с библиографией); К. Zelzer, Wien 1986 (Basili Regala a Rufino latine versa = CSEL 86).
[31] Издания: C. Halm, CSEL 1, Vindobonae 1866; B. M. Peebles (П., избр. соч.), Washington 1970; Mart.: J. Fontaine (ТПК), 3 tt., Paris 1967—1969; A. A. R. Bastlaensen, J. W. Smit (TK), Verona 1975; J. Bernays, Uber die Chronik des Sulpicius Severus, Berlin 1861; P. Hylten, Studien zu Sulpicius Severus, диссертация, Lund 1940 (особенно о языке и стиле); S. Prete, I Chronica di Sulpicio Severo, saggio storico–critico, Roma 1955; G. K. Van Andel, The Christian Concept of History in the Chronicle of Sulpicius Severus, Amsterdam 1976; F. Murru, La concezione della sto–ria nei Chronica di Sulpicio Severo: alcune linee di studio, Latomus 38, 1979, 961— 981; S. Costanza, I Chronica di Sulpicio Severo e le Historiae di Trogo—Giustino, в: La storiografia ecclesiastica nella tarda antichita. Atti del convegno tenuto in Erice (1978), Messina 1980, 275—312; E Ghizzoni, Sulpicio Severo, Roma 1983; C. Stancliffe, St. Martin and His Hagiographer, Oxford 1983; R. Klein, Die Praefatio der Martinsvita des Sulpicius Severus. Form, Inhalt und (iberzeitliche Bedeutung, AU 31,4,1988, 5—32; о Сульпиции Севере см. также т. I, стр.521 и стр.1411.
[32] Некоторые из его основных мыслей о римской истории: 1) Римская история изобилует не только моральными примерами. 2) Прошлое знает такие же великие катастрофы, как и настоящее. 3) Упадок Рима — симптом греховной сущности человека вообще; он не сводится к добродетелям или порокам римлян, которые не лучше и не хуже, чем другие народы. 4) Римская Империя не была необходима для спасения, она такое же преходящее явление, как и все остальное; об Августине ниже стр.1805—1852.
[33] Издания: apol: G. Schepps, CSEL18, Vindobonae 1889; apol.; hist.: C. Zangemei–ster, CSEL 5, Vindobonae 1882 (ed. maior), перепечатка 1966 г.; Lipsiae 1889 (ed. minor); comm.: K. — D. Daur, CC 49, Turnholti 1985, 133—163; hist.: A. Lippold (TK), A. Bartalucci, G. Chiarini (П), 2 tt., Firenze 1976; R. J. Deferrari (П), Washington 1964; A. Lippold (ППр), введ. C. Andresen, 2 тт., Zurich 1985—1986; M. — P. Arnaud—Lindet (ТП), 3 тт., Paris 1990—1991; лит.:]. Svennung, Orosiana. Syntaktische, sema–siographische und kritische Studien zu Orosius, Uppsala 1922; F. Wotke, Orosius, RE 18,1, Stuttgart 1939,1185—1195; H. Hagendahl, Orosius und Iustinus, Goteborg 1941; A. Lippold, Rom und die Barbaren in der Beurteilung des Orosius, диссертация, Erlangen 1952; H. J. Diesner, Orosius und Augustinus, AAntHung 11, 1963, 89—102; B. Lacroix, Orose et ses idees, Montreal 1965; T. E. Mommsen, Aponius and Orosius on the Significance of the Epiphany, в: E. Rice, изд., Medieval and Renaissance Studies, New York 1966, 299—324; F. Paschoud, Roma aeterna, Neuchatel 1967; E. Corsini, Introduzione alle Storiedi Orosio, Torino 1968; S. Karrer, Der galli–sche Krieg bei Orosius, Zurich 1969; A. Lippold, Orosius, christlicher Apologet und romischer Burger, Philologus 113, 1969, 92—105; W. Suerbaum, Vom antiken zum fruhmittelalterischen Staatsbegriff, Munster *1977; T. M. Green, Zosimus, Orosius and their Tradition. Comparative Studies in Pagan and Christian Historiography, New York 1974; F. Fabbrini, Paolo Orosio — uno storico, Roma 1979; H. W. Goetz, Die Geschichtsideologie des Orosius, Darmstadt 1980; Y. Janvier, La geographic d’Orose, Paris 1982; D. Koch—Peters, Ansichten des Orosius zur Geschichte seiner Zeit, Frankfurt 1984; A. Marchetta, Orosio e Ataulfo nell’ideologia dei rappor–ti romano–barbarici, Roma 1987; P. A. Onica, Orosius, диссертация, Toronto 1987; R. Ampio, La concezione orosiana della storia, attraverso le metafore del fuoco e del sangue, CCC 9,1988, 217—236.
[34] В одном месте он опирается — с откровенным саморазоблачением — на Valerius et Antias (hist. 5, 3, 3).
[35] A. Lippold, Die Darstellung des ersten punischen Krieges in den Historiarum adversum paganos libri VIIdes Orosius, RhM NF 97,1954, 254—286, особенно 261.
[36] Учение о мировых державах: H. — W. Goetz, Die Geschichtsideologie des Orosius, Darmstadt 1980, 71—79.
[37] Отличие от Августина (и близость к Евсевию и Иерониму) энергично подчеркивает P. A. Onica, Orosius, диссертация, Toronto 1987, ср. DA48,11,1988, 2864 А—2865 А.
[38] K. Schondorf, Von der augusteischen zur christlichen Romideologie, Anregung 28,1982, 305-311.
[39] D. J. A. Ross, Illuminated Manuscripts of Orosius, Scriptorium 9, 1955, 35— 56; A. D. von Brincken, Studien zur lateinischen Weltchronik bis in das Zeitalter Ottos von Freising, Dusseldorf 1957; J. M. Bateley, D. J. A. Ross, A Check List of Manuscripts of Orosius, Hist. adv. pag. 1. VII, Scriptorium 15,1961329—334.
[40] D. Koch—Peters 1984 (цит. стр.1512 прим. 2), 223.
[41] N. H. Baynes, The Historia Augusta. Its Date and Purpose, Oxford 1926.
[42] Так решительно («самое позднее») D. Flach, Einfuhrung in die romische Geschichtsschreibung, Darmstadt 1985, 278.
[43] T. D. Barnes, The Sources of the Historia Augusta, Bruxelles 1978.
[44] J. N. Adams, The Linguistic Unity of the Historia Augusta, Antichthon 11,1977, 93-120.
[45] О состоянии текста недавно H. L. Zernlal, Akzentklausel und Textkritik in der Historia Augusta, Bonn 1986.
[46] C. Bertrand, L’ Histoire Auguste et son influence sur quelques auteurs au moyen age, Liege 1982.

Светоний

Жизнь, датировка
Г. Светоний Транквилл, родившийся, вероятно, в Царском Гиппоне[1] (северная Африка) ок. 70 г., - выходец из всаднического сословия. Таким образом, и географически, и социально он относится к тем, за которыми будущее. Он посвящает свой труд городскому префекту Г. Септицию Клару (Lydus, de magistr. 2, 6), которого почтил своим посвящением и влиятельный Плиний. Автор Писем и Панегирика взял Светония в "ученики"[2] под свое покровительство, побуждал его опубликовать свое произведение (epist. 5, 10) и выхлопотал для него у Траяна ius trium liberorum (epist. 10, 94-95; ок. 112 г.). Светоний занимает в императорской канцелярии должности a studiis, a bibliothecis и ab epistulis[3]. В 122 г.[4] он теряет это место: Адриан после смерти Плотины отправляет в отставку многих приверженцев Траяна, среди которых и Септиций Клар (Hist. Aug. Hadr. 11, 3). Светоний, кажется, и в 130 г. продолжает литературную деятельность[5]; правда, весомость подтверждающего это свидетельства не стоит переоценивать[6]. Фронтон упоминает некоего Транквилла (ad Ver. 1,13, р. 117 V. D. H.) и Светония Транквилла (ad am. 1,13, р. 179 V. D. H.).
Обзор творчества
Сохранившееся произведение De vita XII Caesarum libri VIII включает биографии двенадцати цезарей от Юлия Цезаря до Домициана. Поскольку труд был посвящен городскому префекту Г. Септицию Клару, по крайней мере книги 1 и 2 (а возможно, 1-6, с жизнеописанием Нерона включительно) должны были быть опубликованы до 122 г. Седьмая (Гальба, Отон, Вителлий) и восьмая книги (Флавии) могли быть добавлены позднее; однако противоположная точка зрения также имеет своих сторонников[7]. Все же остается под вопросом, достаточный ли аргумент для обоснования различной датировки двух первых и остальных книг - разница в словаре и документальных источниках.
Произведение De viris illustribus[8] включало краткие жизнеописания поэтов, ораторов, историков, грамматиков и риторов. Сохранились биографии грамматиков и начало раздела о риторах; жизнеописания поэтов частично доступны для нас в традиции соответствующих авторов (Теренций, Гораций, Персий); светониево происхождение жизнеописаний Вергилия, Тибулла и Лукана остается под вопросом. Возможно, De viris illustribus вышли в свет раньше императорских биографий[9].
Утрачены многочисленные труды (по большей части исторического и культурно-исторического характера); Суда сохраняет целый ряд названий[10], к которым добавляются следующие: De regibus, De institutione officiorum, Περὶ ἐπισήμων, De rerum naturis, De animantium naturis, De rebus variis. Многие из этих работ, должно быть, входили как составные части в синтетический труд Prata[11]. Широта охвата литературной деятельности Светония и особенности названий дают основание утверждать, что в лице Светония мы имеем дело с универсальным ученым. Чтобы понять его писательскую манеру, необходимо иметь это в виду.
Источники, образцы, жанры
Светоний изучает Fasti, Acta senatus и Acta diuma populi Romani. В Cal. 8, 5 он убедительно использует Acta против литературных источников. Res gestae Августа он привлекает, но делает это самостоятельно. Он цитирует многочисленные письма Августа[12], а также писания и речи Тиберия (Tib. 28; 29; 32, 2; 67, 1; 67, 3-4). Уменьшение роли эпистолярной документации в последующих биографиях объясняют различным образом. Безусловно, свою роль играет симпатия Светония к Августу; кроме того, могли сказаться спешка и расчет снискать милость Адриана ускоренной публикацией. Однако высказывалось и следующее предположение: позднейшие биографии потому не содержат императорских писем, что Светоний уже не (или еще не) подвизался при дворе и таким образом не имел доступа к архивам[13]. Правда, поскольку в позднейших биографиях отсутствует и литературная документация, не говоря уже о систематическом знакомстве с актами, не следует делать поспешных выводов на основании материала.
Светоний поименно цитирует Танузия Гемина (Iul. 9, 2), Г. Оппия (Iul. 53), Плиния Старшего, Лентула Гетулика (Cal. 8, 1-3), Кв. Элогия (Vit. 1, 2) и Кассия Севера (Vit. 2,1), документы, написанные самими цезарями, и Сенеку Старшего (Tib. 73). Безусловно, он использует популярных в его время историков Клувия Руфа, Плиния Старшего и Фабия Рустика. Дважды он упоминает Кремуция Корда (Aug. 35, 2; Cal. 16,1). Отдельными греческими цитатами он, вероятно, обязан некоему Ти. Клавдию Бальбиллу[14]. Вообще следует считаться с тем, что его круг чтения был весьма обширным.
Неясно его отношение к Тациту и Плутарху. Возможно, в окружении Септиция он слушал отрывки из Анналов[15]; однако точки соприкосновения могут основываться и на общих источниках. В биографиях императоров противоречия с Плутархом часто бросаются в глаза[16]. Этот факт также еще предстоит объяснить.
В De viris illustribus Светоний использовал Варрона (и не только Depoetis), кроме того - Непота, Сантру, Гигина, Фенестеллу, Аскония Педиана, а может быть, и Musae Опилия (Опилла). Затем - письма Августа, Мецената, Мессалы Корвина, Цицерона, Атея Филолога, произведения рассматриваемых авторов, а также декреты сената и цензоров, надписи, личные воспоминания. Ученость Светония имеет основой обширную исследовательскую работу; можно только пожалеть о гибели многих его произведений.
Строгая жанровая форма биографии не существовала. Вообще ее трудно отделить от энкомия[17], однако элементы последнего у Светония по большей части незаметны. Из предшественников ближе всего к схеме Светония Жизнеописание Эпаминонда Корнелия Непота. Ф. Лео[18] пытается различить две разновидности жанра: "перипатетическую", выстроенную хронологически, художественно оформленную и посвященную публичным деятелям, и "александрийскую", которая развивалась по характерным признакам, имела научный характер и относилась к представителям литературной жизни. Если принимать эту классификацию, то Светоний применяет принципы второго типа к политическим деятелям. Впрочем, нам известны и литературно притязательные биографии поэтов. С другой стороны, хотя это иногда отрицают, и до Светония, по-видимому, были политические биографии, не сводимые к похвальным речам. Например, перипатетик и ровесник Теофраста Фений Эресский (ок. 336 г. до Р. Х.) писал биографии поэтов, философов, а также сицилийских тиранов. Кажется, это были вовсе не панегирики[19].
Вопрос о самостоятельности Светония как творца жанра нельзя рассматривать отдельно от аналогичной проблемы для Непота. Масса утраченного материала и посредственный талант этих авторов побуждают к осторожности.
Как бы то ни было, в любом случае категории, которыми руководствуется Светоний, полностью соответствуют римским мыслительным стереотипам[20]: род, семья, рождение, воспитание, toga virilis (совершеннолетие), начало карьеры, военные подвиги, частная жизнь, предзнаменования, смерть, завещание. В основном Светоний исходит из фактов, которые ему доступны. Их группировка осуществляется по различным принципам биографической и римской историографической традиции, среди них - последовательное выстраивание комбинаций хороших и дурных примеров. Так под его пером возникает типично римская форма биографии.
Литературная техника
Светоний излагает исторический материал в неисторической манере. У биографа совершенно другая точка зрения, чем, скажем, у Тацита. Биографии цезарей отличаются от историографии[21] структурой, предметом и стилем.
Наш автор был предположительно grammaticus, то есть преподавателем словесности, задачей которого было толкование текстов (включая то, о чем в них идет речь). Этим объясняется его вкус к фактам. Улубление в структуру Vitae показывает, что Светоний тщательно распределяет свой материал[22].
Предметно обусловленное членение по рубрикам вообще напоминает политическую автобиографию Августа (Res gestae). Однако следует принимать в расчет и римскую традицию схематично выстроенной, строго разделенной на рубрики биографии должностного лица[23]. Светониевская биография рассматривает сначала публичную, а затем частную сферу жизни цезаря, так что в результате складывается общая картина. Композиционная схема в разных биографиях варьируется. Даже сама собой напрашивающаяся последовательность - семья, отец, рождение, первые годы жизни - не устоялась вполне. Такие рубрики, как происхождение цезарей, имена их жен, упоминание предзнаменований, в различных биографиях не складываются в шаблон[24].
По содержательным мотивам в биографии Цезаря "предыстория" (до единовластия) - особенно длинная часть; ему ведь пришлось долго сражаться за первенство. "Портрет" властителя во многих биографиях стоит в конце; часть его species сообщается только после кончины[25]. Для Вителлия (17) описание внешности сочетается с сообщением о его смерти.
Биография Тита построена своеобразно: вначале - общее описание, затем - два противоположных: жизни до и после воцарения. В то время как в иных случаях пороки рассматриваются после добродетелей, здесь - под влиянием фактов - отрывок с некоторыми отрицательными нюансами предшествует безоговорочно положительному повествованию.
Биография Клавдия - самая неясная как в оценке, так и в строении, что - вольно или невольно - соответствует изменчивому характеру этого государя (Claud. 15, 1).
Свое композиционное мастерство Светоний проявляет скорее в мелочах, чем в крупных разделах. Иногда он эффектно и драматично группирует свой материал[26]; например, захватывающе описаны последние часы Нерона. Сведения сообщаются в такой последовательности, что достигают своей цели, - типично римский стилистический принцип.
"Постоянными элементами" в биографиях цезарей[27] стали и предзнаменования, эротические моменты и ultima verba, "предсмертные слова". Обращение к предзнаменованиям - ostenta, omina и prodigia - вполне соответствует суевериям эпохи (ср. Plin. epist. 1, 18), но их размещение выполняет литературные задачи: оно подчеркивает определенную последовательность мотивов - как в Divus Ιulius: с одной стороны, стремление Цезаря к царскому достоинству (1, 3; 7, 2; 61), с другой - пренебрежение культовыми обычаями, которое приводит к его смерти (30. 3; 59; 77; 81, 4).
Особенно хорошо умеет Светоний цитировать: ведь у него чужое имеет значение для истолкования предмета[28] - таково высказывание Суллы, что в Цезаре много Мариев, собственная реплика Цезаря о его царском и божественном происхождении (Suet. Iul 1, 3; 6, 1), то, что он сравнивает себя с Александром (7, 1) и его любимая цитата из Финикиянок: εἴπερ γὰρ ἀδιϰεῖν χρή, τυραννίδος περὶ / ϰάλλιστον ἀδιϰεῖνv ("нарушить право - так уж ради трона / его нарушить лучше...", Iul 30, 5; Eur. Phoen. 524 сл.; Cic. off. 3, 82). В биографии Домициана (21) можно прочесть многозначительную реплику, проливающую свет на судьбу государя: Condicionem pnndpum misenrimam aiebat, quibus de coniuratione comperta non crederetur nisi occisis, "он говорил о том, что властителю приходится хуже всех: ведь только тогда тебе и поверят, что раскрыт заговор, когда тебя убьют".
В биографии Цезаря обнаружили лейтмотивы и искусное "завязывание узла"[29]. Точно так же можно доказать функциональную обусловленность отдельных подробностей в биографиии Августа[30]. Группировка фактов подчинена принципу градации[31]; например, эротические подробности даны crescendo[32]. Ultima verba завершают основную тему каждой конкретной биографии[33]. Говорят о все более мрачных тонах в описаниях (noircissement progressif[34]), что постепенно подводит читателя к определенному мнению.
Важная проблема, которая еще нуждается в последовательном изучении, - взаимосвязь различных жизнеописаний[35]. Биографии Гальбы и Отона тесно переплетены друг с другом и сохраняют историческую последовательность.
В таких случаях Светоний сочетает биографический элемент с развернутым историческим повествованием[36]. Описание отдельной жизни и большая история совмещались уже в Агриколе Тацита, правда, во много более эстетически совершенной форме, чем у Светония. Определенная закономерность делает Vita в императорскую эпоху эрзацем истории. Однако Светония нельзя назвать историком в античном смысле слова; уже само направление взгляда разводит оба жанра. Поскольку Светоний отдает предпочтение реальному сцеплению событий по сравнению с драматичностью и внутренним единством повествования[37], возникает принципиальное противоречие целям античной историографии.
Язык и стиль
Стиль Светония не отличается единством[38]. Достоинства отдельных блистательных сцен приписывали его оригиналам; однако скорее перепады обусловлены различием содержания (материал по рубрикам или же повествование). В то время как античная историография - кроме военно-политических пассажей и хронологии - требует риторической отделки, Светоний не заботится о том, чтобы создать произведение "изящной словесности". Стилистически он попадает в орбиту специальной литературы. Его относят к числу тех авторов, которые ищут точное слово, mot juste; он стремится не к риторической помпезности, а к цезаревой элегантности, правда, без пуризма. Он симпатизирует классическим временам (Цицерон и Август). Его собственный стиль чужд архаических элементов, его отличает непритязательная манера античных ученых. Плиний называет Светония scholasticus (epist. 1, 24, 4), Иоанн Лаврентий Лидиец - филологом (Lyd. de mag. 1, 34, р. 35 Wu.), Suda 4, 581,18 Adler - грамматиком[39]. Автор Historia Augusta хвалит Светония за то, что он пишет "не столько красноречиво, сколько правдиво" (non tarn diserte quam vere)[40]; свидетель плох, но мысль хороша. Не свойственны профессиональной латинской историографии, но характерны для Светония "ученые" особенности, такие как специальные термины[41], греческие слова и весьма пространные цитаты из документов.
Типичный прием Светония - divisio, перечень тех пунктов, которые в дальнейшем подлежат рассмотрению. Эта метода восходит к риторике и употребляется в энкомиях. К сожалению, у Светония она не всегда выполняет свою цель - прояснить структуру[42].
Светоний не был великим мастером стиля. Его заботит ясность, краткость и точность. В конце концов возникает впечатление холода и бесцветности. С другой стороны, членение фраз, например, в Юлии, местами вплоть до мельчайших подробностей соответствует развертыванию содержания[43]. Манеру Светония нельзя свести просто к небрежному стилю заметок[44].
Образ мыслей I. Литературные размышления
Светоний редко высказывается о своих писательских намерениях, и подробнее всего - когда речь идет о структуре отдельных биографий (например, Aug. 9; 61, 1). Чаще встречаются стилистические и литературно-социологические наблюдения.
Архаизм, вошедший в моду во II веке, Светония не привлекает. Как показывают его похвальные отзывы о стиле Цезаря (Iul. 56, 2) и Августа (Aug. 86)[45] его идеал - notus civilisque et proprius sermo", "обычная речь граждан с использованием слов в собственном смысле", без obscuritas, "темноты", и audacia in translationibus, "отважных метафор", (gramm. 10, 7). Вместе с Квинтилианом и Плинием он относится, таким образом, к числу классицистов в духе времени Флавиев и Траяна[46].
В этом отношении он не разделяет вкус Адриана, который ставил Цицерона, Вергилия и Саллюстия ниже, чем Катона, Энния и Целия (Script. Hist. Aug. Hadr. 16, 6). Предшественником этого направления был в эпоху Флавиев Валерий Проб - в провинции (например, Сирии) древнелатинские авторы, вытесненные из римской школы классиками, держались дольше, что не ускользает от острого взгляда Светония (gramm. 24, 2); в соответствии с ростом экономического влияния взгляды и вкус провинций отражаются на столице.
В стилистических нюансах литературное суждение нашего автора надежнее, чем в общих вопросах: манера Августа кажется ему elegans, temperatum и чуждой модных прикрас; цезарь Клавдий пишет, по его мнению, magis inepte quam ineleganter (Claud. 41, 3)[47]; вряд ли можно более метко определить манеру этого правителя[48]. Хорошо обосновывает Светоний и неподлинность некоторых приписываемых Горацию произведений (elegi vulgares, epistula etiam obscura, quo vitio minime tenebatur, "элегические стихи вульгарные, письмо даже и темное, а ему менее всего был свойствен этот недостаток": vita Hor. 5). Что касается Vergiliana, он, правда (если биография действительно принадлежит ему)[49], не столь критичен. Но в De grammaticis et rhetoribus пропорции нарушены иногда прямо-таки устрашающе: великий ученый Варрон отсутствует вовсе, а такой крупной фигуре, как его учителю Элию Стилону, уделено совсем немного места.
Критичностью и трезвостью отличается его концепция поэтического меценатства (vita Hor. 2 сл.). Может, потому, что у него не сложились отношения с Адрианом? Для Светония ясно то, какое решающее влияние оказывает государь на литературу уже в силу своего положения. Он подчеркивает плодотворность дружественной по отношению к литературе политики Августа (ср. Aug. 89, 3 ingenia saeculi sui omnibus modis fovit, "он всеми способами поощрял таланты своего века") и интерес Тиберия к литературе (Tib. 70). Домициан - вероятно, по контрасту самовосприятия именно этого императора - стилизован под ἄμουσος, "чуждого Музам невежду". С другой стороны, у Светония не встречает понимания эллинофильство Нерона. В пренебрежении к "гречишкам", Graeculi, он заявляет о себе как типичный римлянин (например, Tib. 11,1; 56). Он не рассыпается в любезностях в адрес эллинофильствующего Адриана.
Образ мыслей II
Отношение Светония к мистериальным религиям и философским школам отличается холодком, свойственным римскому магистрату. Он с пониманием относится к выдворению философов из Рима и совершенно не в состоянии постичь христиан. Он весьма не высокого мнения об эпикуреизме (gramm. 8, 1); Помпилий Андроник, - полагает он, - как истый эпикуреец, был слишком ленив на занятиях. Если задаться целью обнаружить у Светония черты "интеллектуала", то скорее всего вспоминается академический пробабилизм, скажем, Карнеада[50], который он мог усмотреть у предмета своего восхищения - Цицерона, а также у Плиния. Как биограф он в определенном смысле стремится к probabile e vita, "вероятному в соответствии с жизнью". Противопоставление virtutes и vitia отдаленно напоминает in utramque partem disserere скептической Аксадемии. Если у Светония вообще есть принцип, то это сомнение; под маской тонкого бихевиоризма он развивает соразмерное эпохе понятие принципата. Однако в этом вопросе следует соблюдать необходимую осторожность. Светоний, в конце концов, слишком римлянин, чтобы присоединиться окончательно к определенной философской школе.
Чувство всеобщей предопределенности соответствует менталитету императорской эпохи[51]; предзнаменования воспринимаются серьезно; астрология, толкование снов и физиогномика имеют статус наук; так, скажем, Тиберий презирает religio, но верит в астрологию (19; 69; 72, 1 сл.). В то время как у историков чудеса усугубляют драматичность сообщения, у Светония они скорее показывают, что несчастье можно предвидеть. Они связаны с приобретением императорского достоинства и с его утратой[52]. Таким образом, прежде всего чудеса занимают Светония не как элементы древнеримской государственной религии, а как частные предзнаменования индивидуальной судьбы. Однако судьба цезаря играет первостепенную роль для всех.
В политическом отношении Светоний дополняет традиционную сенаторскую точку зрения мнением всадника. "Хорошие" государи для него те, которые уважают сенаторов и всадников[53]. К Отону, умеренному неронианцу, который хочет объединить все сословия и расположен к всадникам, он относится лучше, чем Тацит. Тот исходит из позиции сенаторов, а Светоний - и из позиции всадников.
Веспасиан, который благоприятствует обоим сословиям (9, 2), и Тит также вызывают его симпатию. Он расположен к Клавдию, покровительствующему всадникам; но поскольку сенаторы враждебны к последнему, образ этого императора получился двойственным. Вообще Светоний подчеркивает особую энергию всадников (Tit 8, 4); женщин, вольноотпущенников и плебс он тоже трактует не так презрительно, как Тацит (что, впрочем, значит не так уж много).
Ко времени жизни Светония государство достигает предела в своем расширении; администрация и порядок пишутся с большой буквы. Тот факт, что биографический ряд открывает Цезарь, а не Август, также соответствует положению дел при Траяне: тот впервые после долгого перерыва ведет завоевательные войны, и сравнение с Александром и Цезарем напрашивается само собой. Критику своего времени[54] у Светония можно уловить лишь косвенно, а именно в "позднейших" биографиях: смерть предшественника удерживается в тайне, чтобы облегчить смену правителей (Claud. 45; намного осторожнее Aug. 98, Tib. 22). Один император, восходящий на престол, нелюбим из-за необоснованных казней видных граждан (Tib. 6). Критика утраты территорий (Nero 18), всевластия вольноотпущенников (конечно же, при Клавдии) и бюрократизации Империи раздается громко. При этом слабые места Адриана перечислены почти полностью. Случайность ли это?
Вообще Светоний не склонен к черно-белому изображению, и его суждение о государях достаточно нюансировано. Правда, уже при поверхностном анализе обнаруживаются четыре группы императоров: почти только положительные черты он усматривает у Августа, Веспасиана и Тита, преимущественно положительные - у Цезаря и Отона, в основном отрицательные у Тиберия, Гальбы и Домициана, только отрицательные у Калигулы, Нерона и Вителлия; образ Клавдия противоречив, но автор к нему скорее неблагосклонен. Зато много тонкостей в деталях: уже в изображении Цезаря есть разные слои. С одной стороны, при Траяне его можно не рассматривать как общественный скандал - это основатель римской монархии и великий завоеватель. Хотя признаются moderatio иclementia (Iul. 75), impotentia ("несдержанность") и arrogantia ("наглость", ibid.) оправдывают убийство столь честолюбивого диктатора. К honores nimii, "чрезмерным полномочиям", относятся continuus consulatus, "постоянное консульство", и perpetua dictatura, "пожизненная диктатура", - почести, которые Август счел ненужными. К единовластию Цезаря, кроме "божественного" аспекта его существа, ведет еще и ambitio. И вот Цезарь подвергается критике: соответствует ли он идее принципата?
Правда, достаточно тяжело говорить об "идее принципата"[55] у Светония. Биографии цезарей показывают - насколько в принципе здесь возможны обобщения - что он склоняется к идее умеренной монархии. Принципат и власть связаны неразрывно[56], однако и то и другое основывается на concordia ordinum, "согласии сословий", и представлении об образцовом поведении римлянина, с особенным акцентом на abstinentia и moderatio, но прежде всего на том, что сенат нужно щадить и оберегать его права.
Работа с "монархическими" топосами (λόγος βασιλιϰός) обусловливает и описание добродетелей и пороков государей, в том виде, как они соответствуют духу времени (clementia - crudelitas, liberalitas - avaritia, civilitas, "гражданственность" - superbia, "надменность"). Аналогичным образом сопоставлял черты характера власть имущих Плиний (paneg. 3, 4). Хочет ли Светоний представить императору Адриану определенный образ принципата?[57] Изображение по принципу "добродетелей" и "пороков" на самом деле напоминает зерцало государей[58]. Очевидным образом мы имеем дело не со сформулированной идеологией, а со шкалой ценностей, которую автор по умолчанию разделяет со своей аудиторией.
Идея принцепса для Светония воплощается не в libera res publica, "свободном государстве", но, в основном, в Августе, однако слово principatus в его биографии не встречается[59]. Конечно же, Август - optimi status auctor, "создатель наилучшего положения дел" (Aug. 28, 2), salubermagis quam ambitiosusprinceps, "правитель скорее полезный, нежели честолюбивый" (Aug. 42, 1), который (Aug. 53, 1), как позднее Тиберий (Tib. 27), не позволяет обращаться к себе словом dominus, "владыка"[60]. Он правит с clementia и civilitas (Aug. 51) и сочетает prudentia с pietas (Aug. 31)[61]; но прежде всего он уважает сенат и традиционные установления. Для Светония характерно, что этот реферат звучит "идеологичнее", чем текст; часто автор дает понять свои ценностные установки из контекста.
Описание внешности (нередко к концу биографии) включает и очерк характера. Светоний - физиогном[62]; может быть, он знаком с работами в этой области своего современника Полемона Лаодикейского. Портреты, кажется, иногда больше связаны с общим суждением Светония, чем с дошедшими до нас скульптурными изображениями; описание внешности Августа подчеркивает детали, напоминающие читателю "царственных" зверей и птиц - львов и орлов (Aug. 79); красота Калигулы искажается - для Светония он похож на козу (Cal. 50, 1); Веспасиан - лисица, и остается таковой (Vesp. 16, 3).
Светоний не разделяет пессимизм Тацита. В то время как этот последний показывает, как власть развращает людей, наш автор дает контрпримеры: Август, Отон, Тит. Главная его задача - сделать наглядной многосторонность жизни и личности императоров.
Хотя Светоний не старается прежде всего набросать историческую панораму, он правильно воспринимает рубежи великих эпох; он начинает не с Августа, а с Цезаря, поскольку при нем окончился республиканский период; затем он оценивает значение 69 года для римской истории и проницательно признает роль Флавиев в консолидации государства (Vesp. 1, 1); он хорошо отличает предлог от причины (Iul. 30, 2 и 31,1). Переход через Рубикон он справедливо классифицирует как ἀρχή (initium, "начало") в полибиевском смысле слова (Iul. 31-33).
Заслуживает внимания, что в биографиях убитых императоров обстоятельства смерти описаны более объективно, чем в следующих - преемников, которым каждый раз приписывалось убийство (Тиберий/Калигула; Клавдий/Нерон). Непоследовательность можно обнаружить и в De viris illustribus[63]. Вероятно, не следует отрицать отсутствия в какой-то мере проницательности у Светония.
Однако, при всех ошибках, его понимание людей в своей основе справедливо. В отличие от некоторых историков Нового времени, он видит, что люди вполне способны преодолеть или же преобразить идеологию и различные установления[64].
Основная особенность творчества Светония - его римский реализм[65]. Автор хочет предоставить слово фактам и отказывается от риторико-философских декоративных элементов. Правда, в позднейших биографиях его исследовательская энергия уже не та. Есть и ошибочные суждения: несправедливо утверждение, будто Тиберий пренебрегал охраной границ[66]. Встречаются у биографа и противоречия[67], которые вовсе не всегда непременно объясняются невнимательностью; он ведь хочет дать многосторонний образ происходящего.
Светоний - grammaticus и аккуратный чиновник-регистратор. Выбор материала определяется не историческим, но биографическим его значением. Его некритический вкус к анекдотам - следствие предпочтений эпохи, любящей сенсации; однако он избегает риторической отделки. Поскольку его сплетни основываются на современном событиям материале, часто ему верят больше, чем, например, Historia Augusta, которая заполняет ложью информационные лакуны. Но прежде всего Светоний дает нам возможность увидеть то, что происходит при дворе императора.
Образ жизни государя для него - термометр общественного состояния. Властитель существует не в пустоте; его окружают знатные римляне, которые (часто со своими семьями) принимают участие в императорских обедах. Многие из тех, кому предстояло стать государями, уже с юных лет вращались при дворе: таковы Гальба и Тит.
В биографиях Светония отражается эллинизация римского общества: Август собирает вокруг себя греческих ученых, Тиберий - астрологов и грамматиков; даже в "перечне грехов" чувствуется его интерес к эллинистической культуре. По сравнению с временами Непота (praef. 1), музыка завоевала для себя жизненное пространство: Нерон - крайний случай, но не исключение; Калигула и Британник также получили музыкальное образование.
В эпоху Флавиев эллинофильство уступает перед римской реакцией. Если старая знать воплощала эллинизацию и нравственный упадок, то вместе с новыми сенаторами из муниципиев и провинций в Риме водворяется более строгий духовный климат. Однако уже Веспасиан и еще более Домициан покровительствуют риторике, поэзии, изобразительному искусству, театру, музыке, созданию библиотек (Vesp. 18-19,1; Dom. 4, 4; 20). Таким образом, Светоний обращает внимание не только на политику и частную жизнь своих императоров, но и на культурную сторону их деятельности.
Оценка фактов косвенно выражается у Светония в композиции материала, причем синхронный аспект преобладает над диахроническим. Отдельные детали выстраиваются по признаку градации и тем самым оказывают воздействие на читателя: как ловкий психолог, Светоний подталкивает к суждениям, вместо того чтобы их высказывать. У читателя при этом остается ощущение достоверности, поскольку "образ мыслей" нашего автора скрыт в проблематичной форме его произведения и неотделим от него.
Традиция
Так как сохранившимся рукописям свойственны одни и те же недостатки (прежде всего лакуна в начале), они восходят к общему архетипу: возможно, к кодексу, который Луп де Феррьер (после † 862 г.) хотел получить из Фульды (844 г. по Р. Х.; epist. 91, 4, ed. P. K. Marshall, Leipzig 1984); однако он получил только копию, которая позднее также была утрачена. Старейшая из сохранившихся рукописей - Memmianus (M; написана ок. 840 г. в Туре) = Paris, lat. 6115 (ею владел Анри де Меем)[68]; связь этой рукописи с письмом Лупа остается под вопросом. В любом случае Фульда, чью монастырскую школу посещали Эйнгарт и сам Луп, имеет значение для каролингской рецепции Светония.
Кроме того, нужно отметить Gudianus 268 Guelferbytanus (G; XI в.), несколько переоцененный Г. Беккером, и Vaticanus 1904 (V; XI-XII в.).
Распределение по главам в изданиях (в своей окончательной форме) восходит к Эразму (Basel 1518); у Memmianus - другое подразделение.
Трактат Светония De grammaticis et rhetoribus открыл в 1450 г. Энох д'Асколи. Он сохранился вместе с малыми произведениями Тацита (см. выше). Наш текст основывается на копиях эпохи Возрождения. О традиции биографий поэтов см. издания соответствующих поэтических текстов.
Влияние на позднейшие эпохи
Светоний относится к числу тех римских авторов, которые оказали наиболее сильное влияние. Ученые авторы позднеантичной эпохи (Цензорин, Исидор, Иоанн Лидиец, Сервий и Макробий), кажется, предпочитают энциклопедические труды Светония, а не Варрона[69]. Биографии цезарей - эпохальное произведение; подлинный исторический труд потом напишет только Аммиан Марцеллин. В кильватере Светония плывут среди прочих Марий Максим, так называемый Аврелий Виктор (вторая половина IV в.), Евтропий в Breviarium и Historia Augusta, где его называют emendatissimus et candidissimus scriptor, "писателем самым безупречным и чистосердечным"[70]. Поссидий подразделяет свою Vita S. Augustini (ок. 432 г.) по образцу Светония per species[71]. В Фульде Светоний оказывает воздействие на Эйнгарта († 840 г.; Vita Caroli Magni) и Лупа де Феррьера († после 862 г.). Эйнгарт, в свою очередь, оказал влияние на Ассера с его Vita Alfredi и ее светониевской формой. Вильям Мальмсберийский († 1142 г.) следует за нашим автором в Gesta Regum IV[72].
Светониевы биографии писателей вошли в языческую традицию грамматиков и поэтов. Как произведение (De viris illustribus) они в той же мере задают тон для Иеронима, как позднее для Геннадия Массилийского (V в.), Исидора Севильского († 636 г.) и Ильдефонса Толедского (VII в.). Форма биографического жанра определена Светонием раз и навсегда. По его трудам - в том числе и энциклопедическим - учатся самым различным вещам многие авторы, особенно эпохи христианской античности и средневековья. Византийская эпитома его работы о бранных словах и об играх была открыта в шестидесятые годы прошлого века на Афоне[73]. Данте († 1321 г.) вслед за Светонием (Iul. 45 nigris vegetisque oculis, "с черными и ясными глазами") создает свой захватывающий образ "взгляда коршуна" у Цезаря (occhi grifagni: Inf. 4,123).
Начиная с эпохи Возрождения нашего автора читают много, aetas Suetoniana и Plutarchiana сменяют друг друга. Для Петрарки († 1374 г.), обладателя трех рукописей Светония, он - auctor certissimus, curiosissimus rerum scriptor, " достовернейший автор и любопытнейший историк", но, правда, скорее источник, чем образец; его жизнеописания знаменитых римлян по своему замыслу[74] - труд исторический, а не биографический в духе Светония. Светониевская рецепция у Боккаччо также больше затрагивает материал, нежели стиль. Незадолго до смерти Джеронимо Кардано († 1576 г.), врач и естествоиспытатель, пишет автобиографию на латинском языке. Как и Светоний, он группирует материал per species, при этом выразительно подчеркивая свои усовершенствования по сравнению с предшественниками. В числе знаменитых издателей и комментаторов Светония в Новое время - Ф. Бероальд (Bononiae 1493; 1506); И. Касаубон (Genavae 1595; Paris 1610), А. Рейффершейд (Lipsiae 1860).
Творчество Светония знаменует высший расцвет римского биографического жанра на рубеже века литературы и века науки. Как кладезь сведений - он первый среди римских и греческих ученых своего времени.
Римская черта - нагромождение опытных данных. "В любом случае конечная цель - опыт в конкретной области, а не обзор и не созерцание в целом"[75]. Vitae дают целую подборку общепринятых вещей; в этом заключается ценность их свидетельства о жизни римского общества. Это до некоторой степени извиняет признанные слабости биографа: фактическую неточность, пренебрежение историческим контекстом, отдельное рассмотрение взаимосвязанных вещей, ложную историческую композицию.
Если Светоний действительно родом из Гиппона, это один из первых африканцев в латинской литературе. Во всяком случае он первый, кто в виде жизнеописаний последовательно сменяющих друг друга императоров представил события того времени как единое целое в биографическом жанре[76]. Значение личности императора усилило биографический элемент и в историографии анналистического толка (как она представлена у Тацита). Однако Светоний далек от того, чтобы стирать грань между биографией и историей. Он следует принципу "характеристики фактами"[77], то есть обладает специфически римским вкусом к отдельному событию в его конкретности, единичности и неповторимости[78]. Светоний оставляет читателю больше свободы в суждениях, чем Тацит, который ревнивее ведет свою аудиторию и подчиняет ее убедительной силе своей образности[79].


