История Александра Македонского

Historiae Alexandri Magni Macedonis

Автор: 
Руф Курций
Источник текста: 

М.: Издательство МГУ, 1993.

Книга III

Переводчик: 
Морозов К.А.
Переводчик: 
Миронов И.А.

1. (1) Между тем Александр, отправив Клеандра с деньгами[1], чтобы привести солдат из Пелопоннеса, и уладив дела в Ликии и Памфилии[2], подвел войско к городу Келенам. (2) Посреди города в то время протекала река Марсий, прославленная в греческих легендах[3]. (3) Эта река берет начало на самой вершине горы, с большим шумом низвергает свои воды на стоящую внизу скалу, затем, растекаясь, орошает прилегающие поля, оставаясь прозрачной и несущей только свои воды. (4) Вот почему цвет ее воды, подобный цвету спокойного моря, дал основание для поэтического вымысла, будто бы нимфы, полюбившие эту реку, пребывают здесь на скале. (5) Пока она течет по городу, она сохраняет свое название, но там, где она вытекает за пределы его и катит воды с большой силой, ее называют Ликом. (6) Итак, Александр вошел в город, оставленный жителями; намереваясь взять приступом крепость, в которую они убежали[4], он посылает туда вестника[5] сказать им, что если они не сдадутся, то претерпят крайние бедствия. (7) Те приводят вестника к башне, выдающейся своим расположением и укрепленной, предлагают ему посмотреть, какова ее высота, и передать Александру, что он и местные жители по-разному расценивают укрепления города: они считают их неприступными, а в крайнем случае готовы умереть по долгу верности. (8) Впрочем, когда они увидели, что крепость осаждена и что у них с каждым днем становится все меньше запасов, они, заключив перемирие на 60 дней, обещали сдать город, если в течение этого времени Дарий не придет им на помощь; так как никакой помощи прислано не было, в назначенный день они сдались царю.
(9) Затем приходят послы от афинян с просьбой вернуть им пленных, захваченных у реки Граник[6]. На это Александр ответил, что по окончании войны с персами он прикажет возвратить своим не только этих, но и остальных греков. (10) Сам же Александр, угрожая Дарию, о котором он узнал, что тот еще не перешел Евфрат, собирает отовсюду войска, чтобы вступить в столь опасную войну со всеми своими силами. (11) Во Фригии, через которую Александр вел войско, было больше сел, чем городов. (12) Там же находился прославленный в то время дворец Мидаса[7]. Название города - Гордий; через него протекает река Сангарий, и он находится на одинаковом расстоянии от Понтийского и Киликийского морей. Здесь, между этими морями, как мы знаем, самое узкое место Азии, так как и то и другое море сдавливают землю, создавая теснины. (13) Хотя Азия и соединена с континентом, но большей частью окружена водой и схожа с островом[8]; и если бы не было этого перешейка, то они слились бы друг с другом. (14) Александр, подчинив город своей власти, вступает в храм Юпитера[9]. Там он увидел колесницу, на которой, как утверждают, ездил Гордий, отец Мидаса[10]. Она по своему убранству ничем не отличалась от самых дешевых, наиболее распространенных. (15) Примечательным было ярмо, стянутое многочисленными узлами, спутанными между собой и скрывающими связи. (16) Когда жители города сообщили Александру, что, по предсказанию оракула, Азию покорит тот, кто развяжет этот запутанный узел[11], им овладело страстное желание выполнить то, что предсказано. (17) Вокруг царя собралась толпа фригийцев и македонцев: первые напряженно ждали, а вторые испытывали страх из-за безрассудной самоуверенности царя. И действительно, ремень был так плотно связан узлами, что было невозможно ни рассчитать, ни разглядеть, где начинается и где кончается сплетение. Попытки царя развязать узел внушали толпе опасение, как бы неудача не оказалась плохим предзнаменованием. (18) Долго и напрасно провозившись с этими запутанными узлами, царь сказал: "Безразлично, каким способом будут они развязаны", и, разрубив все узлы мечом[12], он тем самым не то посмеялся над предсказанием оракула, не то выполнил его. (19) Затем, решив захватить Дария, где бы тот ни был, чтобы иметь прочный тыл, он поручил Амфотеру командование флотом у берегов Геллеспонта, а Гегелоху - сухопутными войсками, чтобы освободить от вражеских гарнизонов острова Лесбос, Хиос и Кос[13]. (20) Им было выдано на военные расходы 500 талантов, а Антипатру и защищавшим греческие города послано 600 талантов. От союзников царь потребовал, согласно договору, прислать корабли для охраны Геллеспонта. (21) Александр еще не знал тогда о смерти Мемнона[14], внушавшего ему большие заботы, так как Александр понимал, что все будет легко выполнить, если не помешает Мемнон.
(22) И уже он прибыл в город Анкиру, откуда, произведя подсчет своим войскам, выступает в Пафлагонию. По соседству с ней жили генеты, от которых, как думают, происходят венеты[15]. (23) Вся эта страна покорилась царю; дав заложников, жители ее добились, чтобы их не принуждали платить подать, которой они не платили даже персам. (24) Во главе этой страны был поставлен Калат[16], а сам Александр, приняв только что прибывшие из Македонии войска[17], направился в Каппадокию.

2. (1) Дарий, узнав о смерти Мемнона и, естественно, обеспокоенный, лишившийся всякой надежды, решил сам сразиться с Александром: он осуждал все совершенное его полководцами, будучи убежден, что многим из них недоставало усердия и всем - удачи. (2) И вот, расположившись лагерем у Вавилона, чтобы солдаты с большим усердием начали войну, он выставил напоказ все свои силы и, построив укрепление вместимостью в 10 тысяч вооруженных воинов, начал производить подсчет войскам по примеру Ксеркса[18]. (3) От восхода солнца до ночи отряды, как было приказано, входили в укрепление. Выходя оттуда, они заняли равнины Месопотамии; конница и пехота, казавшиеся бесчисленными, заставляли думать, что армия больше, чем на самом деле. (4) Персов было 100 тысяч, из них 30 тысяч всадников[19], мидийцев - 10 тысяч всадников и 50 тысяч пехотинцев. (5) Барканцев было 2 тысячи всадников, вооруженных двусторонними секирами и легкими щитами, очень похожими на цетры[20], за ними следовало 10 тысяч пехоты с таким же вооружением. (6) Армяне послали 40 тысяч пехотинцев вдобавок к их 7 тысячам всадников. (7) Гирканцы набрали 6 тысяч отличных, как у всех этих племен, всадников, прибавив к ним тысячу тапуров. Дербики снарядили 40 тысяч пехотинцев, у большинства из них были копья с медными или железными наконечниками, у некоторых же - древки, обожженные на огне; их сопровождали 2 тысячи всадников из того же племени. (8) С Каспийского моря прибыло 8 тысяч пехотинцев и 200 всадников. С ними были и другие, неизвестные племена, выставившие 2 тысячи пехоты и вдвое больше конницы. (9) К этим силам прибавилось 30 тысяч греческих наемников, воинов во цвете лет. Спешность помешала собрать бактрийцев, согдийцев, индов и другие живущие у Красного моря племена, названия которых не знал и сам царь.
(10) Менее всего у него ощущался недостаток в количестве солдат. Радуясь столь многочисленному войску и слушая придворных, воспламенявших, как обычно, своей лестью его надежды, он обратился к афинянину Харидему[21], опытному в военном деле и ненавидевшему Александра за свое изгнание из Афин по его приказу, и стал расспрашивать его, не считает ли он его достаточно сильным, чтобы раздавить врага. (11) Но Харидем, забывший о своем положении и гордости царя, ответил: "Ты, может быть, не захочешь выслушать правду, но если не теперь, то в другой раз я не смогу уже ее высказать. (12) Эта столь вооруженная армия, состоящая из стольких народов со всего Востока, оторванных от своих очагов, может внушать страх своим соседям: она сверкает золотом и пурпуром, поражает богатством вооружения, которое невозможно представить себе, не увидев собственными глазами. (13) Македонское же войско, дикое и без внешнего блеска, прикрывает щитами и копьями неподвижный строй и сомкнутые ряды крепких воинов. Этот прочный строй пехоты они называют фалангой: в ней воин стоит к воину, оружие одного находит на оружие другого. Фаланга обучена по первому же знаку идти за знаменами, сохраняя ряды. (14) Солдаты исполняют все, что им приказывают: сопротивляются, окружают, переходят на фланги; менять ход сражения они умеют не хуже полководцев. (15) И не думай, что их влечет жажда золота и серебра: эта дисциплина до сих пор крепка, ибо создана бедностью: постелью уставшим служит земля, еды им достаточно той, которую они раздобудут; а время их сна - неполная ночь. (16) А фессалийскую, акарнанскую и этолийскую конницу, эти непобедимые в сражении отряды, разве отразят пращи и обожженные на огне копья? Тебе нужны равноценные им силы: ищи их для себя в той земле, которая их породила, пошли твое золото и серебро для найма солдат". (17) Дарий по характеру был мягким и отзывчивым, но счастье часто портило его податливую натуру. И вот, не снеся правды, он приказал увести на казнь преданного ему гостя, давшего столь полезный совет. (18) Грек, не забывший и тогда о своем свободном происхождении, сказал: "Уже готов мститель за мою смерть, за пренебрежение моим советом тебя накажет тот, против которого я предостерегал тебя. А ты, будучи самовластным царем, так быстро изменился, что послужишь потомкам примером того, как люди, ослепленные удачей, забывают о своей природе". (19) Едва он произнес эти слова, как слуги по приказу царя задушили его. Но потом к царю пришло позднее раскаяние, и, признав, что грек говорил правду, он велел похоронить его с почетом.

3. (1) Тимод, сын Ментора[22], был доблестным юношей. Ему царь приказал принять от Фарнабаза командование всеми иноземными войсками, на которые царь больше всего надеялся, чтобы использовать их во время войны. Самому же Фарнабазу царь передал[23] высшие полномочия, которыми ранее наделил Мемнона. (2) Под действием постоянных забот царя стали даже во время сна беспокоить угрожающие видения, вызываемые его тревогой или пророческими свойствами души. (3) То ему снилось, будто лагерь Александра сверкает ослепительным светом, то будто Александра привели к нему в таком же одеянии, какое раньше носил он сам, то будто, проезжая верхом по Вавилону, Александр вместе с конем вдруг исчез с его глаз. (4) Еще и предсказатели усиливали его беспокойство разными истолкованиями его снов. Одни говорили, что это хорошее предзнаменование, так как вражеский лагерь горел и Дарий видел Александpa, снявшего царскую одежду и приведенного к нему в обычной одежде персов. (5) Другие толковали это иначе: блеск македонского лагеря предсказывает успех Александру, а что ему предназначено владеть Азией бесспорно доказывалось тем, что Дарий был в такой же одежде, когда его провозгласили царем. (6) Как всегда бывает, беспокойство напомнило и старые пророчества. Вспомнили, что Дарий в начале царствования приказал изменить форму персидских ножен для акинака[24] по образцу греческой, а халдеи тогда же объявили, что власть над персами перейдет к тем, оружию которых он подражает. (7) Впрочем, Дарий, радуясь и благоприятным толкованиям предсказателей, которые разглашались в народе, и видениям своих снов, приказал перенести лагерь поближе к Евфрату.
(8) У персов был древний обычай не отправляться в путь до восхода солнца. Сигнал к выступлению давали из царского шатра, когда уже совсем рассветало. Над шатром, откуда все могли его видеть, поднималось сверкающее отражение солнца на стекле. (9) Походный строй был таков. Впереди на серебряных алтарях несли огонь, который у персов считается вечным и священным. Маги[25] пели древние гимны. (10) За ними следовали 365 одетых в пурпурные плащи юношей, по числу дней года, так как и у персов год делился на столько же дней. (11) Затем белые кони везли колесницу, посвященную Юпитеру[26], за ней следовал конь огромного роста, называемый конем Солнца[27]. Золотые ветви и белые одеяния украшали правящих конями. (12) Недалеко от них находились 10 колесниц, обильно украшенных золотом и серебром. За ними - всадники 12 племен в различных одеждах и по-разному вооруженные. (13) Далее шли те, кого персы называют "бессмертными", числом до 10 тысяч[28], ни у кого больше не было столь по-варварски пышной одежды: у них были золотые ожерелья, плащи, расшитые золотом, и туники с длинными рукавами, украшенные драгоценными камнями. (14) На небольшом расстоянии шли так называемые "родичи царя"[29] числом до 15 тысяч. Эта толпа с ее почти женской роскошью в нарядах выделялась больше пышностью, чем красотой вооружения. (15) Следовавшие за ними придворные, которые обычно хранили царскую одежду, назывались копьеносцами. Они шли перед колесницей царя, в которой он возвышался над остальными. (16) С обеих сторон колесница была украшена золотыми и серебряными фигурами богов, на дышле сверкали драгоценные камни, а над ними возвышались две золотые статуи, каждая в локоть высотой: одна - Нина, другая - Бела[30]. Между ними находилось священное золотое изображение, похожее на орла с распростертыми крыльями. (17) Одежда самого царя превосходила роскошью все остальное: пурпурная туника с вытканной посредине белой полосой; (18) плащ, расшитый золотом, с золотыми же ястребами, сходящимися друг с другом клювами, по-женски опоясанный кушаком. Царь подвесил к нему акинак в ножнах, украшенных драгоценными камнями. (19) Головной убор царя, называемый персами "кидарис"[31], украшали фиолетовые с белым завязки. (20) За колесницей шли 10 тысяч копьеносцев с богато украшенными серебром копьями и стрелами с золотыми наконечниками. (21) Около 200 приближенных вельмож следовало справа и слева от царя. Их отряд замыкал 30 тысяч пехотинцев в сопровождении 400 царских коней. (22) За ними на расстоянии одного стадия[32] колесница везла мать царя Сисигамбис, в другой колеснице была его жена. Толпа женщин на конях сопровождала цариц. (23) За ними следовали 15 повозок, называемых гармаксами: в них находились царские дети, их воспитатели и множество евнухов, вовсе не презираемых у этих народов. (24) Далее ехали 360 царских наложниц[33], одетых тоже в царственные наряды, затем 600 мулов и 300 верблюдов везли царскую казну: их сопровождал отряд стрелков. (25) Следом за ними - жены родных и друзей даря и толпы торговцев и обозной прислуги. Последними шли замыкавшие строй отряды легковооруженных воинов, каждый со своим командиром.
(26) Если бы кто мог тогда же увидеть македонскую армию, она представила бы собой совсем иное зрелище: люди и кони блестели в ней не золотом и пестрыми одеждами, но железом и медью. (27) Эта армия не была перегружена поклажей или прислугой, готовая к походу или к остановке, она чутко отзывалась не только на сигналы, но даже на знаки полководца. Ей хватало и места для лагеря, и провизии для воинов. (28) Стало быть, в войске Александра не было недостатка в солдатах, Дарий же, повелитель такой огромной армии, из-за тесноты поля боя свел ее к той самой малочисленности, за какую презирал врага.

4. (1) Между тем Александр, поставив во главе Каппадокии Абистамена[34], отправился со всем своим войском в Киликию и прибыл на место, называемое "Лагерь Кира": там была стоянка Кира, когда он вел армию в Лидию против Креза[35]. (2) Это место находилось на расстоянии 50 стадиев от входа в Киликию. Местные жители называют его теснины "воротами"; по своей природной форме они напоминают укрепления, созданные человеческими руками. (3) Поэтому Арсам, правивший Киликией[36], вспомнив о советах Мемнона в начале войны, решил применить на деле, хоть и поздно, его спасительный план: он опустошает Киликию огнем и мечом, чтобы оставить врагу пустыню, уничтожить все, что может оказаться полезным неприятелю, чтобы голой и бесплодной оставить землю, которую он не мог защитить. (4) Гораздо полезнее было бы закрыть большим отрядом войска узкий проход, открывающий путь в Киликию, и завладеть скалой, удобно нависающей там над проходом, с которой он без риска мог бы остановить или уничтожить приближающегося врага. (5) Теперь же, оставив немногих для охраны горных проходов, он отступил, став разорителем страны, которую должен был спасти от разорения. Поэтому оставленные им, считая себя преданными, не захотели даже увидеть врага, хотя и меньшее число людей могло бы защитить проходы. (6) Ведь Киликия защищена непрерывной крутой и обрывистой цепью гор; она начинается у моря и, как бы описав дугой залив, снова возвращается Другим своим концом к морю в другом месте. (7) Через эту горную цепь в том месте, где море наиболее вдается в берега, ведут три узких и крутых прохода; войти в Киликию можно по одному из них. Эта страна, плоская в сторону моря, пересечена многими реками: через нее протекают знаменитые реки Пирам и Кидн. (8) Кидн замечателен не шириной потока, но прозрачностью воды, так как от своих истоков он плавно течет по чистой почве, и нет никаких притоков, которые могли бы замутить его. (9) Поэтому вода очень чиста и холодна, живописные берега все время осеняют его, и в море он впадает таким же, каким выходит из истоков. (10) В этой стране время истребило много памятников, прославленных в песнях: здесь были видны места, где стояли города Лирнесс и Фивы[37], пещера Тифона[38] и Корикийская роща, где растет шафран[39], и другие, о которых сохранилась только молва.
(11) Александр вошел в горный проход, называемый "воротами". Рассмотрев окружающую местность, он, говорят, особенно удивился своему счастью: он признался, что мог бы быть завален камнями, если бы нашлось кому сбрасывать их на идущее внизу войско. (12) Дорога едва давала возможность идти по ней только четырем воинам в ряд; гора нависала над дорогой, не только узкой, но и обрывистой, а также часто пересекаемой потоками, текущими с гор. (13) Все же Александр приказал легковооруженным фракийцам идти в голове отряда и осматривать тропы, чтобы спрятавшийся враг не мог внезапно наброситься на следующую за ними армию. Отряд стрелков также занял торный проход: они держали луки наготове, настроенные не на марш, а на бой. (14) Таким образом армия подошла к Тарсу, который персы в это время поджигали, чтобы не достался врагу богатый город. (15) Но Александр послал Пармениона с отрядом легковооруженных воинов потушить огонь и, узнав, что варвары побежали от его людей, тотчас вошел в спасенный им город[40].

5. (1) Река Кидн, о которой уже было сказано, протекает посредине города. Тогда было летнее время, и солнечный жар раскалял Киликию больше, чем какую-нибудь другую страну, и наступило самое жаркое время дня.
(2) Прозрачные воды реки соблазнили царя, покрытого потом и пылью, выкупаться, чтобы обмыть свое разгоряченное тело. Сняв одежду на виду у войска, полагая, что будет пристойно показать своим воинам, как мало нужно ему для ухода за своим телом, он вошел в реку. (3) Но едва он вступил в воду, как его члены, охваченные дрожью, начали цепенеть, затем он побледнел, и жизненное тепло почти покинуло тело[41]. (4) Слуги подхватили его на руки, полуживого и почти потерявшего сознание, отнесли в шатер. (5) В лагере распространилось беспокойство и почти уже траур; со слезами все скорбели о том, что славнейший царь всех времен и преданий в самом расцвете успеха и славы был поражен не врагом, не в сражении, но вырван из их рядов смертью тогда, когда омывал водой свое тело. (6) Победителем окажется Дарий, еще не видевший своего врага. А им, воинам, придется завоевывать снова те земли, где они уже раз прошли с победой и где все уничтожено ими же или врагами. В бесплодной пустыне их будут терзать голод и нужда, даже если никто не захочет их преследовать. (7) Кто будет руководить ими в обратном походе? Кто осмелится занять место Александра? Даже если они доберутся в своем бегстве до Геллеспонта, кто приготовит флот для переправы? (8) Затем их скорбь снова обратилась к царю, и, забыв о себе, они начали печалиться, что такой гений, к тому же их царь и товарищ по оружию вырван из их рядов в расцвете юности.
(9) Между тем царь стал дышать свободнее, открыл глаза и по мере того, как сознание возвращалось к нему, стал узнавать окружавших его друзей. Ослабление его болезни проявилось уже и в том, что он осознал величину несчастья. (10) Но душевная боль вновь отняла у него силы, когда ему сообщили, что Дарий будет в Киликии на 5-й день. Александр жаловался, что он с головой выдан Дарию, и что из рук его вырвана славная победа, и сам он поражен мрачной и бесславной смертью в своей палатке. (11) Итак, созвав своих друзей и врачей, он сказал: "Вы видите, при каких обстоятельствах поразила меня судьба. Мне кажется, что я слышу звон вражеского оружия, а сам, начав эту войну, не могу в ней участвовать. (12) Значит, Дарий,. когда писал столь надменное письмо[42], определил мою судьбу. Но этого не будет, если я буду лечиться, как сам хочу. (13) Мое положение не допускает медленно действующих средств и осторожных врачей: для меня лучше сразу умереть, нежели поправиться слишком поздно. Поэтому если у врачей есть возможность и уменье, то пусть они знают, что мне нужно средство не для спасения жизни, а для продолжения войны". (14) Это пылкое безрассудство царя внушило всем большое беспокойство. И каждый в отдельности начал уговаривать его не увеличивать опасности поспешностью, но подчиниться воле врачей. (15) У войска, мол, есть основания опасаться неиспытанных лекарств, ибо враг может даже среди его близких подкупить кого-нибудь, чтобы погубить его. (16) Действительно, Дарий объявил, что всякому, кто умертвит Александра, он даст тысячу талантов[43]. Поэтому полагали, что никто не осмелится применить лекарство, которое может показаться подозрительным из-за своей новизны.

6. (1) Среди знаменитых врачей, следовавших за Александром из Македонии, был акарнянин Филипп, особенно преданный царю. Он был другом и хранителем здоровья царя с его детских лет и особенно любил его не только как своего царя, но и как своего воспитанника. (2) Он обещал дать лекарство не столь быстро, сколь сильно действующее и ослабить болезнь целебным питьем. Его обещание не понравилось никому, кроме того, кому предназначалось, из-за опасности. (3) Ведь царь согласен был претерпеть что угодно, кроме затяжной болезни: оружие и армия были у него перед глазами, и он считал, что победа зависит ют его возможности занять место перед знаменами. Он тяготился тем, что по предписанию врача должен был выпить лекарство лишь через три дня.
(4) В это время царь получил от самого верного из своих царедворцев, Пармениона, письмо[44] с предупреждением не доверять своего здоровья Филиппу, которого подкупил Дарий тысячей талантов и обещанием выдать за него свою сестру. (5) Это письмо наполнило душу Александра великим беспокойством, и тайно от других он взвешивал в уме страх и надежду. (6) "Решиться ли мне принять лекарство? Ведь если в него положен яд, то окажется, что я заслужил случившееся. Заподозрить ли преданность врача? Допустить ли, чтобы я был убит в своей палатке? Все же лучше умереть от преступления другого, чем от собственного страха". (7) После долгих размышлений он, не сообщив никому содержания письма, запечатал его своим перстнем и спрятал под подушку, на которой лежал. (8) По истечении двух дней таких раздумий забрезжил день, назначенный врачом, и Филипп вошел, держа в руках чашу, в которой развел лекарство. (9) Увидев его, Александр, приподнявшись на постели и держа письмо Пармениона в левой руке, взял чашу и бесстрашно выпил лекарство. Затем он приказал Филиппу прочесть письмо, а сам не отрывал от его глаз, думая, что заметит признаки виновности в выражении его лица. (10) Но Филипп, прочитав письмо, выказал больше негодования, чем страха, и, бросив перед постелью письмо и плащ, сказал: "О царь, мое дыхание всегда зависело от тебя, но теперь я убедился, что оно выходит из твоих свято почитаемых уст. (11) Обвинение в убийстве, направленное против меня, будет опровергнуто твоим выздоровлением, спасенный мною, ты дашь мне жизнь. Прошу и заклинаю тебя, отбрось свой страх, позволь лекарству проникнуть в твои вены, облегчи на некоторое время душу, которую твои друзья, несомненно преданные, но слишком осторожные, смущают неуместной заботливостью". (12) Эти слова не только успокоили царя, но придали ему радостную надежду. Он сказал: "О, Филипп, если бы боги предоставили тебе испытать мои чувства наиболее угодным тебе способом, ты мог бы избрать и другой путь, но ты не мог даже пожелать более верного способа, чем тот, который ты применил. (13) Прочитав это письмо, я все же выпил приготовленное тобою лекарство и теперь верю, что ты беспокоишься о своей верности не меньше, чем о моем здоровье". Сказав это, он протянул Филиппу правую руку. (14) Но сила напитка была столь велика, что последующие события как будто подтвердили обвинение Пармениона: дыхание царя стало прерывистым и затрудненным. Но Филипп не упустил ни одного средства: он применил горячие припарки, возбуждал бесчувственного ароматом то пищи, то вина. (15) Как только он замечал, что Александр пришел в себя, он не переставал напоминать ему то о матери и сестрах, то о приближающейся великой победе. (16) Когда же лекарство растеклось по венам и его целительная сила стала ощущаться во всем теле, сначала дух, а затем и тело Александра обрели прежнюю силу даже быстрее, чем ожидалось; ведь уже через три дня, проведенные в таком состоянии, он появился перед солдатами. (17) Все войско приняло Филиппа с таким чувством, как самого царя; каждый жал ему руку и благодарил его, как посланного богом. Трудно передать, как велика была, помимо прирожденного почтения македонцев к царям, их преданность именно этому царю, их пламенная к нему любовь. (18) Все были убеждены, что он ничего не предпринимает без помощи богов; ибо если кому-либо постоянно сопутствует счастье, то даже безрассудство ведет его к славе. (19) Возраст царя, едва созревшего для таких деяний, оказался вполне достаточным и прославил все его дела. Вещи, которым обычно не придают значения, имеют большую цену в глазах солдат: соревнование царя с солдатами в телесных упражнениях, его одежда и манера держаться, мало отличающие его от простого человека, его воинский дух. (20) Все это то ли как дар природы, то ли как достижение души сделали его в равной степени достойным уважения и любви.

7. (1) Дарий, получив известие о болезни Александра, со всей скоростью, на которую была способна его тяжеловесная армия, поспешил к Евфрату, перекинул через него мост и переправлял по нему свою армию в течение 5 дней, торопясь завладеть Киликией. (2) Александр же, восстановивший свое здоровье, прибыл в город Солы. Заняв его, он наложил на город штраф в 200 талантов[45] и поместил в крепости гарнизон солдат. (3) Затем он выполнил обеты, данные за его выздоровление, устроил торжественные состязания в честь Эскулапа и Минервы[46] - этим он показал, как презирает варваров. (4) Когда он смотрел на состязания, пришли хорошие известия из Галикарнаса: в сражении персы были побеждены его войсками, покорены ему были миндии, кавнии и много земель на том же пути[47]. (5) Затем, закончив состязания и снявшись с лагеря, он перешел, наведя мост, реку Пирам и прибыл в город Малл, а оттуда на второй день достиг города Кастабал. (6) Там его встретил Парменион, посланный вперед разведать путь через горные проходы, по которым можно было пройти к городу по названию Исс. (7) Заняв самую узкую часть дороги и оставив сам небольшой отряд, Парменион захватил Исс, также покинутый варварами. Продвинувшись оттуда, он вытеснил оборонявших внутренние горные районы, все укрепил гарнизонами и, овладев дорогой, как было сказано, пришел с известиями о своих успехах. (8) Тогда и Александр придвинул свою армию к Иссу. Там, после обсуждения, идти ли дальше или ждать свежие силы, шедшие, как только что сказано, из Македонии, Парменион высказал мнение, что нет другого более удобного места для сражения. (9) Ведь здесь силы обоих царей будут равны, узкий проход не сможет вместить большого количества людей, а его людям надо избегать равнин и открытых полей, где их могут окружить и перебить в бою. на два фронта. Он боялся, что македонцы будут побеждены не силой врага, но из-за своей усталости: если они станут более свободным строем, то свежие силы персов будут непрерывно наступать на них, (10) Разумные доводы его легко были приняты, и Александр решил дожидаться врага среди горных теснин.
(11) В армии Александра был перс по имени Сисен, когда-то присланный царю Филиппу правителем Египта; получив дары и почести всякого рода, он променял родину на изгнание, последовал за Александром в Азию и значился среди его верных друзей. (12) Именно ему солдат-критянин передал письмо, запечатанное перстнем с незнакомой ему печатью. Это письмо прислал полководец Дария Набарзан, убеждая Сисена сделать что-либо достойное его происхождения и нрава, чтобы заслужить почет у Дария. (13) Это письмо ни в чем не повинный Сисен часто пытался передать Александру, но видя, что царь занят разными заботами и приготовлениями к войне, дожидался удобного случая, и это усиливало подозрение, что он замышляет преступление. (14) Ибо письмо еще ранее попало в руки Александра, который, прочитав его и запечатав незнакомым Сисену перстнем, велел отдать его персу, чтобы испытать верность варвара. (15) Но так как последний не приближался к Александру несколько дней, решили, что он скрыл письмо с преступной целью; в походе он был убит критянами, без сомнения, по приказу царя[48].

8. (1) Греческие воины, полученные Тимодом от Фарнабаза, главная и почти единственная надежда Дария, пришли наконец к нему. (2) Они усиленно уговаривали его вернуться на просторные равнины Месопотамии или, если он это отвергнет, по крайней мере разделить свои несметные силы и не допускать, чтобы вся армия его зависела от одного удара судьбы. (3) Этот совет был не так неприятен царю, как его придворным: они утверждали, что здесь отражена сомнительная верность и купленное за деньги предательство: разделить армию Дарию предлагается для того, чтобы сами греки могли разойтись в разных направлениях и выдать Александру данные им поручения; (4) Благоразумнее всего окружить их всем войском, засыпать стрелами и тем доказать, что предательство не остается безнаказанным. (5) Но Дарий, человек справедливый и мягкого характера, заявил, что не совершит такого преступления, как избиение своих солдат, поверивших его слову. Какое племя доверит ему после этого свою судьбу, если он обагрит руки кровью стольких солдат? (6) Никого нельзя карать смертью за нелепый совет, ведь никто тогда не решится давать советы, если это будет связано с опасностью. В конце концов их самих он ежедневно приглашает на совещания, и они высказывают разные мнения, однако он не считает того, кто высказал более разумный совет, человеком, стоящим и большего доверия. (7) Итак, он приказал сообщить грекам, что благодарит за их расположение, но если бы он стал отступать, то ему, конечно, пришлось бы отдать свое царство врагу. Исход войны зависит от воинской славы, а о том, кто отступает, думают, что он убегает. (8) Едва ли есть причины затягивать войну; приближается зима, и для его большой армии может не хватить припасов в местности, которую по очереди разоряли свои и враги. (9) Да и сохраняя обычаи предков, он не может разделить свою армию, так как персы всегда бросали в решительный бой все свои силы. (10) И боги свидетели, что Александр, царь прежде грозный, а из-за его отсутствия вознесшийся в суетной самоуверенности, теперь, узнав о его приближении, сменил безрассудство на осторожность и спрятался в горных ущельях, подобно мелкому зверю, который, услышав шаги путника, скрывается в лесной норе. (11) Теперь он обманывает своих воинов, притворяясь больным. Но он, Дарий, больше не даст ему избегнуть столкновения: в той же тесноте, куда спрятались трусы, он перебьет всех уклоняющихся от сражения. Но он не оправдал этих хвастливых слов. (12) Впрочем, отослав все свои деньги и самые большие драгоценности с небольшим отрядом солдат в Дамаск в Сирии, Дарий повел остальных в Киликию; его мать и жена по отеческому обычаю следовали за армией; его незамужние Дочери и маленький сын тоже сопровождали отца. (13) Случилось так, что в одну и ту же ночь Александр подошел к проходу, ведущему в Сирию, а Дарий - к месту, называемому Аманские ворота[49]. (14) Персы не сомневались, что македонцы бежали, покинув взятый ими Исс, потому что они захватили несколько больных и раненых, которые не могли следовать за своим войском. (15) У них у всех по подстрекательству придворных с варварской жестокостью отрезали и прижгли руки, и Дарий приказал провести их по стану, чтобы они видели его армию и, осмотрев достаточно все, могли рассказать своему царю о виденном[50]. (16) Затем Дарий снялся с лагеря и перешел реку Пинар, намереваясь преследовать по пятам предполагаемых беглецов. Но те, у кого отрезали руки, проникают в лагерь македонцев и сообщают, что за ними следует Дарий со всей доступной ему быстротой. (17) Им с трудом поверили: поэтому Александр приказал разведчикам разузнать в приморских областях, едет ли сам Дарий или кто-либо из его полководцев заставил подумать, что приближается вся армия. (18) Но когда разведчики возвращались, вдали уже показалось множество людей. Затем на полях зажглись огни, и казалось, что все охвачено сплошным пожаром, так как беспорядочная толпа из-за большого количества вьючных животных поставила шатры просторнее, чем обычно. (19) Тогда Александр приказал своим людям разбить лагерь на том месте, где они стояли, радуясь, что по всем его молитвам сражение произойдет именно в этих теснинах. (20) Впрочем, как всегда бывает, когда наступил решительный момент, его уверенность сменилась беспокойством. Он боялся той самой судьбы, по милости которой он имел столько успехов, и от мысли о ее благодеяниях, он, вполне естественно, перешел к мысли об ее изменчивости: ведь только одна ночь оставалась до исхода великого столкновения. (21) С другой стороны, он убеждал себя, что ожидаемая награда больше, чем опасность, и что хотя нет твердой уверенности в его победе, но известно одно: что он погибнет храбро и с великой славой. (22) Поэтому он приказал солдатам подкрепиться и быть готовыми и вооруженными к третьей смене караула[51]. Сам он поднялся на вершину высокой горы и при свете множества факелов принес по обычаю предков жертву богам - хранителям места. (23) Солдаты же, предупрежденные заранее и готовые к походу и к сражению, как только услышали третий трубный сигнал, бодро выступили по команде и к рассвету подошли к теснине, которую решено было занять.
(24) Посланные вперед донесли, что Дарий находится на расстоянии 30 стадиев. Тогда Александр приказывает войску остановиться и, вооружившись сам, строит его для сражения. Перепуганные поселяне сообщили Дарию о приближении врага. Но ему не верилось, что преследуемые им беглецы идут ему навстречу. (25) Поэтому немалый страх охватил всех, кто подготовился больше к походу, чем к сражению, и все поспешно начали вооружаться. Но сама суета бегавших по лагерю и созывавших своих товарищей внушала еще больший страх. (26) Некоторые поднялись на горы, чтобы оттуда увидеть приближающихся врагов, многие взнуздывали коней. Армия, беспорядочная и не имеющая единого командования, пришла в полное смятение. (27) Сначала Дарий решил занять частью своих сил горные вершины, чтобы окружить врага спереди и сзади, а там, где море прикрывало его правый фланг, бросить в бой остальные силы и теснить врага со всех сторон. (28) Кроме того, вперед были посланы с отрядом лучников 20 тысяч пехоты, чтобы, перейдя реку Пинар, протекавшую между двумя армиями, выйти навстречу македонцам; если им не удалось это сделать, они должны были отступить в горы и тайно зайти в тыл врага. (29) Но судьба сильнее всех расчетов; она опрокинула этот выгодный план. Одни от страха не отважились выполнить приказ, другие же напрасно пытались это сделать, ибо там, где расшатываются части, рушится и целое.

9. (1) Армия Дария построилась следующим образом: Набарзан с кавалерией и примерно 20 тысяч пращников и лучников охраняли правый фланг. (2) Там же находился Тимод во главе 30 тысяч наемных греков-пехотинцев. Это, без сомнения, был цвет войска, по силе равный македонской фаланге. (3) На левом фланге находился фессалиец Аристомед с 20 тысячами варваров-пехотинцев. В резерве поместили наиболее воинственные племена. (4) Сам царь думал сражаться на этом же фланге; его сопровождали 3 тысячи отборной конницы - его обычная охрана - и 40 тысяч пехоты. (5) За ними стояла гирканская и мидийская конница, а за нею - всадники остальных племен с правой и левой ее сторон. Перед этим строем, поставленным как указано, стояли 6 тысяч копейщиков и пращников. (6) Все тесное пространство, где только можно было стать, было заполнено войсками Дария, один фланг которого упирался в горы, Другой - в море. Жену и мать Дария и остальных женщин поместили в центре. (7) Александр поставил впереди сильнейшую часть македонской армии - фалангу. Никанор, сын Пармениона, охранял правый фланг. Рядом с ним стояли Кен, Пердикка, Мелеагр, Птолемей и Аминта, каждый во главе своего войска. (8) На левом фланге, достигавшем морского берега, были Кратер и Парменион, но Кратеру было приказано повиноваться Пармениону; конница была поставлена на обоих флангах: на правом македонская вместе с фессалийской, на левом - пелопоннеская. (9) Перед этим строем Александр поместил отряд пращников, смешанных с лучниками: впереди шли фракийцы и критяне, вооруженные также легко. (10) Но против тех, кого Дарий послал вперед занять горный хребет, Александр поставил агриан[52], недавно приведенных из Греции. Пармениону же он приказал насколько возможно растянуть свое войско к морю, чтобы находиться дальше от занятых варварами гор. (11) Но варвары, не посмевшие ни сразиться с подступившими македонцами, ни окружить их, когда они прошли, бежали, особенно испугавшись вида пращников, и это укрепило фланг войска Александра, опасавшегося нападения на него сверху. (12) Македонцы шли по 32 человека в ряд, так как узкое место не давало возможности больше развернуть строй. Но постепенно горные ущелья стали расширяться, пространства стало больше, так что не только пехота смогла наступать более широким строем, но и конница - прикрывать ее с флангов[53].

10. (1) Обе армии уже видели друг друга, хотя и были на расстоянии, недосягаемом для копья. Тогда персы передних рядов подняли нестройный дикий крик. (2) И македонцы ответили им криком, не соответствовавшим их численности, ибо им отвечало эхо с горных вершин и из глубин лесов: ведь окружающие нас скалы и дубравы всегда с удвоенной силой отражают каждый воспринятый ими звук. (3) Александр шел перед знаменами[54], то и дело жестом руки удерживая своих людей, чтобы они в возбуждении, запыхавшись от поспешного хода, не бросались в бой с излишней горячностью. (4) Объезжая ряды, он обращался к воинам с разными речами, соответственно чувствам каждого. Македонцам, победителям в стольких войнах в Европе, отправившимся не только по его, но и по своей воле покорять Азию и самые дальние страны Востока, он напомнил об их древней доблести. (5) Они, мол, прошедшие по всему миру в пределах пути Геркулеса и Отца Либера[55], покорят себе не только персов, но и все остальные народы: Бактрия и Индия станут македонскими провинциями[56]. Те, что они видят теперь, - это наименьшая часть их добычи; победа откроет перед ними все. (6) Их уделом будет не бесплодный труд на крутых скалах Иллирии и камнях Фракии, но весь Восток станет их добычей. Им почти не понадобятся мечи: всю вражескую армию, дрожащую от страха, они смогут отогнать щитами. (7) Он призвал в свидетели своего отца Филиппа, победителя афинян[57], и напомнил воинам, как была покорена Беотия и сравнен с землей ее славнейший город[58]. Он говорил то о реке Гранике[59], то о том, сколь много городов было ими взято или сдалось на милость победителя, и напомнил воинам, что все находящееся позади них покорена ими и повержено к их ногам. (8) Обращаясь к грекам, он напомнил им, что война против Греции была начата народами Персии сначала по дерзости Дария, а затем Ксеркса[60], потребовавших от них земли и воды, чтобы не оставить сдавшимся ни глотка из их источников, ни привычного куска хлеба. (9) Дважды были разрушены и сожжены греческие храмы, осаждались города[61] и нарушались все божеские и человеческие законы. (10) Иллирийцам же и фракийцам, привыкшим жить грабежом, он приказывал смотреть на вражеское войско, сверкающее золотом и пурпуром, несущее на себе добычу, а не оружие; пусть они, как мужи, отнимут золото у этих по-женски слабых народов и обменяют свои голые скалы, промерзшие от вечного холода[62], на богатые поля и луга персов.

11. (1) Враги уже подошли, друг к другу на расстояние полета стрелы, когда персидская конница яростно устремилась на левый фланг неприятеля; Дарий хотел решить исход боя конницей, считая, что самая сильная часть македонского войска - фаланга, и он начал уже окружать правый фланг Александра. (2) Когда македонец заметил это, он приказал двум отрядам конницы оставаться на горах, а. остальные решительно направил в самое опасное место сражения. (3) Затем он увел с линии сражения фессалийскую конницу и приказал ее командиру незаметно позади своих пробраться к Пармениону и немедленно выполнить, что тот прикажет. (4) Ворвавшись в самую гущу персов, окруженные ими со всех сторон македонцы героически защищались, но сжатые в кучу и притиснутые друг к другу, они не могли размахнуться, и копья, одновременно пущенные в одну цель, сталкивались и падали так, что немногие из них попадали во врагов, нанося им слабые и неопасные удары, большинство же без всякой пользы падало на землю. Принужденные сражаться врукопашную, воины тотчас же схватывались за мечи. (5) Тогда произошло великое кровопролитие: обе армии находились так близко одна от другой, что щиты ударялись о щиты и клинки мечей упирались во врагов. Ни слабые, ни трусы не могли уйти; все сражались лицом к лицу, как в единоборстве, твердо стояли на одном месте и открывали себе путь только победой. (6) Ведь они продвигались, только опрокинув врага. Но уставшим приходилось биться все с новыми и новыми противниками, и раненые не могли, как это обычно бывает, уйти с поля боя, так как спереди теснил их враг, сзади наседало свое же войско. (7) Александр сражался не столько как полководец, сколько как солдат, стремясь прославиться убийством Дария, ибо Дарий стоял, возвышаясь на своей колеснице, и побуждал своих воинов защищать его, а врагов - нападать на него. (8) Поэтому брат его Оксатр, увидев, что Александр бросился к царю, поставил конницу, которой он командовал, перед самой колесницей Дария. Оксатр выделялся своим вооружением и физической силой, был храбр и предан царю, как немногие. Прославился он и в этой битве: наступавших слишком неосторожно он убивал, а других обращал в бегство. (9) Но македонцы, стоявшие рядом с Александром, ободряя друг друга, во главе с ним самим ворвались в середину персидской конницы. Избиение врага походило на его полный разгром. Вокруг колесницы Дария лежали его самые славные полководцы, почетно погибшие на глазах своего царя, все они лежали ничком, так как пали, сражаясь и получив раны в грудь. (10) Среди них узнали Атизия[63], Реомитра и правителя Египта Сабака, командиров больших армий; вокруг них грудой лежали тела неизвестных всадников и пехотинцев. У македонцев тоже были убитые, хотя и немного, очень храбрые мужи; сам Александр был легко ранен мечом в правое бедро. (11) Кони, запряженные в колесницу Дария, исколотые копьями и взбесившиеся от боли, рвались из упряжи, сбрасывая царя с колесницы. Тогда он, опасаясь попасть живым в руки врага, соскочил с нее и был посажен на приготовленного для такого случая коня, позорно бросив знаки царского достоинства[64], чтобы они не выдали его во время бегства. (12) Остальные рассыпались в страхе и бежали, кто куда мог, бросая оружие, которое они только что взяли, чтобы защищаться; так паника заставляет бояться даже средства помощи. (13) Конница, высланная Парменионом, преследовала бегущих по пятам, и случайное бегство привело всех именно на его фланг. (14) На правом же фланге персы сильно теснили фессалийскую конницу, и один отряд был уже рассеян их натиском. Тогда фессалийцы, ловко повернув коней, возвратились в сражение и учинили большое побоище варварам, настолько уверенным в победе, что они уже рассеялись и сами расстроили свои ряды. (15) Кони и всадники персов в равной мере были отягощены пластиночными панцирями и с трудом двигались в этом сражении, где главным была быстрота, так что фессалийцы на своих конях окружили их и брали в плен многих. (16) Когда Александру сообщили об этой удаче, он, раньше не осмеливавшийся преследовать варваров, теперь, победив на обоих флангах, стал гнать бегущих. (17) Царя сопровождало не более тысяч всадников, огромное множество врагов. не устояло. Но кто считает войско в час победы или бегства? Персы, как овцы, бежали от столько немногочисленных врагов, но тот же страх, который заставлял их бежать, сковывал теперь их движения. (18) Греки же, сражавшиеся на стороне Дария во главе с Аминтой (он был полководцем Александра, а теперь стал перебежчиком), ускользнули, отделившись от других, но это не было бегством[65]. (19) Варвары бежали в разных направлениях: кто по дороге, прямо ведущей в Персию, кто окольными путями в горы и в потайные их ущелья, лишь немногие - в лагерь Дария. (20) Но и в этот богатый всевозможными предметами роскоши лагерь уже ворвались победители. Солдаты захватили много золота и серебра, предметов не вооружения, а роскоши, и так как они набрали больше, чем могли унести, дороги были усыпаны менее ценными трофеями, которыми жадность пренебрегла, поскольку другие были дороже. (21) Добравшись до женщин, они срывали с них украшения тем яростнее, чем они были богаче; насилие и похоть не щадили и их тел. (22) Лагерь наполнился шумом и криком разного рода, кому какая выпала судьба, и не была упущена ни одна возможность проявить жестокость, так как необузданная ярость победителей не щадила ни возраста, ни сословия. (23) Тогда действительно можно было увидеть пример превратности Фортуны, ибо те, которые раньше украшали собой шатер Дария, наполненный предметами роскоши и богатства, охраняли его теперь для Александра, словно он был его старым хозяином. Ведь солдаты не тронули его только потому, что существовал обычай, чтобы побежденные встречали победителя в царском шатре. (24) Но все взоры и общее внимание обратили на себя плененные мать и жена Дария: первая внушала уважение не только своей судьбой, но и возрастом, вторая - своей красотой, не помраченной даже в ее положении. Она держала на руках сына, еще не достигшего 6 лет, рожденного для столь же счастливой судьбы, как та, которую только что потерял его отец. (25) А на груди старой бабушки лежали две взрослые девушки, ее внучки, подавленные скорбью не столько за себя, сколько за нее. Вокруг них стояла большая толпа знатных женщин, с распущенными волосами, в разорванных одеждах, забывших о своем прежнем достоинстве, величавших своих цариц и владычиц их истинными титулами, утратившими теперь значение. (26) Те же, забыв о своем несчастье, расспрашивали, на каком фланге был Дарий, каков был исход сражения: они не считали себя пленницами, пока был жив Дарий. А он, часто меняя лошадей, бежал и находился уже очень далеко. (27) В этом сражении было убито 100 тысяч персидских пехотинцев и 10 тысяч всадников. На стороне Александра было 504 раненых, недоставало всего тридцати двух пехотинцев и погибло 150 всадников[66]. Столь легкой ценой досталась эта великая победа.

12. (1) Царь, утомившись преследовать Дария, когда исчезла надежда догнать его и приблизилась ночь, направился в лагерь, недавно захваченный его воинами. (2) Здесь он приказал созвать своих самых близких друзей, так как царапина на бедре не мешала ему участвовать в пиршестве. Но внезапно горестные возгласы с воплями и причитаниями, по восточному обычаю, донеслись из соседней палатки и встревожили пирующих. (3) Когорта же, охранявшая шатер царя[67], опасаясь начала какого-нибудь беспорядка, стала вооружаться. (4) Причиной этой внезапной тревоги было то, что мать и жена Дария вместе с пленными знатными женщинами с криком и рыданиями оплакивали, как они думали, убитого Дария. (5) Случайно оказавшийся у палатки женщин один пленный евнух увидал в чьих-то руках плащ, брошенный Дарием, чтобы не быть узнанным во время бегства, как об этом было сказано выше. Думая, что плащ снят с мертвого Дария, он и принес это ложное известие. (6) Говорят, что Александр, услышав об этом заблуждении женщин, прослезился над судьбой Дария и любовью к нему его семьи. (7) Сначала он приказал владевшему персидским языком Митрену, сдавшему Сарды[68], пойти и утешить женщин, но затем, опасаясь, что вид предателя усилит гнев и боль пленниц, он послал Леонната, из своих приближенных, сообщить женщинам, что они по ошибке оплакивают живого. Леоннат с несколькими оруженосцами вошел в палатку женщин и приказал объявить им, что он послан царем. (8) Но находившиеся у входа люди, увидев вооруженных воинов, подумали, что их госпожам пришел последний час, и вбежали в палатку, крича, что идут воины убивать пленниц. (9) Женщины не могли этому помешать, но и не решались допустить пришедших и в молчании ожидали свершения воли победителя. (10) Леоннат, долгое время ожидавший приглашения войти, оставил своих спутников у входа и, так как никто не решался выйти к нему, сам вошел в палатку. Этот поступок перепугал женщин: им казалось, будто Леоннат ворвался к ним в палатку, а не вошел по приглашению. (11) Поэтому мать и жена Дария, бросившись к ногам Леонната, стали умолять разрешить им, прежде чем их убьют, похоронить прах Дария по их обычаям. Они, мол, готовы встретить смерть после того, как отдадут последний долг царю.
(12) Леоннат сказал им, что Дарий жив, что их никто не тронет и они будут по-прежнему царицами и сохранят все знаки своего достоинства. Только тогда мать Дария позволила поднять себя. (13) На следующий день Александр, с почетом похоронив найденные тела воинов, велел оказать такие же почести знатнейшим персам и предоставил матери Дария похоронить по обычаям их страны кого она пожелает. (14) Она приказала похоронить некоторых из ее ближайших родственников, считая сообразно с новым положением вещей, что обычные у персов торжественные похороны неуместны, когда победители сожгли прах своих товарищей без всякой пышности. (15) И теперь, отдав последний долг погибшим, Александр послал известить пленниц, что сам идет к ним, и, отпустив сопровождавших его, вошел в палатку с Гефестионом. (16) Это был самый любимый из друзей царя, выросший вместе с ним, поверенный всех его тайн, имевший больше других право подавать советы царю. Но этим правом он пользовался так, что казалось, будто он делает это по желанию царя, а не в силу своих притязаний. Будучи ровесником царя, он превосходил его ростом. (17) Поэтому царицы, приняв его за царя, выразили ему покорность по своему обычаю. Когда некоторые из пленных евнухов указали им, кто Александр, Сисигамбис обняла его ноги, прося прощения за то, что она не узнала царя, которого никогда прежде не видела. Царь, взяв ее за руку, помог ей подняться и сказал: "Ты не ошиблась, мать; и этот человек - Александр"[69]. (18) Я склонен думать, что если бы он сохранил эту скромность души до конца жизни, это принесло бы ему больше счастья, чем то триумфальное шествие, в котором он, подражая Отцу Либеру, прошел как победитель по всем странам, от Геллеспонта до Океана[70]. (19) Тогда он, конечно, умел бы подавлять в себе свои неодолимые пороки, гнев и гордыню, не стал бы убивать друзей на пирах[71] и не осуждал бы на смерть без разбора людей, выдающихся в военном деле и вместе с ним покоривших столько народов. (20) В то время удача еще не помрачила его духа: приняв ее в начале очень скромно и мудро, он в конце концов не выдержал ее величия. (21) Он вел себя тогда так, что превзошел сдержанностью и милосердием всех прежних царей. К царственным девушкам изумительной красоты он относился с таким уважением, как к своим единородным сестрам. (22) Жену Дария, с которой не могла сравниться красотой ни одна женщина того времени, он не только не обидел сам, но и позаботился о том, чтобы никто не смел прикоснуться к пленнице. (23) Он приказал возвратить женщинам все их драгоценности, и они, как и прежде, ни в чем не испытывали недостатка, кроме чувства свободы. (24) Тогда Сисигамбис сказала: "О царь, ты достоин того, чтобы мы возносили за тебя те же молитвы, которые возносили за нашего Дария, так как ты превзошел столь великого царя не только счастьем, но и справедливостью. (25) Ты называешь меня матерью и царицей, а я признаю себя только твоей служанкой. Я могу подняться до высоты моего прежнего положения и могу перенести тяжесть нынешнего. Но для тебя важно, чтобы ты в обращении с нами прославился больше милосердием, чем жестокостью". (26) Александр, ободрив женщин, взял на руки сына Дария и, ребенок, совсем не испугавшись человека, которого видел впервые, обхватил шею Александра руками. Тронутый доверчивостью ребенка, царь сказал Гефестиону: "Как бы я хотел, чтобы Дарий имел хоть немного такого характера". (27) Выйдя с этими словами из палатки, Александр воздвиг три алтаря: Юпитеру, Геркулесу и Минерве[72] - на берегу реки Пинара и направился в Сирию, послав Пармениона вперед в Дамаск, где находилась сокровищница царя.

13. (1) Парменион же, узнав, что его опередил сатрап Дария, и опасаясь, что малочисленность его людей вызовет у неприятеля презрение, решил призвать к себе подкрепление. (2) Но в руки высланных Парменионом разведчиков случайно попал мард[73]; приведенный к Пармениону, он передал ему письмо, посланное Александру правителем Дамаска, добавив, что не сомневается в том, что правитель передаст Александру все сокровища и деньги царя. (3) Парменион, приказав взять марда под стражу, вскрыл письмо, в котором было написано, чтобы Александр поспешил прислать одного из своих полководцев с небольшим отрядом, чтобы он мог передать ему то, что Дарий поручил ему охранять. Узнав, в чем дело, Парменион послал марда с несколькими спутниками обратно к предателю. По дороге мард вырвался из рук своей стражи и до рассвета прибыл, в Дамаск.
(4) Это очень обеспокоило Пармениона, опасавшегося засады, и он не осмелился идти по незнакомому пути без проводника. Однако, веря в счастье своего царя, он приказал захватить нескольких поселян, чтобы они показывали путь. Поспешно были найдены проводники, и он прибыл на четвертый день в город, где правитель уже опасался, что ему не оказали доверия.
(5) Будто не полагаясь на городские укрепления, правитель распорядился вынести из города до восхода солнца все деньги царя, называемые персами сокровищем, и самые большие драгоценности; он для вида готовился к бегству, на самом деле намереваясь передать сокровище врагу как добычу. (6) Когда он покидал город, за ним шло много тысяч мужчин и женщин - толпа, способная возбудить сочувствие у всех, кроме человека, верности которого она была поручена. Чтобы повысить цену своего предательства, правитель готовился выдать врагу добычу дороже всяких денег: людей высокого рода, жен и детей полководцев Дария и, кроме того, посланцев греческих городов, которых Дарий оставил в руках у предателя, как в самом безопасном месте. (7) Персы называют людей, переносящих тяжести на своих плечах, "гангабами". Так вот, эти люди не смогли вынести холода, когда во время бури внезапно пошел снег и: землю сковало льдом; они надели пурпурные с золотом одежды, которые несли вместе с деньгами, и никто не посмел остановить их, так как судьба Дария освободила от страха перед ним даже людей самого низкого положения. (8) Пармениону они показались армией, которой не стоит пренебрегать; он ободряет своих людей немногими, но особенно вескими словами, как перед настоящим сражением, и приказывает им, пришпорив коней, внезапно напасть на врага. (9) Но носильщики, побросав свою ношу, в ужасе пускаются бежать; по этой же причине сопровождавшие их вооруженные воины стали бросать оружие и прятаться в известных им укрытиях. (10) Префект[74], делая вид, что он сам в страхе, вызвал общую панику. По полям были разбросаны богатства царя, деньги, предназначенные для оплаты огромной армии, платья и украшения стольких знатных людей и благородных женщин, золотые сосуды, золотая сбруя, палатки, украшенные с царской роскошью, повозки, покинутые их владельцами и наполненные огромными богатствами. Печальная картина даже для грабителя, если что-либо препятствует удовлетворению его алчности. (11) Столь невероятное и несметное богатство, накопленное в течение стольких лет, теперь частью было изодрано ветвями кустарников, частью втоптано в грязь; у грабителей не хватало рук, чтобы подобрать добычу. (12) Наконец добрались до тех, кто бежал первыми: много женщин тащили своих детей следом за собой. Среди них были три дочери Оха, царствовавшего перед Дарием; в свое время они из-за перемены обстоятельств потеряли высокое положение, как дочери своего отца, но судьбе было угодно уготовить им еще более жестокую участь. (13) В этой же толпе была жена названного выше Оха, также и дочь Оксатра, брата Дария, и жена главы царских приближенных Артабаза с его сыном по имени Илионей. (14) Были взяты в плен также жена Фарнабаза, которому Дарий поручил верховное командование на морском берегу, вместе с ее сыном, три дочери Ментора и жена и сын славного полководца Мемнона[75]; едва ли какая-нибудь семья вельможи избежала столь печальной участи. (15) Вместе с ними были захвачены спартанцы и афиняне, которые, нарушив обязательства союзников, присоединились к персам; Аристогитон, Дронид и Ификрат, славнейшие по рождению и влиянию афиняне, и известные у себя на родине спартанцы Павсипп и Ономасторид с Монимом и Калликратидом[76]. (16) Всего чеканной монеты было захвачено на 2600 талантов, а серебряных изделий на 500 фунтов весом. Кроме этого были взяты 30 тысяч пленных и 7 тысяч вьючных животных, тащивших поклажу. (17) Впрочем, боги вскоре послали предателю столь великой судьбы должное наказание. Один из его соучастников, несомненно, из чувства преданности царю даже в его несчастной судьбе принес Дарию голову убитого предателя: слабое возмещение преданному! Так отомстил Дарий своему врагу и вместе с тем убедился, что не во всех заглохла память о его величии.