[1] Надпись Annee Epigraphique 1953, 27 сл. (№ 73); G. B. Townend, The Hippo Inscription and the Career of Suetonius, Historia 10,1961, 99—109.
[2] Epist. 1, 24,1; ср. 10, 94,1; contubemalis (воен. «товарищ по палатке») означает ученика (который живет с мастером под одной крышей).
[3] Руководитель канцелярии, ведавшей императорской перепиской (прим, перев.).
[4] Так (а не в 121 г.) Syme, Tacitus 2, 799; дальнейшая лит. у U. Lambrecht 1984, 23 прим. 45; ср. R. Syme 1980,113 сл. (против 128 г.).
[5] lit. 10, 2; об этом Syme, Tacitus 780.
[6] См. теперь B. Baldwin 1983,46.
[7] За раннее (до остальных) появление шести последних биографий: G. W. Bowersock, Suetonius and Trajan, в: Hommages a M. Renard (Coll. Latomus 101) 1, 119—125; противоположная точка зрения: К. R. Bradley, The Composition of Suetonius’ Caesares again, JIES 1,1973, 257—263.
[8] О De viris illustribus: B. Baldwin 1983, 379-466; A. Wallace—Hadrill 1983, 50-72.
[9] A. Wallace—Hadrill 1983.
[10] Suda 4, 581,19—27 Adler, s. v. Τράγϰυλλος: Περὶ τῶν παῤ Ἔλλησι παιδιῶν βιβλιόν α»»´, Περὶ τῶν παρὰ Ῥωμαιοις θεωριῶν ϰαὶ ἀγώνων βιβλια β´, Περὶ τῶν ϰατὰ Ῥωμαίους ἐνιαυτοῦ α´, Περὶ τῶν ἐν τοῖς βιβλιοις α´, Περὶ τῆς Κιϰέρωνος πολιτέας α´, Περὶ ὀνομάτων ϰυρίων ϰαὶ ἰδέας ἐσθημάτων, ϰαὶ τῶν ἄλλων οἶς τις ἀμφιέννυται, Περὶ δυσφήμων λεξεων ἤτοι βλασφημιῶν, ϰαὶ πόθεν ἑϰάστη, Περὶ Ῥώμης ϰαὶ τῶν ἑν αὐτῇ νομίμων ϰαὶ ἠθῶν βιβλία β´, Συγγενιϰόν Καισάρων… βιβλία η´, Στέμμα Ῥωμαίων ἀνδρῶν ἐρισήμων.
[11] Об утраченых произведениях: F. Della Corte ²1967, 233—245; A. Wallace—Hadrill 1983, 43—49; P. L. Schmidt, Suetons Pratum, ANRW 2, 33, 5,1991, 3794—3825.
[12] Например, Aug. 71, 2—4; 86; 87,1—3; Tib. 21, 2—7; Cal. 8, 4; Claud. 4; сомнения в личном знакомстве Светония с источником у B. Baldwin 1983,134—139.
[13] G. B. Townend 1967, 87—91; о критике: L. De Coninck 1983.
[14] G. B. Townend, The Sources of the Greek in Suetonius, Hermes 88, i960, 98— 120, особенно 115—119.
[15] E. Cizek 1977, 46, прим. 80.
[16] B. Baldwin 1983; A. Wallace—Hadrill 1983, 69—71.
[17] W. Steidle ²1963,129—132; об элементах энкомия и жизнеописания у старейшего христианского биографа Понтия: Berschin, Biogr. 1, 64.
[18] Leo, Biogr. 139—144.
[19] Ср. также Батона, Περὶ τῶν ἐν Ἐφέσῳ τυράννων; D. R. Stuart, Epochs of Greek and Roman Biography, Berkeley 1928,132—134; R. Laqueur, Phainias, RE 19, 2,1938,1565—1591; W. Steidle 219бз, 140—151; осторожно A. Momigliano, The Development of Greek Biography, Cambridge, Mass. 1971, 78; отвергает J. Geiger (цит. к Непоту).
[20] W. Steidle ²1963, 108—125; они были предвосхищены в сборниках воспоминаний, римских tituli и elogia, Imagines Варрона, возможно, и в биографиях римских должностных лиц; ср. стр.1524, прим. 3.
[21] A. Wallace—Hadrill 1983, 9—15; 122.
[22] G. Luck, Uber Suetons Dimes Titus, RhM 107,1964, 63—75; H. Gugel 1970.
[23] О предыстории Liberpontificalis (VI в.): Berschin, Biogr. 1, 270-277; 2,115-138.
[24] B. Mouchova 1968.
[25] Ner. 51—56; Cal 21—22; Otho 12; Dom. 18—22.
[26] B. Mouchova 1968,15 и 105 сл.
[27] H. Gucel 1977, 23—103.
[28] U. Lambrecht 1984, 37—43; W. Muller 1972, 95—108.
[29] H. Gucel 1970, особенно 22.
[30] R. Hanslik 1954, 99—144.
[31] B. Mouchova 1968,43—47; 105; A. Pennacini 1984.
[32] H. Gugel 1977, 73—95, особенно 76.
[33] H, Gugel 1977, 95-103.
[34] E. Cizek, Sur la composition des Vitae Caesarum de Suetone, StudClas 3,1961, 355—360, особенно 360.
[35] Указания у H. Gugel 1977, 143: B. Mouchova 1968, 65—77.
[36] H. Gugel 1977,144.
[37] B. Mouchova 1968,105.
[38] G. D»’Anna»»»»1954, 179—190 сравнивает Nero 9 и 35 (краткие фразы) с 47—49 (более искусные периоды).
[39] F. Della Corte ²1967, 29 сл. предостерегает от переоценки этих свидетельств; однако он исходит из слишком суженного понятия grammaticus.
[40] Script. Hist. Aug. Prob. 2,7.
[41] A. Wallage—Hadrill 1983, 20 сл. с лит.
[42] G. B. Townend 1967, 84—87.
[43] W. Steidle ²1963, 125 сл.; о словаре см. B. Mouchova 1966, 55—63.
[44] Как полагал Лео, Biogr. 134, это можно установить в сравнении с александрийской научной биографией.
[45] F. Della Corte ²1967, 35 сл.
[46] Не следует думать, будто классицизм и сильная центральная власть тесно связаны друг с другом; «нероновское барокко» и «антониновский архаизм» также возникают при монархии.
[47] То есть он заботится о правильности своей латыни, но не свободен от ученой ἀϰαιρία, «докучливости».
[48] von Albrecht, Prosa 164—189.
[49] За авторство Светония H. Naumann 1985.
[50] E. Cizek 1977, особенно 178; 192; 196 сл.
[51] A. Wallage—Hadrill 1983,192 сл. с лит.
[52] A. Wallage—Hadrill 1983,191 сл.
[53] Положительно: Iul. 41, 2; Aug. 40,1; Vesp. 9, 2; отрицательно: Tib. 51, 2; Cal. 26, 4; 30; 2; cp., однако, Dom. 7, 2.
[54] E. Cizek 1977,182 с лит.; иначе K. R. Bradley 1976.
[55] U. Lambrecht 1984, особенно 78—83; 147—155.
[56] Iul 29,1 difficilius seprincipem civitatis a primo ordine in secundum quam ex secundo in novissimum detrudi, «первому лицу в государстве тяжелее с первого места сойти на второе, чем со второго оказаться на последнем».
[57] Например, E. Cizek 1977.
[58] P. Hadot, Fiirstenspiegel, RLAC 8,1972, 555—632, особенно 568—610.
[59] U. Lambrecht 1984,158.
[60] В отличие от Домициана (Dom. 13,1—2).
[61] U. Lambrecht 1984, 36—43.
[62] E. C. Evans, Roman Descriptions of Personal Appearance in History and Biography, HSPh 46,1935, 43—84, особенно 61—70 и 77—179; J. Couissin 1953.
[63] B. Baldwin 1983, 391.
[64] B. Baldwin 1983, 339.
[65] W. Steidle ²1963.
[66] Tib. 41; D. Flach 1972, 280 сл.
[67] E. Cizek 1977, 39; D. Flach 1972 passim.
[68] Ср. W. Berschin, Medioevo greco–latino, Napoli 1989, 56 и 165.
[69] Conte, LG 549.
[70] Script, hist. Aug., Quadr. Tyr. (Firm.) 1,1.
[71] G. Luck, Die Form der suetonischen Biographie und die fruhen Heiligen–viten, в: Mullus. FS Th. Klauser, Munster 1964, 230—241, особенно 240; Berschin Biogr. 1, 226—235; J. G. Haahr, William of Malmesbury’s Roman Models: Suetonius and Lucan, в: A. S. Bernardo, S. Levin, The Classics in the Middle Ages, Binghamton, N. Y. 1990,165—173; о Светонии в эпоху средневековья ibid. Index s. v. Suetonius.
[72] G. B. Townend 1967, 107 с лит.; вообще cp. L. Traube, Vorlesungen und Ab–handlungen 2, Miinchen 1911, 133 сл.; 3, Miinchen 1920, 12; 231—233; 271—273; cm. также изд. Reliquiae (Reifferscheid, который, однако, иногда слишком оптимистичен).
[73] Новое издание — J. Taillardat, Paris 1967.
[74] Edizione Nazionale delle Opere di E Petrarca, ed. G. Martellotti, t. 2, Firenze 1964.
[75] H. Kornhardt, Exemplum, диссертация, Gottingen 1936, 87.
[76] H. Gugel 1977,144—146.
[77] W. Steidle ²1963, 102.
[78] W. Steidle ²1963, 47 и 69 с лит.
[79] «There is something solidly authentic about Suetonius’ emperors» G. B. Townend 1967, 93.

Флор

*[1]
Жизнь, датировка
Жизненный путь "Флора" решительно невозможно реконструировать, поскольку неясно, идентичны ли поэт, ритор и историк. Если они тождественны, то возникает яркий - и даже слишком пестрый - образ. Однако среди исследователей достаточно много "унитариев"[2].
Изящное произведение Vergilius orator an poeta, от которого сохранилось только введение, дает нам яркое представление об ораторе с живыми подробностями: коренной африканец, в юности он претерпел унижение от Домициана - провал на поэтических соревнованиях. Затем он много путешествует; занимается в Испании преподаванием. Учитывая поэтические амбиции ритора, не исключено, что он тождествен со стихотворцем, который позднее обменивался столь живыми посланиями с Адрианом; несколько кратких стихотворений сохранились в Historia Augusta и Anthologia Latina; из писем к Адриану не сохранилось практически ничего. Риторико-поэтическая манера историка могла бы указывать на идентичность писателей. Напротив, Pervigilium Veneris восходит к другому автору[3].
Риторический трактат написан при Траяне, краткие стихотворения (в гекзаметрах, ионических диметрах и versus quadrati) при Адриане. Историографический труд Флора, вероятно, относится к концу царствования этого государя[4]. Некоторые датируют его эпохой Траяна[5], в особенности из-за "империалистического духа", который, впрочем, господствует только в первых частях работы; есть еще одна - не вполне надежная - датировка эпохой Антонина Пия[6].
Обзор творчества
Первая книга историографического труда посвящена эпохе до первой Пунической войны, вторая охватывает период вплоть до разрушения Нуманции, третья - до событий накануне заговора Катилины, четвертая - до Августа.
Источники, образцы, жанры
Флор черпает свой материал - прежде всего по раннему Риму - из Ливия (или уже из сокращенной переработки его труда). Ошибки, иногда грубые, частично восходят к оригиналам[7]: например, он считает Августа dictator perpetuus (наряду с Евтропием и De viris illustribus, использовавшими, вероятно, тот же источник). Достойно внимания, что "медлительность" Кунктатора он относит к периоду после битвы при Каннах (как и Ампелий, но не Евтропий, Орозий и Periochae). Однако не стоит полностью отрицать зависимость от Ливия[8]. Скорее, как представляется, в некоторых местах Флор имел в виду создать retractatio Ливия[9]. Материал он группирует иначе, его отношение к Августу - более дружественное, чем у Ливия.
Точки соприкосновения с De viris illustribus и Ампелием наводят на мысль об общем источнике (Гигин, Exempla; De vita rebusque illustrium virorum). Но Флор привлекает также и Цезаря (1, 45 = 3,10), и Саллюстия (1, 36 = 3,1; 2,12 = 4,1), который вообще наложил свой отпечаток на его историческую концепцию; ему известен и Тацит[10].
Совпадения с Луканом раньше сводили к историческому труду Сенеки Старшего[11]. Восходит ли периодизация истории по "возрастам" к старшему[12] или к младшему[13] Сенеке, остается под вопросом (ср. Lact. Inst. 7,15,14-16). Правда, Лактанций в иных местах цитирует только младшего Сенеку, однако философ и не писал историографических трудов. Так что нельзя совершенно исключить, что речь идет о риторе Сенеке[14]. Возможно, дело в том, что Отец Церкви спутал Аннея Сенеку с Аннеем Флором. До Флора сравнение с человеческим возрастом мог употребить и Варрон в De vita populi Romani.
Что касается жанровой принадлежности, мы имеем дело не с простым учебником - хотя произведение позднее и служило этим целям. Против этого свидетельствует, например, неупоминание целой серии крупных битв и полководцев и неясная хронология. Флор пишет для аудитории риторических декламаций. Для сочиняющего панегирик римскому народу нужны не столько факты, сколько эмоциональный комментарий. О возможной тенденции произведения см. разд. Образ мыслей.
Книга Vergilius orator an poeta, где в утраченной главной части, вероятно, разрабатывалась тема взаимоотношения между стихотворчеством и ораторским искусством, относится к тому же жанру, что и De oratore Цицерона, Dialogus Тацита и Octavius Минуция Феликса (ср. также Gell. 18,1, 2-3).
Литературная техника
Историческое повествование здесь - не исторический труд в полном смысле слова, а своего рода панегирик римскому народу.
Флор хочет не описывать события в духе хроники, а делает из отдельных сюжетов маленькие произведения искусства[15]. Он не следит строго за последовательностью событий и не придает никакого значения полноте. Ради эстетического эффекта он не останавливается перед искажением исторических событий[16]. Повествование эмоционально окрашено[17]. "Герой" произведения - римский народ. Полководцы - только исполнительные органы; автора не слишком заботят их имена. Во второй книге populus Romanus больше не играет ведущей роли; зато в конце на первый план выходит положительный образ Августа.
Характерны обобщения и промежуточные вступления, которые затрагивают тему возраста на достигнутом историческом уровне и таким образом помогают придать труду внутреннее единство.
Язык и стиль
Стиль изыскан; Флор не поддается и архаизаторским тенденциям. Он последовательно стремится к краткости и таким образом предпочитает Ablativus absolutus. Ритмика клаузул напоминает риторические, а не историографические тексты; кретик и трохей здесь встречаются чаще, чем у Цицерона, правда, дитрохей - реже[18].
Флор умеет очаровать читателя метафорами: Антоний - fax et turbo sequentis saeculi ("пламя и вихрь настающего века", 2,14, 2 = 4, 3, 2); emptio frumenti ipsos rei publicae nervos exhauriebat, aerarium ("покупка зерна истощала самые жилы государства, казну", 2,1, 7 = 3* 13, 7). Его несколько аффектированная элегантность превращает знакомое в непривычное. В этом у него можно иногда обнаружить и поэтические достоинства[19]. Стилистически он далек от Ливия и приближается к афористическому стилю Сенеки и лаконизму Тацита, например, igitur breve id gaudium ("радость же эта была недолгой", 2, 30, 30 = 4,12, 30). Или: cum ille- o securitas! - ad tribunal citaret ("когда тот - о беспечность! - взывал к трибуналу", 2, 30, 44 = 4,12, 44). Он эффектно использует антитезы: difficilius est provindas obtinere quam facere; viribus parantur, iure retinentur ("провинции труднее удержать за собой, чем завоевать: для второго нужна сила, для первого - справедливость", 2, 30, 29 = 4, 12, 29). Или: Germani victi magis quam domiti erant ("германцы скорее были побеждены, нежели укрощены", 2, 30, 30 = 4,12, 30). Труд Флора - римская история, "поставленная на пуанты"[20].
Образ мыслей I. Литературные размышления
Флор усматривает свою литературную задачу в том, чтобы описать "историю жизни" Рима и споспешествовать славе своего народа; тем самым задача оратора, биографа и историка образуют у него единый сплав[21]. Это самоощущение объясняет также и особенности его манеры.
Образ мыслей II
В произведении намечен общий очерк развития римского государства, что свидетельствует - по крайней мере в зачаточном состоянии - об определенных историософских интересах. Как Аппиан, Плутарх и Аристид, Флор восхваляет всеохватность Римской Империи. Рим - завершение исторического процесса. Одна из главных целей автора - изобразить magnitudo imperii, "величие державы" (1 praef. 1).
Произведение Флора построено по принципу человеческих возрастов[22]. Внутренние противоречия объясняются тем, что вступление из политических соображений постулирует вторую молодость при Траяне. Сравнение с возрастом приобретает более глубокое значение благодаря антитезе fortuna-virtus (1 praef. 2) и теме libertas. Virtus включает и остальные добродетели: pietas, fries, modestia, iustitia, clementia. Греки прибавили к этому учение о преемственности держав, но его следы не обнаруживаются у Флора.
В первой книге прославляется империализм, во второй - мир. Однако не надо делать отсюда аналитических заключений[23]; эта полярность издавна свойственна римскому мышлению. Своим ростом Рим обязан virtus, своим упадком - недостатку в ней; Fortuna энергичнее как раз в такие эпохи[24]. Упадок и senectus, "старость", находятся в ее власти. Libertas тесно связана с respublica (годичность, коллегиальность, leges, auctoritas). Вместе с virtus погибает также и libertas. Императоры до Траяна виновны в inertia. Эта особенность - сущностная черта старости (Cic. off. 1,123).
Основа - материал Ливия. На него накладывается Саллюстиева мысль. Однако Флор - в отличие от Саллюстия - настроен проаристократически. Для Ливия центральный пункт - urbs, "Город", для Флора - imperium и populus Romanus[25]. Так Cunctator, "медлитель", становится "щитом державы" (а не Рима, как говорят Посидоний и Плутарх) и примером (адриановской) оборонительной политики. Несчастье проистекает из благополучия: Causa tantae calamitatis eadem quae omnium, nimia felicitas ("причина такой катастрофы - та же, что и у всех остальных, избыток благополучия", 2, 13, 8= 4, 2, 8). Это саллюстиевская мысль.
После Канн Ганнибал не воспользовался своим шансом (1, 22, 20 = 2, 6, 20). Причина - предопределенность мирового господства Рима (fatum urbis imperaturae) или недостаток инициативы со стороны самого карфагенского вождя (aut ipsius mens mala) в сочетании с враждебностью богов к его городу (et aversi a Carthagine di). Флор (продолжая традицию Ливия) полагает, что притязания Рима на мировое господство оправданны божественным призванием.
Есть только намеки на "философское" истолкование. Александрова ἁρμονία превращается в pax Romana. Некоторые[26] обнаруживают у него "стоическую" надпартийность. И на самом деле он с пониманием относится к побежденным карфагенянам, осуждает жестокую победу над Нуманцией и готов признавать ошибки римлян и в других случаях. Однако он все вновь и вновь подтверждает свое презрение к варварам[27].
Будучи в общем и целом настроен рационалистически, он не слишком считается с предзнаменованиями[28]. Флор отражает менталитет сенаторов и всадников; он представляет историческое понимание среднего образованного римлянина[29]. С точки зрения истории культуры интересно восьмое стихотворение, если оно, конечно, принадлежит тому же автору; оно свидетельствует о прогрессе эллинизации: обычная болтовня о "римскости" разоблачается как лицемерие. Уже можно отважиться открыто признаться в своем пристрастии к греческой культуре. Эта позиция также соответствует времени Адриана.
Исторический труд Флора - вовсе не простое резюме Ливия. Это tabella (praef. 3), картина истории римского народа. С одной стороны, Флор прославляет завоевания от Ромула до Августа, с другой - показывает большую опасность, которую может принести продолжение экспансии[30]. Этот труд, таким образом, документ эпохи Адриана.
Традиция[31]
Важнейшая рукопись - Codex B = Bambergensis EIII22 (IX либо X в.), представляющий самостоятельную ветвь (вместе с работой Иордана, черпавшего материал у Флора - De summa tempomm vel origine actibusque gentis Romanorum[32]). Многочисленные остальные рукописи вместе образуют второй класс, к главным представителям которого относится лоршский Nazarianus N = Palatinus Latinus Heidelbergensis 894 (IX в.).
Качество B (достоверного произведения необразованного переписчика), возможно, несколько переоценивалось после его открытия в начале XIX в. (тем не менее только он содержит 2, 18, 2-6 = 4, 8, 2-6); другой класс дает более гладкий текст, чья привлекательность все же может быть обманчивой. Общие ошибки обоих классов указывают на единую (позднеантичную) копию[33].
Влияние на позднейшие эпохи
Флор оказал воздействие на многих авторов[34]: Аммиана Марцеллина, Феста (Breviarium rerum gestarum populi Romani), Орозия, Иордана, Малалу. Вероятно, его даже перевели на греческий язык, и он был актуален и для византийской литературы. Римские исторические примеры, с которыми полемизируют христиане, сохраняют отпечаток Флора. Августин сражается не только с Ливием, но и с малыми историками, в том числе с нашим автором[35].
В эпоху средневековья и даже в XVIII в.[36] Флор - школьный автор и с полным правом вызывает восхищение своей brevitas.
Высокое мнение Петрарки († 1374 г.) о стиле Флора разделяет Хуан Луис Вивес († 1540 г.): Flori opusculum, quo nihil potest fingi in illo genere vel acutius vel lepidius, "небольшое произведение Флора, ни тоньше, ни приятнее которого нельзя себе ничего даже и представить"[37]. Аналогичным образом рассуждает Юст Липсий († 1606 г.)[38]. Иосиф Скалигер († 1609 г.) называет Флора "un tres bel auteur", "превосходным автором"[39]. Только в Нидерландах между 1638 и 1674 гг. выходит в свет шесть изданий. Ф. Н. Кёфто († 1623 г.) пишет французский перевод. Следы рецепции Флора обнаруживаются и в Испании[40]. Сервантес († 1616 г.) использует нашего автора как источник для своей Numancia, Расин († 1699 г.) - для Mithridate. Польские историки-патриоты подражают Флору на латыни[41] и охотно применяют его сентенции к истории своей родины.
Монтескье († 1755 г.) в своем Essai sur le gout особенно ценит критику в адрес Ганнибала - cum victoria posset uti, frui maluit, "он мог бы получить от своей победы пользу, но предпочел - удовольствие", (Flor. epit. 1, 22, 21 = 2, 6, 21). В Esprit des Lois он метко объясняет предложение hie erit Scipio qui in exitium Africae crescit, "это будет тот Сципион; который растет на погибель Африке", (Flor. epit. 1, 22,11 = 2, 6,11): "Vous croyez voir un enfant qui croit et s'eleve comme un geant", "вам кажется, что вы видите ребенка, который растет и воспитывается как гигант"[42].
Ego nolo Caesar esse / ambulare per Britannos, "не желаю быть владыкой, / жить, кочуя у британцев". С этими стихами Флора знаком Гете, как и с ответной репликой императора Адриана: Ego nolo Floras esse / ambulare per tabemas, "не желаю быть я Флором, / жить, кочуя по тавернам". Следует прочесть вступление к 15-й Римской элегии, а затем еще раз Погребок Ауэрбаха (Faust 2095 сл.)[43]: "Ich halt es wenigstens fur reichlichen Gewinn, / DaB ich nicht Kaiser oder Kanzler bin", "я по крайней мере то считаю величайшей удачей, что я - не император и не канцлер".
Леопарди († 1837 г.) в Pensieri пишет о Флоре. Он видит в нашем авторе поэта, который владеет риторическими средствами[44], и умеет ценить поэтические качества стиля Флора.
Леопольд фон Ранке († 1886 г.) предпочитает описание битвы в Тевтобургском лесу, принадлежащее перу Флора, всем остальным (сегодня предпочтение отдают рассказу Кассия Диона). Вплоть до новейшего времени его портрет Мария, а также образ Спартака, оказывал сильнейшее влияние. Современное обозначение слонов как "танков древности" обусловлено описаниями Флора. На самом деле слоны больше служили для обороны; за их спинами могла укрыться и подготовиться к атаке кавалерия[45].
В произведении Флора история как "жизнеописание римского народа" становится предметом риторически окрашенного энкомия. Сравнение с человеческим возрастом можно считать, хотя и скромным, историософским опытом. Влияние на позднейшие эпохи показывает, что, несмотря на все ошибки по существу, писательское воодушевление и способность давать живописные описания не остались без внимания.


[1] Поэта зовут Аннием, ритора П. Аннием и историка Аннеем (или Юлием) Флором.
[2] В последнее время J. M. Alonso—Nunez 1983,1 с лит.
[3] R. Schilling, Pervigilium Veneris, Paris 1944, Intr. стр.xxii–xxxiii; I. Cazzaniga, Storia della letteratura latina, Milano 1962, 727—729.
[4] P. Jal, изд., стр.CLV.
[5] P. Zancan 1942, особенно 66 сл.
[6] L. Havas, Zur Geschichtskonzeption des Florus, Klio 66, 590—598 (основная концепция Флора не совпадает с политической доктриной как Траяна, так и Адриана).
[7] L. Bessone 1978, особенно 422—426.
[8] Это делает P. Zancan 1942, 61 сл.
[9] P. Jal 1965, 367.
[10] О Саллюстии: A. Nordh 1952, особенно 127 сл.; о Таците: P. Jal, изд., стр.XXX, прим. 3.
[11] O. Rossbach, De Senecae philosophi librorum recensione et emendatione, Breslauer Philol. Abh. 2, 3,1888,162—173, особенно 169 сл.; о Вергилии и Лукане: Р. Jal, изд., XXIX, прим. 8; XXX, прим. 1..
[12] L. Castiglioni, Lattanzio e le Storie di Seneca Padre, RFIC 56, 1928, 454—475, особенно 474 сл.
[13] R. Haussler 1964, особенно 315—319; однако сегодня HAussler выступает за Сенеку Старшего.
[14] J. M. Alonso—Nunez 1982, 9 сл.
[15] A. Klotz 1940,115.
[16] A. Klotz 1940,116.
[17] Достаточно сравнить Flor. 1, 38,16 = 3, 3 16 с Appian. 6, 72; или даже Flor. 2,22 = 4,12.
[18] P. Jal, изд., стр.LVII-LXIX.
[19] Ср. разд. Влияние па позднейшие эпохи: Леопарди.
[20] R. Pichon, Histoire de la litterature latine, Paris 1898, 701.
[21] Его писательское самоощущение нельзя отделить от самоощущения историка.
[22] Выступая против попыток оставить во вступлении сохраненные традицией числа, R. Haussler 1964 считает необходимым emendatio. Сравнения с возрастом: Flor. prooem. 4—6; Lact. inst. 7,15,15—16; Hist. Aug. Car. 2; Amm. 14, 6, 3; H. Fuchs, Der geistige Widerstand gegen Rom in der antiken Welt, Berlin 1938, 88; cp. также J. Scholtemeijer 1974, особенно 82 и 92 сл.
[23] Иначе O. Hirschfeld, Anlage und Abfassungszeit der Epitome des Florus, SPAW1899, 542—554 (= Kl. Schr., Berlin 1913, 867—880).
[24] О fortuna и virtus у Цицерона, Саллюстия и Сенеки: A. Nordh 1952; ср. также Liv. 9, 17—19; в отличие от Плутарха (De fortuna Romanorum 317 B—C), который объясняет успех римлян скорее τύχη), чем apenq, Флор подчеркивает virtus, прежде всего в период экспансии.
[25] 2, 34, 61 = 4,12, 61; всеобщий мир 2, 34, 64 = 4,12, 64.
[26] V. Alba 1953, 62; 71.
[27] 2, 26,13 = 4,12,13; 2, 27,17 = 4,12,17; 2, 29, 20 = 4,12, 20 = 2, 30, 30 сл. = 4,12, 30 сл.
[28] V. Alba 1953, 56 сл.
[29] W. Den Boer 1965,367.
[30] P. Jal, изд., стр.XLI-XLIII.
[31] M. D. Reeve, The Transmission of Florus, Epitome de Tito Livio and the Perio–chae, CQ NS 38,1988, 477—491.
[32] Изд. Th. Mommsen, MGH: Auctores antiquissimi 5,1, Berlin 1882, перепечатка 1961.
[33] P. K. Marshall b: Reynolds, Texts 164—166.
[34] W. Den Boer 1965, 369 сл.
[35] Flor. 1,1,13 у Aug. civ. 3,13; Flor. 2, 9,14—16 = 3, 21,14—16 у Aug. civ. 3, 27 fin.; таких авторов, как Флор, Августин имеет в виду civ. 3,19.
[36] W. Den Boer 1965, 367; J. Straub 1977,137; P. Jal, изд., стр.XXXVII.
[37] De tradendis disciplinis, цит. у V. Alba 1953,157.
[38] V. Alba 1953,157.
[39] Scaligerana, ed. des Maizeaux, Amsterdam 1740, 2, 377.
[40] V. Alba 1953,160 сл.
[41] Так, Иоахим Пасторий в 1641 г. издает Florus Polonicus sen Polonicae historiae epitome nova; об этом I. Lewandowski, Florus w Polsce, Warszawa 1970.
[42] V. Alba 1953, 161; ср. также оценку стиля в Essai sur le gout, изд. Pleiade 2, p. 1257; Fl°r- epil- U 5, 8 = 1, 11, 8 Idem tunc Faesulae quod Carrhae nuper, …Tiberis quod Euphrates, «тогда Фезулы значили то же самое, что недавно Карры, а Тибр — что недавно Евфрат».
[43] Hist. Aug. Hadr. 16, 3 сл.; R. Jakobi, Eine verkannte Reminiszenz an die Hadri–an–Vita in Goethes Faust, Arcadia 24,1989, 67—68.
[44] V. Alba 1953,164 сл.
[45] W. Den Boer 1965, 384.

Аммиан

Жизнь, датировка
В свою эпоху Аммиан Марцеллин не единственный грек, ставший видным латинским писателем (вспомним Клавдия Клавдиана). Это не обязательно доказательство второстепенного значения Запада в то время[1], а, напротив, признак того, что в последние десятилетия IV в. латынь возвращает себе литературное первенство, утраченное во II столетии. Несмотря на то, что многие авторы родом из провинций - например, риторику культивировали в Галлии, а право преподавалось на Востоке - Рим еще не отрекся от своего статуса духовного центра.
Родной город Аммиана, Антиохия в Сирии, - значительный узел торговых путей (14, 8, 8); здесь возникает и первая грекохристианская община (Деяния апостолов, 11, 26). Как антиохиец Аммиан не питает особой симпатии к Константинополю; Рим он ценит выше - но не римлян своей эпохи.
Аммиан родился незадолго до 333 г. в состоятельной семье (ср. 19, 8, 6); он сожалеет, что видные люди насильственно вводятся в состав советников (decuriones 25, 4, 21; ср. 21,12, 23). Рано он вступает в императорскую лейб-гвардию (protectores domestici) и с 353 г. находится в подчинении у начальника конницы на Востоке, Урсицина, которого цезарь Галл призывает из Месопотамии в Антиохию, чтобы вести процессы о государственной измене. После казни Галла Аммиан сопровождает своего начальника Урсицина далее в Медиолан (354 г.). Там тот избегает процесса и получает от Констанция II (337-361) задание устранить восставшего в Кельне узурпатора Сильвана. Затем он остается в Галлии, чтобы охранять Юлиана (или наблюдать за ним).
Летом 357 г. Констанций призывает Урсицина в Сирмий (Митровица) и отправляет его на Восток; у Амиды в Армении Аммиан получает возможность во время отважной разведки наблюдать движение всей персидской армии (18, 6, 20-22). Вскоре после этого он становится свидетелем осады и падения Амиды (359 г.). Он бежит через Мелитену в Антиохию. Урсицин в 360 г. получает отставку (20, 2, 5); Аммиан принимает участие в походе Юлиана против персов (книги 23-25). В промежутке 363-380 гг. он живет и пишет в Антиохии и предпринимает оттуда поездки в Египет, Грецию и Фракию. Наконец он обосновывается в Риме, где читает отрывки из своего труда в сенаторских кружках и встречает одобрение (Либаний, epist. 983). Не следует преувеличивать его близость к Симмахам и Никомахам. Его нельзя отнести ни к одной из влиятельных в ту пору групп: он ни христианин, ни сенатор, ни германец. От войск, к которым он принадлежит, его отличает образование, от римского общества - нравственная серьезность. Большое счастье, что эпоху Юлиана мы видим глазами этого одинокого наблюдателя.
Для датировки Res gestae есть следующие вехи: в 14-й книге (14, 6, 19) говорится об изгнании чужеземцев из Рима (383 г.) как о недавнем событии. Похвала Серапеона в Александрии (22,16,12), должно быть, написана до разрушения этого храма (391 г.), если, конечно, Аммиан не умалчивает об этом намеренно или по незнанию. Либаний (ibid.) свидетельствует о публикации первых книг труда примерно в 391 г. Упоминаются (26, 5, 14) консульство Неотерия (390 г.) и (27, 11, 4) смерть Проба (безусловно, после 389 г.). О Феодосии идет речь как о "позднее зарекомендовавшем себя государе", а не как о "царствующем государе" (29, 6, 15). Таким образом, предположительно произведение было завершено после его смерти (395 г.), но во всяком случае еще до 400 г.
Обзор творчества
Res gestae состояли из 31 книги. Продолжая Историю Тацита, они описывали события от Нервы (96 г.) до гибели императора Валента в битве с готами при Адрианополе (378 г.). Утрачены первые 13 книг, охватывавшие период от 96 до 352 г. Сохранившиеся книги (14-31) посвящены событиям 353-378 гг., то есть в десять раз более короткому промежутку. Произведение содержит многочисленные экскурсы и приобретает благодаря этому "энциклопедический" характер. Важные водоразделы образуют начала 15-й и 26-й книг.
Таким образом, все произведение было разделено на три части: 1- 14 (96-354). 15-25 (354-364) и 26-31 (364-378). Перед 31 книгой - лакуна (события трех лет), отрывок отсутствует и в 24-й, 7-й.
Источники, образцы, жанры
Мы не можем сказать, какие труды использовал. Аммиан для утраченного изображения раннего этапа своей истории.
Сохранившиеся книги основаны на собственном опыте автора. Он привлекает документы (16, 12, 70); переписка между Констанцием и Сапором II также, должно быть, основывалась на оригиналах (хотя они и могли подвергнуться определенной стилистической обработке). Часто совершенно точные даты должны основываться на служебных книгах должностных лиц. Историк расспрашивал и свидетелей. Записку Юлиана о его войне против алеманнов и других германских племен использовали Аммиан и Либаний (or. 18). К числу источников относятся и панегирики, которые Аммиан открыто упоминает в 31, 10, 5.
В отличие от современной истории, материал для экскурсов заимствуется из вторых рук и потому не всегда достоверен. Для географических сведений историк, как представляется, пользовался не справочником, а официальными римскими (и птолемеевскими) списками округов и городов. Из хорографически построенного исторического труда "Руфия" Феста он, вероятно, усваивает исторические заметки в экскурсах, а также знает Chorographia Pliniana и некоторые описания местностей на греческом языке.
Свои оригиналы Аммиан раскрывает лишь отчасти: так, Цицерона он 34 раза называет по имени. Кое-чем наш автор обязан Авлу Геллию, Валерию Максиму, Флору, Саллюстию. Аммиан весьма начитан; он любит греческую литературу, особенно поэзию, на которую часто ссылается[2]. Однако было бы односторонним характеризовать его как греческого историографа, который лишь случайно пишет на латинском языке.
Трудно определить жанровый характер произведения. Он колеблется между историографией, биографией, воспоминаниями и энциклопедией.
Аммиан знаком с Ливием, Саллюстием и всеми трудами Тацита, кроме Диалога. Языковое влияние его Истории, которую наш автор даже решил продолжить, особенно чувствительно в началах книг. Правда, духовное родство с Тацитом не столь ярко выражено, чтобы можно было считать Аммиана безоговорочным приверженцем последнего[3], однако работа в традиции исторического жанра великого предшественника остается фактом. Несомненно, Аммиан учился у Тацита лепке характеров - сосредоточенностью на государях его труд напоминает Анналы. Техника экскурсов заставляет вспомнить Историю Саллюстия. В отличие от Тацита и Диона, Аммиан - не сенатор; но проблема свободы и без того более не актуальна.
Плодотворно[4] и сопоставление с современниками - Юлианом, Либанием, Фемистием, - латинскими панегириками, а также параллельными источниками сведений (как, например, Зосим, ок. 500 г.). Критика эпохи напоминает сатиру и еще более - Лукиана.
Более значимы ссылки Аммиана на Платона и Цицерона, пронизывающие весь труд. Как и Августин, Аммиан - читатель, который ценит Цицерона не за его форму, но за содержание.
Литературная техника
Выбор латинского языка, возможно, основывается на патриотизме; кроме того, не было латинского описания деяний Юлиана.
Аммиан возвращает римской историографии, истощившейся в анекдотах и компендиумах, прежнее, утраченное после Тацита достоинство, насколько это позволяют изменившаяся обстановка и его социальное положение.
Источники его информации предопределяют смещение равновесия и перспективы. Те ситуации, которые автору известны из собственного опыта, описываются подробнее, чем требует их значимость. В этом отношении у его произведения есть сходство с мемуаристикой. Материал также обусловливает необходимость структурных метаморфоз по сравнению с традицией: анналистский композиционный принцип мало подходит для действия, которое разворачивается во многих местах. Массы материала - как во многих случаях уже у Тацита - обрабатываются и компонуются с учетом содержательной и драматической точки зрения.
В принципе экскурсы также входят в число признаков историографического жанра. Критичны, иногда блистательно сатиричны экскурсы о Риме (14, 6; 28, 4). Большое число географических отступлений напоминает Историю Саллюстия. Но-уже за рамками жанровой традиции - Аммиан вставляет рассуждения и технического, и естественнонаучного содержания. Его экскурсы следуют собственной композиционной схеме[5].
Особенно увлекательные рассказы от имени нас также противоречат историографической традиции. Их корни ищут в фольклорном повествовательном искусстве грекоязычного Востока. Но при личном свидетельстве эта форма возникает вполне естественно, практически неизбежно. Эти сообщения, в которых Аммиан избегает аффектации ксенофонтовского рассказа от третьего лица, сообщают его произведению личную ноту.
Аммиан хочет писать историю Империи. Поскольку ему трудно отделить ее в каждый конкретный момент от личности царствующего государя, кроме исторической традиции он прибегает и к биографической. Однако Аммиан менее склонен к подробностям в описании незначительных деталей частного быта, чем биографы. Личные характеристики императоров, представленные в момент их смерти[6], построены систематически, как и в жизнеописаниях: например, genus, forma, mores. Для Юлиана автор исходит из virtutes и vitia[7] (к этому примыкает и описание внешности). Упоминание ошибок - даже и у высоко ценимого Юлиана (25, 4,16) - отличает Аммиана от традиции энкомия[8], с которой, однако, есть значимые формальные точки соприкосновения. По сравнению со Светонием, который также сначала хвалит, затем порицает, Аммиан заостряет и систематизирует форму: при этом он выказывает вкус к психологическим и стилистическим нюансам.
Историческое повествование сочетает хронологический принцип с географическим. Правда, Аммиан по большей части датирует события по консулам. Однако обширность Империи делает строго хронологическую композицию сообщений практически невозможной и вынуждает автора исходить из места действия, как иногда поступал и Тацит.
Описания битв выстроены тщательно: подготовка, борьба, бегство и преследование, последствия сражения. При этом автор не избегает риторических и даже эпических изобразительных средств[9]. В этом отношении он действует в рамках традиции римской историографии. Крупное батальное полотно - описание битвы под Страсбургом 357 г. (16, 12). Наряду с этим обнаруживаются небольшие анекдотические вставки[10].
В соответствии с историографической традицией - и в согласии с неоплатоническими концепциями[11] - Аммиан использует как литературные средства предзнаменования, сны и пророчества; особенно силен драматический эффект у предзнаменований смерти.
Искусно - и, как обычно в античности, достаточно свободно - Аммиан пишет речи своих героев: так, выступая в последний раз (25, 3, 15-20), Юлиан дает квинтэссенцию своих достижений непосредственно перед общей авторской оценкой этого государя, выстроенной по разделам. Начиная с 28-й книги речи отсутствуют. Может быть, Аммиан торопится закончить свой труд?
Красноречивый автор увеличивает масштаб своих персонажей с помощью греческих (25, 3, 8) и римских (25, 3, 13) примеров. Однако риторические средства он употребляет лишь в той мере, насколько они не создают серьезных помех исторической достоверности[12].
Язык и стиль
Аммиан пользуется отточенным языком историографии, созданным Саллюстием и Тацитом. Он исчерпал до конца возможности, которые дает этот в высшей степени искусственный язык, и не поскупился на новшества. Его словарь богат и красочен. Практически само собой разумеется, что при таких условиях политическая терминология будет интересной, но неточной[13]. Военную лексику профессиональный солдат остроумно использует для описания невоенных ситуаций (14, 6,17). Автор прошел греческую синтаксическую и стилистическую школу: характерно активное использование всех причастий - в том числе и презентных, и футуральных - языковых средств, которые ранее применялись только в умеренной дозировке.
Конечно, очевидна польза от обратного перевода на греческий в трудных местах, однако столь благородный и утонченный стиль противится механическому сведению к "латыни иностранца". Аммиан скорее, как и другие великие писатели, пробуждает дремлющие в языке возможности, масштаб которых нужно точнее установить дальнейшими исследованиями древнейшей и поздней латыни. Богаты и разнообразны метафоры[14]. Ярлык "барочного писателя" не столь плодотворен, поскольку он отвлекает внимание от строгого соответствия языка предмету. Нужно раз и навсегда признать, что мы имеем дело с исключительно оригинальным прозаиком[15].
В отличие от Тацита - но в духе обычных приемов Светония - Аммиан вставляет в свой латинский текст греческие цитаты - глубокомысленные слова Менандра о демоне-покровителе человека (21, 14, 1)> пророчество (31, 1), фольклорный насмешливый стих (25, 4, 17) и даже греческий перевод надписи на обелиске (17, 4,17-23).
Прозаический ритм[16] основан исключительно на ударениях слов, а не на качестве долгих или кратких слогов. Предпочтение отдается следующим схемам, основанным на "тоническом" осмыслении старых квантитативных моделей: "ровной", cursus planus 'xx 'x (clausulas esse), "медленной", tardus 'xx 'xx (clausulas fecimus), "быстрой", velox 'xx xx 'x (clausulas feceramus). Употребляется и схема 'x xx 'x (esse videatur). Переход к средневековой изящной прозе осуществлен.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Путеводная звезда историка - veritas, которой требует традиция (31, 16, 9). Автор видит, что подстановки могут таиться и в умолчаниях (ibid.). Достохвальный принцип так же не освобождает его от ошибок и односторонности[17], как это было с его предшественниками, однако его знанию военного дела нужно дать самую высокую оценку[18]. И в иных случаях он в своих высказываниях о сущности исторического труда сознательно придерживается традиции великих предшественников. Он открыто дистанцируется от приверженцев мелочей, которые жалуются, если он умалчивает, что государь сказал за обедом. Перечислять всех должностных лиц или опорные пункты - все равно что "считать атомы". Его цель - discurrere per negotiorum celsitudines, "охватить самые важные дела" (26, 1, 1; ср. 27, 2, 11). Сосредоточение на существенном - принцип римской историографии со времен Катона - в его время - явление неслыханное. В этом отношении наш автор дистанцируется от биографии и хроники и заявляет себя продолжателем дела серьезной историографии.
Свою технику написания эпилогов он сам обрисовывает с большой точностью (30, 7,1): actus eius discurrere per epilogos breves nec vitiorum praetermisso discrimine vel bonorum, quae potestatis amplitude monstravit, nudare solita semper animorum interna, " охватить его деяния в кратких эпилогах, не упуская ни пороков, ни хороших черт, проявившихся на вершине власти, которая всегда обнажает то, что таится в глубине души". Здесь он сознательно примыкает к биографической технике; однако речь идет о внутренних качествах. Эта цель скорее в духе Тацита: психология государя раскрывается потому, что у нее есть политические последствия.
Аммиан не чужд интереса к языковым проблемам[19]: он предъявляет высокие стилистические требования себе и другим. Своих преемников он призывает: procudere linguas ad maiores mo-neo stilos ("я даю совет отточить язык для большого стиля", 31, 16, 9). Косвенно он этим подчеркивает свое особое положение в позднеантичной историографии.
Образ мыслей II
Особый угол зрения, свойственный труду Аммиана, обусловлен позицией автора, который - miles quondam et Graecus, "бывший военный и грек" (31, 16, 9) - то есть не сенатор и не римлянин - скромно прощается с читателями. Можно расслышать в этой реплике и положительный момент: как солдат, он много раз был свидетелем описываемого и вообще одним из немногих античных историков, чьи сообщения о стратегии и тактике по-настоящему компетентны. Но о полевых сражениях он, кажется, знает меньше, чем об осаде и военной разведке; он ясно показывает, как недостаток солдат и подрыв дисциплины восстаниями приводят к тому, что римская армия не может решить проблемы организации и управления. Его военный взгляд объясняет и географический интерес. Наконец, как подобает воину, его связь с государственным языком, с императором и Империей - более тесная. Будучи греком, он понимает последовательного эллинофила императора Юлиана, о котором еще нет ни одного произведения на латинском языке; будучи греком, он ценит тот факт, что Юлиан высоко ставит образованность и заботится о том, чтобы передать хоть в каком-либо отношении эту традицию дальше и сохранить духовный уровень. В особенности близка его сердцу идея единства греческой и римской культуры[20]; это выражается среди прочего и в его уважении к Цицерону.
Он нейтрален по отношению к христианству. Терпимый в религиозных вопросах, он представляет абстрактный монотеизм, не будучи философом. Античных богов он толкует рационалистически; гении - духи-покровители людей - обладают для него религиозным смыслом. Он уважает и теологию кесаря. Сын своего времени - и в согласии с традицией римской историографии - он верит в предзнаменования (напр. 23, 1, 7) и чудеса (28, 1, 42). Лояльность к Риму[21] и государю для него - бесспорный принцип. Вероятно, это сказалось и на его выборе в пользу латыни. Для miles et Graecus язык войска, администрации и Империи обладает особым обаянием.
Свобода личности - центральная тема для Аммиана. Человек сам управляет своей судьбой; божественная справедливость наказывает злодеяние. Причины упадка Рима кроются в поведении частных людей; их природа - нравственного характера[22]. Отсюда и подробная разработка морального контраста между Галлом и Юлианом. Добродетель государя - лекарство для ран Империи; отсюда исключительная важность Юлиана как exemplum для нашего автора - здесь не следует искать исключительно личную привязанность - и поэтому он создает для этой фигуры особенно богатый греко-римский фон. Настойчивость Аммиана в анализе virtutes и vitia - не только литературный прием, а также не только литературный заменитель недоступного придворного опыта - последний нашему автору как раз и нежелателен.
Соответственно воспитание в глазах Аммиана - великая ценность. Сюда относятся exempla. Каталог доблестей Юлиана напоминает воспитание Сципиона по Полибию. Это, безусловно, одна из сторон римской идеологии Аммиана. Юлиан - как то показывает наш автор - сознательно подражает богам и придерживается традиции прежних хороших государей; кто[23] именно в этом усматривает причины краха этого императора, тот ничего не понял в намерениях Аммиана. Без воспитания и образования наш автор не стал бы историком. Поскольку он изучает этическую позицию цезаря, чтобы понять причины политических событий, характеризовать его как "моралиста" было бы слишком узко. Это историк, который не упускает из виду тот факт, что историю делают люди и что человека делает человеком мысль и нравственное поведение.
Как говорили и другие - в том числе Плутарх и Флор - Рим обязан своим величием сочетанию fortuna и virtus (14, 6, 3). В аммиановской критике римского общества невольно проявляется его вера в Империю; однако он хорошо знает, что Вечный город - в соответствии с историософским образом Флора - прожил все стадии своей жизни от детства до старости[24]. Он метко оборачивает этот образ: седая столица передала управление своим сыновьям, цезарям (14, 6, 4-5). Так преодолевается и заменяется антропоцентрической биологическая схема.
Традиция
Произведение Аммиана попадает из Рима в Галлию, где высшая сенатская аристократия обладает обширными поместьями. Там книги, посвященные Юлиану, вызывают особый интерес, поскольку этот государь имел заслуги перед провинцией; поэтому до нас дошло то, что дошло. Из Галлии список этой части корпуса - книг 14-31-й - попадает в Герсфельдский монастырь. Здесь, вероятно, в IX в., делается копия для монастыря Фульды, единственный наш ранний источник (Fuldensis, Vaticanus Latinus 1873, V; IX в.). Гелений, автор базельского издания (у Фробена в 1533 г.), употребляет ныне утраченную герсфельдскую рукопись, которая охватывала текст до 30, 9. Это издание заменяет для нас Герсфельдский кодекс; для мест, которые отсутствуют в Fuldensis, это вообще единственное свидетельство, прежде всего для полного греческого текста надписи на обелиске. От Hersfeldensis в 1875 г. были обнаружены шесть листов, служивших в деревне Фридевальд недалеко от Герсфельда обложкой для документов (Frag-menta Marburgensia, M). Все остальные рукописи моложе и не обладают самостоятельной ценностью.
Текст, таким образом, основывается на Fuldensis, для дополнений служит издание Геления.
Влияние на позднейшие эпохи
Влияние Аммиана Марцеллина можно обнаружить уже в Historia Augusta[25] - что, правда, предполагает позднюю датировку (ок. 395 г.) этого продукта литературной деятельности.
Влиятельность Аммиана двояким образом связана с влиятельностью Юлиана Отступника: прежде всего произведение обязано своей сохранностью читателям, которые ценят деяния Юлиана. Но затем убедительно набросанный Аммианом портрет оплодотворяет фантазию европейских авторов.
Уже в эпоху поздней античности христианин Пруденций (apoth. 449-454), который должен был чувствовать к Отступнику отвращение как к новому Иуде, находит для него поразительно проникновенные слова, в которых чувствуется отзвук Аммианова восхищения перед полководцем, законодателем и патриотом. Доблести государя в изображении нашего историографа оказывают влияние и на ранний период Нового времени[26]; драма о Юлиане иезуита Г. Дрекселя (1608 г.) хочет оправдать героя. Глубоко религиозный, но на редкость беспристрастный историк ересей Готтфрид Арнольд († 1714 г.) и холодный просветитель Вольтер († 1778 г.) с редким единодушием снимают с Юлиана клеймо отступника.
В XIX в. романтический блеск отступничества, кажется, только увеличивает обаяние героя. Фуке посвящает ему стихи (1816 г.) и новеллу (1818 г.), Эйхендорф - эпос (1853 г.), Феликс Дан - роман (1893 г.). Конрад Фердинанд Мейер († 1898 г.) состязается с прощальной речью (Amm. 25, 3,15-20) императора (Der sterbende Julian)[27], сохраняя при этом свободу от обычного для эпохи вкуса к демоническому; он даже подчеркивает черты нравственно чистого, одухотворенного человека. Это один из немногих читателей, кто понял этос Аммиана. Драма Генрика Ибсена († 1906 г.) Цезарь и Галилеянин (1873) иногда буквально следует тексту Аммиана, вплоть до того, что историк даже появляется в числе действующих лиц. Ибсен пытается сочетать языческий и христианский образ Юлиана, с одной стороны, сравнивая Отступника с Каином и Иудой, а с другой - возобновляя историософскую идею синтеза античности и христианства в "третьей" Империи. Из этого же источника черпает Д. Мережковский († 1941. г.) в своем романе Юлиан Отступник (1895 г., нем. 1903 г.) в трилогии Христос и Антихрист. Интерес к этому образу в XX в. не падает - об этом свидетельствует роман о Юлиане американца Гора Видала (1962/1964).
Независимо от своего императора Аммиан оказывает влияние и как моралист. Его психологическая проницательность и этический интерес не замедлили произвести впечатление на Мишеля Монтеня († 1592 г.). Анекдоты Аммиана живут собственной жизнью и удивительным образом всплывают все вновь и вновь[28].
Аммиан вновь пишет историю, после того как долгое время занимались только биографиями императоров. Его литературное влияние трояко: он моралист, создатель образа государя и драматичный рассказчик. Тот факт, что не только язычники и поэты, но и убежденные христиане и - что самое удивительное - исторические критики не могли избежать обаяния его образа Юлиана, независимо от вопроса о достоверности, неплохо свидетельствует о творческой силе нашего автора.