[1] Одновременно с Клеандром, сыном Полемократа, в Македонию под начальством Птолемея, сына Селевка, были отправлены молодожены, чтобы они провели зиму с женами (Arr, I. 24. 1—2). Клеандр с набранными им греческими наемниками вернулся во время осады Александром Тира (см. далее IV. 3. 11).
[2] О боевых действиях в Ликии и Памфилии см. Arr, I. 24 8 — 6; 26 1 — 27. 4.
[3] По греческой мифологии, Аполлон, одержав победу в музыкальном соревновании над сатиром Марсием, содрал с него кожу и повесил ее в пещере, откуда берет свое начало эта река (Xen. Anab. I. 2. 8) Геродот отмечает, что кожа Марсия висит в самом городе Келены (VII, 26). В «Метаморфозах» Овидия рассказывается о том, что река возникла из слез казнимого Марсия (VI. 382 — 400).
[4] На акрополе города кроме жителей находился гарнизон, состоявший из тысячи карийцев и 100 греческих наемников (Arr, I. 29. 1).
[5] Парламентер (в латинском тексте «кадуцеатор» — (caduceator) назван так по жезлу вестника богов Меркурия (Гермеса).
[6] У реки Граник в мае 334 г. до н. э. состоялось первое крупное сражение с персидским войском, в котором Александр одержал блестящую победу. Среди пленных оказалось 2 тыс. греков–наемников, служивших персам; они были закованы в цепи и отправлены на работы в Македонию (Arr, I. 16. 2; 6). По Арриану, афинское посольство просило о возвращении на родину только своих сограждан (I. 29. 5 — 6).
[7] В греческой мифологии Мидас больше всего был известен благодаря дару Диониса превращать в золото любой предмет, которого он касался (Ovid. Metamorph, XI. 85 — 150).
[8] Здесь Курций Руф повторяет географические представления о Малой Азии, имевшиеся в то время в античной литературе (см., например: Strabo, XII 1. 3).
[9] греческие авторы также обычно называют верховное божество фригийцев Зевсом (см. Arr, II. 8. 6).
[10] По легенде, которую рассказывает Арриан, (II. 3. 2 — 6) во время междоусобной борьбы во Фригии было получено предсказание, что ее прекратит царь, приехавший к фригийцам на колеснице. Во время обсуждения этого предсказания в городе на колеснице появились Мидас, его отец Гордий и мать. Мидас был избран царем и прекратил смуту в стране. Колесницу своего отца Мидас поставил в качестве благодарственного подношения в храме Зевса—Царя.
[11] Австрийский историк Ф. Шахермайр считает, что легенда о «гордиевом узле» первоначально имела узколокальный характер, и человек, развязавший узел, должен был стать царем Фригии (см.: Шахермайр Ф. Александр Македонский. М, 1984. С. 119). Вероятно, с легкой руки официального историка похода Александра Македонского Каллисфена речь уже шла не о маленькой Фригии, а обо всей Азии. Версия Каллисфена нашла свое отражение у Курция Руфа и Арриана (II. 3. 6); Плутарх говорит даже в этой связи о господстве над всей Вселенной (Alex. 18).
[12] Версия о том, что Александр одним ударом разрубил узел, восходит, вероятно, к Каллисфену. Однако у Арриана и Плутарха сохранилась версия Аристобула, согласно которой Александр просто вытащил колышек, который проходил насквозь через дышло и на котором держался весь узел (Arr, II. 3. 7; Plut. Alex. 18).
[13] Острова Хиос а Лесбос, кроме Митилены, были захвачены родосцем Мемноном, назначенным Дарием начальником персидского флота и наместником Нижней Азии (Arr. II. 1. 1—3). См. также Diod, XVII. 29. 2; 31. 3.
[14] Мемнон внезапно умер во время осады Митилены весной 333 г. до н. э. (Arr. II. 1.3). О смерти Мемнона см. также Diod, XVII. 29. 4; 31. 4.
[15] Страбон приводит различные точки зрения по этому вопросу (XII. 3. 8). По одной из существовавших версий, энеты (генеты), жившие ранее в Пафлагонни и прививавшие участие в Троянской войне, после ее окончания переселились сначала во Фракию, а затем в Адриатику (Strabo, XII. 3. 25; XIII. 1. 53).
[16] Арриан пишет, что пафлагонцы просили Александра не вводить на их территорию македонские войска, и Пафлагония была подчинена сатрапу Фригии Калату (II. 4. 2). Кадат. сын Гарпала, до этого командовал фессалинской конницей в войске Александра (Arr. I. 14. 2).
[17] По Арриану (I. 29. 4) молодожены македонской армии, отправленные нa редину под командованием Птолемея, чтобы провести там зиму, прибыли в Гордий, вместе с ними пришли набранные Птолемеем войска пеших македонских воинов — 3 тыс., всадников — около 300, фессалийских всадников — 200, элейцев — 150 человек.
[18] Геродот рассказывает, что Ксеркс приказал соорудить в Дориске (Фракия) огороженное место, вмещающее 10 тыс. человек, и, заводя туда своих воинов, произвел подсчет войска во время похода на Грецию в 480 г. до н. э. (VIII 60).
[19] По Диодору, в армии Дария было 400 тыс. пеших воинов и не менее 10 тыс. всадников (XVII. 31. 2). Арриан сообщает, что общая численность персидского войска была 600 тыс. человек (II. 8. 8); эту же цифру приводит и Плутарх (Alex. 18).
[20] Цетра (cetra) — небольшой кожаный щит.
[21] Харидем был афинским стратегом, изгнанным из Афин по требованию Александра после разгрома Фив. Беседа Дария с Харидемом была подсказана Курцию Руфу примером беседы Ксеркса с Демаратом у Геродота (VII. 101 — 105).
[22] Согласно Арриану (II. 2. 1), Тимонд был племянником Мемнона, сыном его старшего брата Ментора Тимонд должен был переправить греческих наемников в армию Дария.
[23] Фарнабаз, сын Артабаза, был племянником Мемнона, которому последний перед смертью передал свою должность до решения этого вопроса Дарием (Arr, II. 13)
[24] Акинак — короткий меч, бывший на вооружении в основном у скифов и персов.
[25] маги… — Жрецы зороастрийского культа.
[26] То есть колесницу, посвященную верховному божеству зороастризма Ахура—Мазде, символу добра, света, правды. О подобной колеснице в войске Ксеркса см. у Геродота (VII. 40).
[27] Божеством Солнца у персов был бог Митра.
[28] Согласно Геродоту (VII. 83), 10 тыс. отборных воинов назывались «бессмертными», потому что их число было постоянным, так как, когда кто–нибудь из них умирал, на его место сразу назначали нового воина. Первая тысяча этих воинов состояла исключительно из представителей персидской знати и была личной гвардией царя.
[29] Почетный придворный титул; по персидскому обычаю, «родственники» имели право на поцелуй самого царя (ср. Arr. VII. 11. 6).
[30] Бел на аккадском языке «господин», обозначение верховного божества, в этот период с ним обычно отождествляли главного бога Вавилона, Мардука; Нин — на шумерском языке «владыка», под этим именем скорее всего подразумевалось верховное божество Ассирии — Ашшур. В античной литературе известен Нин — легендарный ассирийский царь, основатель Ниневии, муж Семирамиды (см. Diod, II. 1.4 — 7; 2; Strabo, XVI. 1.2).
[31] «Кидарис» — головной убор, похожий на чалму, с приподнятой передней частью.
[32] Стадий — мера длины в древней Греции, величина которой колебалась от 176 до 192 м.
[33] Диодор (XVII. 77. 6) сообщает что позднее Александр завел себе такое же количество наложниц, выбранных из различных народов Азии.
[34] Арриан (II. 4.2) указывает, что наместником Каппадокии был поставлен Сибикт.
[35] Более прав Арриан (II. 4.3), связывающий это место с походом Кира Младшего в 401 г. да н. э., описанным греческим историком Ксенофонтом (Anab, I. 220).
[36] Арсам участвовал в битве при Гранике, убит в сражении при Иссе (Arr, II. 11.8).
[37] По Гомеру, Лирнесс и Фивы Гипоплакийские — города, находившиеся в Троаде и населенные киликийцами, во время Троянской войны были взяты Ахиллом (Hom. 11. II. 690 — 691). После окончания войны часть киликийцев бежала в Памфилию, где ими были основаны одноименные города (Strabo, XIV. 4. 1; 5.21).
[38] Пиндар в одной из своих од (Piph, I. 15) рассказывает, что стоглавое чудовище Тифон, с которым сражался Зевс, было вскормлено «киликийской пропастью».
[39] О Корикийской пещере, где произрастал самый лучший шафран, см. Strabo, XIV. 55. По одному из греческих мифов, в Корикийской пещере был заперт Зевс во время его борьбы с Тифоном (Apollod, I. 6. 3).
[40] О поспешном бегстве Арсама см. у Арриана (II. 4. 5—6).
[41] Арриан (II. 4.7) передает также версию Аристобула, что болезнь Александра была вызвана просто усталостью.
[42] Непонятно, какое письмо имеет в виду Курций Руф, поскольку первое письмо Дарий послал Александру только после битвы при Иссе. Именно это письмо вызвало сильное раздражение у Александра (Curt, IV. 1. 7).
[43] В письме Пармениона говорилось только о том, что эта сумма была обещана врачу Александра Филиппу (Curt, III. 6. 4). Тысяча талантов в качестве награды за убийство фигурирует у Арриана в рассказе о «заговоре» Александра Линкеста (I. 25.3).
[44] О письме Пармениона см. у Арриана (II. 4.9 — 11) и у Плутарха (Alex. 19).
[45] Арриан (II. 5.5; 12.2) говорит, что–то было сделано за благорасположение жителей города Сол к персам. после битвы при Иссе остаток штрафа был прощен и в город были возвращены заложники.
[46] То есть в честь греческих божеств Асклепия и Афины.
[47] Арриан (II. 5.7) пишет, что Александр получил известие от (Птолемея и Асандра об их победе над Оронтобатом, который охранял крепость Галикарнаса и удерживал в своей власти Минд, Кавн, Феру и Каллиополь; были подчинены македонцами также Кос и Триопий. В сражении было убито 700 пеших персидских воинов, 50 всадников и в плен было взято не менее 1 тыс. человек.
[48] У других историков нет рассказа о «заговоре» перса Сисена. Однако у Арриана (I. 25.3 — 4) в рассказе о заговоре Александра Линкеста упоминается перс Сисин, посланный к нему царем Дарием и перехваченный Парменионом.
[49] Проход в восточных отрогах Тавра.
[50] Арриан (II. 71) пишет, что захваченные в Иссе греки после пыток были казнены.
[51] В Древнем Риме ночь разделялась на 4 стражи (vigilia), третья смена караула приходилась на часы незадолго перед рассветом.
[52] фракийско–македонское племя, жившее по реке Стримону между горами Гем и Родопы; славились как искусные стрелки из лука.
[53] О построении армий Дария и Александра Македонского перед сражением см. у Арриана (II. 8.2—11; 9.1—4).
[54] В данном случае Курций Руф использовал слово из терминологии римской армии (signum). Сигнум — в римской армии особый знак манипулы и когорты, представляющий изображение животного или раскрытой руки на длинном древке, под этим изображением табличка с наименованием части.
[55] Геркулес — римское имя Геракла; Либер — староиталийский бог, отождествляемый с греческим богом Дионисом. В греческих мифах рассказывалось о походах обоих божеств в самые разные страны.
[56] В других источниках нет сведений о наличии у Александра столь далеко идущих планов на этом этапе войны. Ср. речь Александра у Арриана (II. 7.6).
[57] В 338 г. до н. э. в битве при Херонее Филипп II разгромил объединенные войска греческих полисов, в которые входили и афиняне. Однако политика Филиппа II и Александра по отношению к Афинам была достаточно доброжелательной.
[58] Во время восстания греков в 335 г. до н. э. Александр уничтожил главный центр восстания Фивы, что произвело шоковое впечатление в Греции.
[59] Речь идет о победе Александра над персами у реки Граник в самом начале похода.
[60] В 490 г. до н э. при Дарий I был совершен морской поход в Аттику, закончившийся битвой при Марафоне. В 480 г. до н. э. Ксеркс вторгся с огромной армией в Грецию, его поход завершился разгромом персов при Саламине и Платеях.
[61] О значительных разрушениях в Греции можно говорить только после похода Ксеркса.
[62] Риторическое преувеличение автора.
[63] Согласно Диодору (XVII. 21.3), Атизий погиб еще при Гранике.
[64] Арриан (II. 11.5) говорит, что Дарий оставил в брошенной им колеснице щит, лук и верхнюю одежду.
[65] Аминта, сын Антиоха, упоминается Аррианом (I. 25.3) в связи с делом Александра Линкеста как якобы передавший при своем бегстве его письма Дарию. Арриан (II. 13.2) перечисляет имена и других командиров греческих наемников, бежавших после битвы при Иссе вместе с Аминтой: Фимонд, сын Ментора, Аристомед фереец, Бианор акарнанец.
[66] Потери персов все источники оценивают одинаково (Arr, II. 11.8; Diod, XVII. 36.6; Plut. Al, 20), однако Диодор отмечает, что в армии Александра погибло 300 пехотинцев.
[67] Здесь Курций Руф использует римскую военную терминологию (cohors praetoria) для обозначения отряда телохранителей Александра.
[68] О Митрене см. Arr, I. 17.3—4 и Diod. XVII. 21.6.
[69] Здесь игра слов: Александр по–гречески значит «защитник людей».
[70] В македонской армии, особенно во время индийского похода, очень популярным было уподобление Александра второму Дионису, который, как варили греки, первый покорил Индию. За Индией, по представлениям греков до похода Александра, должен был начинаться Океан.
[71] Имеется в виду убийство на пиру Клита и убийство в Экбатанах по приказу Александра полководца, соратника Филиппа II, Пармениона (Curt, VII. 2.27; VIII. 1.52).
[72] То есть греческим божествам Зевсу, Гераклу и Афине.
[73] Марды — воинственное горное племя, жившее в Мидии и Гиркании, обычно служили лучниками в войске персов.
[74] Здесь Курций Руф использует римский термин для обозначения должности правителя Дамаска.
[75] Мемнон отослал свою жену и детей к Дарию еще при подготовке к обороне Галикариаса. (Diod, XVII. 23.5). По словам Плутарха (Alex. 21), вдову Мемнона звали Барсина, она получила в свое время греческое образование и была единственной женщиной, с которой сошелся Александр до своей женитьбы на Роксане.
[76] Арриан (II. 15.2) называет иные имена захваченных греческих послов: спартанец Эвфикл, фиванцы Фессалиск и Дионисодор, афинянин Ификрат.

Книга IV

Переводчик: 
Козаржевский А.Ч.
Переводчик: 
Соколов В.С.

1. (1) А Дарий, царь, еще недавно обладавший столь многочисленным войском, вступивший в сражение на колеснице, не столько борясь за победу, сколько торжествуя ее, теперь спасался бегством по полям, еще недавно заполненным его бесчисленными войсками, а теперь обезлюдевшим и ставшим обширной пустыней. (2) Немногие следовали за ним, ибо не все персы бежали по одному пути и из-за недостатка лошадей не могли поспевать за царем, менявшим лошадей. (3) Наконец царь прибыл в Онхи, где его поджидали 4 тысячи греков, вместе с ними он поспешил к Евфрату, считая, что ему будет принадлежать только то, что он успеет захватить при быстром продвижении.
(4) Александр же приказал Пармениону тщательно стеречь пленников и добычу, также захваченную им в Дамаске, и назначил его правителем Сирии, которую называют Келесирия[1]. (5) Сирийцы, еще не совсем ослабленные военными поражениями, относились к новой власти с пренебрежением; но быстро усмиренные, они покорно стали исполнять ее приказания. (6) Сдался царю также остров Арад. Приморской полосой и землями, дальше отстоявшими от моря, владел тогда царь этого острова Стратон[2]. Приняв от него выражение покорности, царь передвинул свой стан к городу Марату.
(7) Там ему вручают письмо Дария[3], вызвавшее сильное его раздражение своим заносчивым тоном; особенно его возмутило, что Дарий приписал себе царский титул, но не прибавил его к имени Александра. (8) Он не столько просил, сколько требовал, чтобы Александр, приняв от него столько денег, сколько мог бы собрать со всей Македонии, вернул ему мать, жену и детей и чтобы, если хочет, на равных условиях сразился с ним за царство. (9) Если, мол, он способен выслушать разумный совет, то-пусть довольствуется отцовским царством и отступит от чужих пределов, пусть будет союзником и другом: в этом он готов и сам дать ему клятву верности и принять ее от него.
(10) В ответ Александр написал ему в следующем тоне[4]: "Царь Александр Дарию. Дарий, имя которого ты принял[5], во всяческих битвах разорил греков, занимающих берег Геллеспонта и ионические колонии, а затем объявив войну Македонии и Греции[6], с большим войском переправился через море. (11) Потом пришел Ксеркс, принадлежащий к тому же роду, для завоевания нашей страны с полчищами грубых варваров; потерпев поражение в морской битве[7], он все же оставил в Греции Мардония[8], чтобы и в свое отсутствие разорять города и выжигать поля. (12) Кто не знает, что родитель мой Филипп был убит людьми, которых вы соблазнили надеждой получить огромные деньги?[9] Вы затеваете нечестивые войны и хотя имеете оружие, покупаете за деньги головы ваших врагов, как и ты, царь такого войска, хотел недавно нанять убийцу против меня за тысячу талантов[10]. (13) Я обороняюсь от войны, а не иду войной. Да и боги поддерживают правую сторону: большую часть Азии я подчинил моей власти, тебя самого победил в бою. И хотя не следовало бы тебе, не признающему за мной даже прав войны, получить от меня никакого снисхождения, все же обещаю тебе, что если ты придешь ко мне с покорностью, получишь без выкупа и мать, и жену, и детей. Я умею побеждать и щадить побежденных. (14) А если ты боишься довериться мне, то я обещаю тебе, что ты придешь в безопасности. Кроме того, когда будешь мне писать, не забудь, что ты пишешь не просто царю, а своему царю".
(15) Для передачи этого письма бил послан Терсипп. Сам Александр спустился в Финикию, где ему на милость сдался город Библ; оттуда он подошел к Сидону, известному своей древностью[11] и славой своих основателей. (16) Царствовал в нем Стратон[12], поддерживаемый Дарием, и так как он сдал город на милость Александру не столько по своей воле, как по воле народа, он был признан недостойным царской власти; было поручено Гефестиону поставить там царем человека из сидонцев, которого он признает достойнейшим этого высокого сана. (17) У Гефестиона были там друзья, пользующиеся доброй славой среди юных своих сограждан: но когда им представилась возможность получить царскую власть, они сказали, что по обычаям отцов в этот высокий сан может быть возведен только потомок царского рода. (18) Гефестион был поражен величием духа людей, отвергающих то, чего другие добиваются огнем и мечом, и сказал: "Слава вашей доблести, вы первые поняли, насколько выше заслуга отказаться от царской власти, чем принять ее. Укажите же кого-нибудь из царского рода, который бы не забыл, что получил царское достоинство от вас". (19) Они же, видя, что многие питают эти надежды и, чрезмерно домогаясь царской власти, низкопоклонствуют перед друзьями Александра, решили, что нет никого более достойного, чем некий Абдалоним; он связан с царским родом дальним родством, но из-за бедности сам обрабатывает свой скромный пригородный сад. (20) Причиной его бедности, как у большинства, была его честность; занятый повседневным трудом, он и не слыхал звона оружия, сотрясавшего всю Азию.
(21) Немедленно упомянутые лица с разукрашенной царской одеждой в руках входят в сад, который как раз в то время Абдалоним очищал от сухих трав. (22) Тогда один из них, приветствуя его как царя, сказал: "Тебе придется сменить твое рубище на одежду, которую ты видишь в моих руках. Омой тело свое, загрязненное в продолжительном труде, проникнись царственным духом, но в новом своем достоинстве, вполне тебе подобающем, сохрани свою скромность. Когда будешь сидеть на царском троне судьей над жизнью и смертью всех граждан, ради Геркулеса, не забудь своего положения, в котором и ради которого ты принимаешь царство". (23) Все это казалось Абдалониму каким-то сном, потом он стал спрашивать, в здравом ли они уме, раз так жестоко смеются над ним; но когда с него, все еще недоверчивого, снято было рубище и надета была на него одежда, украшенная пурпуром и золотом, и присутствующие принесли ему присягу, то он, как подлинный царь, в сопровождении тех же спутников отправился во дворец[13].
(24) Слух об этом, как обычно, быстро облетел весь город; у одних он вызвал сочувствие, у других возмущение; все богачи порицали Абдалонима перед друзьями Александра за бедность и скромное его положение. (25) Александр сейчас же приказал призвать его и долго на него смотрел. "Внешний вид твой, - сказал он, - не противоречит славе твоего рода, но интересно мне знать, терпеливо ли ты переносил свою бедность". Тогда тот ему ответил: "Хорошо будет, если я с такой же твердостью смогу перенести и царскую власть! Свои желания я всегда удовлетворял трудом своих рук; ничего не имея, я никогда ни в чем не нуждался". (26) Александр убедился на основании этих слов Абдалонима в высоких качествах его души; итак, он передал ему не только все царское имущество Стратона, но многое из персидской добычи, кроме того, подчинил его власти и область, прилегающую к городу.
(27) Между тем Аминта, о котором мы сказали, что он перешел от Александра к персам, спасся бегством с 4 тысячами греков[14], последовавших за ним с поля сражения, в Триполис. Оттуда, посадив своих солдат на корабли, он переправился на о. Кипр, полагая, что при данном положении вещей каждый будет обладать на основании бесспорного права лишь тем, что он сам захватит. Он решил захватить Египет; будучи врагом того и другого царя, он всегда подчинялся изменяющимся обстоятельствам. (28) Он внушил своим солдатам надежду на успех и убедил их в том, что претор Египта Сабак убит в бою[15], что персидский гарнизон остался без вождя и слаб, что египтяне всегда были враждебны своим преторам[16] и примут греков не как врагов, а как друзей. (29) Крайняя необходимость заставляла их все испробовать, и так как судьба не осуществила первых ожиданий, будущее казалось более надежным. Итак, солдаты закричали: пусть ведет их, куда сам знает. Полагая, что надо использовать воодушевление солдат, он проникает в устье Нила, в Пелусий, выдавая себя за посланца Дария. (30) Завладев Пелусием, он продвинул свои войска в Мемфис. Узнав об этом,. египтяне, народ пустой и более склонный к переворотам, чем к твердому управлению, сбегаются туда из своих деревень и городов для уничтожения персидских гарнизонов. Персы хоть и испугались, но не потеряли надежду удержать Египет. (31) Аминта, разбив их в сражении, загнал в город, а сам, поставив лагерь, повел своих победителей опустошать поля; все имущество врагов расхищалось, словно предоставленное всем кому угодно. (32) Таким образом, хотя Мазак и знал, что его люди удручены неудачным сражением, все же показал им, как враги бродят повсюду с беспечностью победителей, и побудил решиться на вылазку из города и вернуть себе потерянное имущество. (33) Этот замысел оказался и разумным по расчету, и особенно удачным по результату: все враги до одного вместе со своим вождем были перебиты. Так Аминта заплатил своей жизнью за свою вину перед обоими царями; не больше верности проявил он тому, к которому перебежал, чем к покинутому им.
(34) Военачальники Дария, уцелевшие после битвы при Иссе, со всем войском, которое последовало за беглецами, присоединив к нему также молодежь каппадокийцев и пафлагонцев, пытались вернуть Лидию. (35) Во главе Лидии стоял претор Александра Антигон[17]. Хотя он отправил к царю много воинов из своих гарнизонов, все же, презирая варваров, повел своих людей в битву. Судьба обеих сторон и в этом состязании оказалась такой же: персы после трех сражений в разных местах были рассеяны. (36) В то же время и флот македонцев, вызванный из Греции, победил Аристомена, посланного Дарием, отвоевать берега Геллеспонта; все его корабли были либо потоплены, либо захвачены в плен. (37) Начальник персидского флота Фарнабаз, взяв деньги с жителей Милета и введя в город Хиос свой гарнизон[18], напал с сотней кораблей на острова Андрос и Сифнос. Он занимает эти острова своими гарнизонами и облагает денежным штрафом. (38) Широкий размах войны, которая велась могущественнейшими царями Европы и Азии за обладание всем миром, заставил взяться за оружие Грецию и Крит. (39) Спартанский царь Агис, собрав 8 тысяч греков, которые, убежав из Киликии, возвращались по домам, начал войну[19] против Антипатра, префекта Македонии[20]. (40) Критян, примыкавших то к одной, то к другой стороне, захватывали то спартанские войска, то македонские. Но столкновения этих противников носили более легкий характер, в то время как судьба готовила другой главный бой, от которого зависел исход всех остальных.

2. (1) Уже вся Сирия, а также Финикия, за исключением города Тира, были под властью македонца; царь стоял лагерем на материке, от которого город Тир отделен узким проливом. (2) Тир, выдающийся своими размерами и славой вреди всех городов Сирии и Финикии, казалось, охотнее вступил бы с Александром в союз, чем признал бы его власть; поэтому послы города принесли ему в подарок золотой венок, а раньше щедро и гостеприимно снабдили его продовольствием из города. (3) Царь приказал принять от них дары как от друзей и, благосклонно обратившись к ним, сказал, что хочет принести жертву Геркулесу[21], особенно почитаемому тирийцами; цари македонские, мол, верят, что ведут свой род от этого бога[22], а ему самому оракулом предписано исполнить это. (4) Послы отвечают ему, что есть храм Геркулеса за чертой города, на месте, называемом Палетир[23], там царь сможет принести жертву богу по установленному обряду. (5) Тут Александр не сдержал гнева, с которым и обычно не мог совладать. "Так вы, - воскликнул он, - полагаясь на то, что занимаете остров, презираете наше сухопутное войско? Но я скоро покажу вам, что вы живете на материке! Знайте же: или вы впустите меня в город, или я возьму его силой". (6) С этими словами он отпустил послов. Друзья стали уговаривать тирийцев, чтобы они сами предоставили свободный доступ в город царю, которого приняли и Сирия и Финикия. Но они достаточно полагаясь на неприступность места, решили выдержать осаду.
(7) В самом деле, город отделяется от материка проливом шириной в 4 стадия. Так как пролив обращен в сторону африканского ветра[24], то по нему часто набегают на берег из открытого моря большие волны. (8) Поэтому именно этот ветер, как ничто другое, препятствовал производству работ, которыми македонцы задумали соединить остров с материком. Ведь большие глыбы камня с трудом можно перевозить даже и при спокойном море; африканский же ветер, вздымая волны, опрокидывал все что свозили для постройки, да и нет столь крепких скал, которых не разъедали бы волны, то проникающие в скрепления отдельных частей, то при более сильном ветре перекатывающиеся через все сооружение. (9) Кроме того, было и еще не меньшее затруднение: у стены и башен море было очень глубоким; осадные машины могли действовать только издали, с кораблей, к стенам нельзя было подставить лестницы, отвесная стена над морем преграждала путь пехоте; кораблей у царя не было, да если бы он и двинул их, то они по своей неустойчивости легко могли быть остановлены метательным оружием. (10) Все это и поддерживало твердость тирийцев, хотя силы их были ничтожны. К ним тогда прибыли послы от карфагенян для празднования по обычаю предков священной годовщины[25]; ведь Карфаген основали тирийцы[26], которые и почитались там всегда как предки. (11) Итак, пунийцы начали убеждать тирийцев мужественно вынести осаду, обещая скорое прибытие помощи из Карфагена, ибо в те времена моря были в значительной мере во власти пунического флота.
(12) Итак, решив вести войну, тирийцы расставляют на стенах и башнях метательные снаряды, раздают оружие молодым;. ремесленников, которых в городе было множество, распределяют по оружейным мастерским. Все загудело от приготовления к войне: изготовлялись железные багры, называемые гарпагонами, чтобы набрасывать их на сооружения осаждающих, вороны[27] и другие приспособления, придуманные для защиты городов. (13) Однако, когда на наковальню положили железо, которое нужно было ковать, и мехи стали раздувать огонь, из-под самого пламени, говорят, потекли ручьи крови; это знамение тирийцы истолковали как угрозу македонцам. (14) Также и у македонцев, когда какой-то солдат стал отламывать хлеб, заметили вытекающие из хлеба капли крови; царь испугался, но опытнейший прорицатель Аристандр сказал, что если бы кровь потекла снаружи, то это предвещало бы беду македонцам; наоборот, кровь, потекшая изнутри, предвещает гибель города, который царь решил осаждать. (15) Так как флот Александра был далеко и он понимал, что продолжительная осада явится для него большим препятствием в осуществлении других его дел, он послал в город вестников склонить тирийцев к миру; но тирийцы, нарушив международное право, убили вестников и бросили в море. Царь, возмущенный таким недостойным убийством своих людей, решил осаждать город.
(16) Но сначала надо было воздвигнуть мол для соединения города с материком. Воины впали в отчаяние, когда увидели глубокое море, которое можно было забросать камнями разве только силами богов; где найти такие скалы, где такие огромные деревья? Нужно опустошить целые области, чтобы заполнить это пространство, а пролив все время волнуется, и чем теснее становится между островом и материком, тем сильнее он бушует. (17) А царь, уже научившийся воздействовать на умы воинов, объявляет им, что во сне ему явился Геркулес с протянутой вперед рукой, и Александр видел" как он сам вступил в город под его руководством и по открытому им пути. Тут же царь сообщил об убийстве послов, в нарушение международного права, и что Тир - единственный город, осмелившийся задержать шествие победителя. (18) Затем всем командирам дается приказ воздействовать на своих солдат, и, когда все достаточно подготовились, приступили к сооружению. Большое количество камня было под рукой; его предоставляли развалины древнего Тира; лесной материал для плотов и башен подвозился с Ливанских гор. (19) Со дна моря строительство уже поднялось на высоту горы, но еще не доходило до поверхности воды, и чем дальше от берега возводился мол, тем больше глубокое море поглощало все, что насыпалось. (20) А тирийцы, подъезжая на маленьких судах, издевались над тем, что воины, прославившиеся своим оружием, таскают на спине тяжести подобно вьючным животным. Они спрашивали их: неужели Александр сильнее Нептуна?[28] Но эти насмешки только поднимали дух воинов.
(21) Но вот уже мол стал немного выступать из воды, увеличилась ширина насыпи и приближалась к городу. Тогда тирийцы, увидев большие размеры сооружения, рост которого они раньше не заметили, стали объезжать на легких судах не законченную еще постройку и засыпать копьями воинов, стоявших на месте работы. (22) Когда многие из них были ранены без отмщения, а ладьи тирийцев легко разворачивались и приставали к месту работ, воины вынуждены были бросать работу, чтобы обороняться. (23) Поэтому царь приказал щитами и плотами защитить сооружающих мол, чтобы оградить их от стрел, и воздвиг две башни на конце мола, с которых можно было обстреливать подплывающие ладьи. (24) Но тирийцы подплывали на своих судах к берегу, скрываясь от неприятеля, высаживались с них и убивали переносивших камни. Также и в Ливанских горах дикие арабы, нападая на отдельных македонцев, почти 30 из них убили, некоторых - в меньшем числе - взяли в плен.

3. (1) Это обстоятельство принудило Александра разделить войска, а чтобы не казалось, что он бесполезно занят одним городом, он оставил во главе осады Пердикку и Кратера, сам же с отрядом воинов без обоза отправился в Аравию[29]. (2) Тем временем тирийцы снарядили корабль больших размеров, загрузили его со стороны кормы песком и камнем, чтобы нос его сильно поднялся, и обмазав его смолой и серой, погнали на веслах. Когда паруса его надулись от сильного ветра, он быстро подошел к молу; тогда гребцы подожгли его нос, и сами соскочили в следовавшие для этой цели за кораблем ладьи. (3) Пылающий в огне корабль стал распространять пожар на большое расстояние, и, прежде чем можно было принять против него меры, он охватил башни и другие сооружения на краю мола. (4) А моряки, соскочившие в маленькие лодки, добавили к этому еще и факелы и все, что могло служить пищей огню. И вот пожаром были охвачены не только основания башен македонцев, но и верхние ярусы, так что люди, стоявшие на башнях, частью погибали, частью, побросав оружие, прыгали прямо в море. (5) Тирийцы же больше хотели захватить их живьем, а не убивать, поэтому они старались поранить руки плавающих камнями или шестами, пока люди совершенно не измучились и их можно было беспрепятственно вылавливать в лодки. (6) И не только пожар разрушил сооружения, но в тот же день случайно усилившийся ветер поднял все море из глубин на мол; от частых ударов волн разошлись все скрепы сооружения, и вода, обтекая камни, прорвала мол посередине. (7) Когда груды камней, на которых держалась насыпь земли, оказались размытыми, вся громада рухнула в глубины моря, так что вернувшийся из Аравии. Александр едва нашел кое-какие следы от мола. (8) Тут, как обычно при неудачах, каждый стал возлагать вину на другого, в то время как правильнее было бы всем жаловаться на суровость моря.
Царь начал сооружать новый мол, но не боком к направлению ветра, а прямо напротив, что воздавало заслон для других работ, как бы укрытых им; он увеличил и ширину насыпи, чтобы башни, поставленные посередине мола, были недосягаемы для копий. (9) Бросали в море целые деревья с огромными ветвями, сверху заваливали их камнями, потом опять валили деревья и засыпали их землей; на все это накладывали новые слои деревьев и камней и таким образом скрепляли все сооружение как бы непрерывной связью. Но и тирийцы усердно создавали все, что можно было придумать для затруднения этих работ. (10) Больше всего им помогало следующее: они, укрываясь от неприятеля, незаметно скользя по воде, проникали до самого мода, зацеплялись крюками за торчащие из воды ветви деревьев, тянули их на себя; если они подавались, они увлекали за собой в глубину моря много другого материала: затем без труда сдвигали освободившиеся от нагрузки стволы и ветви деревьев, а при разрушении основания и все сооружение, державшееся на раскидистых ветвях деревьев, рушилось вслед за ним. (11) Но к Александру, уже упавшему было духом и не знавшему, продолжать ему осаду или удалиться, подошел флот с острова Кипра и вместе с ним Клеандр, недавно прибывший в Азию с греческими солдатами[30]. Флот в 190 кораблей[31] Александр разделил на два фланга: левым командовал кипрский царь Пифагор с Кратером; на правом был на царской квинквереме[32] сам Александр. (12) Тирийцы хотя и имели флот, не решались вступить в морской бой, они выставили перед стенами только три корабля, которые Царь, налетев на них, потопил.
(13) На следующий день, подведя флот к стенам города, царь стал со всех сторон сотрясать стены ударами метательных орудий, и особенно таранов; но тирийцы поспешно засыпали пробоины камнями; со всех сторон они начали также воздвигать вторую внутреннюю стену, чтобы укрыться за ней, если не выдержит осады наружная. (14) Однако беда надвигалась на них со всех сторон: мол достиг расстояния ближе полета копья, и флот окружил их стены; на них обрушились силы как сухопутные, так и морские. Македонцы связывали свои квадриремы по две, так что носы их соприкасались, а кормы расходились между собой насколько возможно. (15) Все расстояние между кормами граблей они заполняли снастями с привязанными к ним крепкими бревнами, на которые настилали мост, способный выдержать тяжесть солдат; оборудованные таким образом квадриремы они подводили к городу, с них в безопасности метали стрелы в защитников стен, так как воины были прикрыты носовыми частями. (16) Была глубокая ночь, и царь отдает приказ флоту, построенному указанным способом, окружить город, и уже корабли со всех сторон приближались к городу, и тирийцы уже впали в полное отчаяние, как вдруг черные тучи заволокли все небо и густой мрак затмил остатки света. (17) Тогда неспокойное море стало подниматься, потом при усилившемся ветре по нему пошли валы, и связанные корабли ударялись друг о друга; потом скрепы, соединявшие квадриремы[33], начали разрываться, палубный настил ломался и со страшным шумом вместе с воинами рушился в морскую глубь. (18) При бурном море никак нельзя было управлять связанными кораблями, солдаты мешали матросам, гребцы не давали действовать солдатам, и, что часто бывает в таких случаях, люди опытные подчинялись неопытным: кормчие, привыкшие по-другому управлять кораблем, теперь под страхом смерти исполняли чужие приказания. Наконец море, настойчиво разрезаемое веслами, уступило морякам, как бы вырвавшим у него свои корабли; суда достигли берега, но большинство из них были повреждены.
(19) Примерно в те же дни прибыли 30 послов от карфагенян, но они принесли осажденным не столько помощь, сколько сочувствие, так как заявили, что пунийцы затруднены своей войной, в которой они борются не за преобладание, а за свое спасение. (20) Тогда сиракузяне, опустошавшие Африку, расположились лагерем недалеко от стен Карфагена[34]. Но тирийцы не пали при этом духом, хотя и лишились больших надежд: они передали своих жен и детей, чтобы их увезли в Карфаген[35] и чтобы самим мужественнее переносить любую судьбу, если самое для них дорогое не будет разделять с ними их участи. (21) А когда один из граждан заявил на собрании, что ему явился во сне особенно почитаемый ими Аполлон[36], как бы покидающий их город, и что мол, воздвигнутый македонцами в море, обратился в лесное ущелье. (22) то, хотя рассказчик заслуживал мало доверия, под влиянием страха все были склонны верить всему плохому; поэтому они опутали статую Аполлона золотой цепью и приковали ее к жертвеннику Геракла[37], которому они раньше посвятили свой город, как будто это божество могло удержать Аполлона. Когда-то пунийцы вывезли эту статую из Сиракуз и поставили в Тире на своей первоначальной родине[38], да и добычей из других захваченных ими городов они украшали Карфаген не более чем Тир. (23) Нашлись даже люди, предлагавшие обратиться к давно уже не применявшемуся жертвоприношению, которое, по-моему, совсем не было угодно богам, именно к закланию в жертву Сатурну свободнорожденного младенца[39]. Говорят, что карфагеняне до самого разрушения их города[40] осуществляли. это скорее святотатство, нежели жертвоприношение, завещанное им основателями их города. Если бы старейшины, по решению которых у них вершатся все дела, не воспротивились, то грубое суеверие взяло бы верх над гуманностью.
(24) Впрочем, крайняя нужда сильнее всякого искусства, она показала, помимо обычных приемов борьбы, еще и новые. Так, для борьбы с кораблями, подплывавшими к стенам, они привязывали к крепким бревнем вороны и железные, лапы с крюками, чтобы, вытолкнув бревно метательным орудием и быстро опустив канаты, набрасывать крюки на корабль. (25) Крюки и серповидные багры, свисавшие с тех же бревен, повреждали как бойцов, так и сами корабли. Кроме того, они накаляли на сильном огне медные щиты, наполняли их горячим песком и кипящими нечистотами и внезапно сбрасывали их со стен. (26) Ничего другого так не боялись осаждающие, ибо горячий песок проникал под панцирь к телу, прожигал все, к чему прикасался, и его нельзя было никакими усилиями вытряхнуть: люди бросали оружие и, так как все средства защиты оказывались поврежденными, беззащитные были предоставлены любым ударам, а вороны и железные лапы, выбрасываемые орудиями, захватывали многих из них.

4. (1) Тут царь, утомившись, решил было снять осаду и направиться в Египет. Ведь пройдя с огромной быстротой всю Малую Азию, он задержался перед стенами одного города и упускал время для разрешения многих важных дел. (2) Но, считая позором как безрезультатный уход, так и дальнейшую задержку, он полагал, что если он оставит Тир свидетелем своей неудачи, слух о его славе померкнет, а при помощи доброй молвы он достигал большего, чем своим оружием. Итак, чтобы не оставить ничего не испробованным, он приказал двинуть к городу еще большее количество судов и посадить на них отборных воинов. (3) Вдруг морское чудовище необычайной величины, выдаваясь спиной над волнами, приблизилось, своим огромным телом рассекая волны, к самому молу, построенному македонцами, и было видно с той и другой стороны, (4) затем погрузилось в море у края мола и то показывалось большей своей частью над волнами, то исчезало за их гребнями, наконец всплыло недалеко от укреплений города. (5) Вид этого чудовища вызвал радость той и другой стороны: македонцы утверждали, что оно показало путь дальнейшему строительству, а тирийцы полагали, что Нептун, мстя за нарушение покоя, призвал это чудовище и что скоро, конечно, рухнет весь мол. Обрадовавшись такому предзнаменованию, они стали пировать и упились вином; отягощенные им, они с восходом солнца садятся на корабли, разукрасив их венками из цветов, не только поверив в предвестие победы, но уже и поздравляя себя с ней.
(6) Случайно царь приказал вести флот в другую сторону, оставив 30 малых судов у берега; из них два судна тирийцы захватили, на остальные навели сильный страх, тогда Александр, услыхав крик своих людей, подвел флот к берегу, с которого раздавался шум. (7) Первой из судов македонцев пришла на помощь одна квинкверема, наиболее быстроходная; как только тирийцы ее увидали, два их корабля бросились на нее с разных сторон; в один из них квинкверема на всем ходу вонзилась своим носом и его этим связала. (8) Другой, сохранивший свободу действий, устремился было быстрым ходом против другого борта квинкверемы, как вдруг по счастливой случайности еще одна трирема из флота Александра с такой силой наскочила на корабль, угрожавший квинквереме, что тириец-кормчий свалился с кормы в море. (9) Затем подходит еще больше судов, македонцев, на них и сам царь. Тогда тирийцы приналегли на весла и с большим трудом освободили свой корабль, пробитый квинкверемой, после чего их корабли устремляются в порт. Царь преследовал их, но, задержанный летевшими в него со стен стрелами, не мог ворваться за ними в город. Корабли же неприятельские он почти все потопил или захватил.
(10) После этого солдатам было дано 2 дня отдыха. Затем, приказав подвести к городу флот и осадные орудия, чтобы стеснить напуганных осажденных со всех сторон, сам царь поднялся на самый верх башни с тем большим мужеством, чем больше была опасность. (11) Заметный по своим царским знакам и блестящему вооружению, он был главной мишенью для стрел. И он проявил доблесть, достойную быть зрелищем: многих защитников стен он сразил копьем, некоторых врагов отбросил, напав с мечом и щитом, ибо башня, на которой он стоял, почти соприкасалась со стеной города. (12) Когда под частыми ударами тарана каменная кладка была разбита и защитные укрепления рухнули, флот вошел в порт и группа македонцев поднялась на покинутые неприятелем башни. Тогда тирийцы, на которых обрушилось разом столько бед, бросаются в храмы, ища там спасения, другие заперлись в своих домах, каждый сам выбирал для себя род добровольной смерти, иные бросались на врагов, чтобы не умереть неотомщенными; (13) большое их число занимало крыши и оттуда бросало на проходящих камни и все, что попадалось под руку. Александр приказывает перебить всех, кроме укрывшихся в храмах, и поджечь все постройки города. (14) Хотя этот приказ был объявлен глашатаем, никто из вооруженных не искал защиты богов: храмы наполнились женщинами и детьми, мужчины стояли у своих домов, готовые дать отпор свирепствующему победителю. (15) Многих спасли сидоняне, находившиеся в отрядах македонцев. Они вступили в город в числе победителей, но, помня о своем родстве с тирийцами (основателем обоих городов считался Агенор[41]), они спасли многих из них, уводя к своим кораблям и тайно переправляя их в Сидон. Так неистовства победителей тайно избежали 15 тысяч человек. (16) О том, сколько было пролито крови, можно судить хотя бы по тому, что внутри укреплений города было казнено 6 тысяч воинов. (17) Печальное для победителей зрелище было подготовлено яростью царя: 2 тысячи человек, на убийство которых уже не хватило ожесточения, были пригвождены к крестам на большом расстоянии вдоль берега моря[42]. (18) Послов карфагенских царь пощадил, но объявил Карфагену войну, которая из-за крайних обстоятельств была отложена.
(19) Тир, город, достойный памяти у потомства как по своей древности, так и по превратности судьбы, был взят на седьмой месяц после начала осады. Он был основан Агенором и долго господствовал не только в ближайших морях, но везде, куда только заходили его флотилии, и, если верить молве, тирийский народ либо изобрел письмена, либо первым стал их распространять[43]. (20) Его колонии расселились почти по всему свету: Карфаген в Африке, Фивы в Беотии, Гадес у океана[44]. Мне кажется, что они выбирали для своей многочисленной тогда молодежи незнакомые другим места для жительства или потому, что они, плавая; по открытым морям, часто туда заезжали, или потому, что земледельцы их, измученные частыми землетрясениями, - об этом тоже говорилось - были вынуждены с помощью оружия искать для себя новых колоний на чужбине. (21) Город этот испытал много падений[45], после которых вновь возрождался, теперь же под охраной римского гуманного владычества[46] он пользуется продолжительным миром, содействующим всеобщему процветанию.

5. (1) Почти в те же дни доставлено было Александру письмо Дария, написанное, наконец, как царю. Он просил Александра вступить в брак с его дочерью, по имени Статира, в приданое ей он давал все земли между Геллеспонтом и рекой Галисом, сам же довольствовался землями, лежащими к востоку. (2) Если, мол, Александр колеблется принять, что ему предлагается, то ведь счастье никогда не; остается подолгу на том же месте, и насколько большей удачи достигают люди, настолько большую зависть богов к себе возбуждают. (3) Он опасается, что Александр, подобно птицам, которых природная легкость влечет к звездам, предается пустому и незрелому увлечению: ведь нет ничего труднее, как в его возрасте справляться с таким счастьем. (4) У него самого остается еще очень много земель, да и не) всегда можно быть застигнутым в теснинах, Александру же придется переправляться через Евфрат, Тигр, Аракс и Гидасп, великие защитные рубежи его царства. Придется ему дойти до земель, где живет так мало людей, что стыдно об этом говорить. (5) Когда-то он еще пройдет через Мидию, Гирканию, Бактрию и достигнет индов, живущих у океана? Не говоря уже о согдийцах, арахосиях и о других племенах, населяющих Кавказ и достигающих Танаиса. Раньше состаришься, чем обойдешь все эти земли, даже без сражений. (6) Пусть Александр больше не зовет его к себе, а если он придет, то для его погибели[47].
(7) Принесшему письмо Александр дал такой ответ: Дарий делает ему невыгодные предложения: хочет делиться тем, что уже целиком потерял, предлагает в приданое Лидию, Ионию, Эолиду и берега Геллеспонта, чем Александр уже владеет по праву победителя. Но условия диктуются победителями, а побежденными принимаются. Если он один только знает, в каком положении кто из них находится, то пусть возьмется как можно скорее за оружие. (8) Он, мол, сам, переправясь Через море, предназначил покорить не Киликию или Лидию - это было бы ничтожной наградой за такую войну, - но столицу его царства, Персеполь, а затем Бактры и Экбатаны и область крайнего востока. Куда Дарий может бежать, туда и он сможет последовать за ним; пусть не пугает больше реками того, кто, как он знает, переправлялся через моря.
(9) Так писали друг другу цари. А родосцы приступили тогда к сдаче Александру своего города и гавани. Киликию Александр передал в управление Сократу, Филоту приказал начальствовать в области вокруг Тира, Сирию, называемую Келесирией, Парменион передал Андромаху, сам желая принять участие в незаконченной еще войне. (10) Царь, приказав Гефестиону объехать на кораблях берег Финикии, прибыл со всеми войсками в город Газу. (11) В те же примерно дни происходили торжества Истмийских игр, на которые стекается народ со всей Греции. На этом сборище греки, которые обычно откликаются на все события своего времени, отрядили к царю 15 человек поднести ему золотой венок за победу в борьбе за благо и свободу Греции. (12) Немного ранее до них же дошел неопределенный слух (об оракуле), чтобы они следовали за судьбой, куда бы она ни повлекла их колеблющиеся души. (13) Впрочем, не только сам царь покорял города, все еще не признававшие ярмо власти Александра, но и его командиры, отличные вожди, проникали во многие места: Калат - в Пафлагонию, Антигон - в Ликаонию, а Балакр, одержав победу над командиром Дария Гидарном, захватил Милет. (14) Амфотер и Гегелох при помощи флота в 160 кораблей подчинили власти Александра острова между Ахайей и Азией[48]. Взяв Тенедос, они решили захватить также и Хиос, так как жители острова их призывали. (15) Но командир Дария Фарнабаз, захватив граждан, державших сторону македонцев, снова передал город с небольшим гарнизоном людям своей партии: Аполлониду и Афинагору. (16) Военачальники Александра упорно продолжали осаждать город, полагаясь не столько на свои силы, сколько на стремление самих осажденных. И они не обманулись в расчете: между Аполлонидом и военными командирами началась распря, давшая македонцам возможность ворваться в город.
(17) Когда, проломив ворота, македонцы проникли в город, горожане, уже давно сговорившиеся отпасть, собираются вокруг Амфотера и Гегелоха: персидский гарнизон был ими перебит, а Фарнабаза с Аполлонидом и Афинагором они выдают в оковах[49]. (18) Выданы были также 12 трирем с находившимися на них солдатами и гребцами, кроме них 30 кораблей, пиратские лембы и 3 тысячи греков-наемников у персов. Передав этих последних в свои военные резервы, военачальники Александра пиратов казнили, а пленных воинов и гребцов взяли в свой флот.
(19) Случайно тиран Метимнский Аристоник, ничего не зная о происшедшем в городе Хиосе, прибыл в первую ночную стражу с пиратскими кораблями к закрытому входу в гавань и на вопрос стражи, кто он такой, ответил, что Аристоник прибыл к Фарнабазу. (20) Сторожа говорят ему, что Фарнабаз уже спит и что к нему сейчас пройти нельзя, но что для союзника и гостя гавань открыта, Фарнабаза можно будет видеть на следующий день. Аристоник без колебания вступил в гавань первым, за своим вождем последовали и пиратские лембы[50]. (21) Пока они привязывали свои корабли к причалам в порту, стража запирает вход в гавань и будит спавших поблизости солдат, никто из пиратов не осмелился сопротивляться, на всех были наложены оковы, а затем их передают Амфотеру и Гегелоху[51]. (22) Отсюда македонцы перешли в Митилену. Недавно, захватив этот город, в нем засел с персидским гарнизоном в 2 тысячи человек афинянин Харес; но он не мог выдержать осады, сдал город, выговорил для себя право свободно уйти и отправился в Имброс. Сдавшихся македонцы пощадили.

6. (1) Дарий, отчаявшись добиться мира, которого думал достигнуть письмом через послов, энергично стал восстанавливать свои боевые силы для возобновления войны. (2) Он приказывает вождям отрядом собраться в Вавилон, также и командиру бактрийцев Бессу[52] прийти, собрав как можно больше войска. (3) Бактрийцы, среди этих племен самые воинственные и суровые, по своим нравам совсем не похожи на изнеженных персов; они жили недалеко от весьма воинственного племени скифов, привыкли к грабежам и всегда бродили с оружием в руках. (4) Бесс, подозреваемый в вероломстве, несомненно, с неудовольствием держался на вторых ролях, но все же внушая царю страх. Ведь он домогался царской власти, но боялся стать предателем, хотя только так и мог достигнуть цели. (5) Впрочем, Александр, несмотря на все расследования, не мог обнаружить, куда удалился Дарий, так как по своим обычаям все персы с удивительной преданностью хранили тайну своих царей. (6) Ни страхом, ни обещаниями нельзя было принудить их к словам, которые могли бы выдать тайну. Традиционное повиновение царям сделало священным это молчание под страхом смерти. Несдержанность на язык карается у персов строже всякого другого проступка; считается, что нельзя доверять ничего важного тому, кому тяжело соблюдать молчание, хотя по природе это совсем нетрудно для человека.
(7) Поэтому Александр осаждал город Газу, не зная ничего, что происходит у неприятеля. Начальником города был исключительно преданный своему царю Бетис[53], он с небольшим гарнизоном защищал город, укрепленный необычайно мощными стенами. (8) Александр, осмотрев местность, приказал рыть подкоп: мягкая почва облегчала эту тайную работу, так как находящееся поблизости море намывает много песка и нет здесь камней и скал, которые мешали бы рыть ход. (9) Итак, рытье началось с невидной для жителей стороны; чтобы отвлечь их внимание, царь велит придвинуть к стенам осадные башни. Но та же мягкая почва оказалась неудобной для передвижения башни; песок рассыпался и затруднял вращение колес, верхние ярусы башни падали и многих ранили, а люди изнемогали и от поддерживания башен, и от передвижения их. (10) Итак, царь дал знак к отступлению, а на другой день велел обложить стены города блокадой. Когда взошло солнце, он перед тем, как повести войско, совершил по обычаю отцов моление богам, прося у них помощи. (11) Случайно пролетавший ворон обронил комочек земли, который нес в когтях; упав на голову царя, земля рассыпалась, а птица села на ближайшей башне, обмазанной битумом и серой; птица прилипла крыльями к башне и тщетно старалась улететь; близстоящие воины ее поймали. (12) Это происшествие показалось достойным того, чтобы запросить о нем прорицателя, да и сам Александр не был совсем свободен от суеверий. Итак, Аристандр, пользовавшийся величайшим доверием, разъяснил, что этим знамением предвещается падение города, однако есть опасение, как бы не получил ранения сам царь. Он убедил его в тот день ничего не предпринимать. (13) И хотя царь очень досадовал, что один этот город препятствует ему спокойно вступить в Египет, он все же послушался прорицателя и дал сигнал к отступлению.
Тогда у осажденных поднялся дух, и они, выйдя из города, напирают на отступающих, считая, что промедление врагов для них благоприятно. (14) Они вступили в бой с ожесточением, но не проявили стойкости и, увидев, что знамена македонцев движутся в обход, сразу же прекратили борьбу. Уже до царя достигали крики сражающихся, когда он, забыв о предсказании, но все же по просьбе друзей надев на себя панцирь, в который редко облачался, подошел к первым рядам. (15) Увидев его, один араб из воинов Дария, решившись на дело, непосильное для его судьбы, прикрывая меч щитом, бросился к ногам Александра под видом перебежчика. Тот приказал ему встать и велел принять его в число своих. (16) Но варвар, быстро перебросив меч в правую руку, замахнулся им над головой царя, который, легким отклонением головы избегнув удара, отрубил промахнувшуюся руку варвара. Он считал, что в этом осуществилась предсказанная ему опасность. (17) Но я убежден, что судьба неотвратима, ибо, рьяно сражаясь в первых рядах, царь был ранен стрелой[54]; она прошла через панцирь и вонзилась в плечо, ее вынул врач царя Филипп. (18) Потекла обильно кровь, и все испугались; через панцирь не было видно, глубока ли рана. Сам царь, даже не побледнев, приказал остановить кровь и перевязать рану. (19) Долго еще после этого он оставался впереди знамен, скрывая боль или преодолевая ее, как вдруг кровь, перед этим задержанная лекарством, полилась сильнее, и рана, причинявшая мало боли, пока была свежа, распухла, когда кровь стала запекаться. (20) У царя потемнело в глазах и подкосились ноги; ближайшие воины его подхватили и принесли в лагерь; а Бетис, считая, что он убит, вернулся в город, торжествуя победу.
(21) Между тем Александр, еще не залечив раны, возвел насыпь, равную по высоте стенам, и приказал подвести под них несколько подкопов. (22) Горожане на прежней высоте стен надстроили новые укрепления, но и они не могли сравняться с высотой башен, возведенных на насыпи. Таким образом, внутренняя часть города была открыта для вражеских стрел. (23) Крайняя беда пришла к горожанам, когда стена, подрытая из подкопа, рухнула и через ее брешь в город ворвался неприятель. Передние ряды вел сам царь, но, ступив неосторожно, повредил себе камнем, ногу. (24) Прежняя рана его еще не зажила, а он все же, опираясь на копье, оставался в первых рядах сражающихся, негодуя на то, что получил две раны при осаде этого города. (25) Когда разгорелась упорная битва, люди Бетиса, страдающего от многих ран, его покинули, но он не ослабил своего ожесточения в сражении, и оружие его было обагрено как его собственной, так и вражеской кровью. (26) И когда, уже со всех сторон на него направлены были копья[55]... юный царь, упоенный торжеством победы, но все же признавая мужество также и во враге, сказал, обращаясь к Бетису: "Не так ты умрешь, как хотел; тебе придется вынести все виды пыток, какие могут быть придуманы для пленника". (27) Но Бетис, глядя на царя не только бесстрашным, но и надменным взором, ничего не ответил на его угрозы. (28) Тогда Александр воскликнул: "Видите ли, как он упорно молчит? Склонил ли он колена, просит ли пощады? Но я заставлю его прервать молчание, и если не слова, то исторгну из него хотя бы стоны!" (29) Затем он от раздражения впал в ярость; уже тогда он стал перенимать чужие нравы. Через пятки еле дышавшего Бетиса были продеты ремни, его привязали к колеснице, и кони потащили его вокруг города, а Александр хвалился тем, что, придумав такую казнь врагу, он подражает Ахиллу[56], от которого сам вел свой род[57]. (30) Персов и арабов пало в этой битве около 10 тысяч, но и для македонцев победа не была бескровной. Эта осада получила известность не столько из-за славы города, сколько по случаю дважды угрожавшей царю опасности. (31) Торопясь вступить в Египет, он послал в Македонию Аминту с десятью триремами для нового набора солдат. Ведь и при удачах таяли военные силы, а к воинам из покоренных племен меньше было доверия, чем к своим.

7. (1) Египтяне, давно уже враждебно относившиеся к персидским правителям, считая, что они алчны и высокомерны, с нетерпением ожидали прибытия Александра; они с радостью приняли даже перебежчика Аминту, пришедшего к ним добиваться власти. (2) Итак, в Пелусий, где ожидалось вступление царя, собралось множество народа. А царь на седьмой день после отвода своих войск от Газы прибыл в ту область Египта, которая называется теперь Стан Александра. (3) Затем, приказав пешим войскам отправиться в Пелусий, сам с отборным отрядом воинов и без обоза поехал по реке Нилу; персы, напуганные отпадением, не оказали ему сопротивления. (4) Он уже был недалеко от Мемфиса, для защиты которого был оставлен претор Дария Мазак; он переправился через реку Орон и передал Александру 800 талантов и все царское имущество. (5) От Мемфиса по той же реке царь проникает во внутренние области Египта и, организовав все управление так, чтобы ни в чем не нарушать отеческих обычаев египтян, решил отправиться к оракулу Юпитера-Аммона[58]. (6) Ему предстоял путь, едва доступный по трудности лишь немногим, и притом опытным, людям. Там недостает влаги на земле и в воздухе, простираются бесплодные пески, пышущие невыносимым жаром, и почва, раскаленная от солнечных лучей, обжигает ноги. (7) Там надо бороться не только с жарой и засухой, но еще и с сыпучим и очень глубоким песком, в котором вязнут ноги. (8) Египтяне преувеличивали значение этих трудностей, но Александра побуждало страстное желание дойти до храма Юпитера[59], которого он, не довольствуясь происхождением от смертных, считал своим прародителем, или хотел, чтобы его таковым считали.
(9) Итак, с теми, которых он решил повести с собой, он спустился по реке до Мареотийского болота. Туда принесли ему дары послы киренцев, прося у него мира, и звали посетить их города[60]. Он принял их дары, заключил дружбу, но продолжал выполнять задуманное. (10) В первый и последующий дни трудности пути показались преодолимы, но люди еще не дошли до бескрайней голой пустыни, хотя шли уже по бесплодной и вымершей земле. (11) Но когда перед ними открылись равнины с глубокими песками, то они уподобились морякам, вышедшим в открытое море и тщетно ищущим глазами следов земли. (12) Им не попадалось ни дерева, ни клочка возделанной земли. Но хватало уже и воды, которую везли в мехах верблюды и которой совсем не было в раскаленном песке. (13) Кроме того, палило солнце, рты у всех были сухи и опалены, как вдруг то ли случайно, то ли по милости богов застлавшие небо тучи закрыли солнце, что было большим облегчением для измученных, помимо недостатка воды, еще и зноем. (14) Когда же разразилась. гроза и полил обильный дождь, каждый старался принять его на себя и многие, изнемогая от жажды, ловили его прямо ртом. (15) Четыре дня они шли по бескрайней пустыне. Уже они находились недалеко от места оракула, когда на их отряд налетело множество воронов: они то медленно летели перед знаменем, то садились на землю, когда отряд двигался медленнее, то подымались на крыльях вверх, точно показывали путь как проводники.
(16) Наконец прибыли к святилищу бога. Кажется совершенно невероятным, что среди обширной пустыни оно со всех сторон закрыто густыми ветвями, едва пропускающими лучи солнца, и много источников пресной воды протекает повсюду, орошая лес. (17) Удивительная также там мягкость климата; он одинаково здоров здесь во все времена года и больше всего похож на весенний. (18) ближайшие соседи здесь с востока - эфиопы, с юга - арабы, называемые троглодитами[61], область которых простирается, до Красного моря. (19) А там, где она простирается на запад, живут другие эфиопы, которых называют скенитами. На севере находится сиртское племя насамонов, живущее от добычи с кораблей: они стерегут на, берегу моря, и если прилив занесет какой-нибудь корабль, они добираются до него по известным им бродам.
(20) Обитатели самого оазиса, которых называют аммонийцами, живут в разбросанных шатрах; окружающая заросль служит им защитой, она охвачена тройной стеной. (21) Внутренняя заключает древнюю резиденцию тиранов[62], в средней черте живут их жены с детьми и наложницы; здесь же находится и оракул бога, наружные укрепления охватывают жилье сателлитов и оруженосцев. (22) Есть и другой оазис Аммона[63]; посредине его источник, называемый солнечной водой: перед восходом солнца она теплая, в полдень, когда жар достигает крайней силы, она холодная, ближе к вечеру она теплеет, среди ночи становится совершенно горячей, чем ближе подходит утро, тем больше вода теряет свою ночную теплоту и перед восходом солнца становится обычной температуры. (23) Почитаемое божество не имеет того вида, какой обыкновенно художники придают богам, оно больше всего похоже на выпуклость, украшенную смарагдами и жемчугом[64]. (24) Когда вопрошается оракул, жрецы вносят это изображение на позолоченном морском судне, по обоим бортам которого свисает множество серебряных кубков; за ним следуют женщины и девушки, поющие по древнему обычаю какую-то неблагозвучную песнь, которой, как они верят, они содействуют тому, чтобы Юпитер дал ясный оракул.
(25) На этот раз царя, подошедшего ближе, старейший жрец называет сыном, утверждая, что этим он установил его родство по отношению к Юпитеру. Царь сказал, что принимает и признает это, отрекаясь от своего человеческого жребия. (26) Затем он спросил, надо всем ли миром отец его, предназначил ему иметь власть. Жрец, продолжая льстить ему, объявил, что он будет правителем всех земель. (27) После этого царь "спросил, все ли убийцы его отца наказаны. Жрец ответил, что его отец недоступен для преступления, но убийцы Филиппа наказаны; он добавил, что царь будет непобедим, пока не отойдет к богам. (28) Затем было совершено жертвоприношение и даны дары жрецам и богу. Кроме того, и друзьям было разрешено обратиться к Юпитеру за оракулом. Они ни о чем другом не спросили, как о том, разрешает ли им Юпитер воздавать своему царю божеские почести. Жрец ответил, что Юпитеру тоже приятно (чтобы они воздавали божеские почести своему царю-победителю[65]). (29) Правдиво и свято верящим ответы оракула могли, конечно, показаться пустыми; но судьба часто побуждает тех, кого приучила полагаться лишь на нее, более жаждать славы, чем быть достойными ее. (30) Итак, царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ; он хотел этим возвеличить славу своих подвигов, но на деле подорвал ее. (31) И македонцы, привычные к царской власти, но все же с большей свободой, чем у других народов, отвернулись от своего царя, добивавшегося бессмертия с настойчивостью, смущавшей их самих и не подобавшей царю.
(32) Но оставим это до своего времени; теперь продолжим изложение событий.