[1] Norden, Kunstprosa 2, 573.
[2] 14, 6, 7 Симонид; 14, 6, 8 vates Ascraeus, Гесиод; 14, 6, 21 Гомер; 25, 4,19 Арат; список «Sententiae in Form of Quotations» у R. C. Blockley, Appendix G 195.
[3] Критически L. E. Wilshire, Did Ammianus Marcellinus Write a Continuation of Tacitus?, CJ 68, 1972/3, 221—227; H. TranRle 1962, особенно 25—26; зависимость от Тацита подчеркивает L. R. Roselle, Tacitean Elements in Ammianus Marcellinus, Thesis Columbia Univ. 1976.
[4] G. Sabbah 1978, 241—372.
[5] Th. Mommsen, Ammians Geographica, Hermes 16, 1881, 635 сл. (= Ges. Schr. 7.424).
[6] Таковы некрологи Констанция, Юлиана, Валентиниана. Кассий Дион ставил аналогичные пассажи вначале; ср. Leo, Biogr. 236—240.
[7] В характеристике Валентиниана vitia стоят вначале.
[8] Ср. Агесилая Ксенофонта, Аттика Непота.
[9] Как в изображении осады Амиды.
[10] Например, 16, 5, 11; 12; 16, 10, 16; 22, 4, 9; 29, 3, 3; 29, 3, 4.
[11] И с верованиями, например, Юлиана.
[12] G. Calboli 1976; список exempla дает R. C. Blockley 1975, Appendix F 191— 194-
[13] W. Suerbaum ³1977.
[14] Ср. K. W. Jenkins, Theatrical Metaphors in Ammianus Marcellinus, Eranos 85, 1987, 55—63; I. Ulmann, Metaphem in den Res gestae des Ammianus Marcellinus, диссертация, Berlin 1975; R. C. Blockley 1975, Appendix B (метафоры из животного мира).
[15] Ценный стилистический анализ: E. Auerbach, Mimesis, Bern 1946, 56—81 (к Amm. 15, 7).
[16] A. M. Harmon, The Clausula in Ammianus Marcellinus, New Haven, Conn. 1910.
[17] Моральный контраст между Юлианом и такими цезарями, как Галл и Констанций, усилен ради четкости, однако Аммиан (видящий ошибки Юлиана) и сам дает материал для корректур (положительные действия Констанция II: 17,12 сл.).
[18] N. J. E. Austin 1979.
[19] G. Viansino 1977.
[20] C. J. Classen 1972.
[21] Его римский патриотизм проявляется ярче, когда сравниваешь его с параллельными текстами (например, 16,12, 65 — Либаний, or. 18, 62).
[22] Мораль и политика, как и у Тацита, тесно взаимосвязаны: отношения Констанция II и Юлиана напоминают отношения Домициана и Агриколы. Здесь разрабатывается проблема общественной структуры принципата.
[23] H. Drexler 1974,124—136.
[24] Сенека (вероятно, по Варрону) у Lact. inst. 7,15,14—17 а; Flor. epit. praef. 4— 8; Symm. rel 3, 9; R. HAussler, b: Actes du VIP Congres de la FIEC, t. 2, Budapest 1983,183—191; A. Demandt, Der Fall Roms. Die Auflosung des Reiches im Urteil der Nachwelt, Munchen 1984; R Archambault, The Ages of Man and the Ages of the World. A Study of Two Traditions, REAug 12,1966,193—228.
[25] R. Syme 1968; против него A. Momicliano, Ammiano Marcellino e la Historia Augusta, AAT103,1968—1969, 423—436.
[26] H. — G, Nesselrath, Zur Wiederentdeckung von Julian Apostata in der Renaissance. Lorenzo de’ Medici und Ammianus Marcellinus, A&A 38, 1992, 133-144.
[27] Leuchtende Saat, изд. F. Kempter, Engelberg 1951, 68 сл.; E Kempter, C. F. Meyers Ringen…, Engelberg 1954, 28 сл.; кажется, до того на зависимость от Аммиана Марцеллина не было обращено внимания.
[28] G. Javor, Lincoln, Grant, and Whiskey, American Notes and Queries 10,1971, 42—43 (к Amm. 16, 5, 8).

B. Ораторская и эпистолярная проза


Фронтон

Жизнь, датировка
М. Корнелий Фронтон из Цирты в Африке стяжал себе блистательную репутацию как адвокат, оратор и писатель. Будучи уже при Адриане призван в сенат, при Антонине Пие он становится консулом (143 г.) и воспитателем наследников престола Марка и Вера, которые потом докажут свою привязанность к нему. Из-за слабого здоровья он не мог вступить в проконсульскую должность, на которую его прочили. Фронтон переживает свою жену, пять дочерей и внука.
Обзор творчества
Корпус писем состоит из различных групп текстов и приложений. В центре - переписка с цезарями Марком, Вером и Антонином. К этому примыкают несколько писем к друзьям. Трогательна самохарактеристика при описании смерти внука (235). Тщательно отделанные письма посвящены риторическим вопросам (135 V. D. H.) и истории (De bello Parthico 220 V. D. H.). Побочный продукт литературной деятельности - например, Principia historiae (202 V. D. H.) и забавы вроде Laudes fumi etpulveris (215 V. D. H.), Laudes neglegentiae (218 V. D. H), обработки сказания об Арионе (241 V. D. H.), басни о сотворении сна (231 V. D. H.). Некоторые послания написаны по-гречески.
Из утраченных речей важнейшая была направлена против христиан.
Источники, образцы, жанры
В то время и учителя, и ученики шли в библиотеки, чтобы разыскивать и читать произведения Катона Старшего; также идет работа с тетрадями, куда заносятся фразы из древнелатинских авторов (34; 253). Пересказы могут опираться на греческие источники (так, Геродот дал материал об Арионе).
Литературная техника
Культура слова становится стилем жизни и мысли. Школьные понятия вроде prooemium и narratio для увлеченного и увлекательного учителя обретают собственную ценность, личное содержание (какое разочарование, когда ученики позднее вырастают из детской обуви риторики!). Различные стилистические регистры и литературные формы культивируются играя, со вкусом и с удовольствием. Фронтон пишет образно, задушевно и наглядно. Каждый технический прием нужно рассматривать на фоне соответствующих теоретических положений, которые Фронтон усвоил себе вплоть до кончиков ногтей. Его творчество - живое воплощение его учения.
Язык и стиль
Архаизм Фронтона - явление, параллельное тогдашнему греческому аттицизму[1]. И на самом деле наш автор, когда он пишет по-гречески, делает это как аттицист.
Многообразие стилистических регистров, которыми владеет Фронтон, определяется принципом уместности: в судебных речах манера отличается простотой, в эпидейктических - помпезностью; для историографии образцом служит Саллюстий (207-210 V. D. H.).
Образ мыслей I. Литературные размышления
"Враждебность философии" и "архаизм" - лозунги, которые скорее скрывают, нежели обнаруживают жизненный нерв педагогики Фронтона.
Его римский вкус к изысканной форме объясняет непонимание философского обращения его царственного ученика[2]. Здесь чувствуется не только старый спор между философией и риторикой, но и, по-видимому, тихий протест латинского менталитета с его сознательной культурой поверхностности против наступающего века абстракций.
Фронтон рекомендует colorem vetusculum appingere ("использовать в своей живописи краски под старину", 150 V. D. H.), замечает у Цицерона недостаток древнеримских слов (57 V. D. H.) и считает, что от модерниста Сенеки толку мало (153 V. D. H.). Эти стороны мышления нашего автора признаны более чем достаточно. Иногда их гротескно утрируют.
Менее известно следующее: Фронтон хвалит своего питомца за то, что тот в политической речи не употребил ни одного древнелатинского слова. Этим он доказывает свой вкус и должное понимание людей. Архаизация - не причина, а следствие: важнее общий принцип delectus verborum[3]. Он владеет тончайшими семантическими нюансами (например, 260-261 V. D. H.). Фронтон особенно высоко ценит Цицероновы письма к Аттику за чистоту их языка. В конечном счете для него важно слово, наиболее точное в данном случае (verba propria 159 V. D. H.). Это почтенный представитель умеренного аттицизма.
Образ мыслей II
Несмотря на частые насмешки в своих писаниях, он серьезен в оценке риторики как образовательного пути и считает именно ораторское искусство (171 V. D. H.) достойной человека формой пайдейи; философии же охотно предоставляется право быть и оставаться "божественной". Ему непонятна бескомпромиссная серьезность, с которой его питомец Марк Аврелий обращается к философии; можно вспомнить переписку Авзония с ревностным монахом Паулином.
Здесь сталкиваются два мира: Фронтон стремится к действительности в недогматической форме литературно отделанного языка, а не философского понятийного аппарата, как Марк. Мастер красивых слов все еще безраздельно стоит на античной почве. Цезарь Марк - предвестник новой эпохи, которая с большей решимостью поставит истину выше красоты.
Традиция
Остатки трактатов и писем Фронтона были открыты в 1815 г. кардиналом А. Маи. Речь идет о том же самом палимпсесте VI в., который содержит и фрагменты De republica Цицерона (см. выше). Листы его находятся в Милане и Ватикане.
Влияние на позднейшие эпохи
Фронтона необычайно высоко ценили современники и потомки. Это не в последнюю очередь объясняется свойственным ему педагогическим порывом. В их мнении он оказывается вторым после Цицерона, причем равен ему как alter, non secundus, "второй по времени, а не по достоинству" (paneg. 8 (= V) 14, 2). Правда, имя Фронтона в стихотворном примере у Диомеда не обязательно указывает на прямое использование[4].
В первой части Octavius Минуция Феликса, вероятно, таится немало сведений из речи Фронтона против христиан - единственного произведения такого рода на латинском языке, о котором нам известно.


[1] Norden, Kunstprosa 1, 361 сл. с прим. 2.
[2] Fronto 141—149; 151 сл. V. D. H. Необходимые сведения о древнем споре между риторикой и философией у Norden, Kunstprosa 1, 250, 2; впрочем, Марк Аврелий достаточно намучился с оригинальными речами Катона.
[3] 57 сл., 88; 104, 8 сл.; 136, 1 сл.; 146,18 сл.; 144,18,150, 10; 151, 25; 159; 228, 3; 42, 18 V. D.H.
[4] Norden, Kunstprosa 1, дополнение к стр.367.

Panegyrici Latini

Датировка
Для столетнего промежутка 289-389 гг., но прежде всего для 289-321 гг. мы располагаем в виде Panegyrici Latini значимым историческим свидетельством, которое, не обладая преимуществом достоверности, по крайней мере верно духу времени, хотя сборник как таковой и был составлен позднее (см. ниже). Авторы - высокопоставленные чиновники и риторически образованные литераторы; риторы близки ко двору и имеют доступ к таким должностям, как magister memoriae. Однако (мы часто можем наблюдать подобное, например, в Галлии) они сохраняют верность своим школам, не забывают о них и одаривают их.
Обзор творчества
Как самый ранний представитель, роль протагониста исполняет знатный сенатор Плиний (со своей знаменитой речью к Траяну). За ним следуют (в обратной хронологической последовательности) Пакат (Феодосию: 389 г.), Мамертин (Юлиану: 362 г.), Назарий (Константину: 321 г.).
Затем (со своей нумерацией) идут более короткие панегирики без указаний на авторство; этот второй сборник, должно быть, был добавлен в эпоху поздней античности. Порядок также обратный хронологический (311-289 гг.); географически цикл относится в основном к Галлии (Отен и Трир).
Источники, образцы, жанры
Авторы опираются - кроме Плиния Младшего, классика панегирического жанра - на Цицерона, а также на Фронтона. Жанр определяется принципами λόγος βασιλιϰός.
Литературная техника
Inventio в панегириках основывается на категориях, содержащихся в античной "царской речи". Родина, образование, деяния в молодости, добродетели государя - такая рубрикация напоминает жизнеописание, которое, правда, как жанр моложе и наряду с добродетелями упоминает и пороки. Некоторые из этих программных пунктов могут быть обойдены в форме praeteritio. Исторические и мифологические примеры составляют весомую часть литературного декора.
Эстетическая ценность панегириков сегодня оценивается сравнительно высоко; без этих предшественников не могли бы возникнуть гениальные поэтические панегирики Клавдиана, однако разница уровня остается значительной. Тем не менее мы в лице Panegyrici Latini имеем дело с важным литературно-историческим явлением в точке пересечения поэзии и прозы.
Язык и стиль
Латинский язык панегириков изящен. Характерны повышения и понижения тона в характеристиках лиц: maiestas tua, mediocritas mea ("твое величество", "моя посредственность", например, paneg. 6 (VII) 1, 1): свидетельство того, что наша витиеватая титулатура восходит к формам придворной жизни. Поэтические элементы под знаком аффектированной риторики все больше и больше проникают в прозу; следующий шаг приведет к панегирику в стихах. Техника клаузул отработана до совершенства.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Намерение создать сборник образцовых речей сквозит во всем корпусе, особенно в начальном-положении речи Плиния к Траяну. Декларируемая цель опубликованного панегирика - не только похвала государю, но и внушение государственнического умонастроения на риторических занятиях. Что касается пропагандистского характера текстов, то и без этого указания они никого не введут в заблуждение.
Речь Евмения (9, V; 298 г. по Р. Х.) свидетельствует о самовосприятии оратора и осознании его культурной задачи: сделав успешную карьеру при дворе и будучи призван в свою риторическую школу в Отене в качестве руководителя, он просит о том, чтобы его теперь удвоенное жалованье могло быть потрачено на восстановление школы. В заключительной части речи возрождение школы связывается с возрождением государства. Значение образовательных учреждений Галлии можно оценить по их влиянию на латинскую литературу этой эпохи. Косвенно школы эксплуатируют стремление императора окружить себя литераторами.
Образ мыслей II
Моральное и эстетическое осуждение придворной лести и лживости словесных украшений многих панегириков напрашивается само собой. Однако необходимо справедливо отнестись к этим текстам как историческим источникам и произведениям риторического искусства. Речь может признать и идеализировать сложившуюся ситуацию; она, однако, может и намекнуть на ожидания подданных будучи зерцалом государей. Тщательное исследование, почему именно та или иная добродетель властителя оценивается именно здесь выше всего, будет вознаграждено. Языковые штампы могут отражать намерения цезаря, религиозную легитимацию его власти, демонизацию его соперника, идею Рима, образ варварского мира, великую тему conservatio rei publicae, "сохранения государства", и вообще все, к чему стремится конкретная эпоха; речи также позволяют взглянуть на ситуацию в Галлии. Тем не менее более чем понятно отсутствие у потомков интереса к этим эфемерным и не всегда привлекательным продуктам литературной деятельности, относящихся к сфере политических интриг.
Традиция
Три независимых друг от друга класса восходят к одному архетипу[1].
Влияние на позднейшие эпохи
Панегирики мало копируют в эпоху средневековья. Когда начинается Возрождение, их оттесняет на второй план блистательный Клавдиан.


[1] R. A. B. Mynors, изд. 1964, Praefatio.

Симмах

Жизнь, датировка
Кв. Аврелий Симмах (ок. 345-402) происходит из зажиточного и знатного рода и получает в Галлии блестящее риторическое образование. Он занимает высокие должности[1] и как самый значительный оратор своего времени становится поборником по большей части языческого римского сената против христианских императоров. В 382 г. цезарь Грациан изгоняет его из Рима, поскольку он выражал протест против удаления алтаря Победы из Юлиевой курии[2]. Внезапная смерть этого ханжеского и жестокого государя во время неурожая и вызванного им голода (383 г.) ободряет еще сильную языческую оппозицию. Так, в 384 г. Симмах (rel. 3) просит императора Валентиниана II вернуть алтарь и восстановить привилегии языческих жрецов. Но он недооценивает влиятельность епископа Амвросия. Симмах выступает на стороне узурпатора Максима; после его смерти (388 г.) он спасает свою жизнь панегириком императору Феодосию и в 391 г. получает консульство.
Он обменивается мыслями с Авзонием, который посвящает ему стихотворение Griphus temarii numeri.
Обзор творчества
Речи: у нас есть отрывки восьми речей, из которых две - к цезарю Валентиниану I и одна - к молодому Грациану.
Epistulae: 9 книг.
Relationes: донесения городского префекта императору; их можно с полным правом считать десятой книгой писем (ср. корпус Плиния).
Источники[3], образцы, жанры
Симмах лишь в ограниченном объеме знаком с греческой литературой; что касается римлян, он опирается прежде всего на школьных авторов - Теренция, Вергилия, Саллюстия, Цицерона; меньще - на Горация и Лукана. Исторические сведения наш автор черпает по большей части из Валерия Максима, реже - из Цицерона, Ливия[4] и Плиния Старшего. Кроме того, он знаком с творчеством Овидия, Силия, Ювенала, а также Тацита, Фронтона и, вероятно, Геллия. Не следует недооценивать влияние Плиния Младшего, который задает тон не только для панегирического жанра, но и для сборника писем - вплоть до числа книг (9 +1).
Литературная техника
В письмах Симмах придерживается принципа краткости; рассуждения и длинные рассказы отсутствуют. Стилистическая отделка очень тщательна. Автор упражняется в ненавязчивых и элегантных вариациях топосов поздравления, утешения и благодарности. Таким образом его письма менее красочны и индивидуальны, чем, скажем, у Цицерона или Плиния. Благополучие дочери и карьера сына - темы, которые сравнительно с другими более интересуют нашего автора в его переписке. Тем не менее вполне осмысленно угадывать за изысканной вежливостью его писем и более чем осторожным отношением к фактам тонкую сеть человеческих и политических взаимоотношений.
Письма сгруппированы не по хронологическому принципу, их композиция в книгах 1-7 осуществляется по большей части по адресатам.
В Relatio литературная отделка достигает высокой торжественности. Просьба олицетворенного Рима о терпимости дышит вневременным величием: "То, что почитают все, должно быть одним. Мы смотрим на одни и те же звезды, у нас одно небо, один и тот же мир окружает нас. Что до того, на каком пути каждый ищет истину? Тайна слишком велика, чтобы к ней мог вести лишь один путь[5].
Язык и стиль
Словарь писем строго ограничен; несмотря на архаические и современные элементы, чувствуется забота о классичности. Хотя иногда автор показывается в более удобной домашней одежде, письма отделаны очень тщательно.
Стиль оратора Симмаха больше стремится к яркости. Макробий характеризует его манеру как pingue et floridum, "пышную и цветистую", и сравнивает его с Плинием Младшим (Sat. 5.1.7).
Образ мыслей I. Литературные размышления
Симмах признается, что слова в письмах служат общению даже тогда, когда нечего сообщать[6]: о "словах без содержания" не следовало бы говорить. В своих теоретических высказываниях он открыт и модной риторике, и архаизмам. Он дает своему сыну точное наставление - отличать домашнюю одежду писем от риторического облачения речей на публику: там царит maturum aliquid et comicum, "нечто зрелое и комическое", и некоторая neglegentia, "небрежность", а здесь - aculei orationis, "ораторские жала", и arma facundiae, "оружие красноречия", (epist. 7, 9). Нужно признать, что стилистическое различие между письмами и речами основано на сознательном выборе[7].
Образ мыслей II
Поле зрения Симмаха показывает и величие, и ограниченность сенатора: в центре для него - проблемы города и своего сословия; он переоценивает роль Рима и сената в мировой политике. Сословным интересам соответствует и недоверие к новой чиновной и придворной знати и мужественное сопротивление проведению новой цензуры. Нельзя исключить, что в защите старой религии имелись в виду и материальные интересы жречества, однако финансовое значение языческих культов в те времена было столь невысоким, что с этой стороны не удастся бросить тень на характер Симмаха. В противоположность ясной и единой позиции христиан в сенате языческая группа, по-видимому, не отличалась внутренней сплоченностью, даже и с учетом того, что между приверженцами древнеримский религии и сторонниками восточных культов в то время невозможно было провести четкую границу. Тактические соображения заставляют городского префекта - в соответствии со сложившейся ситуацией - искать лишь самую незначительную общую платформу для многообразия существующих мнений. Не стоит удивляться, что принципиальный характер спора за алтарь Победы Симмах скорее стушевывает. Поскольку дело для него не в конфронтации как таковой, он меньше подчеркивает конфликт между старой и новой религией.
Наряду с древнеримскими традициями - такими как идеал свободы и убежденность в ценности римской истории - роль возможной основы согласия могут сыграть и неоплатонические идеи. Константин первым успешно актуализировал присущую этому учению толерантность, проявив терпимость по отношению к христианству. Теперь Симмах со своей стороны взывает о защите древнего культа, тщетно ссылаясь на неоплатоническое представление о многообразии духовных путей: Uno itinere non potest perueniri ad tam grande secretum ("одним путем невозможно дойти до постижения столь великого таинства", ret. 3, 10). Правда, это еще не делает Симмаха философом: он обрывает мысль по-древнеримски: sed haec otiosorum disputatio est, "это досужие рассуждения" (10).
Традиция
Orationes: остатки речей содержатся в том самом Bobiensis rescriptus (VI в.), которому мы обязаны De republica Цицерона и Фронтоном. 27 листов, отведенных Симмаху, находятся в Милане (Ambrosianus Е147 inf.) и Риме (Vaticanus Lat. 5750).
Epistulae: только Parisinus 8623 (IX в.) сохраняет полные заголовки и подразделение на книги. Среди других рукописей выделяется Vaticanus Palatinus 1576 (XI в.). Кроме того, есть флорилегии.
Relationes: основа традиции - три свидетельства: Tegurinus Monacensis 18787 (XI в.), Mettensis 500 (XI в.) и - замена одной из утраченных рукописей - издание С. Геления, Basileae 1549. Третья Relatio, кроме того, дошла до нас в рукописях Амвросия.
Влияние на позднейшие эпохи[8]
Известность третьей Relatio обусловлена прежде всего подробным возражением Амвросия, к которому была приложена речь Симмаха.
Прославленный оратор, чьи письма при жизни читатели вырывали друг у друга из рук, встречает признание и со стороны христианских писателей - например, у своего позднейшего поэтического противника Пруденция и у Сидония, который подражает письмам Симмаха[9].


[1] Pontifex maior (старший понтифик), проконсул Африки, городской префект (384-385), консул (391).
[2] Алтарь, на котором сенаторы возжигали ароматы и возливали вино, был освящен Августом в 29 г. до Р. Х., удален Констанцием II, восстановлен Юлианом и вновь удален Грацианом.
[3] W. Kroll, De Q. Aurelii Symmachi studiis Graecis et Latinis, Breslau 1891.
[4] Литературному интересу Симмаха мы обязаны и сверкой текста Ливия.
[5] Нем. перевод E. Norden, LG 110.
[6] Epist. 1,15; 2,35,2; 2,69; 3, 10; 6, 37.
[7] Epist. 3,11; 3, 44.
[8] G. Polara, La fortuna di Simmaco dalla tarda antichita al secolo XVII, Vichiana NS 1,1972, 250—263.
[9] Prud. c. Symm. 1, 632 о linguam miro verborum fonte fluentem, «о язык, родником словес истекающий дивных»; Sid. Ар. epist. 1, 1 Q. Symmachi rotunditatem, «закругленность Симмаха».

C. Роман


"Проза вымысла" эпохи Средней и Поздней Империи

Здесь достаточно будет сослаться на предварительные замечания о римском романе (выше т. II, стр.1311-1318). Есть точки соприкосновения с историографией (романы о Трое и об Александре) и с агиографией, особенно в иеронимовской форме. Творчество Апулея даже оказало влияние на серьезный автобиографический жанр.


Апулей

Жизнь, датировка
Апулей из Мадавра в Нумидии горд как своим родным городом, где и его отец, и он сам были видными гражданами (apol. 24), так и Карфагеном как культурным центром (flor. 20). Уже в этих фактах отражаются новые процессы: наряду с галлами и испанцами теперь носителями культуры будущего выступают уроженцы северной Африки; двумя поколениями позже Плиния и Тацита крупному писателю не приходится делать карьеру в Риме; возникают самостоятельные, не столь зависимые от столицы культурные ландшафты.
Студенческие годы в Карфагене (flor. 18, 86; 20, 97) венчает учебная поездка в Афины (apol. 27). В Греции Апулея посвящают в различные мистерии (apol. 55, 8). Дальнейшие поездки на Восток поглощают отцовское состояние (apol. 23; met. 11, 27 сл.). Только временно Апулей становится адвокатом в Риме[1].
Затем он снова трудится в Африке. Примерно в 158 г. в Сабрате он предстает перед судом: в Эе Апулей женился на богатой вдове, и теперь его обвиняют в том, что он привлек ее с помощью магии. Блестящая Апология, которая дошла до нас, приводит к оправданию. Затем Апулей перебирается из Эи в Карфаген. Он никогда не занимал никакой государственной должности, но был жрецом культа императора (sacerdos provinciae, Aug. epist. 138, 19) и жрецом Изиды. Он прославился как странствующий оратор. При жизни ему воздвигали статуи; позднее он считался волшебником и чародеем. Апулей писал на двух языках; но сохранились только латинские произведения.
De magia была произнесена при императоре Антонине Пие (apol. 85) и проконсуле Клавдии Максиме (вероятно, в 158 г.). В это время Апулей был уже автором речей, ludicra carmina, "стихотворных забав", и естественнонаучных произведений.
Поддающиеся датировке отрывки из Florida приходятся на шестидесятые годы - при Марке Аврелии и Вере.
За позднюю датировку Метаморфоз - между 180 и 190 гг.[2] - говорит среди прочего тот факт, что один из важных мотивов рассказа о Психее (6, 2, 6; 6, 4, 5; 6, 7, 4) стимулирован рескриптом Марка Аврелия и Коммода (dig. 11, 4,1 сл.; 177 г. по Р. Х.)[3].
Философские работы практически не дают точек хронологической привязки; возможно, они относятся к раннему периоду.
Обзор творчества
Метаморфозы[4]
1: На пути из Коринфа в страну ведьм Фессалию любопытный Луций слушает различные истории о колдовстве.
2: В Гипате он заезжает к Милону. После пирушки, где рассказываются страшные истории, он закалывает трех подозрительных людей.
3: После заседания уголовного суда оказывается, что убитые были винными бурдюками. Луций наблюдает превращение жены своего гостеприимца в филина и просит ее служанку Фотиду превратить в птицу и его. Та берет не ту мазь и превращает его в осла. Разбойники уводят его и используют как вьючное животное.
4: От старухи-служанки разбойников он слышит среди прочего и сказку об Амуре и Психее (4, 28-6, 24).
5: Психею, которой не было позволено видеть своего божественного супруга - мнимое чудовище - завистливые сестры подстрекают понаблюдать за ним во время сна и, если тот действительно чудовище, убить его. Масло, капающее с лампы, пробуждает его, и они должны расстаться.
6: Только после тяжелых испытаний на службе у свекрови Венеры Психея может вернуться к нему. - Осел тщетно пытается убежать с Харитой, одной из уведенных разбойниками девушек.
7: Жених Хариты Тлеполем освобождает и ее, и осла хитростью. Последнему, правда, вскоре приходится молоть зерно на мельнице. В повествование вплетены шванки.
8: После ужасной гибели своего благодетеля осел попадает в руки нескольких жестоких хозяев; немного лучше ему приходится у опустившихся жрецов Кибелы, для которых он возит изображение богини.
9: Осел подвергается многим опасностям. Эпизод с женщиной, обманувшей своего мужа с "покупателем" бочки. От мельника он попадает к садовнику, который проигрывает его солдату.
10: Эпизод безответной любви мачехи к добродетельному пасынку. Осел ведет праздную жизнь у двух братьев - повара и кондитера. Их хозяин выкупает осла и велит обучить его правилам поведения за столом. Одна дама даже влюбляется в него. От публичного содомистского аттракциона осел спасается бегством.
11: В полночь он просыпается на берегу моря у Коринфа, молится владычице неба и наконец обретает избавление: спасительные розы (см. стр.1586) он получает из рук жреца Изиды и посвящает свою жизнь службе богине.
В первых трех книгах Луция многократно предупреждают о возможных последствиях его любопытства (curiositas); книги 4-10 показывают его наказание, а одиннадцатая - освобождение. Значительнейшая из многочисленных новеллистических вставок - сказка об Амуре и Психее.
Apologia или De magia - защитительная речь против обвинения в магии. Завершив вводную часть, Апулей показывает, что он не исполнял никаких магических действий (29-65) и что у него не было никаких мотивов прибегать к колдовству (66 - до конца). Речь - один из источников, дающих сведения о жизни Апулея и античной колдовской практике.
Florida - 23 блистательных отрывка из софистических речей Апулея; эпитоматор сделал эти извлечения предположительно из четырех книг.
De Platone et eius dogmate раскрывает связь платоновского и позднейших учений, возможно, по Альбину или его учителю Гаю. После биографического очерка идут физика (кн. 1) и этика (кн. 2). Для отсутствующей логики сомнительное в своей подлинности сочинение Peri hermeniae (Περὶ ἑρμηνείας), дошедшее до нас отдельно, вряд ли может служить заменой. По содержанию это аристотелевско-стоический трактат.
De deo Socratis стилизировано под речь. Здесь рассматривается учение о добрых демонах - существах, стоящих между богами и людьми[5].
De mundo - космологическо-космографический трактат, который также затрагивает вопрос о кормчем миров. Не свободен от ошибок перевод псевдоаристотелевской книги Περὶ ϰόσμοι. Августин (civ. 4, 2) считает Апулея автором[6].
Под вопросом подлинность Peri hermeniae (см. De Platone), учебника по формальной логике, посвященного теории утвердительного силлогизма.
Утрачены стихотворения, среди которых - гимн Эскулапу на латинском и греческом языке, роман Hermagoras, исторические произведения, речи, естественнонаучные трактаты, произведения о рыбах, о деревьях, о сельском хозяйстве, медицине, астрономии, арифметике, музыке, а также перевод платоновского Федона. Неизвестно, создал ли Апулей энциклопедию[7], но энциклопедический характер его творчества говорит сам за себя.
Неподлинные произведения
Asclepius, перевод герметического откровения, сочетает греческие и египетские представления и пророчествует о гибели языческой религии. Августин считает Асклепия произведением Апулея, Лактанций использует греческий оригинал[8].
Источники, образцы, жанры
Что касается жанра комического романа значительного объема, мы до сих пор знаем практически только латинские его образцы[9]. Метаморфозы - древнейший и полностью сохранившийся длинный латинский роман. Параллельный греческий текст Луций, или Осел, сохраненный в числе произведений Лукиана, намного короче и по всей вероятности восходит к утраченной более длинной греческой версии[10], также использованной и преобразованной Апулеем[11]. У этой последней не было религиозной концовки.
Этот основной капитал дополняется из копилки Милетских рассказов. Соответствующее произведение Аристида Милетского[12] (ок. 100 г. до Р. Х.) в свое время перевел на латинский язык Корнелий Сизенна - именно эту литературу для легкого чтения в 53 г. до Р. Х. обнаружили в походном багаже павших при Каррах (Plut. Crassus 32). Речь идет о комических новеллах, со стилем которых мы знакомы по Декамерону Бокаччо и Facetiae Поджо. Важнейший эпизод, сказка об Амуре и Психее, возможно, восходит к фольклорной традиции.
Вообще античный роман - как и комедия - основывается на вымышленном материале, есть "плод воображения" (πλάσμα), в отличие от остальной, преимущественно мифологической, античной литературы. Важные жанровые компоненты - с внешней точки зрения - чудесное в основной повествовательной линии (здесь - роман об осле) и вставные эпизоды в виде коротких новелл типа "милетских рассказов" (ср. met. 1,1). К числу предков античного романа (что касается повествовательного оформления большого по объему материала) относятся также эпос и историография, прежде всего Одиссея (met. 9,13) и Геродот. Сатирический элемент есть в кинической традиции, но он и без того типичен для Рима.
При поверхностном рассмотрении Метаморфозы можно воспринять как развлекательный роман с добавлением религиозного финала, однако, если принять во внимание литературную технику, возникнет более дифференцированный образ. Контраст между магическим превращением в осла и религиозным избавлением наводит на мысль, что роман нужно воспринимать как аллегорическое чудесное повествование с религиозно-пропагандистской тенденцией и одновременно как аллегорическую автобиографию; правда, это только одна сторона произведения. В любом случае, несмотря на автобиографическую оболочку, его нельзя истолковать как роман о становлении личности героя, поскольку ослу вовсе не свойствен нравственный прогресс[13].
Апулей обыгрывает и юридические[14] источники, ведь теперь - эпоха расцвета римской юриспруденции.
Из Платона Апулей перевел Федона; в традицию Апологии его речь встраивается уже по заглавию; Тимей в конечном счете стоит за космологической частью трактата De Platone, правда, последний непосредственно примыкает к среднеплатонической школьной традиции. Аналогично обстоит дело с De deo Socratis.
De mundo - вольный перевод из псевдо-Аристотеля. Уже у оригинала есть стоически-поучительный налет, напоминающий Посидония. Главы 13-14 о ветрах взяты из Геллия (2, 22). Автор украшает свой перевод цитатами из Вергилия.
Спорный в своей подлинности трактат Peri hermeniae основывается в конечном счете на Аристотеле, но свидетельствует и о знании позднейшей перипатетической и стоической логики.
Литературная техника
Прием "повествования от первого лица" создает впечатление присутствия и повышает тем самым убедительность рассказа. Более того, роману, автор которого симпатизирует рассказчику, он придает "автобиографическую" ноту, подготавливающую серьезный финал. Образ Луция написан с участием; он не служит только предметом насмешки; его простодушие - в отличие от облагороженного отражения Психеи, - не проявляется эксплицитно, оно только имплицитно.
Убедительность рассказа, кроме того, подкрепляют: обстоятельное самопредставление рассказчика, показания независимых свидетелей и вообще наглядность изображения (ἐνάγρεια), включая временную и пространственную привязку рассказа. Элемент evidentia, "очевидности", а одновременно и полновесная опора действия - вставные описания: по поводу группы Актеона (met. 2, 4 сл.) Апулей подчеркивает (в отличие от Овидия, met. 3,138-252) лейтмотив curiositas[15]. Есть и еще описания: дворец Амура (met. 5,1) и пещера разбойников (met. 4, 6): мрачное место заточения и божественная резиденция контрастируют друг с другом, что соответствует функции вставной новеллы об Амуре и Психее, которая должна утешить похищенную Хариту.
Апулей дал в своем романе около двадцати более кратких вставных новелл. Все они связаны с основной сюжетной линией. Самая длинная, сказка об Амуре и Психее, построена так, что она в деталях отражает ошибку[16], страдание и избавление Луция.
Лейтмотив, объединяющий различные сцены романа, - неудача самоизбавления: старание осла самостоятельно овладеть спасительными розами имеет столь же дурные последствия, как и для Психеи вынужденное созерцание ее божественного супруга (met. 5, 22-23). Контраст между безуспешными попытками (как met. 3, 27) и подлинным избавлением (met. 11, 12-13) литературно просчитан.
Весь роман пронизывает мотив роз[17]. У него два аспекта: эротический и мистический. Розы - атрибут празднества любви (met. 2,16, 2) и Венеры (met. 6,11, 2), roseus - эпитет физической привлекательности (met. 2, 8,13; 2,17, 5; 4, 31, 2). Под знаком розоперстой Авроры начинается третья книга, где сообщается о превращении[18]. С другой стороны, Луцию приходится поедать розы, чтобы спастись. Между провалившейся попыткой самостоятельно сорвать розы (3, 27) и настоящим избавлением с помощью жреца Изиды (11, 12 сл.) есть случаи, когда осел добровольно отказывается от роз, чтоб спасти собственную жизнь (3, 29, 16; 4, 2). Тонко вплетенный в повествование мотив отражается и в сказочной вставке: достаточно вспомнить о розовой крови Психеи и о цветах небесной свадьбы (6, 24, 7).
В некоторых аспектах повествовательная техника сопоставима с эпической и историографической. Изящна пародия на традиционное эпическое сравнение коня (7,16, ср. особенно Verg. Aen. 11, 492-497). Когда осел изображает более благородных мифических животных - быка Дирки, овна Фрикса, Арионова дельфина и даже Пегаса (6, 27-30), это граничит с травестией.
Характерна для латинского романа второстепенная роль сентиментального - это отличительный признак греческого жанра - и тонкое, слегка ироничное обращение с традиционными мотивами. Такая ирония не предполагает противоположность прямому смыслу, она лишь слегка ставит его под вопрос. Пародия как таковая тоже иногда воспринимается слишком прямолинейно: ведь роман Апулея среди прочего - диалог с литературной традицией, но он не исчерпывается пародией.
Искусно выстроенную последовательность в рассказе, служащую одновременно и косвенным средством характеристики, можно рассмотреть на примере Фотиды. Сначала воспроизводится благоприятное впечатление, которое девушка произвела на Луция; темные предчувствия даны только слабым намеком (2, 6). Затем речь - пока косвенно, но все более отчетливо - идет о физической привлекательности; Фотида в шутливой форме предостерегает Луция (2, 7). Следующая фаза - описание лица и волос и поцелуй в лоб (также не без предостережения со стороны Фотиды); наконец - объятия с пророческим словом peril и согласие на встречу вечером (2, 8-10).
Примесь развлекательных, захватывающих и даже пикантных эпизодов относится к числу особенностей религиозной позднеантичной литературы - развлекательной и пропагандистской; есть даже христианские примеры[19]. Апулей делает из этого тривиального жанра высокую литературу.
В Апологии и Флоридах автор демонстрирует суверенное владение риторикой. Она вовсе не отсутствует в De deo Socratis, произведении, которое было метко названо "риторическим образчиком"[20]. Флориды - независимо от того, сам ли Апулей сделал отбор, - важный шаг на пути к становлению эссеистики как литературного жанра.
Язык и стиль
Латынь - родной язык Апулея; не следует воспринимать буквально реплику рассказчика (met. 1, 1) о том, что он с трудом пишет на чужом языке. Апулей, которому свойствен плавтовский вкус к слову, создает в высшей степени дифференцированный искусственный язык с особенно богатым словарем - у него насчитывается более 250 однократных новообразований. Наряду с архаизмами и поэтическими оборотами он употребляет и слова повседневного обихода. Так, просторечны, например, manduco (met. 6, 31 "обжора") или corium crassum (met. 6, 26 "толстая кожа"). Насыщена смыслом метафора examurcare (met. 4,14): чтобы получить хорошее масло, нужно удалить подонки. Метафоры из военной сферы (бросается в глаза применительно к матроне met. 7, 6 decimo partus stipendio, "десятью кампаниями деторождения") и области права живут полнокровной жизнью: при выборе пути для бегства осел с девушкой осуществляет процесс viae herciscundae ("тяжбы о дороге", met. 6, 29). Из области эпитетов отметим morsicantes oculi ("пожирающие глаза", met. 2,10). Все это служит определенным литературным целям на различных уровнях - с намерением украсить текст, придать ему серьезное либо комическое звучание. Например, сообщение о встрече Психеи с Паном (met. 5, 25) благодаря архаической лексике приобретает "деревенский" характер[21].
Употребление лексики многопланово; ирония присутствует повсюду. Ее не всегда так просто уловить, как, скажем, при обозначении разбойников mitissimi homines ("в высшей степени кроткие люди", met. 6, 26). Часто приходится учитывать платоновское значение слова; так, permulcere (1,1) прежде всего означает развлечение (ср. Macr. somn. 1, 2, 8); возможно, оно восходит также к успокоительному заклинанию (ἑπᾴδειν) в смысле платоновского Федона 77 e[22]. Луций и Фотида - связанные друг с другом говорящие имена, намекающие с легкой иронией на инициационную символику света (напротив, псевдо-Лукиан дает девушке прямолинейное имя Палестра). В последней книге учащается употребление мистериальных выражений (особенно плотно met. 11, 23). Традиционные понятия получают религиозное перетолкование: служение как истинная свобода (met. 11,15), внешний и внутренний свет и тьма (met. 11, 22 noctis obscurae non obscuris imperils, "не темными темной ночи повелениями").
Стиль Метаморфоз отличается цельностью; его признаки - образное богатство и благозвучие[23]. Вторая софистика[24], эта своеобразная смесь риторики и философии, способствует победе красочного, "азианийского" стиля: это новая фаза развития после домициановского классицизма. Апулей - "самый большой любитель рифмы среди античных писателей"[25]. Нередки у него антитезы; они могут служить целям религиозного увещевания: neque vocatus morari nec non iussusfestinare deberem ("ни приглашенный медлить,, ни без повеления спешить я не был должен", met. 11, 21, 5). Четко проявляется ритмика клаузул[26]. Многие существенные черты Апулеева стиля концентрируются в самопредставлении Изиды (met. 11, 5)[27]. По сравнению с гимнами Изиде[28] можно оценить значимость формальных принципов изящной прозы для апулеевской переработки.
От произведения к произведению стиль меняется[29]: ясная манера Апологии иногда напоминает Цицерона; возвышенная предметная проза философских трактатов нередко достигает риторических высот, но в целом отличается гораздо более "деловым" характером, чем в романе или даже во Флоридах. Стилистические различия осложняют установление подлинности.
Признаки стилистического развития от "неклассической" акцентуированной клаузулы в философских трактатах - если предположить раннее время их написания - к более строгому обращению с клаузулами в безусловно позднем романе уже отмечали[30]. Выделение хронологических и жанровых стилистических различий только начинается.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Писатель Апулей - перфекционист по убеждению. В девятом отрывке Флорид он пишет о тщательности и добросовестности, потребных для духовной продукции, и он, Апулей, в этой сфере добился большего, чем Гиппий - в ремеслах. Поэтому можно воспринимать только как грандиозное самоуничижение то, что во введении к Метаморфозам он встраивается в традицию "Милетских рассказов" - тривиальной литературы[31]. Он думает при этом о переносе греческого жанра в латинскую языковую среду. Его цель, правда, не только поразить (ἔϰπληξις), но и доставить удовольствие (laetebaris: met. 1,1; ἡδονή). То, что развлечение не единственная цель, становится совершенно понятно только в последней книге.
Образ мыслей II
Внутренняя цельность - насколько свойственна она мышлению нашего автора? В Апологии Апулей различает два вида любви, земную и небесную: первая связывает, вторая - освобождает. Эта мысль открывает и подступ к Метаморфозам.
Апулей, конечно, не философ в прямом смысле слова. Его философские произведения, не являющиеся строго научными, свидетельствуют о проникновении в философскую мысль религиозной струи. Автор представляет Вторую софистику, он - нечто среднее между "homo religiosus", "африканским Сократом"[32] и "шоуменом". По сравнению с академиком Цицероном видно изменение платонизма: скепсис уходит на задний план, а приоритет отдается вере. Религия - также и венец философского поиска.
Поэтому Апулей самоопределяется как philosophus Platonicus (apol. 10; 64; flor. 15, 26). Рассказчик в его романе происходит с материнской стороны от "знаменитого философа" Плутарха (met. 1, 2). Curiositas Луция вовлекает его в "слишком земное"; он пытается проникнуть в те области, которые закрыты для человека. В сохранившемся греческом тексте Луций, или Осел curiositas (περιεργία) - лишь одно из средств характеристики[33], у Апулея это качество становится лейтмотивом всего произведения. При этом Фотида играет роль магического мистагога в отрицательном смысле; превращение в осла - перверсия инициации. Жажда знаний героя сначала распространяется на магию, якобы ключ к познанию иного мира. Но описанные в романе события - суд над его взглядами[34].
Религия Изиды оказывается sobria и purissima religio, "трезвой" и "чистейшей"; по Плутарху (Dels, et Osir. 352 a-c) она свободна от предрассудков (δεισιδαιμονία) и самонадеянного любопытства (περιεργία, curiositas). Изида - всевидящая и озаряющая богиня (met.,11,15). В мистериальном посвящении после времени созерцания философия достигает своего венца[35]; для Плутарха (ibid. 382 cd), как и для Апулея (met. 11, 23 node media vidi solem candido coruscantem lumine, "среди ночи я увидел солнце, блистающее ясным светом"), посвящение сходно с внезапным просветлением в духе седьмого письма Платона (344 b); Апулей изображает божественный опыт Платона как внезапную вспышку в густой темноте (Socr. 3). Не известно, полемизировал ли он с христианством.
До сих пор мы мало говорили о боге, который для Апулея относится к числу важнейших: deus Risus, "бог Смех". У Апулея хорошее чувство юмора. Его произведение предназначено для того, чтобы опровергнуть предрассудок северных стран, будто философия и религия несовместимы с наслаждением.
Традиция
Бокаччо завладевает рукописью из Монте Кассино, ныне Mediceus Laurentianus plut. 68, 2 (F), XI в., содержащий кроме Тацита (апп. п- 16; hist. 1-5) три основных произведения Апулея. Этот кодекс, который, как доказывают подписи, восходит к утраченной позднеантичной рукописи конца IV в. - архетип нашей традиции для Метаморфоз, Апологии и Флорид.
Другую группу образуют Socr., Ascl., Plat, и mund. Для этих произведений архетип утрачен. Ценен и происходящий из Cues Bruxellensis 10054/6 (B), XI в., и Nederlandensis Leidensis Vossianus 4°10 (N), XI в.; в основном рукописи распадаются на три класса, среди которых первый не обладает полным преимуществом[36].
Влияние на позднейшие эпохи
Двойственность традиции соответствует и истории воздействия. Более широкая сохранность философских трактатов - в том числе и апокрифов - соответствует их значению в эпоху средневековья; роман, более привлекательный для Нового времени, повис буквально на волоске[37].
Позднеантичные и средневековые авторы серьезно воспринимают Апулея как философа-платоника[38], так что, скажем, Макробий (somn. 1, 1) удивляется тому, что тот же самый автор написал еще и роман. Без сомнения, Апулей проделал предварительную работу для восприятия платонизма на Западе, и не только своими удобочитаемыми латинизациями; в его исполнении платоническое содержание в оболочке религий избавления без труда воспринимается христианами и пересаживается на новую почву. В литературном отношении сочетание автобиографической формы и религиозного обращения в Метаморфозах - важный стимул написания христианских Исповедей.
Демонология De deo Socratis обладает определенной прелестью для христиан эпохи поздней античности и средневековья; превращения (например, Апулея в осла) для серьезного Августина объясняются не физически, а психологически - как демоническое наваждение (civ. 18,18)[39]
Приписанный Апулею трактат Peri hermeniae- звено в цепочке формально-логической традиции от школы Аристотеля и стоиков до латинского Запада.
Иоанн из Солсбери († 1180 г.) начинает свой обзор античной философии с Пифагора и заканчивает его Апулеем (Policratus 7). В XII в., когда с новой энергией пытаются понять природу, Бернард Сильвестр черпает свои философские познания во многом и из Апулея[40].
Боккаччо († 1375 г.) знаком с литературными произведениями Апулея и заимствует пикантные новеллы для Декамерона[41]. С наступлением Нового времени на первый план, оттеснив Апулея-философа, выходит Апулей-рассказчик.
Даже его стиль на какой-то момент становится предметом подражания: в противоположность цицеронианству или квинтилиановской эклектике начиная с Бероальда Старшего († 1505 г.) появляется архаизирующее "апулеянское" течение.
Боярдо († 1494 г.) переводит Метаморфозы на итальянский язык; за ним следуют переложения на французский Гийома Мишеля (1517; напечатано в 1522 г.), на немецкий Иоганна Зидера (1538 г.) и на английский Т. Эдлингтона (1566 г.). Творчество Апулея не замедлило оплодотворить плутовской роман Нового времени: Дон Кихот Сервантеса († 1616 г.) воскрешает Апулеевы приключения с бурдюками, Simplicissimus Гриммельсхаузена († 1676 г.) подчеркивает простодушие Психеи даже и в заглавии, Жиль Блаз Лесажа († 1747 г.), как и Луций, попадает в плен к разбойникам, а Лафонтен († 1695 г.) поэтизирует фарсовую новеллу в Contes et nouvelles en vers (ср. особенно met. 9, 5-7); написанный им в форме диалога (частично в стихах) роман Les amours de Psyche et Cupidon мило высмеивает женские слабости. Английская стихотворная версия сказки (1637 г.) принадлежит перу Шекерлея Мэрмиона († 1639 г.). Новолатинский писатель, приверженец Лютера Иоганн Людвиг Праш (| 1690 г.) в традиции раннего аллегоризирования рассказа о Психее создает в Регенсбурге одноименный образ как иллюстрацию души, которая, преодолев искушения мира, восходит на небеса[42]. В эпоху Гете был создан еще и сегодня популярный немецкий перевод Метаморфоз Августа, (фон) Роде (| 1837 г.).
Александр Пушкин († 1837 г.) оценивает нашего автора великолепным афоризмом: "Читал охотно Апулея, / А Цицерона не читал". В средней и северной Европе, обнаружившей в Амуре и Психее своеобразное внутреннее напряжение между аскетически-христианской и чувственно-языческой культурой, часто скрещиваются пути литературы и изобразительного искусства (Канова, Торвальдсен). Для Генриха Гейне († 1856 г.) и Конрада Фердинанда Майера († 1898 г.) Психея становится предметом лирического воплощения, для датчанина Фредерика Палудана-Мюллера († 1876 г.) - драматического, а для Роберта Хамерлинга († 1889 г.) - эпического. Спасение пловчихи в новелле Теодора Шторма († 1888 г.) Психея обусловлено met. 5, 25. В Англии эта сказка привлекает блистательные умы: Элизабет Баррет Браунинг († 1861 г.), Уильяма Морриса († 1896 г.)[43] и Уолтера Пэтера (| 1894 г.)[44]. Гюстав Флобер († 1880 г.) улавливает у Апулея "запах ладана и мочи, зверство в сочетании с мистицизмом"[45]. Шагреневая кожа Оноре де Бальзака († 1850 г.) дальше от Апулея, чем короткие романы (De verliefde ezel и Psyche) короля нидерландских поэтов Луи Куперуса (| 1923 г.), чей утонченнейший музыкальный язык близок Апулею[46].
Влияние нашего автора охватывает весь творческий диапазон от эстетических вершин и до фольклора. С распространением текстов умножается его воздействие на народную сказку, приводящее в отчаяние исследователей ее источников.