8. (1) Когда Александр, возвращаясь от Аммона, прибыл к Мареотийскому болоту, недалеко от острова Фароса, он, осмотрев местность, решил сначала основать новый город на самом острове. (2) Потом, когда оказалось, что остров мал для большого города, он выбрал для него то место, где теперь находится Александрия, названная по имени основателя[66]. Он решил охватить все пространство между морем и болотом стенами длиной в 80 стадиев и, оставив там людей наблюдать за постройкой города, отправился в Мемфис. (3) Им овладела естественная, но несвоевременная страсть проникнуть не только в глубь Египта, но посетить и Эфиопию. Желание увидеть прославленный древностью дворец Мемнона и Тифона[67] увлекало его чуть ли не за пределы солнца. (4) Но предстоящая война, не законченная еще в большей своей части, не давала времени для досужего странствования. Итак, он поставил во главе Египта родосца Эсхила и македонца Певкеста, дав им для охраны этой страны 4 тысячи солдат, охранять же шлюзы на реке Ниле поручил Полемону, дав ему для этого 30 трирем. (5) Во главе Африки, в областях, примыкающих к Египту, был поставлен Аполлоний, а ведать податными сборами с той же Африки и с Египта - Клеомен[68]. Приказав перевести в Александрию часть жителей соседних городов, царь наполнил новый город многочисленным населением. (6) Есть предание, что, когда царь, по македонскому обычаю, ячменем обозначил черту будущих стен города, налетели птицы и поклевали ячмень: многими это было истолковано как дурное предзнаменование, но прорицатели разъяснили, что этот город всегда будет убежищем многим чужеземцам и будет снабжать много земель продовольствием.
(7) Сын Пармениона, Гектор, юноша в цветущем возрасте, особенно дорогой Александру, желая догнать царя, спускавшегося по реке, посадил с собой на маленькое судно больше людей, чем оно могло вместить. (8) Поэтому лодка потонула, и люди были предоставлены своим силам. Гектор долго боролся с рекой, но мокрая одежда и тяжелая обувь мешали ему плыть; все же он еле живой достиг берега, но как только пришел в себя от сильнейшего напряжения и страха, не получив ни от кого помощи (другие выплыли в других местах), вскоре испустил дух. (9) Царь был сильно опечален потерей Гектора и, найдя его тело, похоронил с пышностью. Отягчило его горе еще известие; о гибели Андромаха, которого царь поставил во главе Сирии: его сожгли заживо самариты. (10) Чтобы отомстить за его смерть, царь ускорил свое движение, насколько мог; по его прибытии ему были выданы виновники этого преступления. (11) Предав казни лиц, погубивших его военачальника, царь на его место поставил Мемнона. Тиранов, и среди них Аристоника[69] и Хрисолая из числа метимнцев, он выдал их согражданам; те казнили их за содеянные ими несправедливости, сбросив со стены.
(12) Затем он выслушал послов от афинян, родосцев и хиосцев. Афиняне поздравляли с победой и просили, чтобы пленные греки были возвращены к своим[70]; родосцы и хиосцы жаловались на недостаточность гарнизонов: все получили то, чего, как выяснилось, желали. (13) Митиленцам за их верность он не только вернул деньги, вложенные ими в эту войну, но и присоединил к их области много земли. (14) Царям острова Кипра, перешедшим на его сторону от Дария и пославшим ему флот во. время осады Тира, была воздана честь по заслугам. (15) Командир флота Амфотер, посланный для освобождения Крита, так как во многих местах остров подвергался осадке персидских и спартанских войск, получил приказ прежде всего очистить море-от пиратов[71]; так как оба царя были заняты войной, все море подпало под власть разбойников. (16) Дав такие распоряжения, он посвятил тирскому Гекулесу[72] золотой кратер с 30 золотыми чашами и велел объявить выступление к Евфрату для преследования Дария.

9. (1) А Дарий, узнав, что враг повернул из Египта в Африку, стал колебаться, оставаться ли ему в Месопотамии или отправиться во внутренние области царства; он, несомненно, сам лично легче поднял бы на войну отдаленные племена, которые трудно было ему мобилизовать через своих военачальников. (2) С другой стороны, широкое распространение получила молва, что куда бы он сам ни пошел, Александр повсюду последует за ним со всеми своими силами. Хорошо зная, с каким упорным врагом он имеет дело, Дарий приказал собраться всем военным силам отдаленных народов в Вавилон. Сначала собрались бактрийцы, скифы и инды, затем и от других народов прибыли военные отряды. (3) Впрочем, поскольку войска собралось в полтора раза больше, чем было в Киликии, многим не хватало оружия; его собирали с большим трудом. Покрытием всадников и коней служили панцири из железных пластинок, рядами скрепленных между собой; тем, кому прежде не давалось ничего, кроме дротиков, теперь добавлялись щиты и мечи. (4) Кроме того, пехотинцам были даны табуны необъезженных лошадей, чтобы и конницы было больше прежнего; к этому для устрашения врагов было добавлено 200 серпоносных колесниц, единственная надежда всех этих племен. (5) На конце дышла торчали копья; с железными наконечниками, с обеих сторон ярма направлены были против врагов по три меча; со спиц колес торчало помногу острых ножей, другие были прикреплены к ободьям колес или (под кузовом) направлены остриями вниз, чтобы подсекать все, что только попадется на пути скачущих коней.
(6) Организовав таким образом и перевооружив свое войско, Дарий двинул его из Вавилона. Справа у него была знаменитая река Тигр, левый фланг прикрывал Евфрат, войско заполняло равнину Месопотамии.
(7) Переправившись через Тигр и услыхав, что неприятель находится недалеко, Дарий послал вперед с тысячью отборных всадников начальника конницы Сатропата. (8) Командиру Мазею даны были 6 тысяч солдат, чтобы с ними воспрепятствовать переправе неприятеля через реку, ему же было поручено опустошать и выжигать области, в которые должен был вступить Александр. Дарий надеялся, что враг вынужден будет прекратить войну, если будет иметь только то, что захватит грабежом; ему самому провиант подвозился по суше и по Тигру. (9) Так Дарий достиг селения Арбел, которому предстояло прославиться поражением царя. Сложив здесь большую часть продовольствия и багажа, он перебросил мост через реку Лик и 5 дней переводил свое войско, как раньше через Евфрат. (10) Пройдя оттуда около 80 стадиев до другой реки по имени Бумод, он расположился там лагерем. Местность эта была пригодна для развертывания армии; это была обширная равнина, удобная для конницы. Почва не закрыта там ни деревьями, ни кустарником, и глазом легко рассмотреть даже то, что отстоит на большом расстоянии. Поэтому, если где была неровность поля, он велел заровнять ее и сделать одинаковый уровень почвы.
(11) Македонские разведчики, издали определив, насколько возможно, численность войск Дария, едва убедили Александра, что после стольких потерь у персов создана новая и более многочисленная армия. (12) Впрочем, Александр презирал все опасности и особенно многочисленность неприятеля и за 11 переходов достиг Евфрата; перекинув через него мост, он первыми переводит всадников, за ними посылает фалангу. Мазей же, подоспевший с 6 тысячами всадников, чтобы помешать переправе, так и не решился подвергнуть себя опасности. (13) Затем, дав воинам несколько дней передышки не столько для отдыха, сколько чтобы подбодрить, он начал усиленно догонять врага, боясь, как бы он не ушел в отдаленные свои области, куда пришлось бы идти за ним по безлюдным и пустынным местам. (14) Итак, на четвертый день, минуя Арбелы, он подходит к Тигру. Вся местность за рекой дымилась от недавнего пожара, ибо Мазей выжигал все там, куда проникал, словно враг. (15) Сначала, когда мгла от дыма застилала еще солнце, Александр остановился, опасаясь засады, но когда высланные разведчики сообщили, что путь безопасен, он послал вперед несколько всадников найти броды через реку. Глубина воды в ней была сначала по грудь лошади, а на середине русла - по шею. (16) Во всех восточных странах нет, конечно, другой такой реки, несущей в себе не только огромные потоки воды, но и камни. Из-за быстроты течения и название ей дано Тигр, что на персидском языке означает стрела.
(17) Итак, пехотинцы, разделившись на небольшие отряды, в окружении своих всадников, подняв оружие над головой, без. большого труда достигли глубины русла. (18) Царь, вышедший первым среди пехотинцев на берег, показывал солдатам брод рукой, если не хватало голоса. Все же нельзя было идти твердым шагом: то камни выскользали из-под ног, то подхватывало сильное течение. (19) Особенно тяжело было тем, кто нес груз на плечах: не твердо шагая, они не могли сопротивляться быстринам из-за неудобной ноши, и так как каждый берег свой багаж, то им приходилось бороться между собой даже больше, чем с потоками; много грузов, уносимых водой, сбивало с ног людей. (20) Царь убеждал их беречь хотя бы оружие, обещая возместить остальные утраты; но никто не мог услыхать ни его советов, ни приказаний; все были охвачены страхом, и стоял большой шум от общих криков плывущих. (21) Наконец они выплыли на те места, где течение было слабое, и ничего не пропало, кроме некоторого количества багажа. (22) Если бы кто решился вступить здесь с ними в бой, все войско могло бы быть уничтожено: но неизменное счастье царя и на этот раз избавило его от врага. Так же переправился он через Граник, когда на другом берегу стояло много тысяч пехотинцев и всадников неприятеля; так же победил множество своих врагов в ущельях Киликии. (23) Ведь смелость, которой он особенно отличался, может пересилить и разум, а царь никогда не задавался вопросом, не поступил ли он безрассудно. Мазей же, который, несомненно, разбил бы Александра, если бы застал его войско на переправе, начал завязывать бой уже с построившимися и перевооружившимися на берегу частями. (24) Он пустил вперед всего одну тысячу всадников. Узнав о малочисленности противника, Александр отнесся к нему с пренебрежением и приказал начальнику пеонийских всадников[73] Аристону налететь на врагов, отпустив поводья. (25) В этот день произошло конное сражение, особенно знаменитое для Аристона: он пронзил копьем в шею начальника персидской конницы Сатропата, преследовал его, ворвавшись в ряды врагов, сбросил его с коня и отсек мечом голову, которую вынес из боя и со славой положил к ногам царя.

10. (1) Царь оставался в этом лагере два дня; затем приказал объявить выступление на следующий день. (2) Однако в первую стражу началось затмение луны; сначала поблек ее свет, потом все окрасилось кровавым оттенком, и на людей, волнующихся перед решительным боем, напал какой-то суеверный страх. (3) Они жаловались, что их увлекают на край света против воли богов: к рекам, мол, невозможно подойти, светила не сохраняют своего прежнего блеска, кругом - бескрайняя земля, голая пустыня; кровь стольких тысяч людей проливается по прихоти одного человека; о родине он забыл, от отца своего Филиппа отрекся, из-за пустых выдумок он добивается неба. (4) Дело чуть не дошло до открытого бунта, когда неустрашимый царь приказал собраться к преторию[74] всем полководцам и старшинам воинов, а египетским прорицателям, которых он считал лучшими знатоками небесных светил, объявить, что они думают. (5) Те, хорошо зная, что круг времени исполняет определенный черед и что луна затмевается, когда заходит за землю или заслоняется солнцем, однако не объявили народу известное им самим обоснование этого явления. (6) Впрочем, они сказали, что солнце - светило греков, а луна - персов и что всякий раз, как луна затмевается, этим предсказывается поражение персов; еще они напомнили древние примеры того, как затмение луны[75] указывало царям Персиды, что они сражались против воли богов. (7) Ничто не имеет такой силы над толпой, как суеверие; необузданная, жестокая, изменчивая, она под влиянием суеверия больше повинуется прорицателям, чем своим вождям. Итак, разъяснения египтян вернули смущенных воинов к надеждам и уверенности.
(8) Царь, решив использовать подъем духа у воинов, снялся с лагеря уже во вторую стражу; справа у него был Тигр, слева - горы, называемые Гордиейскими. (9) Когда он вступил на этот путь, посланные вперед разведчики сообщили, что перед рассветом они догонят Дария. Поэтому, построив свои войска в маршевом порядке, он пошел сам в переднем ряду. (10) Но это был персидский заградительный отряд до тысячи человек, показавшийся большой армией; ведь если нельзя получить точных сведений, ложные от страха слухи распространяются.
(11) Выяснив это, царь с небольшим отрядом настиг бегущего к своим неприятеля, одних перебил, других захватил в плен и послал всадников на разведку, приказав им тушить огонь, которым варвары жгли веления. (12) Ведь когда бегущие враги мимоходом бросали огонь на строения и скирды хлеба, то он охватывал только наружные части, но не проникал вглубь. (13) Когда удавалось затушить огонь, обретали много хлеба, начинали накопляться и другие запасы. Это поднимало у солдат дух для преследования неприятеля: ведь поскольку он все поджигал и опустошал, надо было торопиться, чтобы он не уничтожил пожаром всего. (14) Так крайняя нужда привела к разумным действиям, ибо Мазей, сжигавший ранее селения на досуге, теперь был рад тому, что ему удается бежать, и многое оставлял врагу в целости. (15) Узнав, что Дарий отстоит от него не дальше как на полтораста стадиев, Александр, в избытке снабженный всяким продовольствием, четыре дня оставался на одном месте. (16) Тут же были перехвачены письма Дария, в которых он подбивал греческих солдат убить или выдать ему царя. Александр колебался, не огласить ли письма на сходке, так как был твердо уверен в преданности и расположении к нему греков. (17) Но Парменион отговорил его, убедив, что не следует доводить до слуха солдат таких соблазнительных вещей: ведь царь ничем не защищен от козней какого-либо одного преступника, а для алчности нет ничего запретного. (18) Царь послушался его и снялся с лагеря.
В пути один из пленных евнухов, сопровождавший жену Дария, сообщил, что она заболела и чуть жива. (19) Измученная непрерывными трудностями пути и подавленная горестным состоянием духа, она лишилась сил и тут же умерла[76] на руках свекрови и ее дочерей-девушек. С таким известием прибыл и второй вестник. (20) И царь предался стенаниям, как если бы ему сообщили о смерти его собственной матери, и обливался слезами, какие мог бы пролить и Дарий, пришел в палатку матери Дария, где она находилась при теле умершей. (21) Увидев простертую на земле, он поддался новому приливу скорби, а мать Дария, в которой новое горе освежило воспоминание о прежнем, обнимала своих взрослых дочерей, которые были утешением в общем горе и для которых сама мать должна была в свою очередь быть утешением. (22) Тут же был и ее маленький внук, особенно вызывавший жалость тем, что не сознавал несчастия, которое должно было отразиться больше всего на нем самом. (23) Можно было бы подумать, что Александр находится среди своих близких и не утешает их, а сам требует утешения. Он воздерживался от пищи, и при погребении им были соблюдены все почести, предписанные обычаями персов. Клянусь Геркулесом, он и тогда еще был достоин похвал за свое милосердие и сдержанность. (24) Он видел жену Дария всего один раз в тот день, когда она была взята в плен, когда пришел увидеть не ее, а мать Дария, и выдающаяся ее красота возбуждала в нем не страсть, а чувство гордости.
(25) Тириот, из числа евнухов, окружавших царицу, воспользовавшись смятением горюющих, проскользнул через ворота, слабо охранявшиеся, так как были обращены в противоположную от врагов сторону; он пришел в лагерь Дария, был признан стражей и приведен в палатку царя, стенающий и в изодранной одежде. (26) Увидев его, Дарий, удрученный ожиданием всяких горестных известий и не зная, чего именно бояться, сказал ему: "Твой вид предвещает мне большое горе, но ты не щади слуха несчастного, я уже свыкся со своими бедствиями, а узнать о своей судьбе часто бывает утешением в горе. (27) Неужели ты принес мне известие о том, что я больше всего подозреваю и о чем боюсь даже говорить - что мои родные подвергаются оскорблениям, ведь это для меня и, я убежден, для них хуже всяких мучений?" (28) На это Тириот сказал: "Как раз наоборот. Почет, полагающийся царицам от подчиненных, оказал твоим царицам победитель; но жена твоя недавно скончалась". (29) Тогда весь лагерь огласился не только стонами, но воплями, ибо Дарий не сомневался, что она была убита, не соглашаясь на позор. Обезумев от горя, он воскликнул: "Какое совершил я преступление, о Александр, кого убил из твоих близких, что ты так жестоко отплатил мне? Ты ненавидишь меня без вины с моей стороны; если бы ты начал справедливую войну, разве тебе пришлось бы иметь дело с женщинами?"
(30) Тириот стал убеждать его, заклиная отечественными богами, что жене его не было нанесено никакого оскорбления. Александр, мол, тоже стенал и пролил об ее смерти не меньше слез, чем он сам. (31) Но эти слова внушили любящему лишь новые опасения и подозрение; он предполагал, что такое чувство к пленнице зародилось, конечно, от обычного в таких случаях любодеяния. (32) Удалив всех свидетелей и задержав одного только Тириота и уже не плача, а тяжело вздыхая, он сказал ему: "Ты видишь, Тириот, что ложь невозможна, ведь здесь могут появиться и орудия пытки! Но не дожидайся их! - во имя богов! Если только есть у тебя уважение к твоему царю, скажи, - о чем я домогаюсь узнать и о чем стыдно спрашивать - неужели посягнул на нее победитель-юноша?" (33) Тот, согласный испытать пытки и призывая богов в свидетели, утверждал, что царица сохранила святую чистоту. (34) Наконец, поверив в правдивость слов евнуха, покрыв себе голову, Дарий долго плакал, потом, сбросив покрывало с головы и все еще заливаясь слезами, он воздел к небесам руки и воскликнул: "О боги отцов, прежде всего укрепите мое царство, а затем, если уж судьба моя решена, то, молю, пусть будет царем Азии не кто другой, как этот столь справедливый враг, столь милосердный победитель".

11. (1) Итак, хотя Дарий после двух тщетных попыток добиться мира обратил все свои помыслы к войне, теперь, пораженный сдержанностью врага, отправил к нему послов - 10 вельмож из своей родни с новыми условиями мира. Александр, созвав совещание, приказал их ввести. (2) Из них старший по возрасту сказал: "Дарий в третий раз обращается с предложением мира, не принуждаемый какой-либо силой, но по своей справедливости и сдержанности. (3) Он сознает, что его мать, жена; и дети страдают не от плена, а от разлуки с ним. Ты бережешь чистоту женщин, остающихся в живых, заботишься о них, как отец, называешь их царицами, позволяешь сохранять знаки прежнего положения. (4) Я вижу в лице твоем то выражение, какое было у Дария, когда он нас отпускал, но он оплакивает супругу, а ты - врага. Ты бы стоял уже в строю, если бы не забота о погребении. Разве удивительно, что он просит мира у столь дружественной ему души? К чему оружие для тех, между которыми больше нет ненависти? (5) Раньше он определял пределом твоего царства реку Галис, границу Лидийского царства. (6) Теперь он предлагает в приданое за своей дочерью, которую выдает за тебя, все земли, лежащие между Геллеспонтом и Евфратом; сына Оха, который в своих руках, сохрани заложником мира и верности, а мать и двух дочерей-девушек верни: за 3 человек он просит тебя принять выкуп в 30 тысяч талантов золота. (7) Если бы я не знал о твоей сдержанности, я бы не стал говорить, что теперь для тебя настало время не только согласиться на мир, но и добиваться его. Смотри, сколько земель ты уже прошел и скольких еще домогаешься. (8) Слишком большая власть таит в себе опасности: трудно удержать то, чего ты и взять не можешь. Разве ты не знаешь, что и корабли, превышающие умеренный ход, не поддаются управлению. (9) Может быть, и Дарий несет такие потери оттого, что слишком обширные владения дают возможность больших утрат. Легче что-нибудь завоевать, чем потом удержать. Клянусь Геркулесом, руки наши более способны хватать, чем удерживать! Сама смерть жены Дария может тебя убедить, что твое милосердие превысило пределы положенного"[77].
(10) Александр приказав послам выйти из палатки, спросил у совещания, какое принять решение. Долго никто не решался высказать своего мнения, не зная воли царя. (11) Наконец, Парменион сказал, что он уже и раньше советовал отпустить за выкуп пленников из Дамаска; можно выручить большие деньги за тех пленников, которые из-за своей многочисленности требуют для охраны много рук храбрых воинов. (12) Он и на этот раз очень советует царю обменять одну старуху и двух девушек - обузу в пути и боевых действиях - на 30 тысяч талантов золота. (13) Богатым! царством можно овладеть при помощи договоров, а не войны да и никто никогда не обладал на протяжении от Истра до Евфрата столь обширными и отдаленными землями, Лучше ему заботиться о Македонии, чем зариться на Бактрию и индов. (14) Речь его была неприятна царю. Итак, чтобы положить конец обсуждению, он сказал: "И я бы предпочел деньги славе, если бы был Парменионом. Но я Александр, я не беспокоюсь о недостатке денег и помню, что я не купец, а царь. (15) У меня нет ничего для продажи, а уж судьбу свою я, конечно, не продаю. Если угодно отпустить пленных, то почетнее вернуть их даром, чем взять за них выкуп"[78]. (16) Затем, пригласив снова послов, он сказал им так: "Сообщите Дарию, что выражение благодарности между врагами излишне; если я в чем проявил снисходительность и щедрость, то сделал это не ради его дружбы; в моем характере бороться не с несчастиями врага, а его военными силами. (17) Я не веду войну с пленными и женщинами: враг мой должен иметь оружие в руках. (18) Если бы Дарий просил у меня мира чистосердечно, я подумал бы еще, не согласиться ли. Однако после того, как он то письмами побуждает моих солдат к измене, то на погибель мне деньгами подкупает моих друзей[79], мне должно преследовать его, пока он не будет убит, и не как честный враг, а как преступник, подстрекатель к убийству. (19) Если я приму условия, объявленные вами, то утвердится его победа. Он щедро дает мне, что лежит за Евфратом. Но где же вы беседуете со мной? Ведь я на вашей стороне Евфрата. Мой лагерь за чертой, которую он считает пределом обещанного приданого. Отгоните меня отсюда, чтобы я знал, что вы мне уступаете вашу землю. (20) С такой же щедростью он отдает за меня свою дочь, но я знаю, что она собирается выйти замуж за какого-то его раба. Он оказывает мне много почета, предпочитая меня в качестве зятя Мазею. (21) Пойдите и сообщите вашему царю, что все, что он потерял и чем еще обладает, есть награда за войну. Пока действуют ее законы, каждый будет иметь такие пределы в том и другом царстве, какие определит исход ближайшего дня. (22) Я пришел в Азию не для того, чтобы получать от других, но чтобы самому раздавать. Если он согласен считаться вторым, а не равным мне, я, пожалуй, сделал бы, о чем он просит. Впрочем, мир не может управляться двумя солнцами и вместить два величайших царства при неприкосновенности земель. (23) Поэтому пусть он приготовится к сдаче сегодня или к войне на завтра и пусть не ждет для себя другой судьбы, чем какую уже испытал". (24) Послы ответили, что он так поступает просто потому, что в душе лелеет войну и боится, как бы надежды на мир ему не помешали. Они, мол, сами просят, чтобы их скорее отпустили к царю: ему тоже надо готовиться к войне. Будучи отпущены, они заявили, что бой уже начался.

12. (1) Между тем Дарий спешно послал Мазея с 3 тысячами всадников занять пути, по которым должен был идти неприятель. (2) Александр, отдав должную честь телу его жены, оставил в том же укреплении под охраной небольшого гарнизона всю тяжелую часть своей армии, а сам направился навстречу врагу. (3) Пехоту он разделил на два крыла, окружил их с обеих сторон всадниками; обоз следовал за войском. (4) Затем, отрядив Менида[80] с легкой конницей, он велит ему разведать, где находится Дарий. Но так как Мазей засел неподалеку, тот не осмелился пройти дальше и мог только сообщить, что слышал голоса людей и ржание коней. (5) Также и Мазей, увидев издали разведчиков, вернулся в лагерь с известием о приходе неприятеля. Итак, Дарий, желая сразиться на открытом поле, отдает приказ солдатам вооружиться и ставит их в строй. (6) На левам фланге шли бактрийские всадники, всего тысяча коней, столько же дахов[81]: арахосии и сузиане составляли 4 тысячи. За ними следовало 100 серпоносных колесниц, следом за квадригами[82] шел Бесс с 8 тысячами всадников, тоже бактрийцев. Эту колонну замыкали массагеты в составе 2 тысяч коней. (7) Пехотинцы большинства этих народов не смешивались с конницей, но каждый держался вместе со своими. Затем персов с мардами и согдийцами вели Ариобарзал и Оронтобат. (8), Они командовали каждый своей частью, общее командование принадлежало Орсину, потомку одного из семи персов[83], возводившему свой род к славнейшему царю Киру. (9) За ними шли племена, мало известные даже своим союзникам; за ними следовал Фрадат с большим отрядом каспиев впереди 50 квадриг. Инды и жители берегов Красного моря[84]; находились за колесницами скорее для численности, чем для настоящей помощи. (10) Весь этот строй замыкался другими 50 серпоносными колесницами, к которым Дарий присоединил чужеземных солдат. За ними шли армяне из так называемой Малой Армении, за армянами - вавилоняне, за теми и другими белиты, жители Косских гор[85]. (11) За этими шли гортуи с острова Евбеи, когда-то примкнувшие к мидийцам, но выродившиеся и забывшие родные обычаи. К ним Дарий присоединил фригийцев и катаонов[86]; племя парфиенов, заселявшее земли, занятые теперь парфянами, вышедшими из Скифии, замыкало все движение. Таков был состав левого фланга. (12) На правом стояли армяне из Великой Армении, кадусии[87] и каппадокийцы, сирийцы и мидийцы; у них тоже было 50 серпоносных колесниц. (13) Общая численность[88] всего войска была такая: всадников 45 тысяч, пехоты 200 тысяч человек. Построившись таким образом, они проходят 10 стадиев; получив приказ остановиться, вооруженные стали ожидать появления врага.
(14) Войско Александра было охвачено беспричинным страхом; все, как безумные, начинали дрожать и какая-то робость закрадывалась всем в сердце. Зарницы на небе в жаркую летнюю пору производят впечатление пожара, и солдаты думали, что лагерь Дария охватило пламя, возникшее по недосмотру охраны. (15) Если бы Мазей, шедший по тому же пути, напал на них, они могли бы понести большое поражение; но он сидел тогда в бездействии на холме, заранее им занятом, довольный тем, что его не тревожат. (16) Александр, узнав о паническом настроении войска, дает сигнал к остановке и велит солдатам положить перед собой оружие, а самим отдохнуть, объясняя при этом, что нет причины для внезапного страха и что враг далеко. (17) Наконец, придя в себя, солдаты воспряли духом, снова взялись за оружие и, исходя из создавшегося положения, сочли наиболее надежным укрепить лагерь на этом месте. (18) На следующий день Мазей, засевший с отборными всадниками на высоком холме, с которого был виден лагерь македонцев, вернулся к Дарию то ли из страха, то ли оттого, что ему было приказано только произвести разведку. (19) Покинутый им холм был занят македонцами, потому что на нем было безопасней, чем в равнине, и, кроме того, с него было видно, как развертывается на поле строй неприятеля. (20) Но туман, опустившийся с влажных гор на равнины, не скрыв общего вида местности, все же не позволял рассмотреть порядок следования отдельных колонн. Множество людей заняло поле, и шум от многих тысяч людей поражал слух македонцев, стоявших вдали. (21) Царь сильно призадумался и с опозданием стал сравнивать свой план с предложением Пармениона, ибо зашел уже туда, откуда войско могло выйти лишь после победы и не без урона. (22) Итак отбросив свои сомнения, он приказал наемным всадникам из Пеонии идти впереди. (23) Сам он свою фалангу - как уже сказано - разделил на два крыла; каждое из них прикрывали всадники. Когда рассеялся туман и солнце ярче осветило строй неприятеля, македонцы, по живости своего характера или утомившись от ожидания, по боевому обычаю подняли громкий крик. Персы на него ответили, и окрестные рощи и долины огласились устрашающими звуками. (24) Тогда уже нельзя было-удержать македонцев, которые рвались кинуться на врага. А царь, решив лучше укрепиться на занятом холме, приказал насыпать вал и, когда это было в точности исполнено, сам вошел в палатку, из которой был виден весь строй неприятеля.

13. (1) Тогда перед его глазами открылось поле всей предстоящей битвы[89]: лошади и люди сверкали вооружением; военачальники объезжали ряды своих воинов - все свидетельствовало о большой озабоченности врагов в подготовке к битве. (2) При этом людей в их напряженном ожидании раздражало много пустых мелочей, как-то: людской говор, ржание коней, сверкание оружия. (3) Тогда Александр созывает совещание и, либо действительно колеблясь в душе, либо желая испытать дух своих людей, спрашивает, как лучше действовать. (4) Опытнейший в военном искусстве среди всех вождей Парменион предложил прибегнуть к обману, а не давать общего боя; важно, мол, напасть на врагов темной ночью; разве вступят в схватку в ночной суматохе эти люди различных обычаев и языков, испуганные неожиданной тревогой среди сна? (5) А днем прежде всего увидишь бегущие на тебя страшные лица скифов и бактрийцев, их косматые бороды и нестриженые волосы, еще и огромный рост и мощные тела; солдаты-де больше предаются страху от неосновательных причин, чем от серьезных. (6) Затем такое множество людей сможет со всех сторон окружить меньшее но численности войско: ведь сражение предстоит не в теснинах Киликии и не в бездорожных зарослях, а на открытой и гладкой равнине. (7) Почти все были согласны с Парменионом; Полиперкон[90] не сомневался, что только так и можно одержать победу. (8) Царь, не желая снова порицать Пармениона, с которым он недавно поступил суровее, чем сам хотел, сказал, обращаясь к Полиперкону: "Вы мне советуете действовать как разбойнику и вору: у них на уме только обман. (9) Но я не потерплю, чтобы моей славе всегда препятствовало или отсутствие Дария, или теснота местности, или ночное воровское действие. Надо, конечно, наступать при свете; я предпочитаю раскаиваться в неудаче, нежели стыдиться своей победы. (10) И вот еще что: варвары несут ночную стражу и стоят под оружием, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Итак, готовьтесь к битве". Подбодрив их так, он отпустил их отдохнуть.
(11) Дарий, ожидая, что враг поступит именно так, как убеждал Парменион, приказал лошадей не распрягать, большей части войска не слагать оружия и усердно проводить ночную стражу. Итак, огни горели по всему его стану. (12) Сам он с вождями и приближенными обходил отряды воинов, стоявших под оружием, взывая к Солнцу, Митре и к священному вечному огню[91], чтобы эти божества внушили персам мужество, достойное их древней славы и памяти предков. (13) "Конечно, - говорил он, - если только ум человеческий может понять предсказания божества, боги на нашей стороне. Они недавно навели внезапный страх на македонцев: до сих пор они носятся как безумные, бросая оружие: так карают боги, покровители персидского царства, врагов, лишив их разума. (14) Да и вождь их не более здрав разумом: он словно дикий зверь, видя добычу, бросается прямо в капкан, поставленный перед ней".
В лагере македонцев тоже было неспокойно, они провели эту ночь в страхе будто сражение было назначено на ночное время. (15) Александр, никогда еще не знавший такого страха, приказал позвать Аристандра[92] для молитв и обетов. Тот явился в белой одежде с жертвенной зеленью в руках, с покрытой головою, он подсказывал царю молитвы для того, чтобы умилостивить Юпитера, Минерву и богиню Победы[93]. (16) Тогда, совершив по ритуалу жертвоприношение, на остаток ночи царь вошел в палатку отдохнуть. Но он не мог ни заснуть, ни лежать спокойно; он раздумывал: то ли спустить свой строй с холма на правый фланг персов, то ли столкнуться с врагом прямым фронтом, то ли ударить по левому флангу. (17) Наконец, утомленный беспокойством, он погрузился в глубокий сон.
Когда рассвело, командиры собрались для получения приказаний и были поражены необычайной тишиной вокруг претория. (18) В других случаях царь обычно призывал их и бранил запаздывающих; теперь они удивлялись, что он не бодрствует перед самой решительной битвой; думали, что он не спит, а оцепенел от страха. (19) Никто из телохранителей не решался войти в палатку, а время шло, солдаты без приказания вождя не могли ни взяться за оружие, ни занять свое место в строю. (20) После долгих колебаний Парменион сам отдает приказ солдатам принять пищу. И уже нужно было уходить; только тогда он входит в палатку, несколько раз окликает Александра и наконец будит его, прикоснувшись к нему. (21) "Давно уж свет, - говорит он, - враг двинул свой строй, а твои солдаты все еще не вооружены и ожидают приказов. Где же твой бодрый дух, не ты ли всегда будишь стражу?" (22), На это Александр ответил: "Неужели ты думаешь, что я мог заснуть прежде, чем облегчил душу от забот, которые не давали мне покоя?" И он велел дать трубой знак к битве. (23) Парменион все с тем же изумлением спросил его, от каких он освободился забот, прежде чем заснул. "Ничего нет удивительного, - сказал он, - что, когда Дарий выжигал земли, разрушал селения, уничтожал продовольствие, я был сам не свой. Чего же мне теперь опасаться, когда он согласен вступить в бой? (24) Геркулес исполнил мою молитву. Но объяснение моего решения будет дано после. Идите к своим войскам, кто какими командует. Я скоро приду и изложу, как я хочу действовать". (25) Редко Александр пользовался панцирем, чаще по настоянию друзей, чем ввиду опасности; тогда же он надел на тело защитное оружие и подошел к рядам солдат. Никогда раньше они не видели его таким бодрым, и по бесстрашному его лицу сами уверились, что победят.
(26) Итак, он приказывает разбросать земляной вал, выводит свои войска и ставит так: на правом фланге всадников, которых называют отборным войском[94], во главе с Клитом; к нему он присоединил конные отряды Филота и рядом с ним поставил остальных начальников конницы. (27) Последним стояло крыло Мелеагра, за которым находилась фаланга. Позади нее были среброщитные воины[95]; ими командовал сын Пармениона Никанор. (28) Во вспомогательных частях стоял со своим отрядом Кен, за ним Орест и Линкест, позади всех Полиперкон, командир иноземного отряда. Начальником этого войска был Аминта. Фалек вел балакров[96], только недавно принятых в союзники. Таков был состав правого фланга. (29) На левом фланге стоял Кратер с пелопоннесскими всадниками и присоединенными к ним отрядами ахейцев, локров и малиейцев[97]. Эту группу замыкали фессалийцы под командой Филиппа; пеший строй был прикрыт конницей. Таков был состав левого фланга. (30) Во избежание обхода последняя колонна была окружена сильным отрядом. Фланги он тоже укрепил вспомогательными отрядами, поставив их не прямо по фронту, а с боков, чтобы они были готовы к битве, если враг попытается окружить их строй. (31) Здесь находились агриане, которыми, как и критскими стрелками, командовал Аттал. Последние ряды он отвел от линии фронта, чтобы весь строй укрепить наподобие круга.
(32) Здесь находились иллирийцы и солдаты, нанятые за плату. Также он поставил отдельно и легковооруженных фракийцев. Весь строй он сделал настолько подвижным, что стоявшие сзади, чтобы не быть обойденными, могли повернуться и выйти вперед фронта. Итак, первые ряды были защищены не лучше флангов, а фланги не лучше тыловых частей.
(33) Расставив так всех, он предписал в случае, если варвары с шумом пустят на них серпоносные колесницы, расступиться и встретить их натиск в молчании, он был уверен, что они проскочат, не причинив вреда, если никто под них не подвернется. Если же их пустят без шума, то им самим следует пугать лошадей криком и, когда они понесут, поражать их с двух сторон стрелами. (34) Командиры флангов получили приказ растянуть их, чтобы при чрезмерно сомкнутом строе их не окружили, но вместе с тем нельзя ослаблять задний строй. (35) Обоз с пленными, среди которых были под стражей мать Дария и его дети, он поместил недалеко от строя на возвышенном месте, с небольшим отрядом для защиты. Левое крыло, как и в других битвах, он поручил Пармениону, сам стал на правом фланге. (36) Стороны еще не сблизились на расстояние полета копья, когда какой-то перебежчик, Бион, со всех сил подбежал к царю и сообщил, что Дарий зарыл в землю там, где, как он полагал, пройдет неприятельская конница, железные шипы, но места эти обозначены знаками, чтобы не вводить в обман своих. (37) Приказав взять перебежчика под стражу, Александр собирает командиров и, сообщив, что ему стало известно, убеждает их избегать указанной местности и сказать об этой опасности коннице. (38) Впрочем, войско не могло слышать его увещаний, так как шум от двух армий все оглушал. На виду у всех, объезжая командиров и близстоящих воинов, он стал говорить так...

14. (1) Он говорил, что перед ними, прошедшими столько земель в надежде на победу, за которую стоило бороться, осталось это последнее препятствие. Сражение на реке Гранике, преодоление гор Киликии, захват Сирии и Египта вызывают надежды на славу. (2) Персы будут сражаться, так как им воспрепятствовали бежать. Уже третий день они стоят на одном месте, обессиленные страхам, отягченные своим вооружением. Верным доказательством их отчаяния служит то, что они сжигают свои города и поля, будучи уверены, что все, что они не уничтожат, достанется победителю. (3) Нет основания бояться пустых имен неизвестных народов. Ничего не значит для решения спора в войне, кого называют скифами, а кого кадусиями. Раз они неизвестны, значит, они недостойны славы. (4) Храбрые никогда не остаются в неизвестности, а люди невоинственные, вытащенные из закоулков, это только пустые названия. Македонцы своим мужеством достигли того, что нет на земле места, где бы о них не знали. (5) Пусть они только посмотрят на неустройство персидского войска: у одних нет ничего, кроме дротика, другие мечут камни из пращей, лишь у немногих есть полное вооружение. Итак: там больше людей, у нас больше способных сражаться. (6) Он не требует, чтобы они храбро бросились в бой, если сам не будет подавать другим пример мужества. Он будет сражаться впереди всех знамен. Он обещает, что каждая его рана будет знаком отличия на его теле; они сами знают, что только он не участвует в разделе общей добычи и что все добываемое победами расходится на их награды, на их потребности. (7) Он знает, что говорит это мужественным воинам. Иначе он сказал бы им, что они зашли туда, откуда уже нельзя бежать. Отмерив столько пространств земли, оставив позади себя столько рек л гор, они должны теперь проложить себе путь на родину, к пенатам своею собственной рукой. Такими словами он внушал мужество вождям и стоявшим вблизи солдатам.
(8) Дарий находился на левом фланге, окруженный большим отрядом отборных всадников и пехотинцев; с презрением смотрел он на малочисленность неприятеля, полагая, что напрасно растянуты фланги его строя. (9) Впрочем, возвышаясь на колеснице и окидывая взором окружавшие его слева и справа полчища, он простер над ними руки и сказал: "Вы незадолго, до этого были господами всех земель, которые с одной стороны омывает океан, а с другой замыкает Геллеспонт, теперь вам приходится сражаться не за славу, а за спасение или за то, что для вас дороже жизни, - за свободу. Сегодняшний день или восстановит царство, обширнее которого не видал еще никакой век, или покончит с ним. (10) На Гранике мы сражались с врагом лишь небольшой частью наших сил, после поражения в Киликии нас могла принять Сирия, прочной защитой царству служили реки Тигр и Евфрат. (11) Ныне мы пришли туда, откуда в случае поражения некуда даже бежать - все у нас в тылу разорено продолжительной войной: в городах не осталось жителей, в полях - земледельцев. Жены и дети сопровождают наше войско - готовая добыча для врагов, если мы телом своим не прикроем дорогие нам существа. (12) Что касается моего долга, я собрал такое войско, что его едва вместила на себе обширнейшая равнина, я дал коней, оружие, предусмотрел, чтобы такое множество людей не осталось без продовольствия; я выбрал место, где все войско смогло бы развернуться. (13) Остальное зависит от вас: найдите в себе только силы стать победителями и презирайте молву - самое слабое оружие против мужественных людей.
Безрассудством оказалось то, что вы считали мужеством у врага и чего боялись: враг слабеет после первого выпада, как животные, потерявшие свое жало. (14) На здешних просторах видно, как малочисленно неприятельское войско[98], горы Киликии скрывали это. Вы видите редкие ряды, растянутые фланги, центр пустой, истощенный, задние ряды повернуты так, что уже открывают тыл. Клянусь богами, их можно затоптать лошадьми, если я пошлю только серпоносные колесницы. (15) Если мы победим в этом бою, мы выиграем и всю войну; ведь им и бежать некуда: их запирают с одной стороны Евфрат, с другой - Тигр[99]. (16) Все, что раньше было за них, теперь против них. Наше войско легкое и подвижное, у них отягощенное добычей. Мы перебьем их, заваленных нашим добром, и это будет основании ем и плодом нашей победы. (17) Если кого из вас смущает имя этого народа, то знайте, что македонским осталось оружие, а не люди, вы взаимно пролили много крови, а при малочисленности потери всегда тяжелее. (18) Ведь Александр, как бы он на казался страшен трусам и малодушным, все же только человек и, поверьте мне, безрассудный и неразумный, удачливый до сих пор не по своей доблести, а из-за нашей паники. (19) Но ничего не бывает долговечно, если не основано на разуме. Допустим, что ему улыбается счастье, но это еще не покрывает его безрассудства. Кроме того, удачи и несчастья часто чередуются и судьба никогда не бывает неизменна. (20) Может быть, боги определили не губить персидское царство, которое они в течение 230 лет вели по пути удач и подняли на величайшую высоту, а скорее испытать нас и напомнить нам о непрочности человеческого бытия, о чем при удаче все мало думают. (21) Еще недавно мы ходили войной против Греции, а теперь отражаем войну, угрожающую нашим домам. Так играет нами судьба. Ясно, что кто-то из противников не сохранит своего царства, раз мы взаимно этого добиваемся. (22) Впрочем, если бы даже не оставалось никаких надежд, к действию принуждает необходимость: мы дошли до крайности. Мою мать, двух дочерей, сына Оха, рожденного с надеждой на это царство, первого отпрыска нашего царского рода, вождей ваших, словно преступников, враг держит у себя в оковах. Если бы не связь с вами, я и сам чувствовал б себя тоже в плену. Освободите мое сердце от оков, верните мне залог, за который вы сами готовы умереть: мою мать, моих дочерей, ибо супругу я уже потерял в неволе.
(23) Верьте, ныне все они протягивают к вам руки, молят родных богов, ждут, от вас помощи, милосердия, верности, чтобы вы освободили их от оков рабства, от жалкого их положения. Или вы думаете, легко прислуживать тем, над кем, и царствовать гнушаешься? (24) Я вижу, как приближается строй врагов, но чем я ближе к решительному бою, тем меньше я могу удовлетвориться тем, что уже сказал. Заклинаю вас отечественными богами, неугасимым огнем, пылающим на алтарях, блеском солнца, восходящего в пределах моего царства, вечной памятью Кира - первого, кто передал Персиде царства, отнятые им у мидийцев и лидийцев, - спасите от крайнего позора народ персидский и его имя. (25) Идите в бой бодрые и полные надежд, чтобы передать потомкам славу, унаследованную от предков. В ваших руках свобода, сила, надежды на все будущее время. Избегает смерти тот, кто ее презирает; и она поражает всех трепещущих. (26) Сам я еду на колеснице не только согласно нашему обычаю, но и для того, чтобы вы могли меня видеть и подражать мне, буду ли я вам давать пример мужества или малодушия".

15. (1) Между тем Александр, чтобы обойти указанное перебежчиком место и встретиться с Дарием, который охранял левый фланг, приказывает наступать крылу, поставленному косо. (2) И Дарий повернул в ту сторону, велел Бессу приказать всадникам-массагетам сбоку напасть на левое крыло Александра. (3) Перед ним самим были серпоносные колесницы, которые по данному знаку он разом пустил на врага. Колесничие помчались, отпустив вожжи, чтобы потоптать больше людей, не ожидавших такого нападения. (4) Одних ранили копья, торчащие впереди из дышла, других - выставленные с боков косы; но-македонцы не только отступили перед ними, но в бегстве расстроили свои ряды. (5) Еще и Мазей навел на них страх своим нападением, так как послал в обход тысячу всадников разграбить неприятельский лагерь, полагая, что пленные, заключенные все вместе, сами разорвут свои оковы, увидев приближение своих. (6) Но ему не удалось обмануть Пармениона, стоявшего на левом фланге.'Тот поспешно посылает к царю Полидаманта сказать об опасности и спросить распоряжений. (7) Царь, выслушав Полидаманта, сказал ему: "Иди, скажи Пармениону: если мы победим в строю, то не только вернем свое, но и захватим принадлежащее врагам. (8) Итак, нет основания отнимать хоть сколько-нибудь сил у строя. Пусть будет достоин меня и моего отца Филиппа, пренебрежет потерей имущества и храбро сражается с врагом". (9) Между тем варвары привели в смятение обоз, а пленные, перебив многих из стражи и разорвав свои оковы, вооружаются чем попало, присоединяются к своим всадникам и с двух сторон нападают на попавших в беду македонцев, (10) Пленные, окружавшие царицу Сисигамбис, радуясь победе персов, объявляют, что враги потерпели великое поражение и совершенно лишились всего обоза; они думали, что ход сражения на всех участках одинаковый и что победившие персы разбежались в поисках добычи. (11) Пленные убеждали Сисигамбис отбросить печаль, но она оставалась в прежнем состоянии, не издала ни звука, не изменилась в лице: она сидела неподвижно, точно боялась преждевременной радостью спугнуть счастливую судьбу; смотревшие на нее не могли решить, чего она желает. (12) Между тем начальник конницы Александра Менид то ли по собственному решению, то ли по приказанию царя подошел с несколькими отрядами всадников, чтобы оказать помощь обозу, но не выдержал натиска кавказцев и скифов и, едва вступив с ними в бой, вернулся к царю, так и не отомстив за урон, а лишь засвидетельствовав его. (13) Горестное чувство нарушило планы Александра, недаром он так опасался уводить из строя воинов для возвращения своего имущества. Итак, он посылает против скифов Арету, командира копейщиков, называвшихся сариссоносцами[100].
(14) Между тем колесницы, расстроив ряды перед знаменами, прорвались к фаланге: македонцы же, собравшись с мужеством, пропускают их в середину. (15) Строй их стал подобен валу: они сомкнули свои копья и с обоих боков прокалывали животы напиравших на них лошадей, потом они окружили колесницы и сбрасывали с них колесничих. (16) Строй заполнился упавшими лошадьми и возничими, они не могли больше управлять напуганными лошадьми: частыми рывками головой не только рвали упряжь, но и опрокидывали колесницы, раненые тащили за собой убитых, взбесившиеся не могли остановиться, истощенные - двигаться. (17) Лишь немного колесниц достигло последних рядов строя, неся ужасную смерть тем, на кого налетали: иссеченные людские тела лежали на земле, и так как страдания причиняют лишь свежие раны, то, будучи прежде ранеными и обессиленными, они не выпускали из рук оружия, пока, истекая кровью, не падали замертво. (18) Между тем Арета, убив вождя скифов, разграблявших обоз, все сильнее напирал и устрашал их. Но к ним пришли на помощь посланные Дарием бактрийцы и изменили судьбу сражения: много македонцев было задавлено при первом налете, большинство бежало к Александру. (19) Тогда персы, подняв крик, что обычно издают побеждающие, еще яростнее бросились на врага, считая его повсюду смятым. Александр укорял испугавшихся, ободрял их, один оживлял уже затухавший бой и, подняв наконец дух своих воинов, послал их в наступление.
(20) Ряды персов на правом фланге несколько поредели: оттуда ушли бактрийцы для нападения на обоз. Итак, Александр бросается на ослабевшие ряды и производит в них большую резню. (21) Персы же, стоявшие на левом фланге в надежде окружить, придвинулись к нему с тыла; оказавшись в окружении, царь попал бы в весьма опасное положение, если бы агрианские всадники, пришпорив коней, не ударили на варваров, окруживших царя, и, рубя их, не заставили наступавших обратиться против них самих.
(22) Оба строя пришли в смятение. Враги были у Александра и спереди и с тыла; угрожавших ему сзади теснили агриане; бактрийцы[101], вернувшись после разграбления обоза, не могли найти своих прежних мест: много частей оказалось оторванными от своих, сражались, где кого с кем столкнул случай. (23) Присутствие царей делало рукопашный бой особенно жарким. Убитых. было больше у персов, раненых - примерно поровну. (24) Дарий ехал в колеснице, Александр - на коне. Того и другого защищали, не помня себя, отборные дружинники; никто из них не хотел, да и не мог пережить своего царя; каждый считал наиболее достойным умереть на виду у своего владыки. (25) Наибольшей же опасности подвергались те, кого больше всего оберегали, ибо каждый домогался чести убить царя своих врагов.
(26) Впрочем, был ли это обман зрения или истинное явление, но люди, окружавшие Александра, утверждали, что видели невысоко над головой царя спокойно летающего орла, не пугающегося ни звона оружия, ни стонов умирающих; долгое время он не столько летал, сколько парил над конем Александра. (27), Прорицатель Аристандр, одетый в белые одежды, с лавровой ветвью в руке, указал жарко сражавшимся воинам на птицу - несомненное предсказание победы. (28) Недавно бывшие подавленными воины испытали теперь прилив бодрости и уверенности, особенно после того, как копьем был сражен возничий Дария, сидевший над ним и правивший конями. Ни персы, ни македонцы не сомневались, что убит сам царь. (29), Итак, весь строй бившихся до сих пор с равным успехом родичи и оруженосцы Дария огласили воплями печали; нестройными криками и стонами, и левое крыло, обратившись в бегство, покинуло колесницу царя, которую обступил отряд, ранее находившийся справа. (30) Говорят, что Дарий, обнажив акинак, колебался, не избавиться ли ему от позорного бегства почетной смертью, но совесть не позволила ему, возвышавшемуся в колеснице, бросить на произвол судьбы воинов, не прекращавших сражаться. (31) Пока он колебался между надеждой и отчаянием, персы стали постепенно отступать и разрежать ряды. Александр же, сменив коня, - он загнал уже многих - разил сопротивлявшихся ему в лицо, а бегущих в спины. (32) И битва уже превратилась в побоище, когда обратился в бегство и Дарий со своей колесницей. Победители следовали по пятам убегающих, но тучи пыли, поднимавшиеся к небесам, застилали взоры. Итак, все блуждали, как в потемках, сходились на звук знакомых голосов, как на сигнал. (33) Но слышалось щелканье вожжей, которыми то и дело подгоняли лошадей, запряженных в колесницы. Это были единственные признаки бегства неприятеля.

16. (1) А на левом фланге македонцев, который охранял, как было сказано, Парменион, бой шел при других условиях для той и другой стороны. (2) Мазей, бурно налетев со своей конницей, теснил конные части македонцев. Имея численный перевес, он уже начал обходить неприятеля, когда Парменион приказал своим всадникам известить Александра, в каком они тяжелом положении: если, мол, царь быстро не придет на помощь, он не сможет сдержать общее бегство. (3) Когда от Пармениона пришло это тревожное известие, царь ускакал уже далеко, угрожая тылу бегущего врага. Он приказал остановить лошадей, которые несли, остановился и весь отряд. Александр был взбешен, что у него вырвали из рук победу и что теперь удобнее Дарию бежать, чем его преследовать. (4) Между тем до Мазея дошел слух о поражении Дария; несмотря на перевес силы, испуганный судьбой воюющих сторон, он ослабил нажим на смятого им противника. Парменион не знал, почему внезапно ослабла битва, но энергично воспользовался этим для победы. (5) Он приказывает призвать к себе фессалийских всадников и говорит им: "Видите ли вы ваших врагов, только что они сильно на нас напирали, а теперь, внезапно поддавшись страху, они дрогнули в бою! Конечно, нам сулит победу удача нашего царя. Все устлано телами персов. Что же вы медлите? Неужели вы не справитесь с убегающими?" (6) Слова его показались правдивыми и надежда подняла упавший дух воинов. Пришпорив коней, все бросились на противника, и тот стал отступать не постепенно а поспешным маршем. До подлинного бегства им оставалось только повернуться тылом. (7) Парменион, не зная об удаче царя на правом фланге, сдерживал своих людей, а Мазей, получив простор для бегства, не прямым, а обходным, зато надежным путем переправился через Тигр и вступил с остатками разбитого войска в Вавилон.
(8) Дарий с немногими спутниками своего бегства направился к реке Лику. Переправившись через нее, он не знал, разрушить ли ему мост, так как ожидали, что сейчас появится враг Он понимал, что если сломать мост, то много тысяч его еще не дошедших до реки людей станут добычей врага. (9) Передают что уходя и оставив за собой мост, он сказал, что предпочитает дать переправиться преследующему его врагу, чем отнять путь у спасающихся бегством. Сам он, покрыв в своем бегстве огромное расстояние, к середине ночи прибыл в Арбелы. (10) Кто мог бы охватить умом или изложить в речи столько превратностей судьбы, гибель вождей и войск, бегство побежденных гибель отдельных лиц и целой армии? В один день решалась судьба многих, можно сказать, веков. (11) Одни убегали по кратчайшим путям, другие искали ущелий и тропинок, незнакомых преследующим. Пехотинцы, потеряв своих вождей смешивались со всадниками, безоружные - с вооруженными, раненые - с невредимыми. (12) Затем, от страха забыв о милосердии к тем, кто не мог следовать за другими, оставляли их на дороге, вместе с ними оплакивая их судьбу. Усталых и раненых особенно мучила жажда: у всех ручьев люди припадали к текущей воде и ртом втягивали ее в себя. (13) От жадности они глотали и мутную воду, потом испытывали боль в желудке где осаживался ил; ноги их ослабели и плохо слушались и если их настигал неприятель, они получали новые раны (14) Если к ближайшим ручьям нельзя было подойти, люди отходили дальше от дороги, чтобы найти хоть незаметно просачивающуюся влагу, и не оставалось ни скудного, ни удаленного водоема который не утолил бы чьей-нибудь жажды. (15) А из ближайших к пути поселков доносились плач и стоны стариков и женщин по варварскому обычаю призывавших Дария, все еще называя его царем.
(16) Александр, задержав, как было сказано, натиск своих войск, подошел к реке Лику[102], где толпа бегущих запрудила мост; многие, гонимые противником, бросались в реку и, обессиленные сражением и бегством, под тяжестью оружия погибали в пучине. (17) Уже не только мост не вмещал больше бегущих, но и река не принимала людей, неожиданно скучивавшихся в большие массы; ведь когда впадешь в панику, больше всего боишься того, что сначала внушило страх. (18) Александр по настоянию своих воинов разрешил бы им преследовать безнаказанно бегущего противника, если бы оружие у всех не притупилось, руки бойцов не устали; тела их были разбиты от быстрой скачки, кроме того, день уже клонился к ночи. (19) В самом деле, когда его звали с левого фланга, который, как он считал, прочно стоял в бою, он решил вернуться, чтобы выручить своих, и уже повернул знамена, когда присланные Парменионом всадники сообщили о победе и на их фланге. (20) Но наибольшую опасность он испытал в этот день, когда отводил войско в лагерь. Его сопровождали лишь немногие части без правильного строя, считавшие себя победителями, ибо думали, что все враги обратились в бегство или пали на поле битвы. (21) Вдруг навстречу им появился отряд всадников; сначала они замедлили ход, а затем, обнаружив малочисленность македонцев, бросились на повстречавшихся. (22) Царь ехал впереди знамени, скорее маскируя свой страх, чем преодолевая его. Но и здесь не оставило его обычное в беде его счастье. (23) В самом деле, жаждущего сразиться начальника неприятельской конницы и потому неосторожно на него наседавшего он пронзил копьем, а когда тот упал с лошади, он тем же копьем сразил следующего воина и еще многих других. (24) Бросились на них также и его приближенные. Но и персы не гибли неотомщенными: и в общем бою всего войска не было столько горячности, как в этой стычке небольших отрядов. (25) Наконец, варвары, считая, что бегство в сумерках безопаснее битвы, разъехались, разделившись на части. А царь, избавившись от этой неожиданной опасности, привел своих людей в лагерь невредимыми.
(26) Персов пало в этом бою, как это смогли определить победители, тысяч 40, потери македонцев не составили и 300 человек[103]. (27) На этот раз царь обязан был этой победой не столько-своему счастью, сколько мужеству; он победил благодаря своему боевому духу, а не удобному местоположению, как раньше. (28) Здесь он и строй поставил весьма искусно, и сам сражался энергично, и проницательно пренебрег потерей обоза, поняв, что судьба сражения решится в борьбе основного строя. (29) При неясном еще исходе битвы он действовал уже как победитель" обратил в бегство разбитого врага и бегущих преследовал - вопреки пылкости своего характера - не с горячностью, а с благоразумием. (30) Ведь если бы он продолжал преследовать отступающих, пока часть войска еще стояла в етрою, он мог бы оказаться побежденным по своей вине или победить благодаря мужеству других. И если бы он испугался множества напавших на него всадников, то победителю пришлось бы бежать или погибнуть жалким образом. (31) И вожди отрядов не опозорили своей славы: раны, полученные каждым из них, свидетельствуют о их храбрости. (32) У Гефестиона рука была пробита копьем, Пердикка, Кен и Менид чуть не были убиты стрелами.. (33) И если мы хотим справедливо оценить македонцев, участвовавших в том походе, то должны сказать, что как царь был достоин своих помощников, так и они были достойны своего царя.