[1] Apul. met. 11, 26; 28; 30; flor. 17, 77.
[2] P. G. Walsh 1970, Appendix II.
[3] G. W. Bowersock, Zur Geschichte des romischen Thessalien, RhM 108, 1965, 277—289, особенно 282, прим. 31.
[4] Золотой осел (Aug. civ. 18, 18, 1) — вероятно, данный читателями одобрительный заголовок, который Августин принял за подлинный.
[5] О материале: Плутарх,Degenio Socratis; Aug. civ. 8,14—22; о способе изобра–женин: Max. Tyr. or. 8 сл. Hobein.
[6] За подлинность: F. Regen 1971; колеблется J. Redfors 1960.
[7] O. Jahn, Uber romische Encyclopadien, BSG, 1850, phil. — hist. Kl. 2, 263—287, особенно 282.
[8] Неподлинны также De herbaram medicaminibus (virtutibus), De remediis salutaribus, Physiognomonia. Однако Апулей знаком с физиогномикой (flor. 3; 15).
[9] Новые перспективы открывает фрагмент романа об Иолае, см. N. Holzberg 1986,75—77; 126; теперь см. S. Stephens, J. Winkler, Ancient Greek Novels. The Fragments, Princeton 1995 (Iolaus: crp. 358—374)1 P. G. Walsh 1970, который считает Луция образцом для Апулея, делает из этого слишком далеко идущие выводы о римской оригинальности.
[10] «Луций из Патр» (у Фотия, cod. 129); H. van Thiel (1971, 40—42) принимает версию об авторе — представителе Второй софистики середины II в. по Р. Х. (возможно, Феникс или Филакс из Гипаты); о Лукиане думает (в духе B. E. Perry) N. Holzberg, Apuleius und der Verfasser des griechischen Eselromans, WJA 10, 1984, 161—177.
[11] То, что роману «Луций из Патр» был дан заголовок Метаморфозы, с чисто теоретической точки зрения ничего не значит для характера зависимости. В Луции есть неясности, которые делает понятными только Апулей. Необщепринятая точка зрения (Апулей как автор и длинного греческого романа) W. Dilthey, Festrede Univ. Gottingen 1879,12.
[12] О романе: Phot. cod. 166.111 b; Macr. somn. 1,2, 8; из Аристида, вероятно, четыре рассказа о супружеской неверности в кн. 9.
[13] Ошибочно E. Paratore, La novella in Apiileo, Palermo 1928, как и W. Wittmann 1938 и H. Riefstahl 1938, особенно 33—36 и 95—125.
[14] О шуточном характере таких элементов: H. Maehler 1981.
[15] A. Wlosok 1969, 73 сл.
[16] А также curiositas: met. 5, 6, 6; 5,19, 3; 6, 20, 5; 6, 21, 4.
[17] von Albrecht, Prosa 203, прим. 18.
[18] О символике таких вступлений: Heinze, V. e. T. 366—370.
[19] Ср. Деяния Павла и Феклы.
[20] J. Tatum 1979,130.
[21] L. Callebat, L’archaisme dans les Metamorphoses dApulee, REL 42,1964, 346— 361; C. Roncaioli, L’arcaismo nelle opere filosofiche di Apuleio, GIF 19,1966, 322— 356; о языке и стиле см. также Р. Neuenschwander, Der bildliche Ausdruck des Apuleius von Madaura, диссертация, Ziirich 1913; P. Medan, La latinite d Apulee dans les Metamorphoses, Paris 1925; M. Bernhard 1927; L. Callebat, Serrno cotidia–nus dans les Metamorphoses dApulee, Caen 1968; von Albrecht, Prosa 197—206; K. Krautter 1971,115—122; L. Callebat, La prose dApulee dans le De magia. Elements d’interpretation, WS NF18,1984,143—167; C. Strub 1985.
[22] C. Schlam 1970.
[23] M. Bernhard 1927, 255—258.
[24] Norden, Kunstprosa 600—605.
[25] K. Polheim, Lateinische Reimprosa, Berlin 1925, 206.
[26] M. Bernhard 1927, 249—255.
[27] J. Tatum 1979,156 сл.
[28] W. Peek, Der Isishymnus von Andros und verwandte Texte, Berlin 1930; V. F. Vanderlip, The Four Greek Hymns of Isidorus and the Cult of Isis, Toronto 1972.
[29] Lofstedt, Syntactica 303—305.
[30] F. Regen, GGA 229,1977, особенно 188 с прим. 9 сл.; об «акцентуирующих» аспектах прозаического ритма: В. Axelson, Akzentuierender Klauselrhythmus bei Apuleius, DePlatoneund De mundo, Lund 1952 (см. там же лит.).
[31] C. S. Wright, «No Art at All». A Note on the Prooemium of Apuleius’ Metamorphoses, CPh 68,1973, 217—219.
[32] J. Tatum 1979,105-134.
[33] По крайней мере 15; 45; 56, то есть в самые важные моменты.
[34] P. G. Walsh 1970,180.
[35] A. Wlosok 1969, 72 сл. (curiositas); 81—84 (философия).
[36] Теперь см. Beaujeu, изд., Apulee, opuscules philosophiques… et fragments; Paris 1973, XXXV—xlv; кроме того, G. Augello, Studi apuleiani. Problemi di testo e loci vexati delle Metamorfosi, Palermo 1977; F. Regen, Der codex Laurentianus, plu–teus 51, 9. Ein bisher vernachlassigter Textzeuge der Apuleischen Schrift De deo So–cratis, Gottingen 1985; cp. также L. Pepe, Un nuovo codice di Apuleio del sec. XI (Bibl. Comun. Assisi n. 706), GIF 4,1951, 214—225.
[37] С Золотым ослом погибли бы и крупные произведения Тацита; параллельные случаи хрупкой традиции — любимцы Нового времени Лукреций и Катулл; о влиянии на позднейшие эпохи: E. H. Haight, Apuleius and his Influence, New York 1927; Ph. Bruneau, Illustrations antiques… de Lucien (и Апулей), BCH 89, 1965, 349—357; C. Dempsey, The Textual Sources of Poussin’s Marine Venus in Philadelphia (Apuleius), JWI 29, 1966, 438—442; K. Krautter 1971 (о Бероальде); C. Moreschini, Sulla fama di Apuleio nella tarda antichita, в: Romanitas et Christia–nitas. Studia J. H. Waszink, Amsterdam 1973, 243—248; A. Scobie, The Influence of Apuleius’ Metamorphoses on Some French Authors 1518—1843, Arcadia 12,1977,156— 165; V. C. Lopez, Apuleyo у Cervantes. Unidad у pluralidad en el mundo antiguo, Actas dei VI congreso espanol de estudios clasicos (Sevilla 1981), Madrid 1983, t. 2, 199—204; J. F. D’ Amico, The Progress of Renaissance Latin Prose: The Case of Apu–leianism, Renaissance Quarterly 37,1984, 351—392; L. Bocciolini Palagi, Suggestio–ni apuleiane nella Mandragola di Niccolo Machiavelli, A&R NS 31,159—170.
[38] Например, Aug. civ. 4, 2 (o mund. как произведении Апулея); 8, 14—18 (о Socr.); 8, 23—26 (об Ascl. как произведении Апулея); 18,18 (о met.); ср. также главы, посвященные Отцам Церкви.
[39] Phantasticum (способная к представлению душа, которая во время глубокого сна покидает тело) другим видна как бы в телесной оболочке.
[40] De mundi universitate; см. B. Stock, Myth and Science in the Twelfth Century, Princeton 1972, 20.
[41] Dec. 7, 2 (met. 9, 5—7); 5,10 (met. 9, 22—28).
[42] Psyche cretica; нем. перевод Leipzig 1705.
[43] The Earthly Paradise.
[44] Marius the Epicurean.
[45] Conte, LG 569.
[46] Отметим также Карла Микеля с его обработкой апулеевского материала «Das Halsgesicht».

D. Специальная и образовательная литература


1. Авторитеты римской школы


Специальная литература эпохи Средней и Поздней империи

Грамматики и метрики
Велики заслуги грамматиков в сохранении непрерывности в античном и средневековом образовании. Потому на их занятия следует обратить внимание и историку литературы. Известные ученые IV-VI вв., ставшие столпами школьной традиции, стоят на плечах многочисленных предшественников, в свою очередь продолжающих дело ученых эпохи ранней Империи и поздней республики.
Л. Цезеллий Виндекс - вероятно, в правление Адриана - занимается древней латынью; из его Antiquae lectiones (произведения, композиционно выстроенного по буквам) до нас дошли выдержки у Кассиодора.
Кв. Теренций Скавр - самый авторитетный грамматик в правление Адриана. Среди прочего он комментирует Горация. К сожалению, сохранились только два малых трактата De orthographia. Скавр испытал варроновское влияние, Утрачена его полемика с Цезеллием.
От Велия Лонга до нас дошла работа об орфографии.
Г. Сульпиций Аполлинарий из Карфагена - наставник Гел-лия; его ученые труды в эпистолярной форме погибли; сохранились Periochae к Теренцию.
К концу II в. нужно приурочить творчество грамматиков, которых не упоминает Геллий, но позднее их цитируют с уважением:
Эмилий Аспр (возможно, ок. конца II в.) написал комментарии (утраченные) к Теренцию, Саллюстию и Вергилию. Приписываемые ему Artes неподлинны. Его высоко ценили Донат, Авзоний и Августин.
К той же эпохе относится творчество Флавия Капра; произведения, известные под его именем, в этой форме, по-видимому, не были им написаны. Это мост между Пробом и использовавшим его Юлием Романом. Еще Присциан ценит его высоко.
В конце II в. жил, вероятно, и Статилий Максим, который исправил речи Цицерона и отметил для него (и для Катона) лишь один раз встречающиеся слова (singularia).
Геления Акрона (возможно, ок. 200 г.) используют Юлий Роман и Порфирион. Утрачены его комментарии к Теренцию (Ad.; Eun.) и Горацию. Сохранившиеся псевдоакроновские схолии к Горацию Порфирион дополняет по Светонию и другим источникам, в том числе и по Акрону.
Помпоний Порфирион (вероятно, начало III в.) - автор дошедшего для нас в сокращенном виде школьного комментария к Горацию. Для комментатора важны не столько реалии, сколько манера, грамматические конструкции и поэтическая красота; комментарий дает представление и об античном школьном литературоведении.
Г. Юлий Роман (примерно III в.) - источник Харисия; утраченные Ἀφορμαί были посвящены частям речи, падежам и орфографии. В каждом конкретном случае изложение общего правила сопровождалось алфавитными списками слов с подтверждающими толкование цитатами. Харисий, который во Многом обязан ему своей ученостью, был единственным, надо полагать, кто его использовал.
Сацердот (конец III в.) в сохранившихся текстах рассматривает вопросы грамматики и метрики, он, похоже, внес свой вклад в краткую форму изложения этих предметов в поздней античности[1]; произведение Юбы о метрике (самое раннее конца II в.) до нас не дошло.
Ученик Сацердота - Коминиан[2], который обогащает схему школьной грамматики (что-то вроде извлечений из Скавра) элементами, заимствованными у Реммия Палемона, чтобы дать нечто новое и начинающим, и уже сделавшим определенный прогресс. Произведение Коминиана растворяется в труде Харисия, оказавшего влияние на средневековую науку под именем Коминиана.
Ноний Марцелл
Африканец Ноний Марцелл живет после II и до V в.: он использует Апулея и Геллия; Присциан упоминает Нония.
Его (очевидно, незаконченный, и, наверное, изданный посмертно) суммарный труд De compendiosa doctrina в 20 книгах[3] или "главах", не одинаковых по объему, подразделяется на более длинную языковую (кн. 1-12) и более короткую предметную часть (13-20). 16-я книга (об обуви) утрачена.
В первой части особенно велика четвертая книга (она одна занимает средний том тойбнеровского трехтомника). Ее тема - многозначность слов, которые расположены в алфавитном порядке (per litteras). Тот же самый композиционный принцип господствует в книгах 2 и 3.
Во второй части автор отдал предпочтение композиции по тематическим областям: корабли (кн. 13), одежда (14) и ее цвета (17), посуда (15), пища и питье (18), оружие (19), обозначения родства (20); эта книга - самая короткая - занимает полстраницы.
Предмет словарной статьи, как правило, определяется или объясняется синонимом; затем идут (кроме 20-й книги) подтверждающие цитаты из древнелатинских авторов (их список внушает уважение)[4]; также привлекается склонный к архаизации Вергилий, но не "новомодный" Катулл. Даже если иногда Ноний работает неряшливо, мы обязаны ему бесценными цитатами, прежде всего из Луцилия, Варрона и драматических поэтов; к сожалению, отрывки из произведений - в соответствии с лексическим характером труда - по большей части очень коротки. Как промежуточный источник свою роль сыграл Гелл ий.
У пресловутой глупости Нония[5] есть своя хорошая сторона: в последовательности цитирования авторов проявляется удивительная закономерность. Точное исследование достаточно последовательно соблюдаемой методы извлечений у Нония[6] даст точки привязки приведенных отрывков в оригинальном контексте. Сначала в каждой главе Ноний следует специальным грамматическим сочинениям и заимствует оттуда леммы и отдельные примеры. Затем он дополняет леммы по 41 изданию римских авторов, среди которых есть и грамматики.
Произведение предназначалось для сына писателя в качестве руководства и таким образом вписывается в древнеримскую традицию. Уже сам выбор примеров показывает, что Ноний относится к числу архаистов.
Атилий Фортунациан
Метрика Атилия Фортунациана[7] - компендиум для некоего образованного молодого человека, который хочет стать оратором. Автор черпает свой материал из Цезия Басса.
Марий Викторин
Г. Марию Викторину в силу большой значимости его творчества (в том числе для богословия и философии) будет посвящена отдельная глава (стр. 1755-1766).
Элий Донат
Элий Донат[8] (Рим, середина IV в.) - вероятно, самый знаменитый римский грамматик. Он стал наставником Европы и благодаря своему ученику Иерониму, которому он успешно привил бациллу классического образования.
Первая книга Ars Donati (так называемая Ars minor) - элементарный курс о восьми частях речи (разновидностях слов) в форме вопросов и ответов. Остальные три книги (кн. 2-4: Ars maior) подробнее: в них рассматривается учение о звуках, частях речи (здесь есть отличия от Ars minor), а также неправильностях и красотах речи.
Совпадения с Диомедом и Харисием указывают на общие источники.
Ars, латинский учебник для поздней античности и средневековья, обязана своим успехом прежде всего формальному совершенству[9]. Здесь нет ни одного случайного слова. Язык свободен от свойственной эпохе напыщенности. Краткость сочетается с пониманием главного. Присциан, Кассиодор и Исидор входят в благодарную аудиторию Доната. Комментарии пишут Сервий, Кледоний, Помпей, Юлиан Толедский (VII в.) и автор Commenta Einsidlensia (IX или X в.).
Другое образцовое произведение Доната (сохранившееся в рамках двух различных корпусов неодинаковой ценности) - комментарий к Теренцию (отсутствует только Haut), Он опирается на лучшие источники (Проб, Аспр), дает нужные сведения об исполнении и постановке и сопоставляет текст с оригиналами.
От комментария к Вергилию мы располагаем посвящением, жизнеописанием Вергилия и введением к Эклогам[10]; материал из него, кажется, вошел в Scholia Danielina[11]. Иероним сообщает остроумную реплику великого грамматика: Pereant, qui ante nos nostra dixerunt ("пусть пропадают пропадом те,, кто сказал наше раньше, чем мы", Hier. in eccles. 1, 9).
Харисий
Флавий Сосипатр Харисий[12] пишет, вероятно, во второй половине IV в. в Константинополе. Он посвящает обильный сведениями труд своему сыну, чтобы привить ему хорошую латынь, несмотря на очевидно неримское происхождение.
Из пяти книг его грамматики полностью сохранились вторая и третья, первая и четвертая - в испорченном виде. Традиционный дидактический материал (как мы видели уже у Коминиана) обогащается за счет дополнительных источников. Харисий включает стилистику и метрику в грамматику; книга 5 (Idiomata) в зачаточном виде содержит сравнение латинского и греческого синтаксиса.
Харисий открыто называет свои источники, из которых ой заимствует очень широко: Юлий Роман и в особенности Коминиан; есть среди них и Палемон. Своим обращением с источниками Харисий до некоторой степени дает "геологический срез" латинской грамматической традиции. В эпоху средневековья его цитируют по большей части под именем "Коминиан".
Диомед
Диомед живет позже Харисия и также пишет для читателей римского Востока. Его влиятельная грамматика (вероятно, ок. 370-380 г.) включает три книги: 1-я - восемь частей речи (разновидностей слов), 2-я - основные понятия, грамматику и стилистику[13], 3-я - метрику и поэтику. В отличие от Харисия, Диомед стремится к внутренней цельности, что затрудняет исследование источников.
Диомед цитирует Скавра, Проба и Светония; он использует также Харисия и Доната. Капр дает ему, вероятно, ученые цитаты в первой книге.
Абзац De poematibus - по наметкам Харисия с его метрическим приложением - представляет собой самую обширную жанровую систематизацию со времен Квинтилиана (inst. кн. до). В качестве источников предполагают Светония и Варрона[14].
Наряду с полным вариантом на позднейшие поколения оказывает воздействие краткая редакция (кн. i) под именем Валерия Проба.
Сервий
Сервий - видный римский грамматик; Макробий выводит его в ученом диалоге, действие которого разыгрывается в 385 г.
Его комментарий к Вергилию, использующий мощную и долговременную традицию, на первом плане рассматривает грамматические и риторические вопросы, что иногда сужает перспективу; однако голос Сервия заслуживает внимание в вопросах интерпретации чаще, чем мы ожидали бы. Убежденность в том, что Вергилиево знание мира и вещей всеобъемлюще, Сервий разделяет с Макробием. Ученый материал из других источников (среди которых и Донат) добавляется в так называемые Scholia Danielis.
Сервий комментирует также Ars minor и maior Доната. Подлинность метрических произведений и собрания глосс под вопросом.
Фульгенций
Фабий Планциад Фульгенций, чей родной язык - ливийский, живет позднее Макробия. Тождество с епископом Руспийским († 532 г.), уважаемым богословом, оспаривается на основании того, что для последнего нигде не засвидетельствовано имя Планциад, а также потому, что мифограф располагал лишь весьма скромными интеллектуальными ресурсами.
В нашем распоряжении четыре произведения: аллегорические истолкования мифов в трех книгах Mythologiae и Expositio Vergilianae continentiae secundum philosophos moralis. Фульгенций оказывает влияние на ватиканских мифографов; в особенности актуальным в эпоху средневековья и Ренессанса окажется сравнение Энеиды с человеческой жизнью. Древние слова объясняет Expositio sermonum antiquorum[15]. Произведение De aetatibus mundi et hominis подразделяет всеобщую историю по 23 буквам на 23 эпохи, причем каждый раз автор избегает соответствующей буквы в посвященном этой эпохе тексте[16]. Аллегореза Фиваиды Стация неподлинна.
Присциан
Присциан из Кесарии в Мавретании преподает латинский язык в Византии при цезаре Анастасии (491-518). Он поддерживает связи с римской аристократией, в том числе и Аврелием Симмахом. Свой главный труд, Institutiones grammaticae в 18 книгах, он посвящает консулу Юлиану.
Эта самая крупная и значимая латинская грамматика включает (редкость и в Новое время) также и синтаксис[17]. Здесь можно обнаружить (поскольку круг читателей - греки) и сравнительное языкознание в зачаточном виде. Обильны ценные примеры из латинской литературы до Ювенала. Присциан сам говорит, что он пользуется учением Геродиана и Аполлония, и дополняет его из специальной латинской литературы. Незаменимый материал восходит среди прочего и к Капру. Присциан обладает силой суждения и относительной независимостью мысли[18]. Его произведение с полным правом стало основополагающим[19].
Риторы
Аквила Роман[20] (вторая половина III в.) пишет сухой компендиум учения о фигурах. Определениями он обязан греческим теоретикам (Аквила называет Аристотеля, но использует Александра Нумения). Примеры по большей части он черпает из Цицерона. Позднее Аквила послужит источником для Марциана Капеллы.
Арузиан Мессий[21], аристократ, к концу IV в. готовит для риторических занятий сборник грамматических конструкций из великих авторов. Избранные цитаты обогащают наши знания об утраченных произведениях, например, Истории Саллюстия.
Хирий Фортунациан (вероятно, IV в.) сочиняет риторический катехизис[22], который позднее использует Кассиодор. Сульпиций Виктор[23] и Юлий Виктор[24] пишут компендиумы.
Гриллий, которого цитирует Присциан, - автор комментария к De inventione Цицерона. Фавоний Евлогий (в 385 г. мы застаем его в Африке) комментирует Сои Сципиона, уделяя внимание теории чисел и музыки. О риторике пишут также Юлий Севериан и Эмпорий.
Писатели-антиквары
Геллию в силу его значимости будет посвящена отдельная глава (стр. 1612-1619).
О дне рождения (De die natali) пишет Цензорин (238 г. по Р. Х.). Ученый трактат содержит ценный материал, по большей части из вторых рук.
Музыка
Вместе с текстом Цензорина до нас дошел так называемый Fragmentum Censoring вероятно, относящийся ко II в. Здесь в сжатой энциклопедической форме речь идет о космологии, геометрии, ритмике и метрике (старейший сохранившийся документ). Он поучителен и для истории музыки. См. также ниже: Августин, стр.1834; Боэций, стр.1869.
Сельское хозяйство и медицина
Из произведения Кв. Гаргилия Марциала (вторая половина III в.) о сельском хозяйстве сохранились извлечения в Medicina Plinii (см. ниже).
По всей видимости, к IV в. относится книга о хозяйстве vir inlustris Palladius[25] Рутилия Тавра Эмилиана. В противоположность Колумелле автор отказывается от риторических украшений. За введением (книга об основных элементах сельского хозяйства - воздухе, воде, земле и усердии[26]) идут еще двенадцать: предписания и рецепты распределены по месяцам. Не только риторика, но и теоретическая систематичность предшественников отданы в жертву практичности и привязке к месту и времени[27]. Как и у Колумеллы, есть и дополнительная книга в стихах. Палладий рассуждает об облагораживании деревьев в элегических дистихах - не слишком подходящей для предмета форме. Он часто цитирует Колумеллу, возможно, из вторых рук; основной источник, - вероятно, Гаргилий Марциал и - для сельскохозяйственных построек - извлечение из Витрувия, сделанное М. Цетием Фавентином. Это близкое к реальной практике произведение часто читают и копируют в эпоху средневековья.
Точно так же к IV в. относится творчество ветеринарного писателя Пелагония[28], источника Вегеция.
Medicina Plinii[29] - фармацевтическое извлечение из Плиния (вероятно, IV В.); от произведений врача Виндициана[30], которого упоминает Августин, мы располагаем только фрагментами.
Флавий Вегеций Ренат, vir illustris (примерно 383-450 гг.) - автор Digestorum artis mulomedicinae librv[31]. Из источников он ценит Колумеллу и Пел агония; у Хирона и Апсирта он не обнаружил ни ума, ни стиля, что никак нельзя поставить ему в вину.
Теодор Присциан (видимо, африканец, ок. 400 г.) пишет Euporista; галл Марцелл, magister officiorum, начальник императорских канцелярий при Феодосии, - автор De medicamentis, С. Плацит De medicamentis ex animalibus, врач Кассий Феликс (447 г.) - De medicina.
Важнейший латинский медицинский писатель позднеантичной эпохи Целий Аврелиан[32] живет до Кассиодора, предположительно, в V в. Сохранились три книги De passionibus celeribus vel acutis и пять книг De passionibus tardis sive chronicis. Источник - значительный автор Соран, которого Целий называет methodicorum princeps, "первым из знатоков метода". Латинский писатель в основном переводит и иногда вставляет цитаты из Цицерона и Вергилия. Композиция отличается ясностью; описания симптомов и диагнозов точны. Автор говорит о лекарствах, но не называет дозировку. Он подвергает критике методы и учения ранних врачей. Целий уделяет внимание латинскому воспроизведению терминологии; его словарь и за пределами профессионального языка богат новообразованиями. В эпоху средневековья его труд имел практическое применение.
Остальные позднеантичные переводчики медицинской литературы иногда известны по имени (Мустион), иногда анонимны (переводы из Гиппократа, Галена, Диоскорида, Орибасия).
Землемерное и военное искусство
Позднеантичные громатики - Агенний Урбик, Иннокентий и Эпафродит.
От Вегеция (см. выше) дошло также 4 книги о военном искусстве[33]. Он сам не специалист в предмете и черпает свои сведения из Катона Старшего, Цельса, Фронтина и военного юриста Патерна. Его личный вклад ограничивается сопоставлением и формулировкой. Евтропий (консул, 450 г.) осуществляет сверку его произведения; оно было весьма распространено в эпоху средневековья.
Относится к поздней античности и анонимный трактат De rebus bellicis[34]. Автор, вовсе не обладающий военным опытом, владеет зато прозаическим ритмом и применяет свою устрашающе современную фантазию к изобретению жутких военных машин.
География
Collectanea rerum memorabilium Г. Юлия Солина (середина III в.) начинаются с Рима и его древней истории. За трактатом о человеке идет описание Земли (Европа с Востока на Запад, затем Африка и Азия). Источники - Плиний, Мела и, вероятно, Светоний. Солин стремится, чтобы его описания доставляли удовольствие. В эпоху поздней античности и средневековья его много читали.
Кулинарное искусство
Кулинарное искусство представлено так называемым Апицием (IV-V в. до Р. Х.).
Библ.: см. выше разд. Римская специальная литература, т. I, стр.624- 635.


[1] P. L. Schmidt, HLL 5, § 522, 3.
[2] P. L. Schmidt, HLL 5, § 523,1.
[3] Труды в 20 книгах, кроме того, мы обнаруживаем у Феста, Геллия и Исидора.
[4] Плавт, Лукреций, Невий, Акций, Помпоний, Новий, Луцилий, Энний, Турпилий, Пакувий, Цицерон, Варрон, Саллюстий, Афраний, Вергилий, Теренций, Сизенна, некоторые грамматики.
[5] Fatuus ille, «этот дурак» (R. Bentley к Hor. sat. 1, 2,129); книгу 9 Schanz, LG 4,1,143, 2 называет «особенно поучительным примером глупости Нония», вероятно потому, что уже в начале род. п. мн. ч. на — ит описывается как «винительный падеж единственного числа вместо родительного множественного». Впрочем, Ноний ни в коей мере не является специалистом по индоевропейскому языкознанию.
[6] Издание: W. M. Lindsay, 3 тт., Lipsiae 1903; лит.: W. M. Lindsay, praef. XV— XIX; W. M. Lindsay, De fragmentis scriptorum apud Nonium servatis, RhM 57, 1902, 196—204; W. M. Lindsay, De citationibus apud Nonium Marcellum, Philolo–gus 64, 1905, 438—464; W. Strzelecki, Zur Entstehung der Compendiosa doctrina des Nonius, Eos 34, 1932—1933, 113—129; W. Strzelecki, RE 17, 1936, 882—897; A. Coukke, Nonius Marcellus en zijn Compendiosa doctrina, диссертация, Louvain 1936— 1937; L. Rychlewska, Tragica II, Wroclaw 1954, 124—141; W. Strzelecki, Ein Beitrag zur Quellenbenutzung des Nonius, ADAW13,1959, 81—90; M. Folkerts, KIP 4,1972, 153—154 (лит.); P. L. Schmidt, в скором времени HLL 6, § 615.
[7] GL 6, 278—304 Keil.
[8] Донат: издания — Artesr. GL 4, 353; 367—402 Keil; Comm.: P. Wessner, Lipsiae 1902—1905; лит.: P. Wessner, RE 5, 2,1905,1545—1547; K. Barwick (cm. сл. прим.).
[9] Справедливо L. Holtz 1981, 95 против К. Barwick, Remmius Palaemon und die romische ars grammatica, Philologus suppl. t. 15, 2, Leipzig 1922, и, который полагает это случайностью.
[10] Этот комментарий не следует путать с менее влиятельным, принадлежащим перу Ти. Клавдия Доната (конец IV в.); издание последнего: Н. Georgii, 2 тт., Lipsiae 1905—1906.
[11] азвитие темы: U. Schindel, Die lateinischen Figurenlehren des 5. — 7. Jh. und Donats Vergilkommentar (mit zwei Editionen), Gottingen 1975.
[12] P. L. Schmidt, HLL 5, § 523, 2.
[13] Ритмика клаузул (напоследок рассмотренная Сацердотом) образует переход к метрике.
[14] P. L. Schmidt, HLL 5, § 524.
[15] К цитатам Фульгенция исследователи относятся недоверчиво.
[16] Так же поступают Нестор в своей Илиаде и Трифиодор в своей Одиссее.
[17] M. Baratin, La naissance de la syntaxe a Rome, Paris 1989.
[18] Малые произведения Присциана: De figuris numerorum; De metris fabularum Terentii; Praeexercitamina; Institutio de nomine et pmnomine et verbo; Partitiones duodedm versuum Aeneidos principalium; под вопросом принадлежность ему труда Liber de accentibus; стихотворения: панегирик Анастасию и латинская версия Периегетики Дионисия Периегета.
[19] После Присциана творят его ученик Евтих, комментатор Теренция Евграфий, глоссографы.
[20] Издание: C. Halm, Rhet. lat. min., Lipsiae 1863, 22; к Аквиле примыкают Руфиниан (О фигурах в предложении) и анонимный писатель.
[21] Издание: GL 7, 449 Keil.
[22] Издание: С. Halm, Rhet. lat. min., Lipsiae 1863, 81.
[23] Издание: C. Halm, ibid. 313.
[24] Издание: C. Halm, ibid. 373.
[25] Издание: J. C. Schmitt, Lipsiae 1898.
[26] Усердие здесь соответствует четвертой стихии — огню.
[27] Связь с годовым циклом, конечно, входит'в сельскохозяйственную сферу и у ранних авторов (напр., Георгики Вергилия).
[28] Издание: М. Iнм, Lipsiae 1892 (с индексами).
[29] Издание: V. Rose, Lipsiae 1875.
[30] Издания: G. Helmreich, в своем издании Марцелла, Lipsiae 1889, 21; V. Rose, издание Теодора Присциана, Lipsiae 1894, 484.
[31] Издание: E. Lommatzsch, Lipsiae 1903.
[32] Издания: E. Drabkin (ТП), Chicago 1950; G. Bendz, I. Pape (ТП), 2 тт., Berlin 1990 и 1993; индексы у: J. C. Amman, изд. Amsterdam 1709; лит.: G. Bendz, Emendationen zu Caelius Aurelianus, Lund 1954.
[33] Издание: C. Lang, Lipsiae 1869.
[34] Издание: E. A. Thompson (ТК), A Roman Reformer and Inventor, Oxford

Геллий

Жизнь, датировка
Авл Геллий[1], родившийся ок. 130 г., получает хорошее грамматическое и риторическое образование в Риме. Его учителя - Сульпиций Аполлинарий, Антоний Юлиан и Т. Кастриций. Он также слушает знаменитого софиста Фаворина Арльского. В Риме его избирают судьей. По крайней мере 165-167 гг. он проводит в Афинах[2], встречается с Кальвизием Тавром, главой платоновской Академии, и приобретает дружбу великого мецената Ирода Аттика. Там он принимает решение написать свой труд. К числу его друзей относится Фронтон[3]; установлены точки пересечения с Лукианом и Апулеем.
Около 170 г. выходит в свет сборник Noctes Atticae[4]. Название дали длинные зимние ночи в сельской мастерской недалеко от Афин, где он был начат. Эта научно-популярная, поучительная и развлекательная книга отражает атмосферу литературного салона II в., - времени, когда культура стала последовательно двуязычной.
Источники, образцы, жанры
Геллий приводит выдержки из почти 275 авторов. Больше всего он цитирует Катона, Варрона и Цицерона. Часто Цицерон дает цитаты из древнеримских авторов или побуждает нашего автора искать дополнительные справки. Многие сведения - при всей оживленной инсценировке - восходят к промежуточным источникам (например, 9, 4 из Plin. nat. 7, 9-12). Однако следует поверить Геллию, что кроме вторичных текстов он штудировал и оригинальные. При всем при том ему мы обязаны самыми красноречивыми фрагментами из Катона, Цецилия Стация, Клавдия Квадригария и многих других.
К числу оригиналов относятся в исторической области анналисты, Варрон, Непот, Гигин, Светоний. Юридический материал он черпает из Лабеона, Капитона, Масурия, Целия Сабина. Естественнонаучные сведения ему дают Аристотель, Плиний, Плутарх, лингвистические и литературные - Варрон, Нигидий, Веррий, Проб, Корнут, Гигин. Современным писателям он охотнее предоставляет слово, чем цитирует их книги.
Noctes Atticae можно причислить к популярному тогда жанру пестрой смеси. Геллий состязается среди прочего и с утраченной Разнообразной историей (Παντοδαπὴ ἱστορία) Фаворина Арльского[5]. Как чтение для собственных детей Noctes Atticae принадлежат к жанру ad filium. Однако это не систематический учебник, а одновременно и развлекательная, и поучительная книга, чья открытая форма в некоторых отношениях напоминает стоико-киническую диатрибу[6]. Это делает Noctes Atticae предтечей современной эссеистики, а также таких произведений, как Schatzkastlein И. П. Гебеля. Прежде всего речь идет о "литературе, которая хочет быть литературным вождем"[7], то есть рассчитана на публику, жаждущую, при наличии библиотек, образования.
Литературная техника
Мы имеем дело не с энциклопедией[8], а с miscellanea, собранием кратких эссе. Пестрота и беспорядочность - программа. Однако дидактические намерения следует воспринимать серьезно. Ориентиры для читателя - как названия глав и содержание - становятся общепринятыми благодаря Геллию[9]. Характерно и относящееся к способу рецепции предисловие. Автор каждый раз кратко представляет своего персонажа читателю. Литературные портреты - прежде всего учителя Геллия, Фаворина - написаны сколь искусно, столь же захватывающе. Колебание между прямой и косвенной речью оживляет реферат. Геллий - в отличие от большинства античных авторов - стремится к точному цитированию, причем он не чуждается труда искать в библиотеках старые рукописи для проверки. В соответствии с духом современной двуязычной культуры он приводит длинные греческие тексты в оригинале.
Геллий в состоянии сочинять краткие занимательные новеллы[10] и обрамлять их лаконичным прологом и заключительной "моралью". Его литературная техника в некоторых отношениях предвосхищает эмблематику (см. разд. Влияние на позднейшие эпохи)[11].
Сообщаемые сведения он искусно привязывает к определенным четко описанным ситуациям и лицам, чрезмерной же основательности сознательно избегает. Приемы инсценировки превращают учебу в "опыт" и дают нам одновременно представление о жизни тогдашней литературной элиты.
Язык и стиль
Геллий заботится о точности своей речи. При этом архаизмы он использует как ориентиры. Двуязычность культуры его времени отражается в многочисленности греческих цитат. Если более пристально читать его на первый взгляд простые тексты, можно ясно увидеть стремление к филигранной стилистике, создавая которую автор тщательно учитывает звучание и значение каждого слова и достигает общего яркого впечатления.
Образ мыслей I. Литературные размышления[12]
Геллий хочет дать своим детям подобающее его рангу общее образование. Основная черта его книги - дидактическая. Образованному человеку, как его себе представляет Геллий, подобает знать римские обычаи, установления, право, но прежде всего - латинский язык. Обращение с языком должно быть основано на моральной и интеллектуальной добросовестности. Поиск источников хорошей латыни объясняет (и ограничивает) архаические предпочтения автора[13]. Эти последние в свою очередь служат критерием его литературных суждений.
Однако двуязычность культуры той эпохи предохраняет Геллия от слепого преклонения перед Римом: при всей симпатии - скажем - к Цецилию Стацию наш автор открыто признает превосходство Менандра.
Образ мыслей II
Noctes Atticae- зеркало тогдашнего знания и любознательности. Правда, автор разделяет мнение Гераклита, что многознание уму не научает (praef. 12); поэтому он особенно стремится подчеркнуть важное. При этом он не отказывается и черпать в отдаленных источниках.
Обсуждаемые темы[14] включают общество, конфликты долга, проблему поколений, диалектику игры и действительности, право, язык, литературу, технику. Все вновь и вновь поднимается вопрос о сопоставлении греческой и римской культуры. В этом отношении Геллий занимает промежуточное положение между Плутархом (другом его учителя Фаворина) и Макробием.
Традиция[15]
Традиция книг 1-7 основывается на превосходном, но сегодня с трудом читаемом палимпсесте (A) Palatinus Vatican us 24 (A; V-VI в.: для отрывков из книг 1-4), с другой стороны - на Vaticanus 3452 (V; XIII в.), Parisinus 5765 (Р; XII-XIII в.) и Leidensis Gronovianus 21, olim Rottendorfianus (R; XII в.).
Восьмая книга утрачена. Традиция книг 9-20 распадается на три класса. Первый (F) представляет недавно открытый очень хороший Franequeranus Leouardensis, Prov. Bibl. van Friesland 55 (F; начала IX в.).
Второй класс (γ) представлен Vaticanus Reginensis (Danielinus) 597, (O; IX в.) и независимыми от O рукописями: Leidensis Vossianus ("minor") F. 112 (X; X в.; начинается с 10 кн.), Vaticanus Reginensis 1646 (Petavianus; П; XII в.), Florentinus Bibl. Nat. J. 4. 26, olim Magliabechianus 329 (N; XV в.).
Третий класс (δ) образуют: Parisinus 8664 (Q; XIII в.), Leidensis Vossianus ("maior") F. 7 (Z; XIV в.) и Fragmentum Bemense 404 (B; XII в.[16]) с продолжением в Leidensis B. P. L. 1925.
Издатели Геллия считают F, γ и δ равноправными и в сомнительных случаях всегда придерживаются чтения большинства.
Более молодые рукописи, которые содержат все книги, кроме утраченной восьмой, интерполированы. В первых семи книгах они идут рука об руку с VPR, в позднейших с у, только Gottingensis Cod. Ms. Philol. 161, XV в. относится к δ. Тем не менее этим поздним спискам мы обязаны заголовками глав к 8-й книге и последними сохранившимися параграфами 20-й книги. Начало предисловия и конец последней книги утрачены. Лакуна в начале 7-й книги восстанавливается по Лактанцию (epit. 24). Полезны для восстановления текста и ранние читатели - Макробий, Ноний и Иоанн из Солсбери[17].
Влияние на позднейшие эпохи
Лактанций заимствует у Геллия мысли о сущности провидения, Августин - целую главу о стоическом учении об аффектах (civ. 9, 4; Gell. 19,1) и хвалит Геллия как vir elegantissimi eloquii et multae ас facundae scientiae, "мужа с изящнейшей манерой письма, даром слова и обильными сведениями". В Historia Augusta (жизнеописание Проба) реплика Катона о греческом и римском почитании героев сообщена Геллием. Аммиан Марцеллин (IV в.) основательно изучил нашего автора и заимствовал не только отдельные выражения, но и целые главы и структурные модели. Макробий сочиняет родственный Геллию труд, но в систематическом порядке, средневековье любит Геллия. Иоанн из Солсбери († 1180 г.) знаком с его творчеством. Геллий утоляет свойственное XV--XVII столетиям стремление к фактам так же, как и их моральный интерес. Полициано († 1494 г.) со своими Miscellanea (1489 г.), пролагающими путь филологии, явно пишет в традиции литературной смеси. Бальдассарре Кастильоне († 1529 г.) начинает третий раздел своего Cortegiano - как Геллий Noctes Atticae - вычислением размеров тела Геркулеса (Gell. 1,1). Гартманн Шедель прославляет нашего автора в своей Weltchronik (1494 г.). Эразм († 1536 г.) выписывает в Epistola nuncupatoria к Apophthegmata (1531 г.) главу из Геллия (13, 19), не называя источник, - распространенное отношение использовавших текст, что осложняет исследование рецепции. В другом месте Эразм дает недвусмысленно высокую оценку нашему автору (Adagiorum Chiliasi, 4, 37). Геллий есть и в списке прочитанных книг Мишеля де Монтеня († 1592 г.), мастера эссе. То, как Геллий излагает энниеву басню о хохлатом жаворонке (Gell. 2, 29), предвосхищает эмблематическую литературу: крылатое слово - образный рассказ - мораль. Фрэнсис Бэкон († 1626 г.) развивает мысль, что авторитет мешает человеку самостоятельно знакомиться с вещами, приняв ее из рук Геллия (12, 11, 7), который один только и сохранил изречение Veritas Temporis filia, "Истина, дочь Времени" (Novum Organumi, 84). В первый адвент 1641 г. в Лейпциге был основан Collegium Gellianum (ср. 18, 2), где каждое воскресение после службы в церкви обсуждались филологические вопросы[18].
Геллий сохранил ценные остатки древнелатинской литературы и изысканные подробности из литературоведения и языкознания, философии, истории и правоведения. К радости часто примешивается изумление геллиевым что и как. Поэтому потомки с неблагодарностью, свойственной молодым, назвали его pecus aurei velleris, "бараном с золотым руном". Однако его влияние не ограничивается деталями: ему, например, мы обязаны понятием "классического" (19, 8, 15; ср. 6, 13) и объяснением таких плодотворных в будущем слов, как proletarius[19] (16,10) и humanitas (13,17). "Геллиево в Геллии"[20] - возможно, та ловкость, с которой он подводит читателя к ключевым местам оригинала и в конечном итоге заставляет забыть посредника, человека второго ряда (mea mediocritas 14, 2, 25)[21], который, как хороший педагог, делает себя ненужным.