[1] У Арриана наместником Келесирии назван Менон, сын Кардима (II. 13.7).
[2] Арриан (II. 13.7) говорит, что Стратон был сыном царя Арада Герострата, в это время находившегося со своими кораблями в составе персидского флота.
[3] Содержание письма Дария излагает также Арриан (II. 14. 1—3). Диодор (XVII. 39.2) пишет, что Александр скрыл подлинное письме Дария и показал своим друзьям другое письмо, написанное им самим.
[4] Иной текст ответа Александра приводит Арриан (II. 14.4 — 9).
[5] В 338 г. до н. э. в результате заговора придворного евнуха Багоя был отравлен персидский царь Артаксеркс III; затем 2 года на персидском престоле был его младший сын Арсес, убитый вместе с членами своей семьи в результате нового заговора; в 336 г. до н. э. Багой посадил на престол представителя боковой линии Ахеменидского рода сатрапа Армении по прозвищу Кодоман, принявшего тронное имя Дарий III в честь Дария I, при котором начались греко–персидские войны первой половины V в. до н. э.
[6] Македонское царство подчинилось Дарию I, когда персидская армия подошла к его границам. Македонские войска были в составе армии Ксеркса во время его похода в Грецию в 480 г. до н. э.
[7] Имеется в виду Саламинское сражение, произошедшее 28 сентября 480 г. до н. э. и закончившееся разгромом персидского флота.
[8] Полководец Ксеркса Мардоний погиб в сражении при Платеях в 479 г. до н. э., после чего остатки персидской армии были изгнаны из Греции.
[9] Здесь Курций Руф излагает одну из версий убийства Филиппа II.
[10] См. Curt, III. 5.16.
[11] По греческой мифологии, сидонской царевной была Европа, похищенная Зевсом; ее брат Кадм стал основателем Фив в Греции (Ovid. Metamorph. II. 833 — 875; III. 1 — 137).
[12] Не следует путать со Стратоном, царем Арада (Curt, IV. 1.6).
[13] Диодор (XVII. 46.6) ошибочно пишет, что Александр сделал Абдалонима царем взятого им позднее Тира.
[14] Арриан (II. 13.2) сообщает, что командиры греческих наемников смогли собрать 8 тыс. воинов.
[15] О смерти Сабака см. Curt. III. 11.10. Здесь Курций Руф использует римский термин для обозначения должности сатрапа Египта.
[16] Египет был захвачен персами в 525 г. до н. э. Египтяне поднимали восстания в 486—484, 460—454 гг. до н. э. В 405 г. до н. э. в результате восстания Амиртея Египет стал независимым государством. Вновь персы подчинили его только в 342 г. до н. э.
[17] По Арриану (I. 17.7), наместником Лидии был оставлен Acaндp, сын Филоты.
[18] Персы опасались восстания в греческих городах после получения там вестей о сражении при Иссе (Arr, II. 13.5).
[19] Арриан (II. 13.6) сообщает, что Агис для этой цели получил от персов 30 талантов и 10 триер.
[20] Антипатр, военачальник Филиппа II, был оставлен регентом Македонии с 12 тысячами пеших воинов и с 1,5 тыс. всадников (Diod. XVII. 17.5).
[21] Греки отождествляли с Гераклом (римским Геркулесом) финикийское божество Мелькарта, бога — покровителя Тира. О храме Геракла (Мелькарта) в Тире сообщает Геродот (II. 44).
[22] Македонские цари возводили свою династию к потомкам Геракла из Аргоса (Her, V. 22).
[23] Старый Тир, находившийся на, материке.
[24] Африканским назывался юго–западный ветер
[25] Скорее всего речь идет о регулярной выплате карфагенянами священной десятины тирскому храму Мелькарта (Diod, XX. 14).
[26] Согласно античной традиции, Карфаген был основан выходцами из Тира в 825 или 814 гг. до н. э.
[27] Вороны — специальные крюки (corvus), они выбрасывались из метательных машин, зацеплялись за вражеский корабль и притягивались обратно.
[28] То есть греческого бога морских стихий Посейдона.
[29] О походе Александра против арабов см. Плутарх (Alex. 24) и Арриан (II. 20.4).
[30] см. Curt, III. 1.1. Арриан (II. 20.5) сообщает, что Клеандр привел с собой 4 тыс. греческих наемников.
[31] По Арриану (II. 20.1 — 3), к Александру прибыл финикийско–кипрский флот общей численностью в 225 кораблей.
[32] Корабль в 5 рядами весел; на греческом языке такие суда назывались пентеры.
[33] Корабль с 4 рядами весел; на греческом языке такие суда назывались тетреры.
[34] Здесь Курций Руф допускает ошибку: война Карфагена с Сиракузами при Агафокле происходила на двадцать. лет позже (311 — 305 гг. до н. э.). Именно во время этой войны в 310 г. до н. э. Агафокл со своим войском высадился в Африке и дошел до Карфагена.
[35] По Диодору, значительная часть населения Тира была все–таки отправлена в Карфаген (XVII. 46.4).
[36] С Аполлоном обычно отождествляют финикийского бога Решефа, божество войны, бури, эпидемий и исцелений от них; он изображался с луком в руках.
[37] По словам Плутарха (Alex. 24), тирийцы поступили со статуей, как с перебежчиком, прибив к ее постаменту надпись: «Александров прихвостень».
[38] По сообщению Диодора (XIII. 108), в 405 г. до н. э. в Тир была отправлена большая бронзовая статуя Аполлона, захваченная карфагенянами в Геле на Сицилии.
[39] Под. Сатурном (греческим Кроносом) подразумевается скорее всего древнее финикийское божество Баал—Хаммон, бог солнца, плодоносящей земли, потустороннего мира. В честь него в Карфагене происходили человеческие жертвоприношения; особенно известны жертвы детей, главным образом первенцев, мальчиков, но часто и девочек, в основном из аристократических семейств.
[40] Карфаген был разрушен римлянами В 146 г. до н. э.
[41] Агенор — легендарный отец Европы и Кадма. По Юстину (XVIII. 3.5), Тир основали сидонцы, бежавшие из своего разрушенного города за год до Троянской войны.
[42] Диодор (XVII. 46.3 — 4) пишет, что в сражении пало 7 тыс. тирийцев. 2 тыс. юношей были казнены, в плен было взято 13 тыс. человек. По Арриану (II. 24.4 — 5), погибло 8 тыс. тирийцев и 30 тыс. было продано в рабство.
[43] Геродот (V. 58) сообщает, что финикийцы, прибывшие вместе с Кадмом, принесли с собой в Грецию письменность.
[44] По античной традиции, основателем беотийскнх Фив считается финикиец Кадм (Her, II. 49; Apollod, III. 4.1). Гадес (совр. Кадис) был основан финикийцами в Южной Испании со стороны Атлантического океана.
[45] До Александра Македонского Тиру всегда удавалось откупиться от иноземных завоевателей.
[46] Зимой 64/63 г. до н. э. Сирия и Финикия были подчинены римским полководцем Г. Помпеем и вошли в состав Римского государства.
[47] Арриан относит к этому времени письмо (II. 25.1), соответствующее тому, которое Курций Руф считает третьим посланием Дария и относит ко времени незадолго до Гавгамельской битвы (IV. 11.1 — 9).
[48] Курций Руф использует названия римских провинций Ахайи и Азии для обозначения материковой Греции и западной части Малой Азии.
[49] Позднее Фарнабаз убежал из–под стражи (Arr, III. 2.7).
[50] Лембы — легкие остроконечные суда.
[51] О событиях на Хиосе см. Арриан (III. 2.3—5).
[52] Бесс — сатрап Бактрии.
[53] Арриан (II. 254) говорит, что наместником Газы был евнух по имени Бат.
[54] Арриан (II. 27.2) уточняет, что это была стрела, выпущенная из катапульты.
[55] Здесь в рукописях небольшая лакуна.
[56] Во время Троянской войны Ахилл после своей победы над Гектором подобным образом поступил с трупом врага (Hom. II. XXII. 395 — 404).
[57] Мать Александра Олимпиада происходила из рода эпирских царей, которые считались потомками Ахилла.
[58] Имеется в виду оазис Аммона в Ливийской пустыне, где находилось знаменитое прорицалище.
[59] То есть Аммона.
[60] О посольстве киренцев см. подробнее у Диодора (XVII. 49.3—4).
[61] То есть живущими в пещерах.
[62] То есть правителей.
[63] Диодор (XVII. 50.4) более точно указывает, что в том же самом оазисе есть еще один храм Аммона, возле которого находится знаменитый «солнечный» источник; см. также Арриан (III. 4.2—3).
[64] Курций Руф, вероятно, не совсем понял текст своего источника. Диодор (XVII. 506) пишет только о том, что статуя божества была усыпана изумрудами и другими драгоценными каменьями.
[65] О прорицании Александру в храме Аммона писали многие античные авторы. См. Arr. III 4.5; Diod. XVII. 51.1 — 4; Strabo. XVII. 1.43.
[66] По Арриану (II. 1.5—2.1) и Плутарху (Alex. 26), Александрия была основана еще до похода Александра в оазис Аммона (см. также Диодор, XVII. 52.1—5).
[67] Мемнон, сын Тифона и богини зари Эос, участник Троянской войны (Strabo, XVII. 1.42).
[68] Более подробно о системе управления Египтом сообщает Арриан (II. 5.2 — 6); среди упомянутых должностных лиц отсутствует родосец Эсхил.
[69] Об Аристонике см. Curt, IV. 519—21; Arr, III. 2.4—5.
[70] Афиняне уже и раньше обращались с подобной просьбой к Александру (Curt, III 19). На этот раз Александр приказал отпустить афинян, захваченных в составе персидского войска в битве при Гранике (Arr, III. 6.2).
[71] По Арриану (III. 6.3), Амфотер был направлен к Пелопоннесу для борьбы против спартанцев.
[72] То есть тирскому божеству Мелькарту.
[73] Пеонийцы — одно из племен в Иллирии.
[74] Курций Руф использует римский военный термин преторий (praetorium), обозначающий главную площадку в римском лагере вокруг палатки полководца.
[75] Полное лунное затмение относят ко второму году 112 Олимпиады месяца боедромиона, то есть сентябрю 331 г. до н. э.
[76] Плутарх (Alex. 30) ошибочно пишет, что жена Дария умерла от родов.
[77] О содержании третьего послания Дария см. также у Диодора (XVII. 54.2) и Плутарха (А 1. 29). По Арриану (II. 25.1), эти предложения Дарий сделал Александру еще во время осады Тира.
[78] Более лаконично передал суть спора Александра и Пармениона Диодор (XVII. 54.4 — 5)
[79] См. Curt, III. 5.16.
[80] Менид — гиппарх (командир отряда конницы) в армии Александра.
[81] Дахи — кочевые ираноязычные племена, жившие к востоку от Каспийского моря.
[82] Квадриги — здесь Курций использует латинский термин, обозначающий четверную упряжку лошадей для боевой серпоносной колесницы персидской армии.
[83] согласно Геродоту (III. 70), 7 представителей наиболее знатных родов Персии, в том числе и будущий царь Дарий I были организаторами убийства в 522 г. до н. э. мага (мидийского жреца) Гауматы, узурпировавшего престол ахеменидских царей.
[84] имеется в виду Эритрейское море античных авторов (совр. Персидский залив).
[85] точное определение этой племенной группы затруднительно. Возможно, Курций имеет в виду либо племена проживавшие на реке Белос в Финикии, либо обитателей о. Кос у берегов Карии (Малая Азия).
[86] Катаоны — жители Катаонии, области в Южной Каппадокии.
[87] Кадусии — воинственное племя в Мидии.
[88] Данные античных авторов о численности армии Дария III, собранной у Гавгамел, явно преувеличены. По Арриану (III. 18.6), она состояла из 40 тыс. конных всадников, 1 млн пехотинцев, 200 колесниц и 15 слонов. Согласно Диодору (XVII. 53.3; 1), у Дария III было около 800 тыс. пехоты, не менее 20 тыс. конницы и 200 серпоносных колесниц. Современные исследователи считают, что в этом бою Дарий располагал конным войском около 34 тыс всадников.
[89] Битва произошла 1 октября 331 г. до н. э. у деревни Гавгамелы близ р. Бумода, примерно в 600 стадиях (120 км) от г. Арбелы (совр. Телль Гомел, примерно в 35 км к северо–востоку от г. Мосула в Северном Ираке). Само название Гавгамелы переводится как «верблюжий хлев».
[90] Полиперкон — то есть Полиперхонт, сын Симия — таксиарх (командир пехотного полка) в армии Александра. После смерти Александра Полиперхонт стал правителем Македонии.
[91] Древние иранцы поклонялись многим божествам, среди которых выделяли Ахурамазду (греч. Оромазд) — всемогущего и вездесущего бога добра, олицетворявшего свет, жизнь и правду; Митру, олицетворявшего, в частности, победу в войне, и священный вечный огонь.
[92] предсказатель, сопровождавший Александра Македонского в походе.
[93] латинизм Курция. Речь должна идти о Зевсе, Аммоне, Афине Палладе и Нике.
[94] Курций использует здесь греческий термин «агема», означающий царскую конную гвардию.
[95] (греч. «аргираспиды») — Пешая гвардия «серебряных щитов», состоявшая из царских телохранителей.
[96] Это место в рукописях испорчено. Возможно, название народности, проживавшей на территории Македонии.
[97] Ахейцы — жители Ахайи (область в Северном Пелопоннесе); локры — жители Локриды (область в Средней Греции); малиейцы — возможно, жители побережья Малиейского залива, что на побережье Фессалии, области в Северной Греции.
[98] по Арриану (III. 12.5), в армии Александра при Гавгамелах было 7 тыс. всадников и около 40 тыс. пехоты.
[99] Здесь Курций допускает неточность. Битва произошла восточнее р. Тигр, а не на территории Месопотамии. Ср. примечание к IV. 13.1.
[100] Сариссоносцы (сариссофоры) — тяжелая македонская пехота, вооруженная длинными, (до 6 м) копьями (сариссами).
[101] Здесь у Курция противоречие. Выше (IV. 12.6) было сказано, что бактрийцы располагались на левом фланге.
[102] Река Лик — восточный приток р. Тигр.
[103] Потери сторон в битве при Гавгемелах античными авторами указываются по–разному. Так, Арриан (III. 15.6) сообщает, что персов погибло до 30 тыс. человек, македонцев же всего 100 человек. По Диодору (XVII. 61.3), потери персов составили 90 тыс. пехотинцев, была уничтожена вся конница; македонцы потеряли убитыми около 500 человек.

Книга V

Переводчик: 
Соколов В.С.
Переводчик: 
Козаржевский А.Ч.

1. (1) Если бы я хотел последовательно рассказать обо всем, что было совершено за это время по указанию и воле Александра[1] в Греции, Иллирии или Фракии, то пришлось бы прервать рассказ о событиях в Азии, (2) которые, однако, много удобнее представить в той последовательности, в какой они происходили в действительности, во всяком случае до бегства и смерти Дария.
Итак, прежде всего я расскажу о том, что было связано с битвой при Арбелах. (3) Дарий прибыл в Арбелы примерно в полночь; туда же судьба направила бегство большей части его друзей и воинов. (4) Собрав их, он сказал, что не сомневается, что Александр будет домогаться самых населенных городов и полей, изобилующих всякими запасами; он сам и его воины зарятся на готовую богатую добычу. (5) Но ему самому, в его тяжелом положении это даст облегчение, и он направится с легким отрядом в степи. Дальние области его царства еще не тронуты, в них он без труда найдет силы для войны. (6) Пусть этот алчный народ захватит его сокровища и насытит, наконец, свой долгий голод золотом, скоро он сам станет его добычей. По его словам, он на опыте познал, что дорогая утварь, наложницы и толпы евнухов только обуза в пути; когда Александр потащит все это за собой, он окажется слабейшим именно в том, чем раньше побеждал. (7) Всем эта речь показалась полной безнадежности, ибо все поняли, что Дарий сдает богатейший свой город Вавилон[2] и что победитель захватит и Сузы и все другое, что служит украшением государства и поводом для войны. (8) А Дарий продолжал поучать, что в несчастии надо заботиться не о великолепии, а о самом необходимом, что войны ведутся не золотом, а железом, нужны люди, а не кровли городов; все подчиняется вооруженным людям: так и предки его сначала потерпели поражение, потом быстро восстановили свое прежнее могущество. (9) Итак, со своими друзьями, то ли окрепшими духом, то ли следовавшими за ним больше из повиновения, чем согласившись с его мнением, он вступил в пределы Мидии.
(10) Немного позже Александру сдаются Арбелы; царский дворец был полон богатой казны: там было взято 4 тысячи талантов и, кроме того, много ценных одежд, так как в этом городе, как уже сказано, было собрано имущество всего войска. (11) Из-за повальных болезней, распространившихся от разложения трупов, лежавших по всем полям, Александр поспешил сняться оттуда лагерем. У выступавших из Арбел с левой стороны[3] оказалась Аравия, страна, известная обилием благовоний. (12) Путь там идет степью. Она между Евфратом и Тигром так тучна и обильна, что, говорят, скот там сгоняют с пастбища, чтобы он не погибал от перенасыщения. Причина такого плодородия в орошении: влага из той и другой реки по водоносным жилам[4] распространяется по всей почве. (13) Сами эти реки стекают с гор Армении и на пути расходятся друг от друга на большое расстояние. Измерившие наибольшее их расхождение близ Армянских гор насчитали 2500 стадиев. (14) Эти же реки, вступив в области мидян и гордиеев, начинают сходиться ближе, и чем дальше текут, тем все уже оставляют полосу земли между собой. (15) Ближе всего они сходятся на той равнине, которую жители называют Месопотамией, ограничивая ее с двух сторон. Они же через земли вавилонян прорываются к Красному морю. (16) Александр четырьмя переходами дошел до города Менниса[5]. Там есть пещера, из которой источник выносит такое количество битума[6], что, как это достаточно установлено, им обмазаны все огромные вавилонские стены.
(17) Когда Александр приближался к Вавилону, Мазей, который бежал сюда из строя, смиренно вышел к нему со взрослыми своими сыновьями и сдал ему на милость город и самого себя. Приход его был приятен царю, иначе предстояла, бы трудная осада столь укрепленного города. (18) Казалось также, что столь знатный, столь опытный и прославленный в недавних. сражениях муж может своим примером побудить к такой же сдаче и других. (19) Поэтому царь благосклонно принимает его с детьми, а впрочем, приказывает войску - будто бы на бой - войти в город квадратным строем; во главе его шел он сам. Много вавилонян стояло на стенах, ожидая скорее увидеть нового царя, еще больше их вышло навстречу. (20) Среди них был и хранитель крепости и царской казны Багофан; чтобы не отстать в усердии от Мазея, он устлал весь путь цветами и венками, поставил с двух сторон серебряные алтари и возжигал на них не только фимиам, но и всякие другие благовония. (21) За ним следовали подарки: стада мелкого скота, табуны лошадей, в клетках везли львов и барсов. (22) Затем шли маги, певшие по своему местному обычаю, за ними халдеи, не только вавилонские прорицатели, но и мастера со своими особыми инструментами. Первые обычно прославляли царей, другие указывали движение светил и установленные смены времен года. (23) Последними шли всадники, украсившие себя и своих коней, выставляя напоказ больше роскошь, чем свое величие. Царь в сопровождении вооруженной свиты приказал толпе горожан идти за последними пехотинцами, сам же въехал в город, а потом и в царский дворец на колеснице. На другой день он осматривал имущество Дария и денежные запасы.
(24) Впрочем, красота и древность самого города не без основания привлекли к себе взоры не только царя, но и всех воинов. Его основала Семирамида[7], а не Бел, как многие думали, хотя там и имеется его дворец. (25) Стены его построены из обожженного кирпича, промазанного битумом; они имеют ширину в 32 фута: говорят, что на их поверхности свободно могут разъехаться две квадриги. (26) В высоту стены подымаются на 50 локтей, башни выше стен на 10 футов. Окружность всей постройки составляет 365 стадиев[8]. Сохранилось предание, что каждый стадий стены строился в течение одного дня. Постройки не подходят вплотную к стенам, но отстоят от них на расстоянии примерно одного югера[9]. (27) Не все пространство города заполнено постройками; жилье там занимает 80 стадиев, и строения не тянутся сплошными рядами: я думаю, что казалось безопаснее разбросать их в разных местах. Остальную площадь жители засевают, чтобы в случае внешней опасности доставлять осажденным продовольствие с полей самого города[10]. (28) Евфрат протекает через город и взят там в береговые сооружения. Самыми грандиозными из них являются огромные бассейны, врытые глубоко в землю для приема воды при повышении ее уровня; она могла бы сорвать крыши домов, если бы не было бассейнов и озер для ее отвода. (29) Они выложены из обожженного кирпича, и вся постройка скреплена битумом. Мост из камня, перекинутый через реку, соединяет части города. Он тоже причислен к выдающимся сооружениям Востока, ибо Евфрат несет множество ила; отгребая его, с трудом находят под ним твердую почву, на которую можно ставить фундамент. (30) Насыпанный сюда песок, плотно облегающий камни, поддерживающий мост, замедляет течение реки, которая после этой задержки потом устремляется с большей силой, чем если бы все время текла свободно.
(31) Есть в городе и крепость окружностью в 20 стадиев; основания башни заложены на 30 футов в землю, высшая точка укрепления достигает 80 футов высоты. (32) Над крепостью находятся прославленные в рассказах греков как чудо висячие сады[11] на высоте стен; в них много ветвистых живописных деревьев. (33) Столбы, поддерживающие все сооружение, сложены из камня. На них положен настил из обтесанных камней, выдерживающий груз земли, насыпанной глубоким слоем, и влагу, ее орошающую. Все сооружение несет на себе такие большие деревья, что стволы их достигают в толщину 8 локтей, в высоту 50 футов и приносят плоды, точно растут на родной почве. (34) И хотя время постепенно разрушает не только творение рук человеческих, но и природу, эта махина, несущая на себе тяжесть целой рощи со столькими корнями деревьев, остается невредимой. Поддерживают ее 20 толстых стен на расстоянии 11 футов друг от друга, так что, если смотреть издали, кажется, что лее растет на родных своих горах. (35) По преданию, это сооружение сделал один правивший в Вавилоне сирийский царь из любви к своей супруге: тоскуя в пустынной местности о лесах и рощах, она убедила мужа соорудить что-нибудь в подражание живописной природе.
(36) Царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, но ни в каком другом месте он не причинил большего вреда военной дисциплине. Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти. (37) Родители и мужья разрешают здесь своим дочерям и женам вступать в связь с пришельцами, лишь бы им заплатили за их позор. Пиршества и забавы по душе царям и их придворным во всей Персиде; вавилоняне же особенно преданы вину и всему, что следует за опьянением. (38) Вначале вид у пирующих женщин бывает скромный, потом снимается верхняя одежда, понемногу обнажая тело, а под конец - не знаешь, как и сказать - они сбрасывают с себя и нижние одежды. И этот позор в обычае не только у распутниц, но у матрон и девушек; предоставление своего тела считается у них любезностью. (39) Войско, покорившее Азию, пробыв среди такого распутства в течение 34 дней, конечно, оказалось бы слишком слабым для предстоящих ему испытаний, если бы перед ним был настоящий враг.
Впрочем, чтобы этот ущерб меньше ощущался, состав войска все время обновлялся. (40) В самом деле, Аминта, сын Андромена, привел от Антипатра 6 тысяч македонской пехоты и, кроме того, 500 всадников того же племени, с ними 600 фракийцев и три с половиной тысячи пехоты этого народа; (41) прибыли и наемники из Пелопоннеса до 4 тысяч человек с 380 всадниками. (42) Тот же Аминта привел в качестве телохранителей 50 взрослых сыновей князей Македонии: такие служат царю во время еды, они же подают ему лошадей перед битвой, сопровождают его на охоте, несут ночные дежурства перед входом в его палатку. Это начало службы и повышения для будущих больших начальников и вождей. (43) Итак, поставив во главе вавилонской крепости Агафона и дав ему 700 македонцев и 300 наемников, царь оставил для управления Вавилонской областью и Киликией Менета и Аполлодора. Им он дает 2 тысячи солдат и тысячу талантов; тому и другому было приказано набрать воинов для пополнения. (44) Перебежчика Мазея он одаряет сатрапией Вавилонии, Багофану, сдавшему крепость, он приказал следовать за собой. Армения дана была в управление Митрену, сдавшему ему Сарды. (45) Из денег, переданных ему в Вавилоне, царь раздал македонским всадникам по 600 денариев, чужеземные всадники получили по 500, пехотинцы - по 200 - плату за 3 месяца[12].

2. (1) Распорядившись так, Александр прибыл в сатрапию, называемую Ситтакской[13]. Земля там плодородна, всем обильна и имеет много продовольствия. (2) Итак, царь задержался там долее и, чтобы у воинов не ослаб дух от бездействия, назначил состязания в воинской доблести и объявил судей и награды. (3) Девять человек, признанных храбрейшими, должны были получить командование отрядами по одной тысяче человек (их называли хилиархами), тогда впервые было введено такое деление войска, раньше же в когортах было по 590 воинов, и командование ими поручалось не в награду за храбрость. (4) Собралась большая толпа воинов, чтобы участвовать в состязании, а также засвидетельствовать подвиги каждого и вынести мнение о судьях, ибо всем должно было быть известно, правильно или неправильно будет присуждена каждому награда. (5) Первым среди всех по доблести был признан старший Атаррий, который один больше всех поддержал бой под Галикарнассом, упущенный молодыми воинами, следующим за ним был признан Антиген; третье место получил Филот Авгей, четвертая награда дана была Аминте; за ним шел Антигон, далее Линкест Аминта, седьмое место занял Теодот, последнее Гелланик. (6) Многое в унаследованных от предков обычаях, в военном деле царь изменил с большой пользой для дела. В самом деле, раньше всадники приписывались каждый к войску своего племени отдельно от других, теперь, отменив разделение по племенам, он поручал командование лучшим начальникам, а не обязательно из определенного племени. (7) Раньше он подавал сигнал к снятию с лагеря трубой, звук которой часто из-за начинавшегося шума слышен был недостаточно громко, теперь он поднимал над преторием шест, который был отовсюду виден, и на нем знамя, тоже одинаково всем заметное, по ночам применялся огонь, днем - дым.
(8) Когда Александр подходил к Сузам, начальник этой области Абулит, может быть подученный Дарием, чтобы удержать Александра от грабежа, или по своему решению, выслал ему навстречу своего сына и обещал сдать город. (9) Царь благосклонно принял юношу и, ведомый им, подошел к реке Хоаспу с очень вкусной водой[14]. Здесь навстречу ему вышел Абулит с царски щедрыми и обильными подарками. (10) Среди них были вьючные верблюды, чрезвычайно скорые в беге, и 12 слонов, выведенных Дарием из Индии; они стали не устрашением для македонцев, как тот желал, а помощью, ибо судьба передавала силы побежденного победителю. (11) Войдя в город, царь взял из сокровищницы невероятное количество Денег: 50 тысяч талантов чистого веса серебра не в виде чеканной монеты, а в слитках. (12) Много царей накопили такое богатство в течение долгого времени для своих детей и потомков, как они предполагали, а деньги за один час перешли в руки царя-иноземца[15]. (13) Затем Александр сел на царский трон, слишком высокий по его росту, и так как ноги его не доставали до нижней ступеньки, то кто-то из царских слуг подставил под его ноги столик. (14) Услыхав при этом, как один из евнухов Дария застонал, он спросил о причине его горя. Тот сказал, что не может смотреть без слез, как столик, священный в его глазах, потому что Дарий обычно вкушал с него пищу, подвергается такому унижению. (15) Царь устыдился такого оскорбления богов гостеприимства и приказал было унести столик, но Филот сказал: "Не делай этого, о царь, но прими за предзнаменование: столик, за которым пировал враг, подставлен под твои ноги!"[16]
(16) Царь, желая дойти до пределов Персиды, передал город Сузы и гарнизон в 3 тысячи человек Архелаю, защита крепости поручена была Ксенофилу[17], македонцы старших возрастов оставлены во главе крепостной стражи, охрана сокровищ поручена Калликрату. (17) Сатрапия в Сузской области была возвращена Абулиту. Мать Дария и его детей он оставил в этом городе. (18) При этом он велит передать Сисигамбис, к которой он относился с сыновним почтением и любовью, македонские одежды и пурпурную краску, присланные ему в большом количестве в подарок из Македонии, а также мастериц, их изготовивших. (19) Он поручил сказать ей также, чтобы она, если одежда ей понравится, приучила своих внучек изготовлять подобные; он ведь дарит ей также мастериц, которые могут их научить этому. При этих словах у царицы выступили слезы, и она отклонила подарок, выдав тем свою обиду: ничто не кажется персидским женщинам столь обидным, как работа с шерстью. (20) Вручившие подарок сообщили, что царица опечалилась, но что это ей простительно, и она достойна утешения. Царь пошел сам к ней и сказал: "О мать, смотри, одежда, в которую я одет, - не только подарок мне от сестер, но и работа их рук. Я введен в заблужение моими родными обычаями. (21) Прошу тебя, не принимай за обиду мое незнание. Твои обычаи, которые мне стали известны, я, надеюсь, во всем соблюдал. (22) Я знаю, что у вас не разрешается без позволения сыну сидеть перед лицом матери; каждый раз, как я приходил к тебе, я стоял, пока ты не давала мне знака сесть. Ты часто хотела пасть передо мною в знак уважения, я противился. Я называю тебя именем матери, которое принадлежит моей дражайшей матери Олимпиаде"[18].