[1] В эпоху средневековья имя заменяется на Агеллий.
[2] W. Ameling 1984.
[3] Авл Геллий сравнительно далек от императорского двора; на это, а также на признаки африканского происхождения обращает внимание M. T. Schettino, Questioni di biografia gelliana, GFF 8,1985, 75—87.
[4] Из го книг утрачена только восьмая. Из запланированного продолжения (praef. 23 сл.) предположительно ничего не вышло.
[5] Истолкование точек соприкосновения с Элианом (вторая половина II в.), Афинеем (ок. 200 г.), Диогеном Лаэртием (вероятно, нач. III в.) в деталях представляет сложности.
[6] Hirzel, Dialog, 2, 259.
[7] H. Berthold 1980, 48.
[8] Во всяком случае с «самой свободной разновидностью энциклопедии»: L. Mercklin, Die Citiermethode und Quellenbenutzung des A. Gellius in den Noc–tes Atticae, JKPh, Suppl. 3, Leipzig 1857—1860, 633—710, особенно 694.
[9] Cp. уже Plin. nat. 1, выше, т. II, стр.1250.
[10] О правде и вымысле взвешенно L. A. Holford—Strevens 1982.
[11] Эмблематика: о сочетании загадочного изображения и его истолкования с помощью motto или эпиграммы см. Andreas Alciatus, Emblemata (Augsburg 1531), важно и для культуры барокко.
[12] Ср. R. Marache 1952; G. Maselli 1979; Р. Kuklica, Literarisch–asthetische Bemerkungen des A. Gellius, GLO 13—14,1981—1982 (недооценка филолого–риторического подхода).
[13] Поэтому Геллий отклоняет все слишком необычное и устаревшее: Vive igitur moribus praeteritis, loquere verbis praesentibus, «итак, живи нравами, которые были прежде, по говори словами, которыми говорят сейчас»', ср. также L. Gamberale, Alcu–ne tendenze deH’arcaismo lessicale. A proposito di Gell. 1,10 e altro, AION (ling.) 8,1986,71-94.
[14] Cp. S. Whiteley 1978.
[15] Основополагающая работа: P. K. Marshall, изд. 1968, Praef.; ср. также B. Munk Olsen (см. библиогр.).
[16] За 1135 вместо 1173: L. A. Holford—Strevens, A Misdated Ms. of Gellius, CQ29, 1979, 226—227.
[17] См., однако, J. Martin, Uses of Tradition: Gellius, Petronius, and John of Salisbury, Viator 10,1979, 57—76 (Иоанн черпал только из антологии).
[18] H. Berthold 1985,13.
[19] Cp. D. J. Gargola, A. Gellius and the Property Qualifications of the proletarii and the capite censi, CPh 84,1989, 231—234.
[20] H. Berthold 1980,48.
[21] Cp. Veil. 2,104, 3; Val. Max. 1 praef.; Stat. silv. 5 praef.

Макробий

Жизнь, датировка
Амвросий Макробий Феодосий живет в начале V в. Тождество с Макробиями, известными из других источников, остается под вопросом; вероятно, он был praefectus Italiae430 г. (cod. Theod. 12, 6, 33). Авиан посвящает ему свои басни. Сам он адресует свой грамматический трактат некоему Симмаху, может быть, сыну оратора.
Обзор творчества
Нужно назвать три произведения: на первом месте - Saturnalia в 7 книгах, литературный симпосий; затем комментарий к цицероновскому Somnium Scipionis, трактат, вместе с которым до нас дошел текст Цицерона; наконец, грамматический трактат, известный только по извлечениям: De differentiis et societatibus Graeci Latinique verbi. Он отвечает потребностям культуры, чья двуязычность ведет не к усреднению, но к усложнению.
Источники, образцы, жанры
Источники Saturnalia, где переработано немало ученых сведений, наряду с антикварами и толкователями Вергилия - прежде всего Геллий и Плутарх, которых он, однако, не упоминает. Иногда он поправляет Геллия; проблема источников сложна. Не следует ни переоценивать, ни недооценивать начитанность Макробия. По содержанию произведение относится к жанру литературной смеси. Эстетический образец среди прочего - Пир Платона; эта форма уже, правда, давно служит оболочкой для ученого содержания[1]. Комментарий на Сон Сципиона пропитан неоплатонической философией. Макробий ссылается на Порфирия и Плотина, которого он - наряду с Платоном - относит к числу корифеев философии. De differentiis наводит на мысль о Ῥηματιϰόν Аполлония, а также о Геллии, о каком-либо труде, родственном Капру, и о глоссариях.
Литературная техника
Литературная техника Сатурналий выдержана в духе философского диалога. Оболочка напоминает платоновскую: разговор пересказывает человек, который слышал его от свидетеля. Действие начинается накануне Сатурналий и продолжается вплоть до третьего дня праздника, причем каждый день разговор ведется в доме одного из его участников. В главной части, где речь идет о Вергилии, как и в диалогах Цицерона, темы распределяются по собеседникам и обсуждаются в длинных связных речах. Что касается вступления и его технических приемов, то посвящение сыну со времен Катона и De officiis Цицерона стало прочной римской традицией. Как и в риторических трактатах последнего, участие в диалоге видных римлян лишает обсуждение специфически школьного характера и придает ему общечеловеческую значимость; наряду со знаменитым Симмахом здесь фигурирует, напр., и представитель Никомахов. Сервий - единственный специалист, и его присутствие делает уместным рассмотрение подробностей.
Язык и стиль
Макробий намеревается по возможности переносить в свой текст оригиналы в неискаженном виде[2]. Многочисленны греческие цитаты. Автор относится к числу того незначительного меньшинства образованного класса на Западе, которое еще знает греческий язык.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Литературные размышления затрагивают прежде всего собственное творчество: по сравнению с другими источниками Макробий хочет не блистать красноречием, а давать знания (praesens opus non eloquentiae ostentationem sed noscendomm congeriem pollicetur, praef. 4). Таким образом, он следует традиции, знакомой нам по римской специальной литературе[3]. При этом сведения должны сообщаться не в беспорядке, а как органическое целое (in ordinem instar membromm cohaerentia, ibid. 3). Это касается как формы, так и содержания его произведения.
Второй - и более весомый аспект - понимание Вергилия. Поэт предстает знатоком всех областей науки[4], он сравнивается с творящей природой и обладает свойствами, присущими, в иных случаях, только богам. В таких репликах важны, с одной стороны, шаги к пониманию человеческого творчества, предвосхищающие концепции Нового времени, с другой - высокая оценка дидактической ценности литературных произведений. Во всех деталях слову поэта приписывается способность открывать сущность вещей. Таким образом Макробий доводит до логического конца подход, лежащий в основе De lingua Latina Варрона. Если последний представил латинский язык как инструмент энциклопедического познания действительности, то у Макробия изучение Вергилия - введение не только в греческую и римскую литературу, но и во все области знания. При этом мы имеем дело не со смехотворным культом Вергилия, но с тем, что лежит в основе всякого воспитания. Латинский язык должен изучаться не в произвольном виде, но в той благороднейшей форме, которую ему придал великий поэт. Его произведения обеспечивают питомцу и доступ ко всем областям знания. Энциклопедическое образование обретает таким способом и ранг, и человечески-творческую сердцевину[5].
Образ мыслей II
Макробий комментирует Сон Сципиона, чтобы ввести своего читателя в философию. Интерес перемещается из политической сферы в философскую. Неоплатонизм в это время - основа человеческой мысли; многие из его посылок признают как христиане, так и язычники. Макробий сочетает интерпретацию текста с философскими и энциклопедическими элементами. Таким образом, он использует классический цицероновский текст в целях открытия мира и научной пропедевтики.
Прежде всего Макробия интересует отношение Цицерона к Платону, затем он рассматривает сущность сна и допустимость мифологической оболочки в обсуждении философских проблем. Текст Цицерона дает повод к рассуждениям о числах (к rep. 6,12), о добродетели души (к 13), об астрономии и музыке, а также к изображению земли и ее поясов и годового цикла[6]. В заключительном отрывке о самостоятельном движении души и ее бессмертии на первый план выступает силлогистика. Таким образом, комментарий затрагивает в тексте Цицерона все три философские области: физику, этику и логику.
Самостоятельное движение и бессмертие души формулируется как стержневая тема, очень близкая римскому мироощущению. Уже Цицерон, который придавал таким представлениям политическую окраску, заканчивает платоновскими словами об этом свой диалог. Дальнейшая философская работа с проблемой человеческой личности осуществляется только в эпоху поздней античности, причем под знаком неоплатонизма. В творчестве Макробия пересекается литературно оформленный римский опыт и греческая мысль в этой области.
Традиция
Sat.: Традиция состоит из трех групп рукописей. Лучшая, которая содержит все греческие цитаты, в основном представлена следующими кодексами: Neapolitanus VB 10 (N; начало IX в.: содержит Sat. 1,1- 7, 5, 2); Bodleianus Auct. T II 27 (D; конца IX в.; содержит Sat. 1, 1-3, 4, 9, комментарий на Сон Сципиона и текст Цицерона); Parisinus 6371 (P; XI в.; содержит и Сатурналии, и комментарий полностью). N был написан невежественным, но точным переписчиком, поэтому он ценен. Совпадения ND дают хороший текст. P - выдающаяся рукопись; ее недостаток в том, что переписчик знал латынь и применял иногда синонимы.
Ко второй группе, которая сегодня считается менее ценной, относится переоцененные Эйссенгардтом Bambergenses B (к Sat. 1, 1-3, 19, 5: M. L. V. 5 n. 9, IX в.; к комментарию - M. IV15. F n. 4, XI в.).
Есть еще и третий класс; и на самом деле он является третьестепенным по своему значению; сегодня вторую и третью группы считают подгруппами одного и того же семейства.
Somn.: необычайно богатая традиция делает рецензию практически невозможной. Наряду с P, B и D (см. выше) предпочтение отдается еще трем рукописям: Parisinus 6370 (S; IX в.) содержит комментарий без цицероновского оригинала; Parisinus n. a. 16 677 (E; начала IX в.) - комментарий и часть текста Цицерона; Gottonianus Faustin. C. I Mus. Brit. (C) охватывает комментарий и весь Somnium.
Влияние на позднейшие эпохи
Макробия (как Марциана, Боэция, Халкидия и Исидора) в эпоху средневековья основательно штудируют и ревностно используют. Часто из него делают дословные выписки, как он сам поступал со своими оригиналами. Комментарий на сон Сципиона служит источником античной науки, в первую очередь астрономии и учения о числах[7]. Сатурналии дают научный материал[8] и этимологии, иногда - анекдоты и остроты[9]. Макробий вносит свой вклад в средневековое понимание Вергилия[10].
Годфрид из Бретеля (XII в.) в своем Fons philosophiae наряду с другими великими умами выводит и Макробия[11] и заставляет его присутствовать при споре номиналистов и реалистов. Это может быть отзвук той мысли, что его комментарий способствовал распространению платоновской философии. Когда победил Аристотель, звезда Макробия начинает закатываться.


[1] В духе действительно существовавшего обычая: Платон, Ксенофонт, остальные платоники, Аристотель (впервые обилие учености), Геродиан, Гераклид, Афиней, Плутарх, Лукиан (пародия), Юлиан (идеал государя), Мефодий (христианское содержание); к этой традиции (и к Геллию) Макробий ближе, чем к латинской сатирической литературе о сепа; ср. Hirzel, Dialog и J. Martin, Symposion, Paderborn 1931, перепечатка 1968.
[2] Nec mihi vitio vertas, si res quas ex lectione varia mutuabor ipsis saepe verbis quibus ab ipsis auctoribus enarratae sint explicabo («не ставь мне в вину, если сведения, которые я позаимствовал, читая самые разные вещи, я часто буду излагать теми же словами, какими о них рассказано у самих авторов», Sat. praef. 4).
[3] См. выше разд. Римская специальная литература, т. I, стр.620—623.
[4] Риторики, права понтификов, авгуральной практики, греческой литературы, философии, астрологии, древнелатинской поэзии.
[5] Место Вергилия в образовательной программе соответствует гомеровскому у греков; очень сомнительно, чтобы Макробий решил здесь противопоставить Вергилия христианству, сделав из него «Священное Писание». Средневековье — когда Макробия читали весьма ревностно — не отличалось в этом отношении такой узостью, как наш век, который торопится загнать человека или произведения в идеологическую и жанровую ячейку, вместо того чтобы узнать то, что они нам могут сказать.
[6] Такие центральные темы, как «год» и «солнце», объединяют Sat. и somn.
[7] Некоторые примеры: с Макробием частично пересекается традиция истолкования Тимея, сделанного Халкидием; Дунгал (VIII в.) дословно выписывает показания Макробия для вычисления солнечных затмений (Manitius, LG 1,371); его основательно изучает Биртферт (вторая половина X в.; Manitius, LG 2,701 сл.); Гуго из Сен—Виктора (XII в.) вычисляет объем и диаметр Солнца, исходя из Макробия (Manitius, LG 3,116); Онульф (XI в.) перенимает у Макробия классификацию снов на пять видов (ibid. 2, 362).
[8] Рассуждения Макробия о названиях месяцев оказывают влияние на Беду и Гельперика (ibid. 448 сл.).
[9] Manitius, LG 3, 556; 634.
[10] Предисловие комментария к Энеиде, приписываемого Бернарду Сильвестру (XII в.), исходит не из Sat., но из somn. 1, 9, 8: поэзия сообщает философскую истину в скрытой форме (ibid. 3, 208 сл.); об этом A. Wlosok, Der Held als Argernis: Vergils Aeneis, \\JA NF 8,1982, 9—21, особенно 13, прим. и.
[11] Manitius, LG 3, 778.

Марциан Капелла

Жизнь, датировка
Марциан Капелла[1] (автор, вероятно, V в.[2]) - родом из Карфагена[3].
Обзор творчества
Он посвящает своему сыну энциклопедию под заглавием De nuptiis Philologiae et Mercurii. Первые две книги рассказывают аллегорическую историю брака Меркурия и ученой Филологии. В качестве свадебного подарка она получает семь служанок Меркурия: свободные искусства[4]. В следующих книгах (3-9) каждая из них излагает перед собранием богов свои учения.
Источники, образцы, жанры
В качестве источника предполагают Варрона (кн. 4 - диалектика; 7 - арифметика; 8 - астрономия), Аквилу и Фортунациана (кн. 5 - риторика), Плиния и Солина (кн. 6 - геометрия), Аристида Квинтилиана (кн. 9-музыка). Что касается намеков на мистериальные религии в рамочном рассказе, то здесь нет единого источника: мы имеем дело с попурри[5].
Литературная техника
Автор прибегает к техническим приемам менипповой сатиры. В особенности в первых двух книгах сказывается вкус эпохи: аллегорический рассказ весьма подробен. Книги с 3 по 9 обрамлены аллегорическими сценами[6]. Разговоры между Сатирой и Марцианом, как и действия, подготавливающие свадьбу Меркурия и Филологии, - постоянные вкрапления в ход изложения. В отличие от того, как потом будет писать Фуль-генций, рамочная инсценировка распространяется на весь труд. Сказочная тональность иногда напоминает великого земляка Марциана, Апулея; правда, наш автор не умеет быть столь обаятельным. Композиция строго научных пассажей отличается ясностью; резюме и указания следующей темы облегчают ориентацию.
Язык и стиль
Изощренный характер прозы, часто патетически-насыщенный, сочетается со стихотворными вставками в самых различных размерах - часто это гекзаметр, элегический дистих или ямбический сенарий.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Самоидентификация автора сознательно и последовательно связана с сатирой[7]. Поскольку artes у него выступают не только во всей красоте, но и в богатом уборе (omatissima 2, 218), нам становятся ясны его высокие литературные притязания. Типична для жанра самоирония (напр., вроде реплики о старческой болтливости); не следует воспринимать ее слишком дословно. Достойно внимания то, что апофеоз Филологии служит обоснованием энциклопедической образованности.
Образ мыслей II
Мировоззрение автора коренится не только в характерной для римской литературы энциклопедичности (ср. выше наши замечания о римской специальной литературе, т. I, стр.623 сл.), но и в позднеантичной космологии, лежащей в основе пространного аллегорического рассказа первых двух книг. Здесь под тонким мифическим покрывалом Марциан намекает, что за науки выступят у него под конец (арифметика, астрономия, музыка). Композиция отдаленно напоминает архитектонику Метаморфоз Овидия, где в завершении также наука превосходит мифологию.
Традиция
Все многочисленные рукописи восходят к одному архетипу. Важнейшие - в Бамберге (M. L V 16. 8.; X в.), Карлсруэ (73; X-XI в.), Дармштадте (193; X-XI в.); эти три имеют в конце первой книги подпись - 534 г. Корректор Феликс известен нам и по Горацию ("рецензия Мавортия").
Влияние на позднейшие эпохи
Наряду с Кассиодором, который во второй книге Institutiones дает в высшей степени лаконичный очерк свободных искусств, Марциан - единственный автор, рассматривающий все septem artes liberates и чье произведение дошло до нас. Аналогичные замыслы Августина и Боэция осуществились лишь частично[8]. Для римской геометрии Марциан - наш единственный источник, из римской литературы по арифметике сохранился только выполненный Боэцием перевод Никомаха Герасского, и астрономический трактат сообщает данные, более не сохранившиеся нигде в античной традиции[9]. Произведение используется в качестве учебника; по нему средневековье знакомится со свободными искусствами. Комментарии к нему пишут Иоганн Скотт (IX в.), ирландец Дунхад (IX в.) и Ремигий из Оксерры († ок. 908 г.). Ноткер († 1022 г.) переводит первые две книги на древневерхненемецкий язык. Коперник хвалит Марциана, поскольку тот пишет об обращении Меркурия и Венеры вокруг Солнца и таким образом подхватывает начатки гелиоцентрической теории, выдвинутые в IV в. до Р. Х. Гераклидом Понтийским. Уже в шестнадцатилетнем возрасте Гуго Гроций († 1645 г.) издает нашего автора.


[1] Subscriptiones некоторых рукописей дают в качестве полного имени Martianus Min(n)e(i)us Felix Capella. Он сам называет себя в § 576 Felix и в § 806, как и в § 999, Felix Capella: подтверждение дает Кассиодор inst. 2, 2,17; 2, 3, 20.
[2] За 284—330 гг.: F. Eyssenhardt, Commentationis criticae de Marciano Capella particula, диссертация, Berlin 1861,14 сл.; communis opinio — за датировку произведения 410—439 гг. За примерно 470 г.: D. Schanzer, изд. 1986, введение.
[3] Дискуссию о его возможной профессии см. у Stahl, Jonson, Burge, 1,16—19.
[4] Грамматику, диалектику, риторику, геометрию (включая географию), арифметику, астрологию, музыку. Дополнительные предметы, которые разрабатывал Варрон, — медицина и архитектура — сознательно исключаются, поскольку они, в противоположность septern artes liberates, «семи свободным искусствам», имеют дело с земными предметами (9, 891).
[5] Скептически L. Lenaz, изд. 1975, введение; там см. прежние положения.
[6] Только в 8 книге, сохранившейся не полностью, отсутствует финальная сцена.
[7] Fabellam tibi, quam Satira comminiscens hiemali pervigilio marcescentes mecum lucernas edocuit, ni prolixitas perculerit, explicabo («Я поведаю тебе историю, которой научила меня Сатира, придуманную мною во время зимнего ночного бдения, когда слабел огонь в светильниках, если мне не помешает ее пространность» ,1,2).
[8] Мы располагаем сочинениями только по арифметике и музыке.
[9] Имеются в виду приведенные для всех зодиакальных созвездий временные показатели восхода и перехода (8, 844 сл.).

Кассиодор

Жизнь, датировка
Флавий Магн Аврелий Кассиодор Сенатор родился в знатной семье. С 507 г. он был квестором при остготском дворе и в 514 г. стал ординарным консулом, в 523 г. - magister officiomm и в 533-м - префектом претория. Совместный с папой Агапетом план основать в Риме университет проваливается (536- 537 гг.). Во второй половине своей жизни он все больше посвящает себя монастырю Виварий, который он основывает в своих владениях в нижней Италии с тем, чтобы им руководили аббаты. Туда он удаляется на покой после поездки в Константинополь (вероятно, не ранее 554 г.). Кассиодор умирает в глубокой старости (ок. 583 г.).
Обзор творчества
Активно занимаясь политической деятельностью (в период примерно до 540 г.), Кассиодор написал следующие произведения:
Chronica (519 г.), хронологическая таблица от Адама до Евтариха с особым вниманием к готам.
12 книг Historia Gothica (утрачены): 526-533 или 519 г.; сохранилось извлечение Иордана De origine actibusque Getarum (551 г.).
12 книг Variae, собрание написанных Кассиодором рескриптов, задуманное как стилистический образец (537 г.).
De anima.
Ordo generis Cassiodororum (фрагментарно сохранились: о Симмахе, Боэции, Кассиодоре).
Речи (частично сохранились без имени автора).
В монастыре были написаны:
Экзегетические произведения Expositiones in Psalmos.
Complexiones in epistolas et acta apostolorum et apocalypsin (лишь это стоящее особняком произведение не оказало влияния).
Энциклопедические произведения
Institutiones, состоящие из De institutione divinarum litterarum (в 33 главах) и De artibus ac disciplinis liberalium litterarum.
De orthographia: поздний труд Кассиодора, где во введении автор делает обзор всего своего творчества (GL 7, р. 144).
Historia ecclesiastica tripartita: подборка отрывков из Теодорета, Созомена и Сократа (посредственный перевод Епифания, который Кассиодор инициировал, но не относил к числу своих сочинений.
Источники, образцы, жанры
Кассиодор называет свои источники и часто просто делает подборку из заимствованных отрывков в неизменном виде. Chronica следуют за Евсевием, Иеронимом, пасхальными таблицами Виктория; они черпают сведения и из Авфидия Басса и содержат ценный Ливиев материал. В Historia Gothica были переработаны генеалогические предания готов и собственный опыт. Трактат De anima опирался прежде всего на Августина и Клавдиана Мамерта. Комментарий к псалмам исходит среди прочего и из Августина, который, как и Кассиан, определяет и воспитательные цели Institutiones. De orthographia содержит эксцерпты из Корнута, Велия Лонга, Курция Валериана, Папириана, Адаманция, Евтиха, Цезеллия Виндекса и Присциана. О Historia ecclesiastica уже шла речь.
Литературная техника
Удивительно количество литературного декора в прикладных работах. Даты и многие имена опущены - публикация не преследует исторических целей, автор хочет создать стилистический образец. Однако в расположении документов обращается внимание на ранг адресата - мы уже знакомы с подобным подходом в римской литературе.
Общие соображения, даже ученые экскурсы вмонтированы в документы. Аналогичным образом Кассиодор иногда украшает Institutiones изящными описаниями своего монастыря (inst. 29).
Язык и стиль
В Variae пересекаются (западноримский) канцелярский язык и эпистолярная литературная традиция. Фразеология искусственна вплоть до непонятности, даже в рескриптах. Однако Кассиодор никоим образом не пытается создать единую манеру; он в большей степени стремится овладеть, как и некоторые латинские стилисты до него, большим регистром промежуточных тонов.
Образ мыслей I. Литературные размышления
В Кассиодор рассуждает о многообразии выразительных средств; пишущему надлежит учитывать особенности тех лиц, для которых он творит, чтобы выбрать правильные.
Кассиодор рассматривает светскую науку как необходимое дополнение духовной. Чтобы построить библиотеку, он собирает рукописи и устанавливает задание для монахов: делать копии. Он называет это contra diaboli subreptiones illicitas calamo atramentoque pugnare ("сражаться против гнусных поползновений диавольских тростинкой и чернилами", inst. 1, 30). Точно так же он побуждает к переводу греческих книг. Его Institutiones иногда напоминают хороший путеводитель по библиотеке. Прежде всего он дает руководство для изучения Библии, а также характеристики христианским писателям Ил арию, Киприану, Амвросию, Иерониму и Августину[1]. Но затем, во второй части своих Institutiones, он рассматривает в семи главах artes liberales. Его интересы и в самом деле энциклопедичны, они включают и литературу по уходу за больными и естествознанию. Братьям, которые не могут проникнуть в научные глубины, он рекомендует заняться разведением садов.
Кассиодор систематически прибегает к герменевтике. Для Истолкования псалмов действует такая схема: объяснение заглавия, членение, краткое содержание. Собственно экзегеза, примыкающая к ней, исходит из личности говорящего как исторического центра и из Христа как духовного центра. Религиозный, исторический и мистический смысл не тождественны друг другу, моральный затрагивается только иногда. В конце всегда - краткое обобщение. Мало того, что основная модель текстовой медитации имеет риторический отпечаток: риторические элементы псалмов выделяются и детально[2]: псалмы - красноречие в полном смысле слова. Таким образом комментарий к ним способствует одновременно знакомству с вероучением и науками. Последние развивают то, что изначально заложено в библейском тексте.
Образ мыслей II
Мысли Кассиодора в начале его карьеры обращены к persona его владык; его собственный духовный облик остается в тени. Милостивая судьба дарит ему целую половину жизни, когда его собственные идеи могут выйти на свет Божий.
Его историческая концепция обусловлена положением при готском дворе. Он объединяет готов с гетами и скифами, чтобы вывести отсюда их роль в мировой истории; особенно тщательно он должен отнестись к генеалогии правящей династии Амалов. Зато он отыгрывается на собственной генеалогии, которой он посвящает отдельное произведение, особенно выделяя своих духовных предков. Сочинив похвальную речь Теодориху, сын римского сенатора приобрел сомнительную честь стать литературным слугою варварских князей и разделять в качестве высокого должностного лица их добрые и злые поступки. Борьбу против варварства он может вести только при закрытых дверях и лишь духовным оружием; здесь он выказывает недюжинную силу сопротивления, от которой приходится отрекаться при дневном свете. Публикацией Variae он дает будущим магистратам образец хорошей латыни в служебных документах (и заодно - пищу для образования). Упадок державы становится для Кассиодора шансом получить свободу, и он им воспользовался. Он основывает вертоград духовный. Издревле укоренившаяся в Риме страсть к педагогике и энциклопедизму находит новую опору в христианстве, обретает более глубокие основания и наполняется практическим смыслом.
Влияние на позднейшие эпохи
Заведения Кассиодора - монастырь и библиотека - просуществовали недолго, но это ничего не меняет в их символическом значении для позднейших поколений. Благодаря своей практической жилке произведения нашего автора ревностно изучались в эпоху средневековья. Variae выполняют свою задачу и служат школьным образцом канцелярского стиля. Institutiones вносят существенный вклад в настроение западного монашества, которое не удовлетворяется религиозным созерцанием, но переписывает и изучает классические тексты, превращаясь таким образом в ту среду, где сохраняется гуманистическое и энциклопедическое образование. Кассиодор - один из великих воспитателей Европы.


[1] Другой историко–литературный опыт был осуществлен в Ordo generis Cassiodomrum.
[2] Если бы Августин не христианизировал риторику, такой подход был бы немыслим, свободные искусства выведены из Писания (Aug. docL chr. 2, 28, 43; civ. 8,11); см далее: E. Goffinet, L’utilisation d’Origene dans le Commentaire des Psaumes de saint Hilaire de Poitiers, Louvain 1965.

2. Основатели римского права


Юридическая литература эпохи Средней и Поздней Империи

Высокая классика: юристы на государственной службе
Уже в эпоху ранней классики юриспруденцию связывают с государственной администрацией тесные узы[1]. Юристы принимают все более активное участие в управлении Империей и провинциями; они часто попадают в сенат, даже тогда, когда они по происхождению не римляне: Л. Нераций Приск[2] из самнитского городка Сепин еще принадлежит к сенаторской фамилии, но Яволен начинает свою службу как офицер в ранге всадника, попадает благодаря Веспасиану в сенат и делает блистательную карьеру
Практическая деятельность юристов оплодотворяет их научное творчество: на первом плане оказывается казуистика; характерны такие заглавия, как Responsa, Epistulae, Quaestiones, Digesta.
Отмеченный нами в предыдущих главах[3] спор двух школ затухает к середине II в. Глава прокулианцев - П. Ювенций Цельс (сын)[4], советник Адриана. То, что мы знаем о 29 книгах его Digesta, производит впечатление значительного своеобразия, самостоятельности и большой силы суждения. Языковое мастерство проявляется в сентенциях, которые стали крылатыми словами[5].
Ведущий сабикианец, Сальвий Юлиан[6], ученик Яволена, вероятно, самый влиятельный юрист классической эпохи. Его главный научный труд - Digesta в 90 книгах - дает последовательный разбор проблем правоведения в сочетании с вопросами слушателей и ответами учителя[7]. По заданию Адриана он приводит в окончательный вид юрисдикционные эдикты: его текст утверждается постановлением сената, и теперь только сам принцепс имеет право его изменять[8].
Юлиан (Dig. 40, 5, 20) обладает даром ясно анализировать даже самые сложные ситуации: он исходит из оценки интересов, а не из застывшей понятийной схемы. Его латинский язык является образцовым в своей простоте и благородстве[9]. Он окончательно решил много спорных вопросов[10]. Вскоре после него противостоянию школ суждено было утратить свое прежнее значение.
Казуистически работают и Ульпий Марцелл (при Антонине Пие и Марке Аврелии) со своими обширными Digesta, а также член совета Марка Аврелия Кв. Цервидий Сцевола (praefectus vigilum, "начальник стражи" ок. 175 г.); его деятельность юрисконсульта в восточной половине державы помогла ему написать Quaestiones, Digesta и опубликованные посмертно Responsa.
Сильная сторона Помпония[11], которому, как представляется, было отказано в официальных должностях и ius respondent, заключается в обработке сведений и в превосходной их подаче. Его тонкому учебнику для начинающих, который он - вероятно по примеру Эпиктета - называет Enchiridium, мы среди прочего обязаны обзором ранней истории римского права (Dig. 1, 2, 2). Кроме того, Помпоний сочиняет три произведения о ius civile в виде объемистого комментария к Сабину, Кв. Муцию и Плавцию, комментарий к эдиктам, три монографии (о fideicommissum[12], stipulatio[13] и senatusconsulta), затем Epistulae и Lectiones, в сумме около 300 книг. Помпоний - эрудированный и умный учитель и пишет ясным латинским языком. Его юридическая мысль не всегда свободна от догматизма.
Поздняя классика: юристы из провинции
Юристы императорской эпохи обычно занимают те должности, которые положены сенаторам и традиционно связаны с городским управлением Рима, а затем получают высокие посты в имперской администрации. Однако, как видно уже на примере Юлиана, юристы эпохи высокой классики - далеко не всегда выходцы из высшего городского сословия. В позднеклассическую эпоху продолжается этот неблагоприятный для Рима процесс: практически все юристы в правление Севера родом из провинций (насколько мы вообще можем судить об их происхождении). Поскольку они обязаны своим влиянием цезарю, а не сенату, их продвижение по службе возможно по большей части благодаря карьере всадника[14].
Таким образом и Гай (ок. 120-180 гг.), один из самых значимых и плодотворных для будущего писателей-юристов, родом из провинции; его точное происхождение под вопросом; его полное имя и обстоятельства жизни неизвестны. Об одном событии в правление Адриана он сообщает по личным впечатлениям (Dig. 34, 5, 7 pr.); Institutiones вышли в свет около 161 г.
Произведения Гая включали в целом около юо книг, среди них - Ad edictum principale libri XXX[15] и комментарий к Законам двенадцати таблиц, по он не писал казуистических произведений. Сохранился только его учебник для начинающих - Institutiones в четырех книгах[16]. Тому же самому предмету были посвящены Digesta и цитируемые в Institutiones Юстиниана Res cottidianae[17] (или Aurea) с той же структурой (и лишь в некоторых аспектах подробнее); аутентичность этого произведения, его отношение к Institutiones и размер эвентуальных интерполяций остаются под вопросом.
В первой книге Institutiones Гай излагает индивидуальное и семейное право, во второй и третьей - вещное, долговое и право наследования, в четвертой - процессуальное. Это подразделение гражданского права сохраняется еще в современных кодексах законов[18].
В соответствии с жанром Institutiones - систематически построенный учебник; параллелью могло бы послужить такое произведение, как Institutio oratoria Квинтилиана[19]. Юридическая систематика, чьи грамматически-философские корни объясняли по-разному[20], явно старше времен Гая. Членение материала у Гая с уверенностью можно уподобить тому, что нам известно об аналогичном труде Нерация; этот последний, правда, не сабинианец, в отличие от Гая, который мог воспользоваться посредничеством одного из наставников школы[21]. Однако его личный вклад - не только дидактический, он заключается также и в строгости, с которой эта классификация проводится в деталях.
Стиль отличается простотой и ясностью. Элементы повседневного языка ненавязчивы, грецизмы практически отсутствуют. Признаки профессионального и служебного языка в пределах общепринятой нормы.
Гай создает учебник для подготовки профессионалов имперской администрации; однако государи начиная, с Адриана благоприятствуют и чисто гражданской карьере, предполагающей юридическую подготовку. Предположительно наш автор не получил от императора никакой авторизации; современники и потомки его игнорируют. Зато тем сильнее оказывается его влияние с V века: цитационный закон Валентиниана III (cod. Theod. 1, 4, 3) 426 г. включает его в число авторитетных источников, на которые можно ссылаться в суде.
Великие представители поздней классики
Сначала на первом плане оказывается право юристов, основанное на практике ответов, которые дают ученые специалисты. Период его расцвета заканчивается с военной монархией Северов. Новый слой римского права образуют императорские конституции (включая судопроизводство государя). Их пора настает во II в. по Р. Х., когда Империя сбрасывает республиканские одежды; практике ответов свободных юристов приходит конец. Таким образом, римское право развивается поэтапно. Оба важнейших правовых источника впервые оказываются рядом друг с другом в равном положении в кодификациях поздней античности.
Позднюю классику, приходящуюся примерно на период правления Северов (193-235 гг.), характеризует более активное привлечение юристов к делам управления: ученые специалисты занимают высокие всаднические должности (например, praefectus praetorio[22]) и дают советы государю. Часто они родом из восточной половины Империи (νομιϰοὶ Ῥωμαῖοι,). В начале V века Рим теряет ведущее положение и в правовой области. Уже с III столетия все чаще ограничиваются переработкой уже имеющегося в наличии материала.
Самый ранний и крупнейший представитель поздней классики, Эмилий Папиниан[23], ученик Цервидия Сцеволы, родился ок. 150 г., возможно, в Африке. Мы не знаем его происхождения и не можем подтвердить предположение о том, что он мог быть свояком императора Септимия Севера[24]. Типичная всадническая карьера[25] приводит его к посту praefectus praetorio (203-212 гг.; CIL 6, 228); после смерти Септимия Севера (211 г.) его отрешают от власти. Непопулярный среди столичного гарнизона, после государственного переворота Каракаллы и убийства его брата и соправителя он был приговорен к смерти на показательном процессе преторианцев и казнен без вмешательства Каракаллы (Dio Cass. 78, 1,1, и 78, 4; преображая события Hist. Aug. 13, 8; 13, 4; критически Aur. Viet. Caes. 20, 30 слл.).
Папиниан пишет казуистические сборники: 37 книг Quaestiones (в порядке предшествующих Дигест), 19 книг Responsa; к последним Павел и Ульпиан позднее сочинили критические Notae. Responsa Папиниана не ограничиваются протоколированием вопроса и последующего решения; они дают важные аргументы в его пользу, по крайней мере приводятся параллельные случаи и контрпримеры. Манера Папиниана отличается лаконичностью и интеллектуальной насыщенностью, и поэтому его не всегда просто понять. Автор тонко подходит к обсуждаемому случаю и находит недогматические решения. Чаще, чем другие юристы, он аргументирует их этическими соображениями (например, Dig. 28, 7,15); он своей смертью доказал, что для него это были не слова. Поздняя античность в лице Папиниана чтит величайшего юриста всех веков (Hist. Aug. 10, 21, 8; lust. 6, 42, 30 acutissimi ingenii vir et merito ante alios excellens, "муж с проницательнейшим умом и по заслугам выделяющийся среди остальных"); студенты-юристы V-VI столетий в начале третьего года своих занятий отмечали праздник в честь Папиниана и назывались на этом курсе Papinianistae, поскольку основным предметом их штудий были тексты, вышедшие из-под его пера. В юридическом хоре его гуманный голос особенно весом (cod. Theod. 1, 4,1, 3). Ему пишет памятник Андрей Грифий († 1664 г.) в своей последней драме Grossmuttiger Rechts-Gelehrter oder SterbenderAemilius Paulus Papinianus (Breslau 1659)[26].
Юлий Павел[27], потомок человека, которому Цезарь или Август даровал гражданские права, родился ок. 160 г. и учился также у Сцеволы. Занимаясь адвокатской практикой, он становится assessor при префекте претория Папиниане и советником по вопросам права при императоре Септимии Севере, по-видимому, в 218/219 г. - префектом претория при Элагабале, что заканчивается для него ссылкой. Александр Север реабилитирует его и снова привлекает в качестве советника.
Его труды - более 300 томов - частично посвящены казуистике: 26 книг Quaestiones, 23 книги Responsa, 6 книг Imperiales sententiae in cognitionibus prolatae. Однако преобладают комментарии и изложения: комментарий к эдиктам включает 78 книг, к эдильским эдиктам - только две, к Сабину - 16 книг. В монографиях Павел разрабатывает дотоле незатронутые темы[28]. Pauli sententiae receptae, раннепостклассическая компиляция юридических трудов и императорских актов, constitutiones principum, задумывались как справочник для практических нужд в провинции.
Павел цитирует практически всю прежнюю литературу, в особенности Лабеона, Сабина, Юлиана, Африкана, Помпония, Марцелла, Сцеволу. Использует он и Гая. Павел отважно и иногда резко критикует предшественников. Использование классического понятийного аппарата отличается строгостью.
Домиций Ульпиан[29], родившийся в 170 г., называет своим родным городом, origo, Тир (Dig. 50, 15, 1 pr.), который воздвигает в его честь четырехметровую мраморную статую[30]; он занимает должность assessor городского претора или praetor urbanus, проходит много ступенек[31], достигает ранга praefectus praetorio (222 г.; cod. lust. 4, 65, 4) и становится членом императорского совета (Hist. Aug. Alex. Sev. 26, 6; 68, 1) и в этом качестве - самым влиятельным человеком в государстве. Он сам не был вполне разборчив в политических средствах, и в 223 г. его убивают собственные преторианцы (Pap. Oxy. 31, 2565; Cass. Dio 80, 2).
Почти все его произведения написаны при Каракалле. Лишь тонкая монография об основаниях для отклонения опеки относится к раннему периоду его творчества (а также две книги Responsa и многие - Disputationes publicae). Его комментарии еще подробнее, чем аналогичные труды Павла: 81 книга о преторских эдиктах, 2 - об эдильских, 51 - к Сабину (не полностью, опубликованы посмертно). Наш автор комментировал и законы Августа[32]. К практике правовых занятий восходят 7 книг Regulae и две Institutiones со знаменитыми местами о ius, ius naturale и iustitia (Dig. 1,1,1 pr.; 1,1,10).
Основополагающей остается его разработка экстраординарной юрисдикции[33]; 10 книг De officio proconsulis позднее используются особенно активно. Таким образом при Ульпиане юриспруденция окончательно прекращает концентрироваться на столичном материале.
Ульпиан как энциклопедист охватывает в своем творчестве всю сферу правовой науки. Он подводит итоги всей ранней и классической юридической литературы, упорядочивает и проверяет решения по конкретным случаям для будущего использования. Не будучи чужд миссионерского сознания[34], он сочетает теорию с практикой и приближается к своей цели - сделать практически ненужной всю прежнюю правовую литературу: извлечения из его трудов занимают добрых две пятых Дигест[35], так что с его творчеством мы знакомы лучше, чем с наследием любого из его коллег.
Ученик Ульпиана Геренний Модестин (praefectus vigilum, "начальник городской стражи", ок. 228 г.) пишет Pandectae, Responsa, Regulae, Differentiae и некоторые монографии. Элий Марциан сочиняет после 217 г. 16 книг Institutiones и 5 книг Regulae. Обоих авторов цитируют Дигесты; Модестин в силу цитационного закона 426 г. входит со своими произведениями в круг пяти наиболее авторитетных юристов, на высказывания которых можно ссылаться в суде.
Упадок юридической литературы
Паралич литературного творчества в середине III в. сказывается и в правовой области. В эпоху хаоса после смерти Александра Севера (235 г.) и до прихода к власти Диоклетиана (с 284-285 г.) насчитывается 69 императоров; по крайней мере на 60 больше, чем нужно. Лишь немногие заставляют признать всю Империю свою власть на сколько-нибудь продолжительный срок. Кроме того, возрастают внешнеполитические трудности: нет условий для культивирования права и регулярного законодательного творчества - некоторым цезарям так и не приходится увидеть столицу. Императорские рескрипты[36] (то есть ответы на письменные представления) с помощью magister libellorum в годы бедствия становятся редкими; только при Карине и Диоклетиане эта служба вновь оживает. Одновременно дух времени изменяется под влиянием неоплатонизма и мистериальных религий: северная Африка, прежде колыбель адвокатов, скоро станет родиной богословов[37].
Императорские установления (Constitutiones principum)
Источники права теперь изменяются окончательно. Столетиями право развивалось из экспертных отзывов, а право юристов ius воспринималось как таковое. На смену этому "прежнему праву", ius vetus, с начала III в. все последовательнее приходит императорское право. Constitutiones principum[38] - своды, составляемые под этим обозначением со времен Адриана - теперь в любой форме, даже в виде простой справки в ответ на заявление частных лиц (письменно - subscriptiones или rescripta, устно - interlocutiones de piano) - становятся все более авторитетными и начиная с военной монархии Севера опережают в этом отношении responsa юристов; последние с конца III в. играют более чем скромную роль. С начала императорской эпохи республиканские традиции постепенно отмирают - после Нервы народное участие в законодательстве, а при Адриане и юрисдикция магистратов (она принадлежит только ученым специалистам); некогда свободные эксперты теперь будут работать по указаниям государей. Сенатские постановления по понятным причинам все чаще совпадают с зачитываемыми в курии императорскими посланиями (oratio principis). Со времен Константина законодательные инициативы цезаря открыто называются leges; формулировка издавна вменяется в обязанность императорскому квестору (quaestor sacri palatii), но теперь его должность и официально занимает более высокое положение в табели о рангах.
В эпоху поздней античности нередким явлением становятся официальные сообщения от имени императора или высших должностных лиц. К этому прибавляются кодексы законов. По большей части в этих сборниках до нас дошли главные раздел лы, устанавливающие законы, или их части. Зачастую эти тексты удовлетворяют и эстетическим требованиям: стиль здесь пышный, даже помпезный.
Общеобязательные законы[39] (lex, lexgenerates, lexedictalis) существуют в трех формах: сплошь и рядом в основе такого рода акта лежит письмо цезаря (epistula) высокому должностному лицу - городскому префекту или префекту претория, котси рый помещает текст закона в свой эдикт или сообщает нижестоящим начальникам. Часто император обращается в форме эдикта[40] непосредственно к народу (adpopulum, ad universes provinciates, "ко всем провинциалам" и т. п.). Более редкое явление - письмо цезаря, адресованное римскому сенату (oratio ad senatum, senatusconsultum), еще реже он обращается в Константинополь. Разумеется, понятия constitutio и lex могут использоваться и без претензии на общеобязательность и силу закона: для выражения благосклонности, предоставления налоговых льгот, императорских даров и привилегий.
Послеклассическая эпоха
Мощный административный аппарат позднеримской мировой державы, который должен обладать юридическим образованием, испытывал настоятельную потребность во всеобъемлющем и обозримом кодексе законов[41]. Обстоятельства же позволяли появляться на свет лишь скудным схолиям к императорским конституциям, а также эпитомам позднеклассических произведений.
С середины III вплоть до второй половины V в. у нас есть только обрывочные сведения об именах, жизни и деятельности юристов: их труды анонимны или украшаются именами классических авторов. Только в последнее пятидесятилетие исследователям удалось раскрыть подлинное происхождение послеклассических трактатов; еще тяжелее хронологические привязки.
Время от завершения классического периода и до конца античности можно разделить на четыре периода: юриспруденция исхода третьего столетия вплоть до Диоклетиана, эпоха утверждения христианства (от Константина до 410 г.), эпоха переселения народов и начало обычного права на Западе вплоть до средневековья (в то время как на Востоке классическое право переживает в школах V в. свое возрождение) и, наконец, эпоха Юстиниана. Вероятно, с конца третьего столетия обучение праву основывается на вполне определенных произведениях: на Востоке студенты первого года ("dupondii") читали Institutiones Гая, второго года ("edictales") - в основном большой Ульпианов комментарий к эдиктам, третьего ("Papinianistae") - Responsa Папиниана, четвертого - Response, Павла, пятого - императорские конституции; на Востоке оба эти курса назывались λύται. Кроме того, появляются (часто под именами классических авторов) короткие компендиумы для практиков (примерно в 5-6 книгах) - Iuris epitomae, Regulae, Sententiae, Opiniones. Сюда же относится и дошедший до нас в одной из ватиканских рукописей Regularum liber singularis Ulpiani[42], напоминающий Гая. Прежде всего именно через вестготское законодательство (Lex Romance Visigothorum) доходят до нас Pauli sententiae[43], элементарный учебник по позднеклассическим юридическим текстам. Самый удачный компендиум римского права в эпоху поздней античности, сборник коротких реплик без обсуждения проблемы, он заглавием выдает себя за признанные сентенции Павла, которые тот якобы написал для своего сына (ср. Dicta Catonis ad filium suum, также выходящие в свет в III в.).
Циркулирующие под именем Гая произведения Regularum liber singularis и Regularum libri, как представляется, также относятся к постклассической эпохе. В это время появляются глоссемы и резюме, инкорпорируемые в классические тексты; остальное опускается[44]. Входят в моду краткие редакции - например, Институций Гая, юридические словари и собрания эксцерптов из поздних классиков.
Вообще часто остающиеся для нас анонимными эпигоны постклассической эпохи вместо сложной казуистики дают сообразный с нормой взгляд на право. Сентенции лаконичны, обоснования, истолкования и обсуждение отсутствуют.
Первые сборники constitutiones
Около 300 г. появляются сборники цитат из классиков и прежде всего из императорских constitutiones. Их можно охарактеризовать как предвестников Дигест и Кодекса Юстиниана. Не сохранившийся Codex Gregorianus[45], частное собрание constitutiones от Адриана до Диоклетиана некоего Григория из императорской канцелярии a libellis, выходит в свет в 291 г., через четыре года после Codex Hermogenianus[46], также частного сборника диоклетиановских указов. Оба переиздаются в расширенном виде[47]. Фрагменты из Iuris epitomae[48] юриста Гермогениана[49], позднее префекта преторианцев при Максимиане, вошли в юстиниановские Дигесты, как и Codices Gregorianus и Hermogenianus стали частью Кодекса Юстиниана[50]: заимствуется каркас из заголовков и все опубликованные от Адриана и до 312 г. constitutiones. Цитаты из поздних классиков (с указанием источников), а кроме того, императорские указы не только обоих названных частных кодексов составляют вышедший в свет ок. 320 г. труд, по охвату приблизительно равный Digesta, как можно понять по Fragmenta iuris Vaticana[51]. Вероятно, его целью было заменить классические тексты на занятиях по праву, но использовался он и на практике. Вышедший в свет примерно в 400 г. (не доведенный до конца и сохранившийся без имени автора) труд Collatio legum Mosaicamm et Romanarum[52], содержащий извлечения из пяти признанных авторитетными источниками для ссылок в суде юристов - Папиниана, Павла, Ульпиана, Гая, Модестина и императорских конституций по Codices, имеет целью доказать, что ius Mosaicum, "закон Моисея", и ius Romanum совпадают; его тенденция - открыто христианская, а по G. Bardone-Adesi (L'eta della lex Dei, Napoli 1992) - иудейская.
Обычное право
В IV в. знакомство с классическими текстами становится все более редким явлением. Теперь довольствуются основными Трудами четырех важнейших авторов позднеклассической эпохи и Institutiones Гая, в западных провинциях - Гаем и раннепостклассическими практическими компендиумами, прежде всего Pauli sententiae, и сборниками императорских конституций. Многие юристы поддерживают правовую практику, как, например, чередующиеся с соответствующими магистратами (прежде всего губернаторами провинций) assessores. Кроме того, в большинстве провинций есть постоянно проживающие там "опытные юристы" - iuris studiosi (iuris periti, νομιϰοί); они получают скудное жалованье и по своему общественному престижу, самосознанию и рангу среди интеллектуальной элиты стоят гораздо ниже юристов классической эпохи. От V века до нас дошли прикладные тексты и разнообразные латинские Epitomae и схолии[53], где юридический понятийный аппарат актуализируется и часто вульгаризируется[54]; на законодательство германских держав римское право оказывает влияние именно в такой форме.
Новое оживление классики на Востоке
Законодательство, а также правовая практика восточной половины Империи в IV и V в. изначально лишь незначительно отличаются от порядка, господствующего на Западе. Напротив, школьная наука Востока снова обращается к классическому наследию; прежде всего тон задавала правовая школа в Берите[55], колонии граждан, восходящей еще к Августу. Вторая правовая школа, основанная между 414 и 425 г. в Константинополе, следует тем же курсом. От текстов доюстиниановской эпохи сохранились только отрывки; к беритской школе восходят Scholia Sinaitica[56] (фрагмент греческого комментария к Libri ad Sabinum Ульпиана); от сирийско-римской книги по праву[57] на греческом языке, вышедшей в свет в V в., суммария по крайней мере позднеримских сборников императорских конституций, и от Sententiae Syriacae, суммария в основном сентенций Павла и конституций из Codex Hermogenianus, а, кроме того, и от нескольких позднейших трудов сохранились только переработки на сирийском, армянском и арабском языках. Наряду с этим выводы о схолиях к классикам и лаконичных обзорах содержания (indices), а возможно, и о собраниях источников и монографиях можно сделать по юридическим трудам юстини-ановской и послеюстиниановской эпохи. Восточноримские работы в общем и целом носят ученый характер, практически не принимают во внимание проблемы реальной жизни и связаны авторитетами прошлого. Их заслуга заключается в том, что таким образом был проложен путь к изучению и пониманию классиков. Благодаря их трудам классическая юриспруденция смогла войти в законодательство Юстиниана.
Важный фактор постклассического правового развития - императорское законодательство: законы, адресованные сенату (orationes), непосредственно обращенные к народу (leges edictales); устанавливающие общеобязательные нормы (leges generates), рассчитанные на единичные случаи (rescripta), которым в V и VI вв. более не приписывается сила закона.
В то время как при Диоклетиане (среди законов, сохраненных в сборниках императорских конституций) преобладают rescripta в соответствии с основными положениями классического права, Константиновы leges generates, в особенности в сфере семейного права, привносят радикальные новшества под знаком эллинистических обычаев, а также христианских представлений[58].
Константин - первый император, который открыто задает правила для юридического творчества: он смахивает со стола решения великих авторитетов и объявляет подлинными простенькие псевдопавловы сентенции, не знающие ни сомнений, ни колебаний. Надоевших юристов-буквоедов он меняет на сговорчивых риторов. Соответственно в конституциях понятийный аппарат перекрывается императорской пропагандой, манера становится многословной, помпезной и бессодержательной, полностью противоположной лаконичной точности классиков. В области правовой политики царит нерешительность, и преступникам иногда угрожают несоразмерно строгие наказания[59].
Основы позднеантичных кодификаций
Хотя право юристов (ius), содержание классических юридических произведений, сохраняет такую же силу, как и императорское законодательство (leges), однако судьи и адвокаты все менее способны проникнуть в запутанную казуистику; при этом изыскание относящихся к конкретному случаю законов относится к функциям последних! К сожалению, комментарии позднеклассических юристов, суммирующие ius, и сборники императорских конституций, накопленные в государственных архивах, доступны не на всей территории Империи; кроме того, в позднюю эпоху ощущается недостаток интеллектуальной проницательности по отношению к правовому материалу. Навстречу этой потребности идут цитационные законы IV и V вв. Они предписывают, какие из юридических трактатов играют роль при вынесении решения и как должно оценивать соотношение голосов привлеченных авторитетных источников.
Оба древнейших закона сначала рассматривают отдельные случаи. Первый константиновский закон от 14 или 28 сентября 321 г. (cod. Theod. 1, 4, 1; ср. 9, 43, 1) лишает юридической силы критические замечания Павла и Ульпиана к Quaestiones и Responsa Папиниана в пользу единоличных мнений последнего[60]. Второй закон (от 27.9.327 или 328 г.; cod. Theod. 1, 4, 2) признает имеющими силу труды Павла и все произведения, циркулирующие под его именем, в том числе и постклассические Sententiae.
Самый обширный цитационный закон, включающий оба вышеназванные, издан на Западе Валентинианом III, на Востоке его перенимает Феодосий II: подтверждается юридическая сила всех произведений Папиниана, Павла, Гая, Ульпиана й Модестина, а также авторитетных источников, которые они цитировали[61]. Если их мнения противоречат друг другу, решает большинство, если голоса разделились поровну, имеет силу точка зрения, представленная Папинианом (cod. Theod. 1, 4, 3).
Кодекс Феодосия
Хотя нет никакой функциональной разницы между ius vetus и императорскими законами, и правовой материал в основном остается единым, однако чувствуется недостаток цельного, проработанного свода. Поэтому восточноримский государь Феодосий II (правил в 408-450 гг.) создает в 429 г. план широкомасштабного кодекса законов. После того как первая комиссия затратила шесть лет только на регистрацию новейшего законодательства, довольствуются тем, что еще через два года выходит сборник императорских конституций от Константина (правил в 306-337 гг.) и до Феодосия - Codex Theodosianus[62] как продолжение двух частных сборников (Codex Gregorianus и Codex Hermogenianus). Так начинается серия позднеантичных кодификаций. Западный император Валентиниан III (правил в 425-455 гг.) признает этот свод. Таким образом 1.1.439 г. он получает юридическую силу на территории всей Империи.
Структура представляется нам подчас произвольной: книга 1 - источники права, высшие императорские должностные лица, книги 2-5 - частное право, 6-8 - снова должностные лица, среди них - республиканские и сенаторы, военное право, низшие должностные лица, дополнения к частному праву, книга 9 - уголовное право и уголовный процесс, 10 -11 - финансовое и налоговое право, апелляция, доказательная сила свидетелей и документов, книги 12 - общинное право, книга 13 - профессиональные корпорации, книги 14-15 - попечение о стариках, 16 - церковное право. Внутри каждой предметной части ("система Дигест") указы приводятся дословно в хронологическом порядке.
Опубликованные после Кодекса Феодосия императорские законы собирают на Западе и на Востоке; в последнем случае они растворяются в Кодексе Юстиниана, в западной же половине Империи включаются в Кодекс Феодосия как Novellae Posttheo-dosianae (постановления 438-468 гг.).
На Кодекс Феодосия опираются все следующие своды. Однако его применимость небезусловна, поскольку - в отличие от запланированного - при его составлении не были привлечены интерпретации ученых юристов классической эпохи. Эта задача была выполнена только при Юстиниане (правил в 527-565 гг.).
Вестготские кодификации
Вторжение германских племен наносит в 476 г. Западноримской Империи смертельный удар. На исходе V в. de iure многие германские короли-полководцы признают верховенство восточноримского императора, de facto же правят своею властью над смешанным населением, которое ориентируется частью на германские традиции, частью - на римское право или же его отрасли[63]. При этом принцип индивидуальности, из которого первоначально исходило римское право, становится все более значимым.
Трудности в применении права юристов и законодательства вызывают потребность в наглядном и практичном своде римского права. Таким образом, на Западе и после конца римского господства наличествуют официальные кодификации на этот предмет. Сохранившиеся произведения относятся к остготской державе - Edictum Theoderici (по имени вестготского государя Теодориха Великого, правившего в 453-466 гг., опубликован ок. 500 г.), к державе вестготов (в особенности Lex Romana Visigothorum, 506 г.) и к бургундскому праву.
Edictum Theoderici состоит из императорских законов по Codex Gregorianus, Hermogenianus и Theodosianus, а также сентенций Павла. Часто используется не сам текст, а упрощающий пересказ, в духе interpretation как она появляется в Lex Romana Visigothorum[64].
Фрагментарно сохранился Codex Euricianus, составленный около 475 г. при вестготском короле Эйрихе[65] и предназначенный для готов, а не для римского населения. Это произведение римских юристов основано на переработке римских правовых представлений, в меньшей степени - на "германских правовых традициях". Своды законов вестготских королей строятся на этом фундаменте; кодекс Эйриха оказывает влияние на право франкских, бургундских, алеманнских и баварских племен и передает германцам римское право.
Свод законов короля Алариха II (506 г.), Lex Romana Visigotho-fum (Breviarium Aland), должен служить одновременно целям самоидентификации по отношению к Восточной Римской империи и внутреннему миру: он предназначен для того, чтобы установить согласие с римским населением и церковью[66], чтобы обеспечить державе вестготов формальную независимость от Восточной Римской Империи, а также от политического центра Запада. Свод содержит последовательно сгруппированные императорские законы по Кодексу Феодосия и послефе-одосиевым новеллам, некоторые конституции из Codex Gregorianus и Hermogenianus, сокращенную переработку Institution's Гая, извлечение из сентенций Павла и в конце - один responsum Папиниана. Interpretation сопровождающая все тексты кроме Гая и, вероятно, восходящая к западноримским (прежнего периода) ученым юристам, резюмирует текст или описывает его и заодно указывает на не включенные источники права. Lex Romana Visigothorum наряду с Codex Euricianus становится в вестготской Испании одной из основ общего для римлян и готов свода законов, созданного в VII в. королем Рецесвиндом; в южной Франции этот свод переживает готскую эпоху примерно на полтысячелетия и оказывает влияние на Бургундию и Прованс. Только в XIII в. его место занимают установления Юстиниана. Незадолго до франкского завоевания (532 г.) в Бургундии также издается свод законов для римского населения: Lex Romana Burgundionum[67], предположительно при короле Гундобаде († 516 г.). Здесь используются те же источники, что и для Lex Romana Visigothorum, но из них создается единый текст, который, вероятно, основывается на той же самой interpretatio западноримских юристов. Бургундский свод короче и не выказывает притязаний на всеохватность, в отличие от Lex Romana Visigothorum.
Законодательство Юстиниана
Одержав стремительную победу в борьбе за константинопольский престол, за долгое время своего правления Юстиниан не только обеспечил единство государства с внешней стороны (у вандалов, остготов и даже вестготов были отняты захваченные ими области), но и попытался утвердить его изнутри на новых основаниях: уже в начале своего царствования (527- 565 гг.) он планирует подкрепить политическую и религиозную цельность государства всеобъемлющим сводом законов.
Одна из комиссий, учрежденная им вскоре после прихода к власти, 13.2.528 г., из десяти мужей - высоких должностных лиц, в том числе Трибониана, ученого юриста Феофила и двух адвокатов при высшей судебной инстанции, получает задачу вновь собрать императорские конституции как проявление императорской законодательной воли. На основе Codex Theodosianus снова резюмируются Codices Gregorianus, Hermogenianus и Theodosianus вместе с появившимися впоследствии новеллами; в течение одного года создается новый, обозримый кодекс в 12 книгах, откуда было удалено все лишнее.
16.4.534 г. Codex Iustinianus получает силу закона. 29.1.534 г. следует пересмотренный вариант, Codex repetitae praelectionis; стоящий на первом плане раздел, посвященный церковному праву, сильно прибавил в объеме. Эта вторая редакция дошла до нас[68].
12 книг разделены заголовками на разделы (от 40 до 80 в каждой); в книгах приводятся в хронологическом порядке контитуции, принятые от Адриана (правил в 117-138 гг.) до Юстиниана, с указанием инициатора, адресата и - обычно - даты. За церковным правом и рассмотрением правовых источников и государственного устройства (книга 1) следуют частное право и частный процесс (2-8), уголовное право и уголовный процесс (9), административное и налоговое право (10-12).
Несмотря на многослойную редакцию, кодекс по большей части сохраняет оригинальные тексты. Язык по преимуществу латинский, только позднее внедряется греческий. Стиль также свидетельствует о первоначальных вариантах: до Константина (правил в 306-337 гг.) он точен, потом напыщен. Юстиниановы конституции не сокращены. Несмотря на переработку и сжатие - переработчики постоянно уверяют, что устраняется все излишнее, что они избегают повторений - многие отдельные решения пересекаются, так что и здесь мы не имеем дела со строгой кодификацией в современном смысле слова.
Уже Феодосий II планировал издать, кроме того, все труды юристов как единый законодательный корпус; при работе над кодексом это так и не осуществилось. Трибониан, в то время magister sacripalatii (министр юстиции), склоняет Юстиниана к осуществлению этого намерения. 15.12.530 г. император создает вторую полномочную комиссию под руководством Трибониада, которая была составлена в основном из ученых специалистов (штатных преподавателей, antecessores юридических школ Бейрута и Константинополя, одиннадцати адвокатов при высшей судебной инстанции - только сам Трибониан, Константин и Феофил относились к числу членов комиссии). Семнадцать мужей, разделенных на три группы, должны были сжать все ius uetus начиная с Законов двенадцати таблиц - "примерно 2000" (в лучшем случае ок. 1500) свитков круглым счетом сорока авторов - в произведение самое большее в 50 книг. При этом список привлекаемых юристов не ограничивается ни пятью названными цитационным законом, ни теми, которых он признал таковыми косвенно, ни даже авторизованными императором. Прежде всего Юстиниан оставил за собой право авторитарно разрешать все юридические контроверзы, но после восстания Ники и при постройке Св. Софии (см. Прокопия Кесарийского, 1,1, 20-64) он удаляется от этих работ, так что после отставки Трибониана со всех постов комиссия работает самостоятельно: она разрешает контроверзы по собственному усмотрению и предпринимает интерполяции. После трех лет работы 16.12.533 г. опубликованы Digesta[69] или Pandectae Iustiniani; 30.12 они стали единственной официальной сокровищницей юридического опыта. Одновременно выходит закон, что все аутентичные юридические произведения больше не могут быть использованы; частные правовые школы запрещаются.
Сообразно учебному правовому курсу, которому в основном должны были служить Дигесты, материал разделен на семь частей (1-4; 5-11; 12-19; 20-27; 28-36; 37-44; 45-50); лишь иногда он снабжен заголовками. Группы произведений отдельных юристов предопределяют порядок эксцерптов: массив Сабина (прежде всего Libri ad Sabinum Павла и Упьпиана), массив эдиктов (Libri ad edictum), Папиниана (по его Responsa) и дополнительные произведения образуют отдельный массив - приложение[70].
Нужно считаться с изменениями, в основном интерполяционного характера[71], для классических авторов, поскольку при сокращении оставшееся должно было служить насущным потребностям. То, что потеряло актуальность, выпадает; перемены вносятся и для упрощения. Жизненность накопленного юридического опыта при этом сохраняется.
Сначала авторы пытаются сделать из эксцерптов связный текст в духе монтажа (ср. богословские catenae - "комментарии-цепочки"). Однако в рамках Дигест как целого очень скоро эта тенденция (не считая отдельных цепочек фрагментов) постепенно угасает. Как и в Кодексе, в Дигестах указываются правовые источники.
Последние сохранили для нас немалую часть классической юридической литературы Рима. Для юридической практики на Востоке они, однако, играют не столь важную роль, как Кодекс, поскольку актуальны лишь фрагментарно и в совсем незначительной мере учитывают многочисленные позднеантичные элементы византийского права. В основном Дигесты включают частное право, там хорошо разработано важное для римлян право наследственное. Остальное место отводится процессуальному, административному и уголовному праву; церковное сюда не вошло.
Еще во время работы над Дигестами Юстиниан распорядился написать новый юридический учебник для начинающих, Institutiones в четырех книгах, основанные прежде всего на все еще употребительных Institutiones Гая и дополненные с помощью более подробной редакции, Res cottidianae. Но были привлечены и не столь старые произведения в жанре Institutiones, принадлежащие перу Ульпиана, Марциана и Флорентина. В новом произведении также обнаруживаются цепочки фрагментов из Дигест и более новые императорские конституции; прежде всего Юстиниановы.
Исполнителями были Трибониан и два профессора, Феофил и Дорофей, которые 21.11.533 г. представили свой труд. Поскольку стиль первых двух книг отличается от стиля последних, Дорофею приписывают первую, а Феофилу - вторую часть работы. Разделы образуют связный текст; в отличие от Кодекса и Дигест, здесь нет никаких inscriptiones.
Реформаторские законы, которые прежде всего были предназначены для разрешения контроверз в работе над сводом, были официально опубликованы как L decisiones в 531 или 532 г., однако новая редакция Кодекса (534 г.) лишает их юридической силы. Обновленческое движение не прекращается в течение следующих тридцати лет и способствует прорыву в юридической практике на Востоке; при этом некоторые части Кодекса, Дигест и Institutiones устаревают. При выборе языка учитывается адресат: законы публикуются по большей части на греческом, иногда - на двух языках.
Следующие законы уже не Юстиниан, но иные лица в различных редакциях - в греческом оригинале, в латинском переводе - присоединяют к трехчастному своду как четвертую часть под названием Novellae constitutiones[72].
Юстиниан пытается сохранить свой свод в неискаженном виде - меткое название Corpus luris Civilis восходит к средневековью, и его подхватывает издатель Дионисий Годофред (1583 г.). Поэтому император запрещает - под угрозой наказания, положенного за подлог - смертной казни, - сопоставление текстов своих законов с оригиналами, исследование оригиналов, употребление сокращений и прежде всего комментирование Дигест[73]. Однако дидактическая тяга оказывается сильнее: уже во времена Юстиниана под видом записей лекционных курсов возникают многочисленные греческие комментарии: Феофила - к Institutiones, Дорофея и Стефана - к Дигестам, Фалелея - к Кодексу[74].
Юстиниан сделал римское право в форме, близкой к классической, и способным к рецепции; правовая наука на заре Нового времени может отталкиваться от достижений его юристов. Но для нашего государя представить всю полноту своей власти и указать ряд своих предков по духу не менее важно, чем создать обозримый законодательный свод. В одном отношении инициированные Юстинианом юридические труды могут сравниться только с одновременно написанными философскими произведениями Боэция: они создают мост между античностью, средневековьем и Новым временем.


[1] Kunkel, Herkunft 290—304.
[2] R. Greiner, Opera Neratii, диссертация, Freiburg: Karlsruhe 1973; в скором времени D. Liebs, HLL § 396, 3.
[3] См. выше т. II, стр.970—973 и 1388—1390.
[4] Претор в 106 или 107 г., в 129 г. — консул во второй раз, ок. по г. — фракийский наместник, позднее — наместник Азии; F. Wieacker, Amoenitates Iuventianae. Zur Charakteristik des Juristen Celsus, Iura 13, 1962, 1—21; M. Bretone, Note mini–me su Celsus filius, Labeo 9, 1963, 331—345; Kunkel, Herkunft 146 сл.; H. Hausma–ninger, R Iuventius Celsus. Personlichkeit und juristische Argumentation, ANRW 2,15,1976, 382-407.
[5] Таково, например, определение ius как ars boni et aequi, «науки о благом и справедливом» (Dig. 1, 1, 1 рг.) и юриспруденции следующим образом: scire leges non hoc est verba earum tenere, sed vim acpotestatem («знать законы — значит помнить не их слова, но смысл и значение», Dig. 1, 3,17); incivile est nisi tota legeperspecta una aliquaparticula eius proposita iudicare vel respondere («негражданственно выносить суждение либо давать ответ, не принимая во внимание весь закон и выставляя одну какую–либо его часть», Dig. 1, 3, 24); impossibilium nulla obligatio («где нет возможности, нет и обязанности», Dig. 50,17,185; ср. § 306 Burgerliches Gesetzbuch).
[6] Родом из италийской семьи, обосновавшейся в Гадрумете (Африка), наместник Germania inferior с резиденцией в Кельне, консул 148 г., получил от Адриана двойное квесторское жалованье propter insignem doctrinam, «за выдающиеся научные заслуги»; D. Norr, Drei Miszellen zur Lebensgeschichte desjuristen Salvius Iulianus, в: Daube noster. Essays in Legal History for D. Daube, Edinburgh 1974, 233—252; E. Bund, Salvius Iulianus, Leben und Werk, ANRW 2,15,1976, 408— 454; в скором времени D. Liebs, HLL § 414.
[7] Th. Mommsen, Ueber Iulians Digesten, ZGR 9, 1870, 82—96 (= Ges. Schr. 2, 7—20).
[8] В юлиановской редакции эдиктов сомневается A. Guarino, Storia del dirit–to romano, Napoli, ⁴1969, 460—462.
[9] Latina Iuliani dictio non modo pura est, sed et tersa aliquando, ubique vero castigata, nusquam abrupta aut turgida («Латынь Юлиана отличается не только чистотой, но подчас и тщательностью отделки, она везде безукоризненна, никогда не впадает в бессвязность или напыщенность», Heineccius у W. Kalb, Roms Juristen nach ihrer Sprache dargestellt, Leipzig 1890, 57).
[10] О юридическом методе: E. Bund, Untersuchungen zur Methode Iulians, Koln 1965.
[11] Он пишет в промежутке от Адриана до Марка Аврелия: Lenel, Palingenesia 2,15—160; G. Wesenberg, RE 21, 2,1952, 2416; М. Bretone, Motivi ideologici del-VEnchiridion di Pomponio, Labeo 11, 1965, 7—35; D. Norr, Pomponius oder «Zum Geschichtsverstandnis der romischen Juristen», ANRW 2,15,1976, 497—604; в скором времени D. Liebs, HLL § 422.
[12] Досл, «вверенное честности другого» — изначально неформальная просьба наследователя к наследнику выполнить какое–либо его пожелание; со времен Августа принимает юридический характер (прим, перев.).
[13] Формальный устный контракт (прим, перев.).
[14] J. Bleicken, In pmvinciali solo dominium populi Romani est vet Caesaris — Zur Kolonisierungspolitik der ausgehenden Republik und friihen Kaiserzeit, Chiron 4, 1974, 359~4155 D. Liebs, Romische Provinzialjurisprudenz, ANRW 2,15,1976, 288— 362; J. Bleicken, Verfassungs und Sozialgeschichte des romischen Kaiserreichs, 2 tt., Munchen (1978), ²1981.
[15] Подступ к комментарию эдиктов — обе книги Ad edictum aedilium curulium.
[16] Единственную рукопись на палимпсесте открыл Нибур в 1816 г. в Biblioteca Capitolare в Вероне; к ней добавляются два папирусных фрагмента; кроме того, известны позднейшие пересказы и истолкования.
[17] За версию об интерполяциях и сложном взаимодействии текстов M. Fuhrmann, Zur Entstehung des Veroneser Gaius—Textes, ZRG 73,1956, 341—356; против выступает H. L. W. Nelson 1981, 326—328.
[18] Система пяти разделов — например, немецкого Гражданского кодекса — в конечном счете восходит к Гаю.
[19] Об этом Fuhrmann, Lehrbuch 104—121 и особенно 183—188; ср. также W. von Kotz—Dobrz, Institutiones, RE 9, 2,1916,1566—1587; за стоическое влияние: A. Schmekel, Die Philosophic der mittleren Stoa, Berlin 1892, 439—465, особенно 456; M. Pohlenz, Die Stoa 1, Gottingen 6i984, 191—276, особенно 263 сл.; 2, *1972, особенно 135 (комм, к стр.263).
[20] Скептически H. L. W. Nelson 1981, 335 сл. с прим. 2 и 3 (с критикой в адрес H. — J. Mette, Ius civile in artem redactum, Gottingen 1954 и E Wieacker, Griechi–sche Wurzeln des Institutionensystems, ZRG 70,1953, особенно 93—113).
[21] За использование Нерация в качестве образца: D. Liebs 1976 (правовые школы), особенно 217 и 225—227; за Сабина: H. L. W. Nelson 1981, 374 сл. с прим. 61 и 62; критически D. Liebs, Gnomon 55, 1983, 122 сл.
[22] Два praefecti praetorio (со 2 г. до R X.) назначаются из всадников; они — члены consilium, совета императора, который дает им поручения по гражданской части, прежде всего по вопросам юрисдикции. При Константине эта должность становится чисто гражданской и сенаторской.
[23] Wieacker, Textstufen 332—338; Kunkel, Herkunft 224—229; V. Giufere, Papiniano: fra tradizione ed innovazione, ANRW 2,15,1976, 632—666; в скором времени D. Liebs, HLL § 416.
[24] D. Liebs, Romische Provinzialjurisprudenz, ANRW 2, 5, 1975, прим. 31; D. Norr, Ethik von Jurisprudenz in Sachen Schatzfund, BIDR 75, 1972, 29—30, прим. 100 (слит.).
[25] Около 170 г. он был assessor, «заседатель», при praefecti praetorio, в 194—202 гг. ведущим сотрудником и потом — руководителем императорской канцелярии a libellis, «по прошениям частных лиц» (Dig. 20, 5, 12).
[26] D. Norr, Papinian und Gryphius, ZRG 83,1966, 308—333.
[27] A. Berger, RE 10,1, Iulius 382,1918, 690—752; C. A. Maschi, La conclusione della giurisprudenza classica all’eta dei Seven. Iulius Paulus, ANRW 2,15,1976, 667— 707; в скором времени D. Liebs, HLL § 424.
[28] De portionibus quae liberis damnatorum ceduntur, De iure singulari, De iuris et facti ignorantia.
[29] Kunkel, Herkunft 245—254; Th. Mayer—Maly, RE 9 A1,1961, 567—569; Schulz, Geschichte passim; R. Orestano, Novissimo Digesto italiano 19,1973,1106 (с лит.); G. Grifo, Ulpiano. Esperienze e responsabilita del giurista, ANRW 2,15,1976,709— 789.
[30] Annee Epigraphique 1988, Nr. 1051.
[31] Magister a libellis, magister scrinii, «начальник отделения императорской канцелярии», praefectus annonae, «начальник провиантского ведомства».
[32] Leges Iulia et Papia, Lex Iulia de adulteriis, Lex Aelia Sentia.
[33] О юрисдикции специальных преторов по опеке и доверенности, консулов, городских префектов и провинциальных наместников; De omnibus tribunalibus libri X рассматривают экстраординарную юрисдикционную компетенцию римских магистратов — это сборник не публиковавшихся произведений.
[34] D. Norr, Iurisperitus sacerdos, в: Xenion. FS P. J. Zepos, Athen, Freiburg 1973, 1, 555—572; D. Norr, Ethik von Jurisprudenz in Sachen Schatzfund, BIDR 75,1972, 11—40, особенно 38—40; M. Fuhrmann, D. Liebs, Falle aus dem romischen Recht. Kommentar, Bamberg 1974,13—15-
[35] Дальнейшие свидетельства: Fragmenta Vaticana, Collatio legum Mosaicarum et Romanamm, Scholia Sinaitica, папирусные находки, цитаты у иных авторов.
[36] D. V. Simon, Konstantinisches Kaiserrecht, Frankfurt 1977, 5—49.
[37] Тертуллиан, по–видимому, первоначально был юристом, во всяком случае он занимался адвокатской деятельностью; за идентичность с юристом: D. Liebs 1976 (Provinzialjurisprudenz), прим. 37 а; в скором времени D. Liebs, HLL § 417.2; A. Beck, Romisches Recht bei Tertullian und Cyprian (1930), расш. перепечатка Aalen 1967, 13—17 и предисловие к перепечатке; напротив, см. 39. стр.1670, ср. 1663; о характеристике эпохи D. Liebs, HLL 5,1989, 55—56 (с лит.); F. Wieak–ker, Recht und Gesellschaft in der Spatantike, Stuttgart 1964.
[38] Liebs, Recht 69—73; цезарь по Lex de imperio действует по поручению народа, но как законодатель (Gaius Inst. 1, 5).
[39] Сведения о сохранившихся текстах и их истолкование у D. Liebs, HLL 5, 1989, 58-60.
[40] Liebs, Recht 70.
[41] D. Norr, Zu den geistigen und sozialen Grundlagen der spatantiken Kodifikationsbewegung, ZRG 80,1963,109—140; о позднеантичных правообразующих факторах: J. Gaudemet, La formation du droit seculier et du droit de l’Eglise aux IVᵉ et Vᵉ siecles, Paris 1957.
[42] F. Schulz, Die Epitome Ulpiani des Codex Vaticanus Reginae 1128. Juristische Texte fur Vorlesungen und Ubungen 3, Bonn 1926 (ТПр); D. Liebs, Ulpiani Regulae— Zwei Pseudepigrapha, в: Romanitas — Christianitas. FSJ. Straub, Berlin 1982, 282-292; его же HLL 5, Miinchen 1989, 67 (лит.).
[43] E. Levy, Pauli sententiae. A Palingenesia of the Opening Titles as a Specimen of Research in West Roman Vulgar Law, Ithaca, N. Y. 1945; Pauli sententiarum frag–mentum Leidense= Studia Gaiana 4, Leiden 1956; H. Schellenberc, Die Interpretationen zu den Paulus—Sentenzen, Gottingen 1965; Liebs, Recht 88 с прим.; его же, HLL 5,1989,65—67; D. Liebs, Romische Jurisprudenz in Africa. Mit Studien zu den pseudopaulinischen Sentenzen, Berlin 1993, 28—108; D. Liebs, Die pseudopaulinischen Sentenzen. Versuch einer neuen Palingenesie, ZRG112,1995,151-171.
[44] Ср. Kunkel, Rechtsgeschichte 133 с прим. 4; от преувеличений предостерегает M. Kaser, цит. ниже прим. 1 к стр.1658.
[45] Извлечение из Lex Romana Visigothorum, известен по цитатам и ссылкам; ср. D. Liebs, HLL 5,1989, 60—62.
[46] D. Liebs, HLL 5,1989, 62—64.
[47] D. Liebs, HLL 5, §§ 504-505.
[48] D. Liebs, Hermogenians Iuris epitomae, AAG 3, 57,1964.
[49] С эллинистического Востока, вероятно, преподаватель права в Бейруте.
[50] G. Rotondi, Scritti giuridici 1, Pavia 1922,110—265 (Studi sulle fonti del Codice Giustinianeo).
[51] D. Liebs, HLL 5, 1989, 64—65; F. Raber, Fragmenta iuris Vaticana, RE Suppl. 10, 1965» 231-241.
[52] Schulz, Geschichte 394, прим. 1.
[53] Издания сохранившихся текстов (кроме кодекса Юстиниана): R Kruger,
[54] Cp. объяснения к Pauli sententiae и постклассическим сборникам постановлений, которые вошли в Lex Romana Visigothorum = Breviarium Aland 506 г. по Р. Х.
[55] О правовой школе в Берите: F. Pringsheim, Beryt und Bologna, FS О. Lenel (Univ. Freiburg), Leipzig 1921, 204—285; B. Kubler, Geschichte des Romischen Rechts, Leipzig 1925, 424—433 (его суждения часто нуждаются в пересмотре); Р. Collinet, Histoire de l’ecole de droit de Beyrouth (Etudes historiques sur le droit de Justinien II), Paris 1925; Kunkel, Rechtsgeschichte 136—138; Liebs, Recht 90—91; LAW s. v. Rechtsschulen.
[56] Издание: Seckel—Kobler, 2, 2, Lipsiae 1927,461—484.
[57] Издание: C. G. Bruns, E. Sachau, Leipzig 1880, перепечатка 1961; cp. также E. Sachau, Syrische Rechtsbucher, 1, Berlin 1907; по C. A. Nallino, Sul libro siro–romano e sul presunto diritto siriaco, в: Studi in onore di P. Bonfante, 1, Milano 1930, 201—261, речь идет об изложении римского права; ср. W. Selb, Zur Bedeu–tung des syrisch–romischen Rechtsbuches, Munchen 1964 (допущение греческих и восточных норм основано на языковых и юридических недоразумениях).
[58] См. приложения о лит. к Jors—Kunkel-Wenger, Romisches Recht 397 к § 31, прим, и; B. Biondi, II diritto romano cristiano, 3 части, Milano 1952—54;). Gaudemet, L’Eglise dans l’Empire pomain (IVᵉ—Vᵉ siecles), Paris 1958, особенно 507—513; новое изд. c Addenda 1989.
[59] D. Liebs, Unverhohlene Brutalitat in den Gesetzen der ersten christlichen Kaiser, в: O. Behrends и др., изд., Romisches Recht in der europaischer Tradition. Symposion F. Wieacker, Ebelsbach 1985, 89—116.
[60] D. Liebs, HLL 5,1989, 73.
[61] Таких, как Сцевола, Сабин, Юлиан, Марцелл; взвешенное толкование дает P. Jors, Citiergesetz, RE 6, 1899, 2608—2612.
[62] Наши знания об этом произведении основаны на рукописной традиции (не свободной от лакун), а также на опытах позднейшего использования (среди которых Lex Romana Visigothorum 506 г.); издания: R Aegidius, Antverpiae 1517; J. Gothofredus (TK), 6 TT., Lugduni 1665—1668 (ценное издание); Th. Mommsen, Theodosiani Libri XVI, t. 1, Berolini 1905, ^970—1971; P. M. Meyer, Leges novellae ad Theodosianum pertinentes, Berolini 2i954,4i97i (= Theodosiani Libri XVI, t. 2); P. Kruger (только книги i—8), 2 тт., Berlin 1923—1926; C. Pharr (англ, перевод), Princeton, N. J. 1952, перепечатка 1969. Лит.: Th. Mommsen, Das theodosiche Ge–setzbuch, ZRG 21, 1900,149—190; P. Jors, Codex Theodosianus, RE 4,1,1900, 170— 173; Wenger, Quellen 536—541 (с библ.); Schulz, Geschichte 398—400 (с библ.); J. Harries, I. Wood, изд., The Theodosian Code. Studies in the Imperial Law of Late Antiquity, London 1993; в проекте: D. Liebs, HLL § 716.1.
[63] Об этом E. Levy, см. выше прим. 4 к стр.1647; см. также E. Levy, рецензию на: A. D’Ors (см. следующее прим.), ZRG 79,1962, 479—488.
[64] Текст: G. Haenel, Lex Romana Visigothorum, Lipsiae 1849 (перепечатка 1962), Kruger—Mommsen-Studemund 3,247—288 (Appendices legisRomanae Visigothorum duae); в проекте D. Liebs, HLL § 718.2.
[65] Издание: K. Zeumer, MGH, Leges 1, 1, 1902; основополагающее новое издание: A. D’Ors (cm. прим. 2 к стр.1652).
[66] Об историческом фоне: Е. F. Bruck, Uber romisches Recht im Rahmen der Kulturgeschichte, Berlin 1954,146—163; K. Schaferdiek, Die Kirche in den Reichen der Westgoten und Suewen, Berlin 1967, 52—55; H. Nehlsen, Alarich II. als Gesetzgeber, в: Studien zu den germanischen Volksrechten. Gedachtnisschrift fur W. Ebel, Frankfurt 1982,143—202.
[67] Издание: F. Bluhme, Lex Romana Burgundionum, MGH, Leges 3, Hannoverae 1863; Riccobono 2, 711—750 (Lex Romana Burgundionum) L. R. von Salis, MGH Le–gum sectio 1, 2, 1, Hannoverae 1892,123—163; F. Bauer—Gerland, Das Erberecht der Lex Romana Burgundionum, Berlin 1995, особенно 172—196.
[68] От первой мы располагаем лишь отрывком содержания на египетском папирусе (Pap. Oxy. 15,1922, Nr. 1814).
[69] V Arangio Ruiz, Memorie dell’Accademia di scienze morali e politiche, Napoli 1931; Precedenti scolastici del Digesto, в: Conferenze per il XIV centenario delle Pandette, Milano 1931, 287—319; Di alcune fonti postclassiche del Digesto, Atti Nap. 1954 (’31)» 10-32.
[70] «Теория массивов Блюме»: F. Bluhme, Die Ordnung der Fragmente in den Pandektentiteln, Zeitschrift fur geschichtliche Rechtswissenschaft 4, 1820, 257— 472; перепечатка в: Labeo 6, 1960, 50—96; 235—277; 368—404 (сохраняет значение вплоть до настоящего времени); Kunkel, Rechtsgeschichte 151—153.
[71] Об исследовании интерполяций: Kunkel, ibid. 153—155; M. Kaser, Ein Jahr–hundert Interpolationenforschung an den romischen Rechtsquellen, в: M. K., Romische Rechtsquellen und angewandtejuristenmethode, Wien 1986,112—154.
[72] R. Scholl, W. Kroll (греч. текст, древний и современный лат. перевод), т. 3, ¹¹1988 в editio stereotypa Corpus luris Civilis (Mommsen, Kruger); P. Noailles, Les collections de novelles de l’Empereur Justinien, 1 t., Paris 1912, 2 t., Bordeaux 1914; о предметном содержании: N. Van Der Wal, Manuale Novellarum Iustinia–ni, Groningen 1964; A. M. Bartoletti Colombo, Lessico delle Novellae di Giustinia–no nella versione de\YAuthenticum, 2 тт. (A—M), Roma 1983—1986.
[73] Constitutio Tanta, вводный закон к Дигестам § 21 от 16.12.533 г-
[74] K. W. E. Heimbach, Prolegomena, в: G. E. Hembach и др., изд., Basilicorum libri LX, т. 6, Leipzig 1870, 1—215; D. Simon, Aus dem Kodexunterricht des Thale–laios, ZRG 86, 1969, 334—383 и ZRG 87, 1970, 315—394; RIDA 16, 1969, 283—308; 17, 1970, 273-311.

3. Отцы христианской Европы


Первые шаги христианской латинской прозы

Ранние переводы Библии[1]
Старейшие латинские переводы Библии можно реконструировать из цитат у Отцов Церкви и палимпсестов. В данном случае мы имеем дело не с определенной редакцией, но с многочисленными вариантами. У авторов, сведущих в греческом языке, кроме того, следует считаться с возможностью переводов ad hoc. Материал позволяет сделать классификацию на различные группы текстов, например, карфагенский текст примерно середины III в., африканский конца IV в. и италийский IV и V вв. Очень трудоемкое издание Vetus Latina, курируемое бенедиктинцами в Бойроне, никоим образом не может иметь целью восстановление единого текста.
Ощутима польза для истории языка и стиля: по сравнению с Вульгатой - созданной в IV в. Иеронимом Библии католической церкви - в старых переводах много следов народного языка: например, manducare "есть", quia или quoniam вместо Accusativus cum Infinitivo. Иероним, напротив, зачастую отдает предпочтение классическому словарю и конструкциям.
Собрание латинских библейских цитат у ранних Отцов Церкви, кроме определения дословного звучания различных старых переводов, имеет еще и большое значение для истории интерпретации: если обратить внимание на контекст у приводящих ту или иную цитату Отцов Церкви, можно установить, как они понимали соответствующее место в Библии и с какими иными отрывками Св. Писания они выстраивали связи. Vetus Latina, таким образом, позволяет исследовать образование цитатных гнезд и экзегетической традиции.
Деяния мучеников
Со времен Нерона исповедание Christianus sum, "я христианин", ведет к смертной казни. Конечно, римский наместник вмешивается лишь тогда, когда какой-нибудь город просит его о помощи. Закон, направленный именно против христиан, появился, кажется, только при Деции[2].
Жанр "деяний мучеников" возник еще до христианства: Acta Alexandrinorum повествуют о бедствиях египетских патриотов под властью римлян. Истории страстей христианских мучеников появляются сначала на греческом языке (например, мученичество Поликарпа Смирнейского, середина II в.). В то время как passiones, "страсти", оформлены как рассказ и иногда обладают эпистолярной оболочкой, acta имеют характер протокола. Но последний тип, правда, также становится литературным жанром.
Passio Sanctorum Scillitanorum, первый христианский документ на латинском языке, придерживается формы протокола. Этим создается ощущение объективности. Отсутствует нивелировка различий между корректной латынью образованного сословия и простонародной речью; как и у Петрония, обращается внимание на контраст. Текст должен служить наставлению других христиан (на них как на читателей он рассчитан) и оформляется в соответствии с этой задачей[3]. Подобная форма делает из свидетельства христиан перед Богом и язычниками свидетельство перед братьями и сестрами по вере.
Passio Perpetuae et Felicitatis (202-203 г. по Р. Х.), возможно, было отредактировано Тертуллианом. Записи видений, подобные документальным вставкам, усиливают впечатление подлинности; повествование от первого лица приглашает читателя почувствовать себя героем рассказа.
Из реального подражания Христу в мученичестве повесть о страстях - несмотря на сознание огромности расстояния, отделяющего от Христа, - может превратиться в литературное подражание Евангелию. Таким образом imitatio, эстетическое, основывается на экзистенциальном.
Здесь мы сталкиваемся с истоками европейской биографической литературы[4]. Жизнь одиночки в силу этого подражания Христу приобретает особую, единственную ценность, независимо от политических, социальных и культурных барьеров. Ни "секуляризация", ни "сакрализация" не отражают сути дела в полной мере. Достоинство принятого Богом человека проявляется в его спасении через imitatio Christi. Деяния мучеников и биографии в этом отношении - связанное с конкретным опытом продолжение Писания. Этот посыл придает римскому интересу к биографическим подробностям более глубокое основание и иную ориентацию.
Автобиография (см. Августин, Confessiones) и агиография в эпоху поздней античности соответственно становятся перспективными жанрами. И ценности разработанного на этой почве идеально-типического ядра не наносит никакого ущерба тот факт, что на практике их начинают пышно обвивать усики новеллистической фантастики (см. также разд. Биография в Риме, т. I, стр.512-525).


[1] Хорошее современное введение с примерами текстов и литературой: Gartner, LG 7—43 (здесь эта работа положена в основу разделов о переводах Библии и деяниях мучеников); 567; 575—577 (лит.); затем у Altaner § 26.
[2] Против этой гипотезы говорит Tert. apol. 4 («риторическая фикция»?).
[3] Об элементах литературного оформления: Gartner ibid.
[4] О секуляризированных формах: D. Solle, Realisation. Studien zum Verhaltnis von Theologie und Dichtung nach der Aufklarung, Darmstadt 1973 (с обильной библиографией).

Тертуллиан

Жизнь, датировка
Кв. Септимий Флорент Тертуллиан родился в Карфагене между 150 и 170 г. и в детстве был язычником (paenit. 1, 1). Нужно поверить Иерониму, что его отец был офицером из окружения африканского проконсула[1]; центурионам и их сыновьям в этот момент принадлежит будущее. Тертуллиан основательно изучил ораторское искусство; он сочинял даже произведения на греческом языке, которые, правда, ныне утрачены. Кроме юридических, он овладевает и философскими знаниями, однако его мышление остается мышлением адвоката; правда, это еще не повод отождествлять его с автором юридических трудов, цитируемых в Дигестах и в Institutiones Юстиниана. Он живет в Риме (cult. fern. 1, 7), может быть, занимаясь адвокатской практикой; о том, относится ли неопределенное исповедание грехов (resume. 59, 3) именно к этому периоду, нам известно столь же мало, как и о месте и времени его крещения. После этого он женится на христианке. Около 195 г. Тертуллиан окончательно возвращается на родину. Несмотря на его изумительное объяснение, что и "мы, миряне" - священники[2], Иероним (ibid.) называет его sacerdos; на самом деле многие из его трудов свидетельствуют о деятельности катехизатора и проповедника, и anim. 9, 4 предполагает, что он не относится к plebs. Он, должно быть, был по крайней мере "учителем" (διδάσϰαλος). Недовольный "теплотой" клира и по натуре склонный к ригоризму, он примерно между 202 и 208 гг. обращается к монтанизму, особенно нравственно строгой форме духовного христианства. Наконец, вечно нетерпеливый ревнитель (pat. 1, 1) основывает собственную секту, - это, конечно, не вымысел Августина (haer. 86). Наш автор умирает в глубокой старости (Hier. chron. а. 2224, р. 212, 23 H.), по-видимому, между 220 и 240 г.
Датировка произведений[3] во многом отличается ненадежностью и спорностью. Монтанистские произведения можно узнать по упоминанию новых пророчеств Монтана, Приски (Присциллы) или Максимиллы, по (библейскому) обозначению Св. Духа как параклита и (небиблейскому) наименованию воцерковленных христиан как psychici, по употреблению nos, "мы", для монтанистов и vos, "вы", для католиков. С содержательной точки зрения в монтанистских произведениях усиливаются ритористкие тенденции. Поскольку все эти критерии не относятся к Scorpiace, теперь она датируется не 213, а 203/4 г.[4] Сегодня склоняются к тому, чтобы отнести произведения с полемикой против язычников (De spectaculis, De idololatria, а также Depallio) к раннему периоду (около 197 г. или прежде), но выводы, исходящие из содержания произведений, не обладают принудительным характером. Наконец, возникла тенденция отказаться от датировок позднее 211 года; однако промежуток 196-212 гг. кажется слишком незначительным для столь объемного корпуса; кроме того, нельзя забывать и о множестве утраченных трудов.
Произведения католического периода отчасти полемизируют с язычниками (Ad nationes 197 г. по Р. Х. и Apologeticum, 197 г. или позднее; De testimonio animae, вскоре после него); отчасти поучают христиан о жизни в миру (Ad martyras, вероятно, 197 г., De spectaculis, 196 сл. или 202, De idololatria, 196 сл. или 212 сл., De cultu feminarum, книга 2, 196 сл.; книга 1, 205 сл.) и в церкви (De baptismo, De oratione, De paenitentia, De patientia, Aduxorem Ι. ΙΙ., все в промежутке 198-203 гг.), отчасти затрагивают проблему ереси и иудаизма (De praescriptione haereticorum, ок. 203 г.; adversus Iudaeos, вероятно, 197 г., но во всяком случае до 202-го).
Трактаты монтанистского периода можно разделить на аналогичные категории: о язычестве и преследовании христиан идет речь в De corona (скорее 211, чем 208 г., ср. нападки на клир и реплику о De fuga), Ad Scapulam (датируется по упоминанию солнечного затмения в главе 3 212 годом), De fuga in persecutione (после 202 или в 212/13 гг.) и Scorpiace (203/4 г.). О христианском образе жизни идет речь в Depallio (направленном против язычников, 208-211 гг., а может быть, уже 193), De virginibus velandis, De exhortatione castitatis, De monogamia[5], De ieiunio adversus psychicos, Depudicitia (все 208-211 гг.). Против еретиков идет борьба в произведениях Adversus Hermogenem (между 202 и 205 гг.), Adversus Valentinianos (206/207), Adversus Marcionem I-V (207-211), Adversus Praxean (213), De anima, De came Christi и De camis resurrectione (все после 206 г. или около - возможно, после - 211-го).
Утрачены: De spefidelium, Deparadiso, Adversus Apelleiacos, Decensu (происхождении) animae, De fato (возможно, этот труд следует усматривать в псевдоавгустиновских Quaestiones Veteris et Novi Testamenti), De ecstasi (как представляется, написан по-гречески), De Aaron vestibus, Ad amicum philosophum (возможно, еще языческого периода), De came et anima, De animae submissione, De superstitione saeculi, De spectaculis (греческая версия), De baptismo (по-гречески, по содержанию отклоняется от одноименного латинского произведения), De virginibus velandis (по-гречески, ню написан раньше, чем латинская версия).
Остаются под вопросом: De circumcisione и De mundis atque immundis animalibus in Levitico (cp. Hier. epist. 6,1, 3; 4).
Неподлинны: De execrandis gentium dis (IV в. ?), Adversus omnes haereses (1-я половина III в.).
Обзор творчества
Апологетические произведения
Ad nationes и Apologeticum защищают христианство от язычников; первое произведение напоминает подборку материала, однако оно содержит ценные сведения по древнеримской религии; последнее, адресованное наместнику римской провинции, - самый знаменитый труд Тертуллиана и обладает собственной традицией.
De testimonio animae: Человеческая душа, которая "от природы христианка", свидетельствует о существовании Бога (см. разд. Образ мыслей).
Ad Scapulam: Это увещевательное произведение, предназначенное для африканского проконсула, который преследует христиан, развивает основной тезис о добровольности в области религии (necreligionis est cogere religionem, "не дело религии - понуждать к религии", 2, 2), подчеркивает политическую лояльность христиан и затрагивает впоследствии разработанную Лактанцием тему гибели тех, кто презирает Бога.
Антигностические и антииудейские произведения
Scorpiace: О ценности мученичества в этом мире, против "скорпионьего укола" гностиков, которые относят исповедание веры к духовному миру. Однако бегство не отрицается безусловно (в отличие от fug.).
Adversus Iudaeos: Язычники тоже имеют свою долю в божественной милости. Христианство погасило закон воздаяния законом любви. Во Христе исполнились все ветхозаветные обетования. Таким образом, Ветхий Завет необходимо истолковать духовно. Главы 9-14 - эксцерпты из книги Adversus Marcionem или набросок для нее.
Практические и аскетические произведения
Ad martyras: Утешение к христианам в узилище[6].
De spectaculis: Посещение театральных представлений запрещено, поскольку они безнравственны и связаны с языческой религией.
De baptismo: Это единственное доникейское произведение о таинстве образует вместе с двумя следующими своего рода трилогию, адресованную оглашенным. Ранее Тертуллиан опубликовал на греческом языке труд о крещении.
De oratione: Древнейшее истолкование "Отче наш".
Depaenitentia: О раскаянии до крещения и после него.
De patientia: Похвала добродетели, которой автор, как признается сам, не обладает.
De cultu feminarum (две книги): Христианки не должны подчиняться языческой моде.
Ad uxorem (две книги): Тертуллиан просит свою жену остаться вдовой после его смерти или выйти замуж за христианина.
Более резким становится тон в следующих монтанистских произведениях:
De exhortatione castitatis и De monogamia отвергают браки овдовевших. De virginibus velandis требует, чтобы все молодые девушки скрывали свое лицо под покрывалом.
De corona: Награждение солдат венками и вообще военная служба несовместимы с христианством.
De idololatria: Профессии, обслуживающие почитание идолов, христианам противопоказаны - художества, преподавание, военные и гражданские должности.
De fuga in persecutione: Бегство во время гонений противно воле Божией.
De ieiunio: Защита монтанистского поста от недуховных - лишь "душевных" - христиан (psychici) большой церкви.
De pudicitia: Против высокопоставленного епископа, который давал отпущение грехов и тем, кто поддался вожделению плоти.
De pallio: В этом кабинетном произведении Тертуллиан объясняет, почему он сменил тогу на плащ философа (pallium). Эта перемена одежды совпадает с его обращением к христианству или переходом к монтанистам.
Догматические и полемические произведения
De praescriptione haereticorum: Praescriptio - ссылка ответчика на законодательное предписание, согласно которому истец получает отвод a limine, "с порога", так что процесс не может состояться. Поскольку церковь в силу своей древности - законная обладательница веры и Святого Писания, притязания еретиков должны изначально отвергаться уже в силу того, что они моложе.
Adversus Marcionem (5 книг): творец мира не кто иной, как благой Бог (книги 1 и 2). Иисус Христос - тот "Мессия", обетования прихода которого содержатся в Ветхом Завете (книга 3). "Очищенная" Маркионова версия Нового Завета (Евангелие от Луки и послания Павла, и то и другое не полностью) ошибочна. Ветхий и Новый Завет не противоречат друг другу (книги 4 и 5). До нас дошла третья редакция книги, которая является нашим основным источником по учению Маркиона.
Adversus Hermogenem: Материя не предсуществовала, но была сотворена Богом.
Adversus Valentinianos: Против гностической школы Валентина, работа в традиции Иринея.
De came Christi: Против гностического докетизма; Тертуллиан подчеркивает, что у Христа было не кажущееся, а человеческое тело, даже некрасивое (9, 6).
De resurrectione camis: В противоположность язычникам, саддукеям и еретикам Тертуллиан верит в воскресение плоти.
Adversus Praxean: Самое значимое изложение учения о Троице до Никейского собора (здесь впервые появляется слово trinitas 3,1).
De anima: Тертуллиан разрабатывал эту тему уже в утраченном трактате против Гермогена De censu animae. Необходимость опровергать еретические мнения вынуждает его полемизировать с языческой философией: особенно важное произведение (см. разд. Образ мыслей).
Источники, образцы, жанры
Источники: В основном Тертуллиан исходит из греческого интеллектуального наследия, прежде всего - греческих христианских авторов его века. Решающее обстоятельство - двуязычность тогдашней культуры. За несколько десятилетий до выступлений Тертуллиана гностики разработали свою фантастическую, полумифическую систему, а не столь изощренные умы пишут Деяния апостолов в духе романа. С другой стороны, между 180 й 200 г. Секст Эмпирик сочиняет основополагающий трактат скептицизма. Атмосфера полна контрастов: здесь религиозность, склонная веровать в чудеса, там - противоположные позиции с научным обоснованием. Церковь заимствует свое оружие и оттуда, и отсюда. Так, против язычества можно использовать аргументы, уже прозвучавшие в языческом мире: насмешки Татиана над философами напоминают Лукиана; Ипполит уважает языческих философов - хотя и признает за ними только частные истины - гораздо больше, чем их гностических подражателей; Ириней в полемике с гностицизмом выдвигает глубокие богословские идеи. Тертуллиан не только шутит, когда говорит о том, что меняет тогу на плащ философа (De pallio): христиане считают себя истинными наследниками греческой мудрости[7].
Знакомство Тертуллиана с античной литературой во многом из вторых рук, но следует считаться с возможностью чтения Платона. Однако стоические источники намного важнее. У мыслей Тертуллиана о естественности познания Бога - стоический фон[8]. Материалистические представления о телесности Бога будет кроме стоиков разделять и Мелитон, епископ Сардский († до 190 г.). Стоя задает тон и для учения о душе, и для этики. Главный источник De anima - врач-язычник Соран Эфесский, который около 100 г. практиковал в Риме. На учение о снах (anim. 46) оказал влияние Гермипп из Берита.
В то время как в иных случаях поле остается за греками, естественное доказательство существования Бога (De test, an.) восходит к Цицерону (nat. dear. 1, 46, 43 сл.; 2, 2, 4 сл.); тот же самый трактат используют Арнобий и Лактанций. Напротив, в De anima следы влияния Цицерона отсутствуют полностью. Ценные сведения о древнеримской религии (в особенности во второй книге Ad nationes) Тертуллиан передает нам из второй части Antiquitates Варрона (Rerum divinarum libri XVI). Является ли некая satura Варрона[9] источником для De pallio, остается под вопросом. Цитаты из Лаберия (pall. 1, 3), вероятно, заимствованы у грамматиков. Антикварными сведениями о венках в De corona Тертуллиан обязан юристу императорской эпохи Клавдию Сатурнину (Decoronis), евгемеровская критика мифологии восходит к Леону из Пеллы. Наш автор точно так же знаком с Лукрецием, Вергилием, Тацитом и Светонием, но прежде всего - с Сенекой, которого он называет saepe noster, "часто нашим" (anim. 20,1). Этот автор является и образцом насыщенного афористического стиля.
Хотя тогда уже была Библия на латинском языке, Тертуллиан предпочитает читать ее по-гречески и текст переводит сам. Больше всего он любит цитировать законы, например, Второзаконие. Из иудейских апокрифов он знает Еноха и Езру 4, из христианских - Pastor Hermae, последнего - уже в латинском переводе. В отличие от иудео-христианских тенденций в ранней латинской христианской литературе он придерживается традиции грекоязычных апологетов. Он использует Апологии и Разговор с Трифоном Иудеем Иустина (последний в третьей книге Против Маркиона и Против Иудеев), Татиана, а возможно, и Афинагора. Важный источник, прежде всего для De praescriptione и Adversus Valentinianos - Ириней, которого Тертуллиан читает в оригинале. В трактате Против Гермогена он, вероятно, использует одноименное произведение Феофила Антиохийского. Он знакомится также с творчеством противника монтанистов Мелитона Сардского, высмеивая его elegans et declamatorium ingenium, "талант изящный и склонный к декламации" (Hier. vir. ill. 24). Произведения еретиков Маркиона, Апеллеса и Гермогена он знает из первых рук, так что в этом вопросе он сам сохраняет для нас ценность источника.
Образцы: Функциональное превращение защитительной речи в требование осудить обвиняемого напоминает платоновскую Апологию. De pallio с литературной точки зрения написан в традициях Диона из Прусы. Для трактатов важным образцом является Сенека. У "азианийского" стиля Тертуллиана есть греческий предшественник - пасхальная гомилия Мелитона Сардского[10]. Образцом латинского стиля мог быть Апулей.
Жанры: Тертуллиан своим Apologeticum создает до некоторой степени новый жанр. У греков защитительная речь и призыв к обращению в свою веру существовали лишь по отдельности[11]. Различными формами трактатов Тертуллиан создает для латинской литературы новые жанровые дифференциации, обусловленные целеустановкой его творчества: работы, посвященные повседневной жизни христиан (idol.), катехитические, догматико-полемические; в зародыше представлена и форма экзегетического трактата (orat.).
Литературная техника
Юридическая компетентность Тертуллиана остается под вопросом[12], но его мышление и аргументация бесспорно такие, какие свойственны адвокату. Вместо того чтобы приводить доводы по существу дела и опровергать еретиков содержательно, Тертуллиан спрашивает как юрист: кто может претендовать на то, что его учение истинно? Кто располагает Писанием? Ответ звучит так: только церковь. Он использует против еретиков юридическое возражение (praescriptio): "Ваше учение возникло позже, следовательно, оно ошибочно" (adv. Marc. 1, 1, 6)[13]. Тот же метод - "пресечь в корне" мнение противника - он применяет и тогда, когда вместо еретиков опровергает их источник, Платона (anim. 23, 6).
В Apologeticum Тертуллиан сочетает защитительную речь и призыв к обращению в свою веру; у греков то и другое существовало порознь. Он инсценирует произнесение речи в официальной обстановке перед наместником; ведь он хочет проинформировать правителей об истинном положении дел, что не может произойти во время процесса. Конечно, он хотел бы пробудить у цезаря сочувствие к христианам, своим лояльнейшим подданным, но прежде всего разоблачить позицию язычников во всей ее нелепости: он порицает несправедливое отношение к христианам, которых преследуют из-за их названия (apol. 2,18), и внутренне противоречивый рескрипт Траяна, согласно которому христиан не следовало разыскивать, но нужно было наказывать (apol. 2, 8). Однако недостаточно сказать, что - например, по сравнению с Иустином - защитительная речь из делиберативного переместилась в эпидейктический жанр. Скорее мы имеем дело с последовательным применением технических приемов форума в Apologeticum: с тактической точки зрения речь идет о том, чтобы "предъявить обвинение обвинителю" (retorsio criminis). Подходящее для этого средство - непрерывное сравнение (comparatio). Если смотреть в общих чертах, то ἀπολογία (7-15), ἐπίδεξις (17-27) и σίγϰρισις; (28-45) сменяют друг друга[14]. Обращение привычного порядка свидетельствует о том, что мы имеем дело с судебной речью со знаком минус: достаточно вспомнить о платоновской Апологии Сократа. Цель - не оправдание, а осуждение: "Кровь христиан - семя" (apol. 50,13). И в этом произведении также применяется аргументация юридического толка. Художественное достижение - последовательное символическое обыгрывание ситуации "перед судом". Божественный суд - который знаком и язычникам - примет решение, противоположное суду земному.
Адвокатская привычка обнаруживать у соперника внутренние противоречия торжествует, когда он цитирует Платона против Платона (anim. 24, 10), когда он сардонически применяет против оппонентов их же сравнения (anim. 15, 6) или острым пером разоблачает непоследовательность язычников: в театре позволено все, что запрещено в иных случаях; спортсмены относятся к низам общества, и тем не менее знатные зрительницы обожествляют их (sped. 21 сл.). Правда, сам Тертуллиан лишь в минимальной степени заботится о том, чтобы у него самого не было противоречий. В своей войне на несколько фронтов против иудеев, гностиков и философов он приводит различные аргументы, в зависимости от адресата: против гностиков он прославляет плоть (resurnr. 7-10) и вместе с Новым Заветом называет ее храмом (anim. 53, 5); он ценит достоверность органов чувств (anim. 17) и видит в продолжении рода status benedidus, "благословенное состояние" (anim. 27, 4): ранние христиане, в отличие от некоторых платоников, не закрывали глаза на мир. С другой стороны, в аскетически-моральном контексте он по-платоновски называет плоть и мир темницей души[15].
Перед христианами он с наслаждением подчеркивает неразумность, даже абсурдность предмета веры; пресловутое credo quia absurdum он, правда, не произнес дословно, но мог бы и сказать (см. разд. Язык и стиль). Однако когда он обращается к язычникам, он высоко ценит естественный путь разумного познания души (testimonium animae naturaliter Christianae, "свидетельство души - христианки от природы": apol. 17, 6)[16], и в этом смысле для него авторитетны Клеанф, Зенон, Сократ и Платон (apol. 21,10; 22,1-2). Но вот он борется против гностиков, и тут Платон - торговец всеми ересями в своей мелочной лавочке (anim. 1), и Тертуллиан отрицает какую бы то ни было связь между Академией и церковью (praescr. 7, 9)[17].
В зависимости от адресата и цели аргументации колеблется и оценка иудеев, которые тогда жили в Карфагене крепкой, влиятельной и не слишком дружественной к христианам общиной. В борьбе против политеизма и театра (idol, и sped.) они - естественные союзники христиан. В укор "теплым" христианам он прославляет верность иудеев традициям (ieiun. 13, 6). Напротив, в апологетических произведениях (nat. и apol.)[18], в которых должны быть названы и неримские источники клеветы и преследований, он не может умолчать о соответствующей деятельности иудеев. Смещение акцентов в каждом конкретном случае обусловлено тактически.
Примеры из римской истории приводятся как образец для христианских мучеников: Лукреция, Регул, даже Дидона (mart. 3-4). Поздний Тертуллиан ставит в упрек христианам превосходство в благочестии и готовности к жертвам у почитателей Изиды, Кибелы и Митры[19] (ieiun. 16, 7-8; сотой. 15, 3).
Полемика с культом римских богов во второй книге Ad nationes имеет столь же односторонний характер, то есть задумана с расчетом на риторический эффект и выстроена по принципам адвокатской практики:
Варрон во второй части своих Древностей, где идет речь о божественных предметах, разделял божества на физические, мифические и национальные (theologia tripartita, "трехчастная теология"). Первые основываются на спекуляции, вторые на мифах, третьи на установлениях. Тертуллиан, который мастерски владеет техникой критического разбора, легко расправляется с этой теорией: спекуляции ненадежны, мифы недостоверны, а положения - произвольны и не общеобязательны. Он использует при этом доводы, которые высказывали уже античные философы в различных контекстах по поводу отдельных пунктов.
Против физической теологии выдвигается аргумент, что стихии - только инструменты в руках Бога. Правда, это выглядит как petitio principii. Против мифологической теологии он обращает старую теорию язычника Евгемера, согласно которой боги первоначально были людьми. Конечно, при этом ошибочно определяется сущность мифа, но сиюминутная цель достигнута. То, что племенные боги всегда партикулярны и не могут претендовать на общее значение, следует из самой их сущности.
За свое подразделение богов на certi, incerti и selecti - "достоверных, недостоверных и избранных" - Варрон не стяжал ничего, кроме насмешек. Тертуллиан предпочитает другую классификацию: специфически римские боги и общие у римлян с другими народами. Ему без труда удается превратить в посмешище обожествленную блудницу Ларенцию и древнеримских "абстрактных" богов. Против межнационального Сатурна опять идет в ход евгемеровская теория: Сатурн был только человеком, и его апофеоз противоречит действительности.
Римляне были великими не потому, что они придерживались своей стародавней религии - они и этого не делали, - а потому, что Бог дал им власть; и это снова petitio principii.
В зависимости от цели Тертуллиан толкует языческих богов как идолов, людей или демонов. При всей его технической ловкости и многообразии тактических приемов опровержения ясно видно, что он не исходит из сущности вещей, как философ, а применяет формально-юридические доводы и суггестивно-риторические средства.
Однако в лучших трактатах ему удается поднять более узкую тему на высокий уровень и придать ей тем самым новую значимость. Эту харизму по-настоящему великого оратора он разделяет с Цицероном. Сюжет De corona приобретает широту охвата и глубину благодаря той мысли, что Христос - истинный человеческий венец. В De pallio перемена одежды отражает перемену мировоззрения. В Apologeticum Божественный суд противостоит людскому: в потере заключается истинное обретение; кто сохранит свою жизнь, тот ее потеряет. С литературной точки зрения Тертуллиан конкретизирует эту переоценку всех ценностей в одухотворяющей метаморфозе образных лейтмотивов: как Цицерон проводит различие между земной славой и истинной честью (тер. 6, 23, 25), так и Тертуллиан отделяет человеческий суд от Божественного, одежду честолюбия от платья мудрости, земной венок и истинный венец.
Язык и стиль[20]
Тертуллиан, конечно, не создатель христианской латыни, но весьма недалек от того, чтобы стать создателем христианского латинского литературного языка. У него много не встречавшихся ранее слов. Сопротивление абстракциям греческого философского языка прекращается безоговорочно: μάθησις и ἀνάμνησις, "учеба" и "воспоминание", без лишних хлопот превращаются в discentia и reminiscentia (anim. 23, 6); платоновские части души можно, не краснея, называть indignativum и concupiscentivum ("негодующая" и "вожделеющая", anim. 16, 3). Для богословско-философских понятий Тертуллиан употребляет подходящие латинские термины, у которых есть юридический оттенок, как, например, для плодотворной мысли о свободе воли: libera arbitrii potestas ("свободная власть суждения", anim. 21, 6). Для обозначений действующего лица он использует латинские образования на - tor и - trix, среди которых есть и курьезные, вроде baptizator, "креститель", и evangelizator, "евангелист", вместо частых в более позднюю эпоху греческих заимствований на - ista. Греческие слова с особым христианским значением, заимствованные церковной латынью, получают у Тертуллиана права гражданства в литературном языке: episcopus, baptisma, clems, ecclesia, eleemosyna, evangelium. Для обычного позднее confessio, "исповедание", у него употребляется еще греческое слово ἐξομολόγησις. Священника он называет латинским словом sacerdos, вероятно потому, что в греческом христианстве, когда оно распространялось на Запад, еще отсутствовал соответствующий термин. Божественная οἰϰονομία - план действий в истории - часто передается риторическим dispositio, и на самом деле это подходящая метафора для замысла такого процесса, который предполагает творение и спасение словом. Римское понятие persona он вводит в учение о Троице (adv. Prax. 12). В соответствии с узусом африканских общин Тертуллиан относит слово sacramentum, "таинство", к христианской, а mysterium к языческой вере. Ассоциация с римской военной присягой близка сыну офицера; тема militia Christi, "воинствование о Христе", которая встречается уже у Павла, важна для Тертуллиана и обогащает его метафоры (mart. 3; orat. 29, 3)[21], к числу которых уже, впрочем, относится и mater ecclesia ("церковь-мать", orat. 2, 6)[22].
Иногда он отваживается на дерзкие сравнения: Бог уподобляется врачу-гомеопату, поскольку он излечивает подобное подобным: смерть смертью, муки муками (scarp. 5, 9). Жизнь единой души в состоящем из членов теле он наглядно изображает как воздух, движущийся в органе (anim. 14, 4); в другом месте он представляет Бога органистом, который пользуется человеческим телом как своим инструментом (bapt. 8,1)[23].
Как "стилист"[24] Тертуллиан может быть понят только в связи со Второй софистикой и такими писателями, как Апулей. Азианийская манера, ставшая модной в его эпоху, предпочитает короткие, афористичные фразы и украшает их аллитерациями, гомеотелевтами, игрой слов. Благодаря этим особенностям он "без всяких вопросов труднейший автор из писавших на латинском языке"3. У его стиля есть ярко выраженная личная нота, он выразителен и густ, даже темен, всегда отличается силой и страстью.
Quot paene verba, tot sententiae, "сентенций почти столько же, сколько слов"[25]. Афоризмы иногда напоминают сатирика Ювенала: у язычников богом стать достоин только пользующийся самой дурной репутацией[26].
Его яркая фантазия, которая даже такие отвлеченные понятия, как душа и дух, воображает лишь телесно и чувственно, оказывается для него очень кстати как для оратора. Невидимое получает жизнь: idololatria, "идолопоклонство", - сестра разврата (scarp. 3, 5). Он обращается к душе, как будто это Психея из Апулеевой сказки, и призывает ее в свидетели (test. anim. 1, 5). Даже философическому плащу автор приписывает чувства: "Радуйся, плащ, и ликуй; ты сподобился лучшей философии с тех пор, как в тебя облекся христианин" (pall. 6, 2). Библейские образы приводятся в риторической спецификации; так, Тертуллиан обращается к "теплому" воцерковленному христианину: "Твой Бог - чрево (ср. Phil. 3, 19), твой храм - легкие, твой алтарь - желудок, твой священник - повар; твой Дух Святой - кухонный чад, твоя жертва - приправы, и отрыжка - твое пророчество". В таких полемических пассажах Тертуллиан нередко пренебрегает требованиями хорошего вкуса, и радостно воскресает к новой жизни языческая жестокость, осужденная в гладиаторских играх, как например, когда праведники наслаждаются зрелищем адских мук осужденных в De spectaculis (30, 5): они слушают, как грешные артисты наконец голосят о собственном горе, видят, как они доказывают свою ловкость в вечном пламени, и так далее. Лучшая пародия на стиль Тертуллиана - стиль Тертуллиана. Однако abusus, "злоупотребление" - еще не аргумент против usus: насколько чужды для нас подробности таких описаний, настолько, с другой стороны, значим тот факт, что Тертуллиан - римлянин и оратор - в первый раз открывает возможности христианской литературы и искусства. Мало того, что он упоминает в положительном ключе о первых шагах христианской гимнической поэзии и вокальной музыки (sped. 29, 4). Набросанная Тертуллианом картина аллегорической борьбы между добродетелями и пороками (sped. 29, 5) будет развернута в Психомахии Пруденци-ем - автором, христианизировавшим в своем сборнике практически все литературные жанры. Тертуллианово созерцание искупления Христова как грандиозного зрелища (sped. 29 сл.) будет эстетически плодотворным для литургики восточной церкви, а также в западной для сценических представлений Страстей и Пасхи. Наконец, наглядное изображение адских мук и Страшного суда (sped. 30) предвосхищает средневековые пляски смерти и новый вид космической поэзии в той форме, как его воплотит Данте. С вдохновением прирожденного оратора Тертуллиан очерчивает программу, которую наполнят жизнью литература и искусство средневековья.
Для римского писателя неудивительно, что слова юридического происхождения-например, damnare, "осуждать", и absolvere, "оправдывать", - становятся основополагающими понятиями; их контраст венчает Apologeticum (50, 16): "В то время как вы нас осуждаете, Бог оправдывает". Эта же противоположность становится парадоксом в Scap. 1,2: "Мы больше рады своему осуждению, нежели оправданию". В таких оборотах риск верующего непосредственно выходит на языковой уровень; риторическую выучку и стиль мышления в духе апостола Павла[27] пронизывает собственный огонь: "Распят Сын Божий; я не стыжусь, ибо это позорно. Умер Сын Божий: я потому верю, что это невероятно. И восстал из могилы: и это верно, так как невозможно" (earn. 5, 4). Тертуллиану нравится постоянный напряженный контраст между его жизнью в римской державе и ожиданием конца времен. Что-то от этого с внутренней необходимостью выходит на поверхность в его стиле - одновременно блестящем и темном. Его вкус к парадоксам - не только риторическая поза; здесь отражается та крайность, которая все более становится ему по душе.
Вообще наблюдения над развитием невидимых на первый взгляд признаков языка и стиля могли бы помочь датировке; так, обнаружили, что в ранних произведениях он предпочитает бессоюзные связи, ἀσύνδετα, а et относительно редко появляется в смысле etiam и после других союзов[28].
Короче говоря, Тертуллиан черпает материал из традиционной античной философии, риторики и юриспруденции; он преображает их понятия. Таким образом возникает латинский язык богословия; он же в свою очередь становится отцом языка новейшей философии. Стиль Тертуллиана - внутренне неизбежная производная его напряженного и парадоксального мышления - сочетает влияние библейских образцов, в частности, посланий апостола Павла, с традицией Второй софистики, присущей Апулею. Свою освобождающую роль мог сыграть и стиль Сенеки - автора, который в своем "мужестве к индивидуальности" сыграл роль предшественника Тертуллиана.
Образ мыслей I. Литературные размышления
Христианская позиция стала для Тертуллиана той архимедовой точкой опоры, с помощью которой он сдвинул со своего места прежний мир. Он убежден, что восстание против всех римских традиций - его обязанность. Соответствующие реплики прямо-таки устрашают своим современным звучанием; они явственно дают почувствовать, как распадается связь времен[29]. Это новая тональность в рамках латинской литературы. Однако следует вспомнить и о таких фигурах, как Лукреций и Катулл, которые также отрекаются от наследия - но иначе.
Приведет ли это восстание к культурной революции? По Тертуллиану, христианин может, правда, читать языческую литературу, но не учиться по ней[30]. Философы - патриархи еретиков (anim. 3,1). Поэты и ораторы - предатели истины и нравственности[31]. Тот факт, что он сам прибегает к риторике и философии, он оправдывает необходимостью опровергать или убеждать других людей: Ita nos rhetoricari quoque provocant haeretici sicut philosophari philosophi ("таким вот образом еретики подстрекают пас риторствовать, точно так же как философы - философствовать", resurr. 5, 1). В своем отношении к литературе и искусству ему приходится уподобляться двуликому Янусу С одной стороны, он осуждает языческую культуру; с первохристианской строгостью предлагает занимать обратившихся художников исправлением кровель, покраской стен и счетных досок или столярными работами (idol. 3, 2; 4, 1; 8, 2). С другой стороны, своими убедительными, окрыленными риторической фантазией аллегориями и описаниями - например, Страшного суда - он пролагает новые пути зарождающейся средневековой христианской культуре.
В своем учении о "свидетельстве души, которая от природы христианка" (test. anim. passim; apol. 17, 6), он, наконец, делает даже первый шаг к новой переработке языческой традиции, к истолкованию прежних поэтов и философов как тех, кто расчищал дорогу для христианства (test. anim. 1, 1). Примеры и свидетельства из античной литературы, которые Тертуллиан приводит на каждом шагу, могут послужить подтверждением этой точки зрения. Таким образом первый латинский христианский писатель закладывает основу для первого возрождения римской стихии и культуры уже под знаком Христа.
В полемике с различными традициями его герменевтика несистематична и каждый раз обусловлена конкретной задачей: в борьбе с язычниками он отвергает аллегорезу мифа (в частности, излюбленный прием стоиков) и утверждает, что она основана на неточном мышлении: был ли Сатурн человеком или временем. Если он был человеком, то аллегория бессмысленна (nat. 2,12, 20). Но в своих собственных интерпретациях он не всегда принимает это поучение близко к сердцу; он дает Ветхому Завету духовное истолкование, хотя там также идет речь об исторических фигурах[32]; в борьбе же против иудео-христиан и гностиков он, наоборот, настаивает на буквальном понимании (например, scarp. 10). Критерий допустимости аллегорезы - его собственное волевое решение принять или не принять традицию.
Для богословия, которое только начинает потихоньку зарождаться, Тертуллиан формулирует принцип оборонительного, консервативного метода образования догматов: учение развивается, защищаясь от заблуждений (praescr. 13, 6). Одновременно это и оправдание его собственного подхода; как писатель он берется за перо всегда по конкретному поводу. Отсюда он разрабатывает вопрос скорее пунктуально и тактически, нежели систематически. При определениях и работе с текстами он часто ведет себя как юрист.
Образ мыслей II
Вообще для философской мысли Тертуллиана[33] решающим стало влияние стоицизма: понятие природы, человек как душа и тело (дух не обретает самостоятельной значимости), материалистическое представление о телесности Бога и души, приоритет практических и этических соображений.
Таким образом Тертуллиан защищает единство Бога, с одной стороны, от Маркиона, который принимает версию о высшем боге - благом, и низшем - справедливом, с другой стороны - от Гермогена, который предполагает наличие, наряду с Богом, ещё одной первоосновы: вечной материи.
Учение Тертуллиана о триединстве (в том виде, в каком оно было сформулировано в позднем трактате против Праксея) обращается против полного стирания различий между тремя лицами Троицы: Праксей "изгнал Дух и распял Отца" (adv. Prax. 1, 5). Христология Тертуллиана авторитетна, хотя не свободна от субординацианизма, и позднее оказала влияние на закрепление христианской догматики (Никейский собор 325 г. и Халкедонский 451 г.). При этом отчетливо видны римские черты мышления Тертуллиана: единство Бога он иллюстрирует представлением о монархии (хотя сын - соправитель, монархия как таковая пребывает неизменной); автор, таким образом, больше думает о категориях власти, нежели сущности. Затем он рассматривает божество в его историческом проявлении (οἰϰονομία, dispensatio, dispositio), то есть в связи с человеком и его опытом. Наконец, он предпочитает определять сущность вещи по ее происхождению. При этом он употребляет характерное слово status. Но и эта мысль имеет не философский, а юридический характер. Status (или census) сущности задается ее происхождением. Категория status свойственна Тертуллианну в самых различных областях: как в учении о Троице, так и в учении о душе (человеческая душа по происхождению - Божественное дыхание), при свержении с престола языческих богов (древнейший бог, Сатурн, был человеком), при отказе от всяческих театральных зрелищ, поскольку их исток - языческий культ, и при отражении еретиков указанием на большую древность церкви.
Тертуллиан настойчиво подчеркивает[34] - что окажет впоследствии большое влияние - историческую реальность воплощения Слова и полноту человеческой природы Искупителя; внутренняя связь между вочеловечиванием Христа и спасением и воскресением христиан - даже во плоти - становится таким образом совершенно отчетливой. Для него речь идет не о спасении от материи, а о спасении также и материи: коренное отличие от враждебности к плоти, которую питали многие античные философы. У Тертуллиана аскеза - на что часто не обращают внимания - вытекает из установки, принципиально не отвергающей тело, она стремится не к отрицанию, а к преображению.
Учение Тертуллиана о Духе Святом и церкви соответствует евангельскому[35]: решающим для человека является дух Божий в нем, а не число епископов (pud. 21,17). Сто лет тому назад это бы не звучало вызывающе. Иначе обстоит дело в эпоху, когда церковь-учреждение готовится превратить весь мир в поприще своей деятельности: эсхатологически-профетическое понятие духа у Тертуллиана, без оглядки на сан, его ригористическая этика, его представление о священничестве мирян фактически неизбежно ведут его к противостоянию авторитетам. Чрезмерная нравственная требовательность Тертуллиана и его вера в конкретные проявления пророческого духа, поразительная у интеллектуала, - отчаянная и судорожная попытка сохранить что-то от времен первоначального христианства и дать ему доступ в следующую эпоху.
Значимыми в будущем окажутся его психологические достижения; не случайно наиболее плодотворный вклад в познание человеческой души принадлежит двум римским писателям - Тертуллиану и Августину. В согласии со стоиками Тертуллиан учит о телесности души. Она едина и неделима; способность роста, чувство и понимание не являются ее различными частями. Дух - только функция души (anim. 12, 6). Антиплатоновский характер имеет и его убежденность в достоверности чувственных восприятий. Здесь стоически-эпикурейская мысль образует единый поток с римским реализмом; обоснование - библейское и юридическое: чувства - важные свидетели; иначе свидетельство апостолов не имело бы ценности (anim. 17, 13 сл.). Тертуллиан представляет доктрину традуцианизма, то есть учит о передаче души при зачатии (anim. 36, 37). По Эпикуру душа рождается и умирает вместе с телом, по Платону она вечная, то есть не имеет и начала. Тертуллиан постулирует для души начало во времени, но она бессмертна; с философской точки зрения это, безусловно, самое трудное из всех трех решений. Именно оно, однако, и было принято, невероятно, не в последнюю очередь потому, что соответствует римскому жизнеощущению с его стремлением к индивидуальной вечности, которое нетрудно христианизировать.
Ранг души тоже определяется происхождением: это божеетвенное дыхание. Ее auctoritas основывается на maiestas naturae, "величестве ее природы" (test. anim. 5, 1). Стоит обратить внимание на римскую правовую терминологию! Каждая душа виновна в заблуждениях, но она и свидетельница истины. Таким образом Тертуллиан думает даже о возможности доказать истину христианства и заблуждение язычества из самих языческих философов и поэтов (test. anim. 1,1). В ясном определении души (anim. 22, 2) также видна адвокатская выучка автора[36]. Способность четко излагать словами положение дел превратила Тертуллиана в одного из первопроходцев средневековой теологии.
Взаимоотношения Бога и человека он также описывает юридически; при этом господствуют такие представления, как вина, удовлетворение, компенсация. Римлянин усиливает те аспекты, которые уже наличествуют в иудейской традиции.
Юридически аргументирует Тертуллиан и проблему отношения христиан к государству. В Apologeticum он подчеркивает неслыханность того факта, чтобы кого-либо преследовали за его имя. Он заявляет и о лояльности христиан, которые даже молятся за императора (39, 2) и таким образом заботятся о непрерывном существования римской державы. Он умаляет значение преследований христиан - горестной реальности его эпохи (apol. 5), и дает в общем и целом положительный образ цезарей. Apologeticum слишком идиллично представляет взаимоотношения церкви и государства. Атмосферу преследований мы можем лучше уловить в таких трактатах, как Scorpiace. Там Тертуллиан настаивает на приоритете заповедей Божиих по сравнению с человеческими узаконениями: следует слушаться начальства, но лишь соблюдая справедливость и мораль. Больше, чем Бога, нельзя любить ни своих родителей, ни императора, ни самого себя (scorp. 14). Христианские мученики - современные представители древнеримской virtus (nat. 1, 18); современные римляне преследуют в их лице те добродетели, которые сами они утратили. Государственнический характер христианской церкви в Apologeticum пролагает путь в будущее; однако это далеко еще не делает Тертуллиана представителем "имперской теологии". Он подразделяет историю как постепенное воспитание человеческого рода[37] (disciplinа) на этапы в зависимости от того, что человеческому роду открывает Господь, всегда в соответствии с нашей ограниченной способностью восприятия. Таким образом он сочетает представления апостола Павла о возрастах мира (например, Gal 4, 1-9) с цицероновским образом природы (Cato 51 и 33): как растение развивается от семени к плоду, так и в истории сначала - естественное состояние человечества, потом делается шаг к детству (закон и пророки), молодость человечеству дает Евангелие, а зрелым оно становится с помощью Св. Духа, Параклита (virg. vel 1, 4-7). Эту возрастную схему в латинской литературе до Тертуллиана применил к истории Флор.
Будучи адвокатом, а не систематичным философом, Тертуллиан не избегает противоречий; они существуют не только между произведениями - достаточно вспомнить о монтанистских работах с их заостренной точкой зрения на этику - но и в рамках одной и той же книги[38]. Однако не следует их переоценивать. Прежде всего его борьба за церковную традицию не противоречит, как иногда утверждают, обращению к монтанизму; ведь именно самая склонность этого направления к этическому ригоризму и его культивирование пневматологии являют в особой степени черты первоначальной церкви. Ретроспективно можно понять, что провал Тертуллиана обусловлен как раз его верностью первоначальным структурам, поскольку, с одной стороны, процесс превращения церкви во вселенскую, казалось, невозможно было остановить и, с другой - тогда еще не существовало сформировавшейся альтернативы в виде монашества.
Традиция
Традиция не вполне качественна. Сохранилось 31 произведения, причем для pudic. и ieiun. рукописи утрачены, поэтому приходится обращаться к ранним печатным изданиям.
Только для Apologeticum сохранилось достаточное число рукописей. От их "вульгаты"[39] сильно отклоняются только ныне утраченный Codex Fuldensis (F) и вместе с ним- Fragmentum Rhenaugiense (в Codex Turicensis XCV, X в.). Было ли уже у Тертуллиана две редакции текста или обе традиций восходят к одному архетипу? Поскольку есть общие ошибки, последнее более вероятно. Кроме того, Fuldensis часто заслуживает первостепенного внимания, тем более что его текст поддерживается вторичной традицией (Euseb. hist, eccl. и Псевдо-Киприан, Quod idola dii non sint); нередко, однако, истина заключается посередине между F и "вульгатой".
В остальном нам известны пять корпусов, в которых дошли тексты Тертуллиана:
1. Corpus Trecense, возможно, составленный в V в. Винценцием Леринским, сохранился в Codex Trecensis 523, XII в., в Труа, из библиотеки Клерво. Он включает adv. Iud., earn., resume., bapt., paenit.
2. Corpus Ottobonianum, который можно реконструировать по ватиканским фрагментам, дающим ценный текст (Vaticanus Ottobonianus Latinus 25, XIV в.). Он затрагивает pudic., paenit., patient, и spect.
3. Corpus Corbeiense, был составлен в V в. неким новацианцем. Рукописи - ранее в Корвее и Кельне - утрачены[40], так что нам приходится довольствоваться ранними коллациями. Кроме произведений Новациана, корпус содержит resume., spect., praescr., pudic., ieiun.
4. Corpus Agobardinum, также составленный в V в.; единственная рукопись была написана по поручению архиепископа Агобарда Лионского († 840 г.) - Parisinus Latinus 1622, IX в. Из первоначальных 21 трактата сохранилось 13: nat., praescr., scorp., test, anim., coron., spect., idol., anim., oral, cult, fern., uxor., castit., cam.
5. Carpus Cluniacense был сохранен в двух утраченных Codices Cluniacenses, X/XI в. Нам приходится иметь дело с более молодыми рукописями и старейшими печатными изданиями. Он содержит 21 трактат: patient., cam., resume., adv. Prax., adv. Val, adv. Marc., fug., Scap., coron., mart., paenit., virg. vel., cult, fern., castit., uxor., monog, pall., adv. Iud., (псевдо-Тертуллиана haer.), praescr., adv. Hermog.
Влияние на позднейшие эпохи
Тертуллиан - создатель христианской латинской литературы. Свой отпечаток он оставил на ее языке раз и навсегда. Но он завещал западной церкви и иное наследство: с одной стороны, золотое слово о testimonium animae naturaliter Christianae (apol 17; 6), с другой стороны - гордую верность парадоксальности, даже абсурдности веры, усиленную римским вкусом к "нуминозному", "совершенно иному" в Откровении, римско-стоическую дихотомию души и тела, деградацию духа и превращение его в функцию души, философски затруднительное представление о душе, у которой во времени есть начало, но нет конца, но прежде всего - общий юридический стиль мышления, вкус к практическому и моральному поучению и в результате - господствующую роль риторики. Его настойчивое подчеркивание достоверности исторической и телесной природы Искупителя - римская черта в лучшем смысле слова.
Выдающееся значение Тертуллиана проявляется уже в том, что его произведения сохранялись несмотря на то, что, строго говоря, он был "еретиком". Однако от них просто невозможно было отказаться. Его отклонения от учения Церкви касаются не столько богословия в узком смысле слова, сколько практической этики и церковной дисциплины. Киприан каждый день читает его, называет его "учителем" (Hier. vir. ill 53) и в своих письмах следует по его стопам, но в любезной и церковно безупречной форме. У Минуция Феликса есть совпадения с Тертуллианом, которые, вероятно, говорят о зависимости[41].
Его имя впервые упоминают Лактанций и Евсевий, причем они молчат о его инакомыслии. Позднейшие исследователи выражают по этому поводу свое сожаление, но все-таки читают его. Иероним, такая же полемическая натура, как и сам Тертуллиан, особенно охотно его цитирует. Фульгенций, враг языческой распущенности, использует его в своих Mythologiae[42]. Правда, Августин включает его в свой каталог еретиков (haer. 86), и Decretum Gelasianum отвергает его труды; однако вряд ли удастся найти кого-либо из латинских Отцов Церкви, кто смог бы его игнорировать. Apologeticum уже в начале III в. переводится на греческий язык. Позднейшие истолкователи "Отче наш" не проходят мимо Тертуллиана (De oratione) и его подголоска Киприана. Тертуллиан оказывает влияние не только на тринитарное учение Ипполита и Новациана; догматические формулировки, которые мы находим у него, включаются в труды папы Льва I (Epistola dogmatica ad Flavianum, epist. 28) и Символ веры Никейского (325 г.) и Халкедонского (451 г.) соборов, определивших будущую церковную доктрину.
Тертуллианова концепция церкви и истории (конец времен и пневматология) оживают на рассвете Нового времени: Иоахим из Флорис († 1202 г.) заявляет о конце официальной церкви Сына и наступлении "третьего" века под знамением Св. Духа в образе неиерархической, живущей в бедности и чистоте общины; связанное с этим представление об Erziehung des Menschengeschlechts, Воспитании человеческого рода (это заглавие одного из трудов Лессинга) обладает своей собственной историей. Мысль Тертуллиана о священстве мирян находит куда более живой отклик, чем тесно связанные с ней аскетические требования.
Самоощущение Тертуллиана - самоощущение пневматика. С точки зрения духа рассуждения добра и зла он критикует язычество, а также христианство, приспособившееся к миру. Он исполняет тем самым библейски легитимированную, но церковно неудобную функцию "учителя" или "пророка". Это то ядро, которое объединяет все его многочисленные высказывания. Он также - важное связующее звено между римским миром и христианством, по склонности - церковный реформатор, по своему влиянию - инициатор первого ренессанса латинской литературы и культуры под знаком Христа.
Интересно, что к его крылатым словам относятся две противоречащие друг другу реплики: anima naturaliter Christiana и - мысль, но не точная цитата - credo quia absurdum. Некоторые формулировки "еретика" Тертуллиана вошли в церковное исповедание ("Верую во единого Бога...") и оказались - у всех на устах. Влияние его барочного стиля на проповедников всех эпох необозримо велико. Когда Боссюэ говорит о chair angelisee, "плоти, ставшей ангельской", он использует выражение Тертуллиана (resurr. 26, 7)[43]. Сравнительно недавно стали наслаждаться его мощным языком, как, например, показывает поэтический перевод описания зверей из pall 3, 3[44] Дугласа Паркера.


[1] Vir. ill 53; cp. 24 и 40; сведения о Тертуллиане есть и в Praedestinatus (PL 53, 616 сл.) — V в.
[2] castit. 7, 3; monog. 12, 2; P. Mattei, Habere ius sacerdotis. Sacerdoce et lai’cat au te–moignage de Tertullien…, RSR 59, 1985, 200—221; Тертуллиан мирянин: H. Steiner 1989, 7 сл.
[3] Не бесспорно T. D. Barnes ²1985, гл.5 Chronology (30—56).
[4] T. D. Barnes 1969,105—132.
[5] H. Steiner 1989, 80 относит De monogamia к периоду около 220 г.
[6] Мы не знаем, относятся ли Перпетуя и Фелицитас к этой группе и был ли Тертуллиан издателем их Passio.
[7] W. Krause, Die Stellung der fruhchristlichen Autoren zur heidnischen Literatur, Wien 1958, 69; 75; 78.
[8] C. Tibiletti, Tertulliano e la dottrina dell’anima naturaliter Christiana, AAT 88, 1953-54, 84—117; о значении стоических источников H. Steiner 1989, 200.
[9] Ср. также A. Cortesi, Varrone e Tertulliano. Punti di continuita, Augustinianum 24,1984, 349—365.
[10] E Kenyon, Chester Beatty Biblical Papyri 8,1941; M. Testuz, Papyrus Bodmer 13, 1960; O. Perler, SC 1966,123; O. Perler, Typologie der Leiden des Herrn in Melitons Peri Pascha, в: Kyriakon, FS J. Quasten, t. 1, Miinster 1970, 256—265.
[11] Об Apologeticum как судебной речи: H. Steiner 1989,48—80.
[12] Положительно P. de Labriolle, Tertullien jurisconsulte, NRD 30, 1906, 5— 27; A. Beck, Romisches Recht bei Tertullian und Cyprian, Halle 1930, дополненная перепечатка Aalen 1967,13—17 и предисловие к перепечатке; D. Liebs, HLL § 417; отрицательно S. Schlossmann, Tertullian im Lichte der Jurisprudenz, ZKG 27, 1906, 251—275; 407—430; основательно против идентификации с юристом: T. D. Barnes ²1985, 22—29; см., однако, D. Liebs, цит. выше, стр.1643.
[13] Ср. Iren. adv. haer. 3, 4, 3.
[14] O. Schonberger 1957.
[15] anim. 53, 5; apol. 17, 5; mart. 2,1.
[16] Необходимое ограничение: test. anim. 1, 7.
[17] Уже Павел перед ареопагом приводит другие доводы, нежели для христиан.
[18] Отрицательно также scorp. 10,10.
[19] Ср. S. Rossi, Minucio, Giustino е Tertulliano nei loro rapporti col culto di Mitra, GIF 16,1963,17—29.
[20] H. Hoppe, Syntax und Stil des Tertullian, Leipzig 1903; E. Lofstedt, Zur Sprache Tertullians, Lund 1920; H. Hoppe, Beitrage zur Sprache und Kritik Tertullians, Lund 1932;.F. Sciuto, La gradatio in Tertulliano. Studio stilistico, Catania 1966; C. J. Classen, Der Stil Tertullians. Beobachtungen zum Apologeticum, в: Voces (Univ. Caen/Univ. Salamanca), 3,1992, 93—107.
[21] A. Harnack, Militia Christi, Tubingen 1905; перепечатка Darmstadt 1963; новая литература — A. Wlosok, Laktanz und die philosophische Gnosis, AHAW i960, 2,185, прим. 12.
[22] По Gal. 4, 26.
[23] Ср. также Hier. tract, in psalm. I, p. 263, 21 — p. 264, 5; B. Loschhorn, Die Bedeutungsentwicklung von lat. organum bis Isidor von Sevilla, MH 28,1971,193—226.
[24] Ср. также J. Fontaine, Aspects et problemes de la prose d’art latine au IIIе siecle, Torino 1968. Norden, Kunstprosa 606.
[25] Vincent. Ler. 18 (24).
[26] Tert. nat. 2,13, 21; cp. Iuv. 1, 73 сл.
[27] Например, 2 Cor. 6, 9—10; 12, 10; примерно 40 процентов цитат Тертуллиана из Нового Завета — ап. Павел.
[28] T. D. Barnes 1969.
[29] Adversus haec igitur nobis negotium est, adversus institutiones maiorum, auctoritates receptorum, leges dominantium, argumentationes pmdentium, adversus vetustatem consuetu–dinem necessitatem, adversus exempla prodigia miracula, quae omnia adulterinam istam di–vinitatem corroboraverant («наше дело — [бороться] против следующего: против предков и их установлений, общепринятых внушений, законов мужей правительных, доводов людей рассудительных, против древнего, привычного и необходимого, против образцов, предзнаменований и чудес, которые все укрепили эти распутные божества», nat. 2,1,7).
[30] C. M. M. Bayer, Tertullian zur Schulbildung fiir Christen…, RQA 78, 1983, 186—191; R. Braun, Tertullien et la philosophic pai'enne. Essai de mise au point, BAGB1971, 231—251; H. Steiner 1989.
[31] Cp. anim. 33, 8; G. L. Ellspermann, O. S. B., The Attitude of the Early Christian Latin Writers Toward Pagan Literature and Learning, диссертация, Washington 1949.
[32] Voluit enim deus et alias nihil sine exemplaribus in sua dispositione molitus paradig–mate Platonico plenius humani vel maxime initii ac finis lineas cotidie agere nobiscum, manum porrigens fidei facilius adiuvandae per imagines et parabolas sicut sermonum ita et rerum («ведь Бог, и в иных случаях ничего в своем домостроительстве не созидающий без образцов, захотел — полнее, чем παράδειγμα у Платона — ежедневно и всемерно раскрывать нам планы человеческих начал и концов, протягивая руку нашей вере, которой легче помочь образами и притчами — как в речах, так и в делах», anim. 43, 11).
[33] Христианство для Тертуллиана — «лучшая философия»: H. Steiner 1989, 194—207, особенно 205.
[34] Напр., De came Christi; De resurrectione camis.
[35] Matth. 18, 20; castit. 7, 3; fug. 14,1.
[36] Definimus animam dei flatu natam, immortalem, corporalem, effigiatam, substantia simplicem, de suo sapientem, varie procedentem, liberam arbitrii, accidentis obnoxiam, per in–genia mutabilem, rationalem, dominatricem, divinatricem, ex una redundantem, «мы определяем душу как рожденную от дыхания Божия, бессмертную, телесную, имеющую наружность, простую по своему составу, мудрую за свой собственный счет, идущую вперед различными способами, подлежащую случайности, переменчивую в отношении дарований, разумную, господствующую, предвещающую, обильную из единого».
[37] P. Archambault, The Ages of Man and the Ages of the World. A Study of Two Traditions, REAug 12,1966,193—228; о пайдейе H. Steiner 1989, 38—45.
[38] Следует сравнить, например, paenit. 9 с pudic. 13; uxor. 2, 8 с castit. и monog. passim; но особенно adv. Marc. 4,1, 9 с 4, 11, 11.
[39] К важнейшим рукописям «вульгаты» относятся Petropolitanus lat. IQ v. 40, IX в., и Parisrisinus lat. 1623, X в.; см. также H. Schrors, Zur Textgeschichte und Erklarung von Tertullians Apologetikum, Leipzig 1914; W. BOhler, Gibt es einen gemeinsamen Archetypus der beiden Uberlieferungsstrange von Tertullians Apologeticum?, Philologus 109,1965,121—133.
[40] Cp., однако, G. Lieftinck, Un fragment du De spectaculis de Tertullien, VChr 5, 1951, 193-203.
[41] О приоритете см. главу о Минуции Феликсе (стр. 1691).
[42] L. G. Whitbread, Fulgentius and Dangerous Doctrine, Latomus 30,1971, 1157— 1161.
[43] Highet, Class. Trad. 330.
[44] Arion 9,1970,1, 48—51.

Минуций Феликс

Жизнь, датировка
M. Минуций Феликс был адвокатом в Риме. По происхождению он - с большой долей вероятности - африканец: его труд[1] сохранился вместе с работами африканца Арнобия, имена участников диалога Octavius засвидетельствованы в африканских надписях[2], в тексте произведения Цецилий цитирует своего земляка Фронтона из Цирты (9, 6; 31, 2). В критике Рима также, возможно, есть отголосок африканского самосознания (25,1-7).
Поскольку наш автор знает Геллия и Фронтона, он пишет после 160 г.; с другой стороны, его цитирует Лактанций, то есть он должен был жить до 310 г. Спорный вопрос, кто старше - Минуций или Тертуллиан, обычно решается в пользу последнего[3]: мысли, которые Минуций выстраивает по большей части по риторическим ассоциациям, у Тертуллиана развиты в более строгой логической последовательности. Точки соприкосновения с Минуцием в раннем произведении Ad nationes не столь часты, как в Apologeticum; если бы подражателем был именно Тертуллиан, удивительным казалось бы то, что в позднем произведении он ближе к оригиналу, чем в раннем. Данные Тертуллиана часто точнее и подробнее; следовательно, Минуций их сократил; он поступает с тертуллиановским материалом точно так же, как и с цицероновскими, и с платоновскими элементами[4]. Соответственно Октавия следует датировать позже Apologeticum (197 г.).
Псевдокиприановское произведение Quod idola dii non sint - почти дословное воспроизведение Min. Fel. 18-23 и Tert. apol. 21-23; поскольку оно предположительно было написано в IV в., оно не дает привязки для датировки Октавия. Точки соприкосновения с Ad Donatum Киприана (самое позднее 248 г.) указывают на приоритет Минуция[5]. Таким образом, Октавий относится, по-видимому, к первой половине III в.
О той же самой эпохе[6] говорят и другие признаки: подчеркнутая роль философии, значимость цитат из Вергилия и Цицерона напоминают о том, что христианство все активнее проникает в правящие слои римского общества; наряду со Стоей чувствительно влияние платонизма; так что творчество Минуция превосходно соответствует переходному периоду от "стоического" к "платоническому" этапу латинской патристики.
Обзор творчества
Прелюдия (1-4): Во время прогулки по берегу в Остии разгорается спор о вере между христианином Октавием Януарием и язычником Цецилием Наталием. Минуций Феликс исполняет обязанности третейского судьи.
Первая главная часть (5-13). Цецилий оспаривает возможность достоверного познания (тем более для столь невежественных христиан) - в особенности в связи с божественным провидением - и выводит отсюда необходимость придерживаться традиционного культа богов, которым Рим обязан своим величием (5-7). Затем он критикует христианство (8-12) и завершает свою речь в скептическом духе (13).
Антракт (14-15): Минуций отмечает, что истина значит больше, нежели красноречие, и дает слово Октавию.
Вторая главная часть (16-38): Во введении Октавий объясняет, что бедность открывает лучший доступ к истине, нежели богатство (16). Затем следуют три главных пункта: 1. доказательство существования единого Бога и его провидения (17-20,1); 2. критика язычества (20, 2- 27); 3. опровержение выпадов Цецилия против христианства (28-38,
4). В конце он объясняет, что истина христианского откровения преодолела учение скептицизма (38, 5-7).
Заключение: Эта речь вызывает восторг, и Цецилий заявляет о своем обращении (39-40).
Источники, образцы, жанры
Иероним (epist. 70, 5) хвалит начитанность нашего автора, однако многое тот, очевидно, получил из вторых рук. Следует полагать, что греческие труды он читал в оригинале; он цитирует Гомера и ссылается на платоновские диалоги - Федопа, Государство, Пир и Тимея, частично, по-видимому, по флорилегиям. У Минуция Платон чаще выходит на первый план, чем у Тертуллиана; здесь уже подготавливается "платонизирующий" этап патристики. Предмет борьбы Минуция - скепсис, чьим выдающимся представителем был в последнее время Секст Эмпирик.
Из числа латинских предшественников почетное место принадлежит Цицерону и Сенеке. Кроме своего главного образца - De natura deorum - Минуций знаком со многими произведениями Цицерона[7], даже с утраченным Гортензием, который - как и Октавий - был назван именем умершего человека, а в жанровом отношении представлял собой протрептик. Однако Минуций, следуя Цицерону, никогда не делает из его текстов дословных выписок.
Среди работ Сенеки предпочтение отдается трактату De providentia (например, Min. Fel. 20, 1; 36-37) - произведению, которому будут многим обязаны также Лактанций и Киприан. Критика римской религии (25, 8) через De superstitione[8] Сенеки, по всей вероятности, восходит к Варрону.
Вергилий - единственный латинский поэт, которому воздаются божеские почести - как и Гомер, служит авторитетом для подкрепления религиозной традиции; такой подход вовсе не был чем-то само собой разумеющимся для тогдашнего христианина.
Доводы из римской истории наш автор черпает частью из Цицерона, частью из историков; таким образом он пытается - возможно, по примеру Тертуллиана, - побить язычество его собственным оружием.
Ссылки на Библию[9] не делаются напрямую; имя Христа он не называет, видимо, учитывая языческую аудиторию.
Полемический материал - по 9, 6 и 31, 2 - он, вероятно, черпает из произведения Фронтона против христиан[10]. Думают также об Истинной речи Кельса[11] (178 г. по Р. Х.) и христианской апологетике; правда, кроме Тертуллиана, дословные совпадения отсутствуют, но смысловые пересечения весьма многочисленны.
Есть две (иногда пересекающихся) разновидности апологий: юридически-защитительная - как Presbeia Афинагора, Apologeticum Тертуллиана[12] - и протрептическая. Минуций выбирает последнюю форму, адресованную более широкой публике, Предшественники - кроме Протрептика Аристотеля и Гортензия Цицерона - Речь к эллинам Татиана и Протрептик Климента Александрийского.
Форму диалога использовали Аристон из Пеллы и Иустин. Минуций делает выбор не в пользу платоновского типа, хотя антракт между двумя речами напоминает Федона (88 b-90 b); мы имеем дело скорее со спором перед лицом третейского судьи, как в Moralia Плутарха[13], в Диалоге Тацита (4, 2-5, 2) и у Геллия (18, 1). Однако более всего могла привлекать Минуция мысль прибегнуть к важнейшей литературной форме академического скепсиса - достаточно вспомнить De natura deorum Цицерона - чтобы сразить скептиков.
Связи с жанром утешения не следует переоценивать[14].
Литературная техника
Способность написать диалог может служить показателем литературной компетентности. В лице Минуция Феликса перед языческим миром предстает писатель, который способен исполнить это требование. Стремление к литературному совершенству в сознательном состязании с Платоном и Цицероном - новшество в рамках патристики, и в данном случае первым делает свой шаг латинский писатель.
Вступление с исполненными пиетета воспоминаниями о покойном друге[15], прелюдия и заключение выдержаны в духе традиционного философского диалога и в некоторых отношениях весьма близки к Цицерону. Используется обычный платоновско-цицероновский прием - пересказ диалога от первого лица. Роль третейского судьи, которую исполняет третий участник, и место действия - Остия - напоминают Геллия 18, 1; город у моря - место разлук и свиданий - будет вплоть до Августина создавать сценарий значительнейших диалогов[16].
Тонко подмеченные подробности, кажется, подготавливают ход диалога[17], например, воздушный поцелуй, который Цецилий посылает статуе Сераписа, - жест, делающий наглядной тему - religio - и одновременно исходную точку для разговора.
Искусно употребление основных понятий, таких как religio (см. разд. Образ мыслей). Обращение Цецилия - внезапность которого подготовлена постоянным подчеркиванием того факта, что у него живой характер, - придает диалогу драматическое crescendo: с художественной точки зрения это, несомненно, достоинство.
Композиция обеих речей взаимосвязана[18], однако педантичный параллелизм отсутствует. Речь христианина длиннее; у нескольких ее пунктов нет соответствия в реплике Цецилия, как, например, у критики языческой религии (20, 2-24) и рассуждения о демонах (26, 8-28, 6). Почему? Наш автор - в достаточной степени адвокат, чтобы не дать своему сопернику повода произнести апологию язычества. Зеркальным отражением демонизации языческих богов был бы обычный довод атеизма в адрес христиан; когда Минуций только намекает на него (8,1-3), он следует риторическому принципу - не разбирать подробно то, что может серьезно повредить собственному делу. Пристрастность автора сказывается, таким образом, и на композиции обеих речей.
Напротив, непоследовательность в характере Цецилия, в теории исповедующего скептицизм, но на практике берущего под защиту традиционное язычество, - не злокозненный вымысел в целях облегчить опровержение, а меткое описание менталитета многих образованных римлян[19]: так, скептик академического толка Котта (в De natura deorum Цицерона) разбывает стоические доказательства существования богов и тем не менее, как верховный понтифик, защищает римскую религию. Многие язычники считали религию политически целесообразной; ignoramus философского скептицизма дает им вдобавок научно обоснованный повод оставить без боя традиционным религиям и без того не поддающуюся исследованию область божественного[20].
Когда Октавий исходит из противоречий, которые он обнаруживает у Цецилия, мы имеем дело с добротным риторическим приемом[21]. Но его собстственные доводы в этом отношении также небезупречны. Если в главе 21 боги - только люди, это плохо сочетается с их отождествлением с демонами в другом месте (26, 8-28, 6). Здесь платонизм, там - евгемеризм. Адвокат не обращает внимания на консистенцию. Такие черты, как "предъявление обвинения обвинителю" (retorsio criminis - напр., 30 сл.), напоминает "юридические" апологии; Октавий - нечто большее, чем θέσις, школьное сочинение на заданную тему. Лаконичность, чувство формы и - за редкими исключениями - хороший вкус не дают нам возможности плохо думать о технической компетентности нашего автора.
Язык и стиль
С точки зрения языка и стиля чтение Октавия доставляет удовольствие. Минуций занимает антифронтоновскую позицию не только в религиозном, но и в литературном отношении. Он отвергает архаизацию и поэтому старается работать в духе Цицерона, как и подобает в жанре философского диалога - этому правилу покорился и Тацит в своем Dialogus. Но цицероновская поверхность кроет под собой целое множество выразительных средств, и достаточно короткий текст содержит множество ἄπαξ λεγόμενα, более нигде не встречающихся слов. Минуций никоим образом не отрицает, что он сын своего времени: при более пристальном исследовании обнаруживаются элементы поздней латыни, хотя и в не слишком большом количестве[22].
Интересно звучит, например, reformare, "преображать"[23], в религиозном смысле (1, 1, 5). У Овидия это слово означает омоложение (met. 9, 399), у Апулея - обратное превращение осла в человека, что тесно связано с его религиозным обращением и культом Изиды (met. 11,16, 6); соответственно и у Минуция Феликса reformatus - близкий синоним conversus, "обращенный".
Минуций избирает метафоры и сравнения, общие для христиан и язычников: например, уподобление Бога солнцу (32, 5~8)[24], превращение понятия храма в сущностное, а не внешнее (32, 1, 3), по стоическому и библейскому образцу[25], древнюю мистериальную символику (человек, выходящий из тьмы к свету - 1, 4), напоминающую христианам о крещении, и превращение слепоты в прозрение - Цецилий тоже не хочет остаться слепым, caecus (ср. 3,1).
Наряду с Цицероном на стиль Минуция оказал влияние и Сенека; эпоха Второй софистики усугубляет некоторые стилистические особенности: в диатрибических пассажах, как, например, 37, 8 сл., доминируют колоны с коротким дыханием, параллелизм членения и гомеотелевты[26], но автор в основном умеет украшать текст в такой степени, чтобы это не бросалось в глаза и не создавало помех, а также не противоречило характеру (этосу) каждого из участников разговора[27]. Октавий ритмизирован весьма плотно и регулярно[28].
Образ мыслей
Литературная концепция нашего автора следует из образовательной; разделение областей (I и II) здесь невозможно. Тема "образования" играет свою роль во всем диалоге. Ответ Минуция на высокомерие Цецилия[29] заключается в том, что он показывает: христиане вовсе не являются невеждами, (Savauaoi. Сократовская ирония заключается в том, что христианин оказывается не менее эрудированным, чем язычник, и побеждает тем, что продумывает последовательно и до конца все посылки своих противников. Тождество христианина и философа[30], отстаиваемое Октавием (50, 1), - вариация известного изречения Платона, - подкрепляется всем ходом диалога.
Тема "религия и суеверие" подчеркивается уже в конце вводной части (1, 5). Оба оратора против суеверий и за религию - только понимают они под этим разные вещи (13, 5 и 38, 7); такая "омонимия" подготавливает достигнутое в конце единство. Для язычника значение обоих слов меняется по ходу диалога. Он может оставить за собой свой прежний тезис, только в процессе разговора он понял, что значит религия в собственном смысле слова (vera religio).
Суждение о философии также, как видно, меняется. Вначале Минуций идет навстречу язычеству, и заходит достаточно далеко; это напоминает речь Павла перед Ареопагом (act. 17, 22-31). Тертуллиан приписывает неиспорченной душе чувство божественного; Минуций соглашается с ним в этом пункте (16, 5), но оставляет сначала более значительное пространство и для философии[31]; только в конце диалога становится ясно, что он не приемлет ее безоговорочно (34, 6; 38, 5). Здесь следует раз и навсегда научиться отличать философию от философии. Монотеистически-догматические философы имеют преимущество перед скептиками - с Сократом включительно (38, 5). Но и по отношению к одной и той же школе ее взгляды не разделяются безоговорочно: стоические доводы в пользу провидения приемлемы, а стоический детерминизм - нет. Согласие с Платоном релятивируется словом fere, "почти" (19, 15). Минуций дает косвенный намек на свой принципиально осторожный подход к философии: он ведет бои лишь у переднего края христианства и молчаливо уходит от обсуждения догматических вопросов. Он разделяет убеждение Платона, что последнюю истину очень трудно сообщить публично: "И мы, христиане, выступаем публично лишь тогда, когда нас допрашивают" (ibid.). Из нужды делается добродетель, может быть, даже литературная программа. Еще одна защита частной религиозной сферы от внешних вторжений для нашего автора - романский художественный принцип благородной поверхностной культуры.
Следующая тема, общая для христиан и язычников, - мудрость. Это обозначение появляется во введении (1, 4) и при постановке темы в рамочном повествовании (4, 4). Соответственно в начале (3, 1) и в конце (40, 1) идет речь о преодолении заблуждений (error). Тема мудрости тесно связана с основным вопросом о возможности познания и постижения истины. Отождествление христианства с истиной - сердцевина диалога. Veritas в латинском языке означает и действительность. Октавий хочет убеждать с помощью фактов.
Однако почему он оставляет в стороне христологию? Не делая пока скоропалительного вывода, что Минуций сам не слишком глубоко проник в христианство или что он представляет еретический, полуязыческий гуманизм, посмотрим на то, что происходило в тогдашнем христианстве. Наряду с иудаизмом оно было в тот момент единственной строго монотеистической религией. В этом отношении оно совпадает с большинством философских школ, которые потому могли считаться его естественными союзниками. На какую аудиторию был рассчитан Октавий, можно понять из самого жанра протрептика: его цель - образованная публика. Экзотерическому характеру подобных произведений соответствует нежелание отягощать занимательное изложение излишней проблематикой, чье обсуждение осуществляется в более узком кругу. Так объясняется богословская сдержанность автора.
Почему борьба ведется не против мистериальных религий, а против скепсиса? Эта позиция соответствует интеллектуальному уровню искомой публики. Минуций действует решительно: в союзе с философией он обеспечивает монотеизм рациональными доводами и имплицитно заставляет покинуть поле все политеистические религии - включая и мистерии, не имея необходимости сражаться против них в открытую. Он обращается против скептицизма не только потому, что Секст Эмпирик придал ему новое дыхание, но и потому, что его наукообразная осторожность по отношению к богам древних религий косвенно сослужила им хорошую службу: она создала вакуум, где они смогли удержаться и даже утвердиться. У Цецилия ясно обнаруживаются внутренние противоречия язычества, прежде всего контраст между философским скепсисом и традиционным суеверием. В отличие от рассуждений Цецилия - и от платоновского диалога - истина для христианина задана изначально.
С самого начала Минуций стремится к тому, чтобы придать своей полемике научный характер, и он уже в 4, 4 вкладывает в уста язычника Цецилия такого рода предложение. При этом интеллектуальный подход Минуция не свободен от определенного сходства с методами языческого пропагандиста Кельса: как тот хлопочет об объединении всех отзывчивых к духовной проблематике людей на почве язычества, так и наш автор хочет добиться того же самого для христианства, которое, по его мнению, и является истинной мудростью.
Для этого Минуций ссылается не только на трансцендентальное откровение, но и на свидетельство мыслителей и поэтов. Вершина его философского каталога - Платон, чьи реплики о Творце (Tim. 28 С) Минуций ценит очень высоко: eademfere... quae nostra ("они почти те же самые... что и у нас", 19, 15); речь Платона была бы "целиком и полностью небесной", если бы ее иногда не омрачала политика (19, 15; вероятно, имея в виду государственную религию). Когда Минуций говорит о том, что Бог живет в мире и в человеке, он стоические представления иллюстрирует словами Вергилия: lovis omnia plena ("все наполнено Юпитером", eel. 3, 60; ср. georg. 4, 220-221; Aen. 6, 724-727)[32], без оглядки на то, что подобный пантеизм не вполне подобает личному и трансцендентному Богу христиан. Места вроде 17, 2 (взаимосвязь познания самого себя, мира и Бога) напоминают мнения среднего платонизма (Ascl. 10 псевдо-Апулея).
Минуций знает традиционные доказательства существования Бога: космологическое[33] (18, 4) - из миропорядка, которое - по Аристотелю - предполагает существование неподвижного перводвигателя, и телеологическое[34] (из целесообразности творения - 17 сл.). Он больше внимания уделяет естественной теологии, чем остальные Отцы Церкви. К этому прибавляется третье, "доказательство от традиции". Здесь Минуций серьезно воспринимает поэтов и философов как свидетелей религиозной истины: указание на "отца людей и богов" у Гомера[35], вероятно, подсказано Цицероном, который (nat. dear. 2, 4) в соответствующем контексте ссылается на аналогичное выражение у Энния. Историко-философская ретроспектива, которая должна подкрепить довод о consensus omnium, "всеобщем согласии" на предмет монотеизма, восходит к реферативному изложению эпикурейца Веллея[36], правда, преследующего этим иную цель (nat. deor. 1, 25-37); Цецилий на каждом шагу приводит политические аргументы; Минуций, напротив, - в духе апологии - стремится доказать политическую благонадежность христиан.
Доводы против язычества выдержаны в традиции апологетики, которая, со своей стороны, черпает их из языческой же критики Рима. В отличие от обычного почитания предков, Октавий полагает, что древние римляне не были воплощенной мудростью; величием своим Рим вовсе не обязан их благочестию; их победы достигнуты не благодаря помощи богов, а вопреки ей, как показывает ритуал evocatio ("заклинания", 25, 7). Минуций в своей критической позиции по отношению к римскому государству еще последовательнее, чем Тертуллиан[37]. К нашей радости о той внутренней свободе[38], которой до христианской эпохи располагали лишь особо независимые умы, примешивается капля полынной горечи; к сожалению, Октавий подозревает весталок в нарушении целомудрия, то есть в этом отношении опускается до полемического уровня своих оппонентов (25, 10 сл.).
Критику языческой религии подпитывают четыре греческих традиции: морализирующая критика мифологии, которую мы наблюдаем начиная с Ксенофана и еще у Платона, натурфилософская аллегореза мифа, культивируемая с VI в. до Р. Х. и впоследствии особо любимая стоиками[39], рационалистическая и историзирующая интерпретация богов как увековеченной памяти великих людей - в духе Евгемера[40], и, наконец, среднеплатоническое включение богов в иерархию демонов. Минуций то и дело прибегает к аргументам из многих областей, не заботясь об их совместимости.
Традиция
Текст основывается на Parisinus Latinus 1661 (Р; IX в.). Там Octavius считается liber VIII (octavus) Арнобия. Корректуры в Р отчасти восходят к IX в., отчасти - к некоему гуманисту XVI в., который использовал уже издания Сабея (1543) и Геления (1546).
Bruxellensis Latinus 10847 (В; XI в.) зависит от Р Для восстановления текста полезно и псевдокиприановское произведение Quod, idola dii non sint (18,8 tactu purior esi).
В необходимость текстуальных перестановок (в 21-24) сегодня уже не верят.
Влияние на позднейшие эпохи
Лактанций, "христианский Цицерон", особо многим обязан нашему автору; Иероним включает его в число классиков христианской литературы[41] и высказывается о его стиле. Весьма вероятно то, что Минуция использует Арнобий[42]. Позднейшие рассказы об обращении[43] не могут пройти мимо него: Ad Donatum Киприана, Confessiones Августина, Eucharisticum de vita sua или Confessiones Эннодия. Его предпочтение Цицероновых О природе богов[44] и Гортензия[45] также создаст школу. Еще у Исидора Севильского (nat. 33) текст Минуция перед глазами (5, 9; примечателен натурфилософский контекст); Минуций и в самом деле обращал достаточное внимание на природу, которая служила для него доказательством бытия Божия (17). В новейшие времена Ренан называет Октавия "перлом" апологетической литературы[46]; однако Минуций от этого не становится "деистом", скорее это античный Frangois de Sales, который делает христианство приемлемым для общества и двора.
Минуций начинает новый этап латинской апологетики. Содержательно он ближе к Арнобию и Лактанцию, чем к Тертул-лиану. Светский человек среди христианских авторов, он подчеркивает конвергенцию философского и христианского монотеизма и пытается в "небогословской" форме доказать, что это единственная религия, совместимая с наукой. И на самом деле, в III в. приятие философии и культуры - основа успеха христианства в образованных слоях общества. Тех же самых читателей должен привлечь отточенный стиль. Минуций одновременно доказывает своим современникам литературную конкурентоспособность христиан, а нам - возможность ренессанса цицероновского диалога.


[1] Иероним (vir. ill. 58) считает приписываемое Минуцию произведение De fato vel contra mathematicos неподлинным в силу стилистических соображений: J. G. Preaux, A propos du De fato (?) de Minucius Felix, Latomus 9, 1950, 395-413.
[2] J. Beaujeu, изд. S. xxvi.
[3] J. Beaujeu, изд., S. xliv–lxxix; точно так же большинство исследователей, во главе которых — B. Axelon и C. Becker. За приоритет Минуция Феликса, напр., Norden, Kunstprosa 605; S. Rossi, GIF 12, 1959, 289—304; 15, 1962, 193—224; 16,1963,17—29; 293—313. Тем не менее Лактанций (inst. 5,1, 22) и Иероним (epist. 70, 5) называют Минуция перед Тертуллианом. (Однако последовательность не должна быть непременно хронологической; в других местах у Иеронима она обратная). У Минуция отсутствуют все элементы, которые Тертуллиан заимствовал в Apologeticum из апологии Аполлония (M. Sordi 1964).
[4] C. Becker 1967.
[5] J. Beaujeu lxvii–lxxiv; за датировку после Киприана теперь G. L. Carver 1978 (аргументация не обладает принудительным характером).
[6] Официальное признание культа Изиды в Риме (основание Серапеума в Риме при Каракалле) образует terminus post quem (2, 4; 21, 3); еще одно хронологическое указание — сбор винограда (2, 3) — могло содержать выпад против культа Изиды, чьи инициационные празднества часто отмечались именно в это время года: P. Courcelle, Les Confessions de saint Augustin dans la tradition litteraire. Antecedents et posterite, Paris 1963,122.
[7] Academia, Laelius, De finibus, De re publica, De legibus (важен для технических приемов рамочного повествования), Tusculanae disputationes, риторические произведения, речи, одно из писем к Аттику.
[8] Sen. frg. 33 Haase = Aug. civ. 6,10.
[9] D. S. Wiesen 1971.
[10] Об этом произведении: P. Frassinetti, L’orazione di Frontone contro i Cristiani, GIF 2, 1949, 238—254.
[11] О реконструкции Кельса по цитатам из Оригена: M. Borret, (ed.), Origene, Contre Celse, Paris 1967—1969 (= SC 132; 136; 147; 150); J. M. Vermander 1971.
[12] А также Аристид Афинский.
[13] 615 e; 747 b; 750 a; 1096 f.
[14] A. Elter, Prolegomena zu Minucius Felix, Programm Bonn 1909.
[15] Цицерон пишет «памятник» Гортензию в начале Brutus; соответственно он поступает с Крассом в третьей книге De oratore; с языковой точки зрения Минуций в начале своего диалога ближе к вступлению в первую книгу De oratore.
[16] Уже история обращения Иустина разыгрывается у моря (dial. 3—7).
[17] В этом пункте думают о влиянии двух солнц в трактате Цицерона о государстве.
[18] Сопоставление у J. Beaujeu, изд. S. viii–xiii.
[19] Иначе (ошибочно) W. Speyer 1964, 50 сл.
[20] Основополагающая работа об этом — A. Wlosok 1960 (цит. к главе о Лактанции, см. ниже, стр.1749).
[21] Аналогичные формы аргументации: Orig. с. Cels. 6, 80; также 3,1—3; 3,19; 3,» 31-33.
[22] K. Abel 1967; C. Mohrmann, Les elements vulgaires du latin des chretiens, VChr 2, 1948, 89—101; 163—184; особенно 164 сл.: camalis «плотский», vivificare «оживлять», resurrectio «воскресение»; существенно по этому поводу J. Fontaine 1968, 98—100.
[23] W. Fausch, комм. 31.
[24] Xenophon, mem. 4, 3,13 сл., использовалось Климентом (protrept. 6, 71; strom. 6,75) и другими Отцами Церкви.
[25] Sen. frg. 123 Haase; 1 Cor. 3,16; 6,19; 2 Cor. 6,16; ср. также Lucr. 5,1198—1203 (эпикурейский контекст).
[26] E. Norden 1897.
[27] Контраст между скорее классическим стилем Цецилия и не столь строго периодизированным у Октавия отмечает J. F. O'Connor 1976; об этопее J. Fontaine 1968,119.
[28] Konr. Muller, Rhythmische Bemerkungen zu Minucius Felix, MH 49,1992, 57-73.
[29] 5, 3 сл.; 8, 3 сл.; 14,1; 16, 5.
[30] В этом он придерживается традиции Иустина и Афинагора.
[31] Например, в 19, 4 Фалеса он вплотную приближает к gen. 1, 2.
[32] Sen. frg. 123 Haase; epist. 41, 4 сл.; 83, 1; P. Courcelle 1964; Лактанций будет дифференцировать (inst. 7, 3,1; cp. Aug. conf. 7,1,1—2).
[33] Aristot. Περὶ φιλοσοφίας; Клеанф у Cic. nat. dear. 2,15; sap. 13; Rom. 1, 20.
[34] Клеанф у Cic. nat. dear. 2, 13; см. также 2, 97; Tusc. 1, 68; целесообразность человеческого облика (18, 1; Cic. nat. dear. 1, 47), головы (17, 11; Cic. nat. dear. 2,, 140—146).
[35] 19,1; Il 1, 544 и др.
[36] Примеры божественного вмешательства из римской истории дает стоик Бальб (Cic. nat. deor. 2, 5—11): Минуций придает своему материалу иную интеллектуальную ориентацию.
[37] E. Heck 1984.
[38] В этом сказывается и стремление африканского провинциала к самостоятельности.
[39] Здесь он лучший источник по теологии Хрисиппа и натурфилософского истолкования мифа (19, 11).
[40] Минуций — единственное свидетельство об учениях Персея Китионского (21, 2).
[41] Свидетельства yj. Beaujeu, изд. cx–cxii; о влиянии см. также Y. — M. Duval, La lecture de l’Octavius de Minucius Felix a la fin du IVᵉ siecle. La fin des protrepti–ques, — REAug 19,1973,56-68.
[42] H. Le Bonniec, изд., Arnobe Contre les Gentils, livrel, Paris 1982, 56.
[43] P. Courcelle, Les Confessions de saint Augustin dans la tradition litteraire. Antecedents et posterite, Paris 1963,121 сл.
[44] Arnob. nat. 3, 7.
[45] Aug. conf 3, 4, 7.
[46] E. Renan, Marc—Aurele et la fin du monde antique, Paris ²³1925, 389; дальнейшие свидетельства у М. Pellegrino, комм. 1947,49 сл.

Киприан

Жизнь, датировка
Цецилий Киприан родился между 200 и 210 г. в богатой языческой семье, вероятно, в Карф