3. (1) Успокоив царицу, царь четырьмя переходами подошел к реке Тигру, называемой местными жителями Паситигрис[19]. Река начинается в горах уксиев[20] и на протяжении 50 стадиев несется по камням среди лесистых берегов. (2) После этого ее принимают поля, по которым она течет в более ровном русле и является судоходной. Мягкая почва тянется на протяжении 600 стадиев; по ней она катит свои спокойные волны к Персидскому морю. (3) Перейдя через реку, Александр с 9 тысячами пехоты, с агрианами и сатрианами, с 3 тысячами греческих наемников и тысячью фракийцев вступил в область уксиев. Эта область находится по соседству с Сузами, вдается в переднюю Персиду, оставляя узкий проход между собой и Сузской областью. (4) Начальником этой страны был Мадат, он явно не считался с условиями времени, так как решил по долгу верности претерпеть самые крайние беды. (5) Но знакомые с местностью люди указали Александру скрытый путь по глухим тропам в стороне от города и сказали, что если он пошлет небольшой отряд легковооруженных, они проскользнут над головами врагов. (6) Совет понравился царю, и они же стали проводниками. 1500 наемников, почти тысяча агриан даны были под команду Таврону, и им было приказано выступить после захода солнца. (7) Сам царь, снявшись с лагеря в третью смену, к восходу солнца преодолел теснины и, нарубив леса для изготовления фашин и щитов для предохранения от обстрела воинов, которым предстояло пододвигать осадные башни к стенам города, приступил к осаде. (8) Местность была неровная, заваленная скалами и камнями: воины задерживались из-за многих ран, так как им приходилось сражаться и с врагами, и с условиями места; они все же продвигались, так как царь стоял в первых рядах и спрашивал, не стыдно ли победителям стольких городов задерживаться на осаде маленького и неизвестного укрепления. (9) Ободряя их, он сам подвергался обстрелу с далекого расстояния; воины прикрывали его, сделав черепаху из щитов[21]; убедить же его оттуда уйти, они не могли.
(10) Наконец показался Таврон со своим отрядом над укреплением города[22]; при виде его дух неприятеля поколебался, и македонцы усилили натиск. (11) Горожанам опасность угрожала с двух сторон, силу же врагов остановить было невозможно. Лишь немногие были готовы принять смерть, большинство хотело бежать, большая часть укрылась в крепости. Оттуда было выслано 30 посредников, но от царя был получен суровый ответ: о пощаде не может быть и речи. (12) Боясь предстоящих страданий, они тайным путем, неизвестным врагу, посылают людей к матери Дария Сисигамбис с просьбой, чтоб она смягчила гнев царя, ведь они знали, что он любит и почитает ее, как мать. Мадат же был женат на дочери сестры Дария и таким образом состоял с ним в близком свойстве. (13) Долго Сисигамбис отказывала им, говоря, что просьба за них не соответствует ее положению; к тому же она опасается злоупотреблять милосердием победителя, ибо всегда помнит, что, будучи раньше царицей, теперь стала пленницей. (14) Наконец, уступив, она написала Александру письмо, в котором прося извинения за свое вмешательство, просит оказать милость не столько осажденным, сколько ей самой: она умоляет даровать жизнь только близкому и родному ей человеку, уже не врагу, а смиренному просителю. (15) Сдержанность и милость, которыми царь в то время отличался, могло бы доказать одно это обстоятельство: он не только простил Мадата, но дал свободу и безопасность всем сдавшимся и пленным, город оставил нетронутым, поля обрабатывать позволил без дани. Мать не могла бы добиться большего и от самого Дария в случае его победы[23].
(16) Покоренное затем племя уксиев царь подчинил сатрапу Cуз[24]. Разделив свои силы с Парменионом, он приказал ему идти степью, сам с отрядом легковооруженных захватил горный хребет, непрерывные отроги которого идут в глубь Персиды. (17) Опустошив всю эту область, на третий день он вступил в Персиду, а на пятый - в теснины, называемые Сузскими воротами[25]; их занял Ариобарзан с 25 тысячами пехотинцев: это гладкие, со всех сторон отвесные скалы; на их вершинах варвары были недосягаемы для стрел; они умышленно стояли спокойно, словно напуганные, пока войска (Александра) не вступили в ущелье. (18) Когда они увидели, что враг двигается, пренебрегая ими, они стали скатывать с высот огромные камни, которые, натыкаясь на другие, катились дальше с еще большей силой и давили не только отдельных людей, но и целые отряды. (19) Летели в них также со всех сторон камни из пращей и стрелы. Но не это удручало храбрых воинов, а то, что их избивали неотомщенными, как диких зверей, пойманных в ловушку. (20) Гнев переходил у них в ярость: они хватались за выступы скал и, поддерживая друг друга, старались подняться, чтобы настигнуть врагов. Но сами скалы, охваченные множеством рук, отрывались и обрушивались на тех, кто за них хватался. (21) Итак, они не могли ни стоять, ни лезть вверх, ни прикрываться щитами, потому что варвары сбрасывали на них камни огромного веса. Царь страдал не только от огорчения, но и от стыда, что так опрометчиво завел войско в это ущелье. (22) Он был непобедим до этого дня, ничего не предпринимал напрасно; безнаказанно прошел ущелье Киликии, открыл новый путь по морю в Памфилию; теперь счастье его пошатнулось, не было другого спасения, как вернуться туда, откуда он пришел. (23) Итак, дав сигнал к отступлению, он приказывает выходить из ущелья, сплотив ряды и подняв щиты над головами. Вернуться пришлось на 30 стадиев.

4. (1) Расположив лагерь на открытом со всех сторон месте, царь не только стал совещаться, что делать дальше, но из суеверия обратился к предсказателям. (2) Но что мог тогда предвещать Аристандр, которому он доверял больше, чем остальным? Итак, отказавшись от неуместных священнодействий, он созывает людей, знающих местность. Они указали на безопасный и свободный путь через Мидию: (3) Но совесть не позволяла царю оставить без погребения убитых воинов: по древнему обычаю не было более священного долга у воинов, как предание земле своих убитых. (4) Итак, он призывает к себе недавно взятых пленников, среди которых был один, знающий персидский и греческий языки. Он сказал, что царь напрасно ведет войско в Персиду по горным хребтам; есть лесные тропинки, едва доступные людям, идущим поодиночке, где все закрыто зеленью и сплетающиеся ветви деревьев делают лес непроходимым. (5) Персида замыкается с одной стороны сплошной цепью гор длиной в 1600 стадиев, шириной в 170. Это отрог Кавказских гор, доходящий до Красного моря; где прерываются горы, там другое заграждение - морской залив. (6) У подножия гор простирается обширная и плодородная равнина со многими поселками и городами. (7) Река Аракс несет с этих полей воды многих источников в реку Мед[26], которая меньше реки, в нее впадающей, и течет к морю на юг. Никакая другая река не способна питать столько растительности; все орошаемые ею земли покрыты цветами. (8) Берега ее поросли платанами и тополями, так что издали кажется, что это непрерывный лес от реки до самых гор. В самом деле, затененная деревьями река течет в русле, глубоко лежащем в земле, над ней поднимаются холмы, обильные зеленью, потому что подножие их омывает река. (9) Во всей Азии нет более здоровой местности. Климат там мягкий: с одной стороны непрерывные горы, дающие тень и прохладу, смягчающие жару, с другой - близкое море, с которого дует на землю теплый ветер.
(10) Когда пленник изложил все это, царь у него спросил, понаслышке ли он знает то, о чем говорит, или видел своими глазами. Тот ответил, что был пастухом и сам исходил все тропинки, что дважды был взят в плен: первый раз персами в Ликии, другой раз Александром. (11) Тут царь вспомнил одно данное на его вопрос предсказание оракула, что проводником на пути, ведущем в Персиду, будет у него ликиец. (12) Итак, пообещав ему награду, соответствующую обстоятельствам и положению пленника, царь приказывает ему вооружиться по македонскому образцу и, помолясь об удаче, показывать дорогу: как бы юна ни была тяжела и обрывиста, он пройдет по ней с небольшим отрядом; пусть, он не воображает, что там, где он проходил со своим стадом, Александр не сможет пройти ради своей вечной славы. (13) Пленник все указывал, как труден путь, особенно для вооруженных. Тогда царь сказал: "Возьми меня в поручители, и никто из следующих за мной не откажется идти, куда бы ты ни повел". (14) Оставив для охраны лагеря Кратера со знакомыми ему пехотинцами и войсками, которые вел Мелеагр, а также с тысячью конных стрелков[27], он приказывает ему, сохраняя прежний вид лагеря, разводить в нем больше огней, чтобы варвары думали, что царь пребывает в лагере. (15) Впрочем, если бы Ариобарзан случайно узнал, что царь пошел окольным путем и пытался бы часть своего войска бросить ему наперерез. Кратер должен был его задержать, напугав чем-нибудь, чтобы тот обратил свои силы против ближайшей опасности. (16) А если он сам обманет врагов и займет переход, то пусть Кратер, как только услышит тревожные крики врагов, преследующих царя, не колеблясь вступит на тот самый путь, с какого их накануне сбили: он будет свободен, ибо враги обратятся против царя.
(17) Сам он в третью стражу в полном молчании, не дав даже сигнала трубой, вышел на указанный ему тропой путь. Воинам легкого вооружения он велел нести продовольствие на три дня. (18) Однако, помимо труднопроходимых скал и откосов, на которых внезапно терялся след, наступающим препятствовал снег, наметенный ветром, они увязали в нем, как в капкане, а когда кто-нибудь из товарищей помогал, то они скорее тянули к себе помогающих, нежели поспевали за ними. (19) К тому же ночь, незнакомая местность и неизвестно, достаточно ли надежный проводник, - все это увеличивало страх: если бы он обманул охрану, то их можно было бы захватить, как диких зверей. От верности и настроения одного пленника зависело спасение царя и его самого. (20) Наконец подошли к перевалу. Справа был путь к самому Ариобарзану; здесь царь оставил Филота и Кена с Аминтой и Полиперконтом и отрядом легковооруженных, приказав им, чтобы они, поскольку отряд их состоит из пехоты и конницы, продвигались медленно в местах с тучной почвой и обилием фуража; проводники им были даны из числа пленных. (21) Сам же с оруженосцами и отрядом, называемым агема, пошел вперед по крутой тропе, но удаленной от стоянки неприятеля, претерпевая много мучений. (22) Был уже полдень, и утомленным требовался отдых, а пути оставалось столько же, сколько они уже прошли, но менее крутого и обрывистого. (23) Итак, дав воинам подкрепиться пищей и сном, он поднялся во вторую стражу. Остальной путь он прошел без большого труда. Впрочем, там, где гряда гор несколько спускается к равнине, путь преградила огромная вымоина, образовавшаяся от сточной воды. (24) К тому же ветви деревьев, переплетенные и сцепившиеся друг с другом, стали сплошной стеной. Тут всех охватило отчаяние, и даже воины с трудом удерживали слезы. (25) Особенно содействовала страху темнота: хотя и блестели звезды, сплошная листва деревьев мешала их видеть. Нельзя было руководиться и слухом, так как качающиеся от ветра ветвистые деревья издавали большой шум. (26) Наконец долгожданный рассвет рассеял все ночные страхи: вскоре нашли обход трясины, и каждый начал сам разбираться в направлении своего пути.
(27) И вот они выходят на выступающую вершину; рассмотрев с нее расположение врагов, они неожиданно подходят к ним в полном вооружении с тыла; немногие из вступивших с ними в сражение были убиты. (28) Итак, с одной стороны, стоны умирающих, с другой - растерянный вид бегущих обратно к своим побудили и остальных персов к бегству еще до вступления в бой. (29) Когда же до лагеря, где; был Кратер, донесся шум, он стал выводить своих воинов для занятия теснин, в которых они застряли накануне. (30) В то же время и Филот с Полиперконтом, Аминтой и Кеном, которым было приказано идти другим путем, навели на варваров новый страх. (31) Хотя повсюду сверкало македонское оружие, персы, теснимые с двух сторон, все же дали примечательное сражение. Крайняя нужда, думается мне, подстрекает даже ленивого, и часто отчаяние дает основание для надежды. (32) Безоружные пополняли ряды вооруженных; тяжестью своих тел они валили македонцев на землю и пронзали их отнятым у них же оружием. (33) Ариобарзан в окружении не менее 40 всадников и 5 тысяч пехотинцев прорвался через строй македонцев, учинив большое кровопролитие среди своих и врагов; он торопился занять столицу области город Персеполь. (34) Но стража города не впустила его, он был настигнут упорно преследовавшим его неприятелем: возобновив вместе со всеми спутниками своего бегства бой, он пал в нем. Подоспел сюда также и Кратер, проведя свое войско ускоренным маршем.

5. (1) Царь на том же месте, где рассеял силы врагов, укрепляет лагерь. И хотя обращенные повсюду в бегство враги признали его победу, однако глубокие и обрывистые рвы, проведенные во многих местах, пересекали путь, и приходилось двигаться медленно и осторожно, опасаясь не только засад врагов, но и неудобной местности. (2) В пути царю было доставлено письмо хранителя царской казны Тиридата с указанием, что жители, оставшиеся в городе, услыхав о его приближении, хотят разграбить сокровищницу; пусть он поторопится ее захватить: путь открыт, хотя его пересекает река Араке. (3) Никакую другую доблесть царя я бы так не восхвалил, как его быстроту: оставив пешие войска, он со всадниками, утомленными столь длинным путем, прибыл на рассвете к Араксу. (4) Поблизости были селения; разрушив их, он из их бревен быстро навел мост, подперев его камнями. (5) Царь уже был недалеко от города, когда навстречу ему вышел жалкий отряд людей, достойный упоминания как редкое явление, - это были греческие пленники числом до 4 тысяч[28], которых персы мучили всякими пытками. (6) У одних они отрезали ноги, у других руки и уши, на теле других выжгли буквы варварского своего языка и долго держали для издевательства, а когда увидели, что сами подпали под чужую власть, не воспрепятствовали пожелавшим выйти навстречу царю. (7) При таком необычном облике они не были похожи на людей; человеческим в них можно было признать только голос, и больше слез проливали смотрящие на них, чем они сами, ибо при столь различной горестной судьбе каждого из них несчастия людей казались равными по силе, хоть и различными по характеру, и трудно было решить, кто самый несчастный. (8) Когда же они воскликнули, что Юпитер, мститель за Грецию, наконец открыл свои глаза, всем стало казаться, что их постигло равное бедствие. Царь, сдерживая слезы, которые раньше обильно проливал, велит им подбодриться, обещает, что они увидят свои города и жен, и ставит для них укрепленный лагерь в двух стадиях от города.
(9) Выйдя за вал, греки стали обсуждать, чего им просить у царя: одни хотели мест для поселения в Азии, другие - возвращения домой. Тогда, говорят, кумеец[29] Евктемон так сказал, обратившись к ним: (10) "Нам только что было стыдно выходить из нашего мрака к людям, чтобы просить о помощи, в новых условиях мы стремимся теперь представить в Греции приятное зрелище наших ран, которые еще неизвестно чего больше нам приносят: страдания или стыда. (11) Но легче переносят свое несчастье те, кто его скрывает, и для людей несчастных нет лучшего утешения, ожидаемого от родины, как уединение и забвение прежнего своего состояния. Кто много возлагает надежд на сострадание близких, тот не знает, как скоро высыхают слезы. (12) Никто не может преданно любить того, что вызывает отвращение; в тягость бывает как несчастье другого, так и надменное счастье. Осуждая судьбу другого, каждый думает о своей судьбе. Если бы мы не были взаимно несчастны, мы скоро стали бы неприятны друг другу. Нет ничего удивительного, что удачники ищут друзей среди счастливцев. (13) Убеждаю вас, поскольку жизнь наша уже окончена, выберем себе такое место, где мы, изувеченные, могли бы успокоиться, где уединение скрыло бы ужасные наши раны. Нечего сказать, приятно будет наше возвращение нашим женам, которых мы брали в юности. Захотят ли дети наши в цвете лет и своих дел принять отцов, изуродованных пыткой? (14) Кто же из нас сможет пройти столько земель? Вынесем ли мы, заброшенные вдали от Европы в крайние восточные страны, немощные старики с искалеченным телом, такой трудный путь, который утомил даже вооруженных людей и победителей? (15) А наших жен, которых судьба дала пленникам как единственное утешение в их печали, и наших малых детей поведем ли мы с собой или покинем здесь? Если мы вернемся с ними, никто не захочет нас признать. (16) Неужели мы сразу оставим дорогие нам существа, когда еще неизвестно, увидим ли мы тех, к которым стремимся? Нам надо остаться среди тех, которые полюбили нас в несчастье". Так говорил Евктемон.
(17) Против него стал говорить афинянин Теэтет. Ни один благочестивый человек, заявил он, не будет судить о своих близких по внешнему виду, в особенности если они пострадали от ярости врагов, а не таковы от природы. Достоин всякого позора тот, кто стыдится своей судьбы; у него плохое мнение о людях и нет надежд на милосердие, потому что он сам отказывает в нем другим. (18) Боги посылают им то, чего они сами не посмели бы и желать: возможность увидеть родину, жен, детей и все, что люди ценят, как свою жизнь, и за что жертвуют ею. (19) Как же им не стремиться вырваться, из этой тюрьмы: на родине и дышится по-другому, и свет не так светит; к родным нравам, святыням, к родному языку стремятся и варвары, а они собираются отказаться от всего родного, хотя и несчастны только из-за того, что лишены всего этого. (20) Сам он, конечно, вернется к своим пенатам и на родину и воспользуется милостью царя. Если кого удерживает любовь к сожительницам и детям, с которыми их свело рабство, пусть оставят их здесь: ведь и для них нет ничего дороже родины. (21) Немногие разделяли это мнение, другие подчинились привычке, которая сильнее самой природы. Они решили просить у царя какого-нибудь места для поселения. (22) Для этого избрали сто человек. Александр, предполагая, что они будут просить о том, что и он считает за наилучшее, сказал им: "Я уже приказал предоставить вам вьючный скот, который вас повезет, и выдать каждому из вас по тысяче денариев. Когда вы вернетесь в Грецию, я позабочусь, чтобы никто там не считал своего положения лучше вашего, раз у него нет вашего увечья". (23) Они же со слезами на глазах смотрели в землю и не осмеливались ни поднять головы, ни промолвить слово. Наконец, когда царь спросил их о причине печали, за них ответил Евктемон, сказав примерно то же, что и раньше. (24) Царь смилостивился не только над их судьбой, но и над тяжелым их душевным состоянием и приказал выдать каждому по 3 тысячи денариев, прибавил к этому по десяти одежд, а также крупный и мелкий скот и семена, чтобы отведенная им земля могла быть обработана и засеяна.

6. (1) На следующий день, созвав командиров, царь пояснил им, что нет ненавистнее для греков города, чем столица древних царей Персии: отсюда выходили бесчисленные полчища, отсюда начинали преступные войны против Европы сначала Дарий, а потом Ксеркс. Долг памяти предков следует воздать разрушением этого города. (2) Варвары, покинув город, уже разбежались, кого куда гнал страх, и царь без промедления ввел в город фалангу. Он уже завоевал и частью принял на сдачу много городов с обильными царскими богатствами, но сокровища этого города намного превзошли все остальные. (3) Сюда варвары свезли богатства со всей Персии, золото и серебро лежало грудами, одежд было великое множество, утварь была предназначена не только для употребления, но и для роскоши. (4) Поэтому вооруженные столкновения происходили и между самими победителями: кто захватил более ценную добычу, считался врагом, и так как они не могли унести всего, вещи брались какие подороже. (5) Царские одежды они разрывали на части, мечами разбивали дорогие художественные сосуды, ничего не оставляли нетронутым, не уносили в целости: тащили отломанные от статуй части, кто что ухватил. (6) Не только алчность проявлялась в городе, но и жестокость: отягощенные золотом и серебром, победители убивали пленных, с которых нечего было взять, все попадавшиеся им навстречу умерщвлялись, если казались ничтожными по своей стоимости. (7) Многие из неприятелей своими руками подготовляли себе добровольную смерть: одевшись в дорогие одежды, с женами и детьми бросались со стен. Некоторые подкладывали под свои дома огонь, предполагая, что это будет делать в скором времени и враг, и заживо сгорали со своим имуществом. (8) Наконец царь отдал приказ своим воинам воздерживаться от насилия над женщинами. Некоторые называют такие размеры захваченной здесь добычи, что она кажется невероятной. (9) Впрочем, нужно или усомниться в других сведениях, или поверить, что в сокровищнице этого города было 120 тысяч талантов; чтобы вывезти их - а царь предполагал взять их с собой на нужды войны, - он приказал доставить вьючный скот и верблюдов из Суз и Вавилона. (10) К указанной сумме взятых денег прибавились после занятия Парсагад еще 6 тысяч талантов. Город Парсагады основал Кир: сдал его Александру начальник города Гобар.
(11) Царь поручил охранять крепость Персеполь Никархиду, оставив для защиты 3 тысячи македонцев; за Тиридатом, который передал ему сокровищницу, сохранены были почести, которыми он пользовался при Дарий. Оставив там же значительную часть своего войска и весь обоз, он поставил во главе их Пармениона и Кратера. (12) Сам с тысячью всадников и отрядом легковооруженных воинов устремился во внутренние области Персиды, расположенные под созвездием Вергилий[30], и, несмотря на сильные ливни и почти непереносимые бури, продолжал продвигаться в избранном направлении. (13) Подошел он и к отрезку пути, засыпанному вечными снегами, сильный холод сковал их льдом. Пустынность и грозный вид этих мест устранили утомленных воинов, которым казалось, что они видят край света. Они озирались, пораженные зрелищем пустынных мест без каких-либо следов человеческого жилья, и требовали возвращения, пока они еще не лишились света и воздуха. (14) Царь считал излишним наказывать напуганных, вместо этого он соскочил с коня и пешком пошел по снегу и льду. Постыдились не следовать за ним сначала его друзья, потом командиры, наконец остальные воины. Идя первым, царь топором пробивал себе путь во льдах; примеру царя следовали и остальные. (15) Наконец, преодолев также почти бездорожную лесную чащу, они встретили редкие следы человеческого жилья и вразброд блуждающий мелкий скот: жители же, ютившиеся в редких шалашах, уверенные, что они ото всех защищены бездорожьем, когда увидели отряды воинов, перебив всех, кто не мог сопровождать их в бегстве, бросились в дикие горы, покрытые снегом. (16) Вступая затем в переговоры через пленников, они несколько смягчились в своей дикости и сдались на милость царя. К ним не применили никакой строгости.
(17) Разорив затем поля Персиды и покорив себе много селений, царь пришел к племени мардов, воинственному и сильно отличающемуся от остальных персов своим образом жизни. Они роют пещеры в горах и прячутся там со своими женами и детьми, питаются мясом домашнего скота и диких зверей. (18) И у женщин их не более мягкие нравы в соответствии с их природой: волосы у них торчат лохматые, одежда выше колен, голову они повязывают пращой - это и украшение и оружие. (19) Но и это племя укротил одинаковый удар судьбы. Итак, царь вернулся в Персеполь на 30-й день после ухода оттуда. Там он раздал приближенным и всем остальным награды по заслугам каждого и израсходовал почти все, что взял в этом городе.

7. (1) Впрочем, прекрасные качества своей души, которыми он превосходил всех других царей: выносливость в опасности, быстроту в решении и исполнении задуманного, верность слову, данному сдавшимся ему, милость к пленникам, сдержанность в наслаждениях, хотя дозволенных и обычных, - все это он запятнал непреодолимой страстью к вину. (2) В то время как враг и соперник его царской власти продолжал упорно воевать, а недавно побежденные и покоренные им с пренебрежением относились к его новой власти, он еще засветло садился за пиршества, на которых бывали и женщины, да не такие, которых нельзя было оскорблять, а распутницы, привыкшие жить с военными более свободно, чем полагалось[31]. (3) Из них одна, Таис, будучи во хмелю, внушает ему, что он вызовет глубокую благодарность у всех греков, если велит поджечь дворец персидских царей: этого, мол, ожидают все, чьи города разрушили варвары. (4) К этому мнению пьяной распутницы в таком важном деле присоединяются один за другим тоже упившиеся вином; царь проявил тут больше алчности, чем сдержанности: "Почему бы нам в самом деле не отомстить за Грецию и не запалить город?" (5) Все разгорячились от вина и бросились хмельные поджигать город, ранее пощаженный вооруженными врагами. Царь первым поджег дворец, за ним гости, слуги, наложницы. Обширный дворец был построен из кедра, он быстро загорелся, и широко распространился пожар. (6) Когда это увидели в лагере, расположенном недалеко от города, воины, думая, что загорелось случайно, побежали, чтобы оказать помощь. (7) Но подойдя к порогу дворца, видят, что сам царь все еще поддает огня. Вылив воду, которую принесли с собой, они и сами стали бросать в огонь горючий материал.
(8) Такую судьбу претерпела царская столица всего Востока: здесь столько народов раньше искало правосудия, здесь была родина стольких царей - некогда предмет исключительного страха для Греции; отсюда посылался флот в тысячу кораблей и полчища, наводнявшие Европу, завалившие море камнями, прорывшие горы и образовавшие в выемке проливы[32]. (9) Однако город был восстановлен не очень много времени спустя после его разрушения. И другие города захватили македонские цари, а теперь ими владеют парфяне. Следов столицы нельзя было и найти, если бы их не указала река Аракс, протекавшая недалек ко от городских стен; поэтому окрестные жители только на веру принимают предание о том, что какой-то город находился в 20 стадиях от реки[33]. (10) Македонцы испытывали стыд из-за того, что такой славный город был разрушен царем, упившимся на пиру, но, серьезно обдумав это, они заставили себя поверить, что именно так и следовало разрушить город. (11) Известно, что сам царь, когда прошло опьянение и мысли прояснились после сна, говорил, что для персов было бы более тяжким наказанием от греков, если бы им пришлось увидеть его восседающим во дворце на троне Ксеркса. (12) На следующий день он одарил 30 талантами ликийца, проведшего его в Перейду. Отсюда он перешел в область Мидии, где встретился с пополнением войска из новобранцев, шедших из Киликии. Пехотинцев было всего 5 тысяч, всадников тысяча. Теми и другими командовал афинянин Платон. Получив такое пополнение, он решил преследовать Дария.

8. (1) Тот между тем достиг города Экбатан. Это столица Мидии; теперь ею владеют парфяне, и она летняя резиденция их царей. Далее Дарий хотел пройти в Бактрию, но, опасаясь, как бы она не была перехвачена Александром благодаря быстроте его движения, изменил свой план и путь. (2) Александр отстоял от него на 1500 стадиев, но при стремительности его похода никакое расстояние не казалось далеким. Итак, Дарий больше готовился к битве, чем к продолжению бегства. (3) За ним следовали 30 тысяч пехоты, среди них 4 тысячи греков, до конца верных царю. (4) Отряд пращников и стрелков насчитывал еще 4 тысячи человек, кроме того, было у него 3300 всадников, преимущественно бактрийцев. Командовал ими Бесс, префект области Бактрии. (5) С этим отрядом Дарий несколько уклонился от военной дороги, приказав идти вперед маркитантам и охране обоза. (6) Затем, собрав сходку, он сказал: "Если бы судьба связала меня с людьми трусливыми, для которых какая угодно жизнь дороже, чем почетная смерть, я бы скорее молчал и не расточал понапрасну слов. (7) Но я испытал вашу доблесть и преданность на более серьезном, чем бы хотелось, деле, так что должен сам стараться быть достойным таких друзей, а не сомневаться, остались ли они верны самим себе. (8) Из стольких тысяч, бывших под моим командованием, только вы следуете за мной, дважды разбитым, дважды обращенным в бегство. Ваша преданность и стойкость внушает мне уверенность, что я еще царь. (9) Предатели и перебежчики царствуют в моих городах; и не потому, клянусь богами, что они достойны этого, но с тем, чтобы своими наградами смущать ваши души. Но вы, о верные мои друзья, предпочли разделить судьбу со мной, а не с победителем, и если я не смогу наградить вас, то за меня пусть наградят вас боги. (10) И, клянусь вам, они вас наградят! Не может быть настолько глухо потомство, так неблагодарна молва, чтобы не вознести вас заслуженными похвалами до небес.
Итак, хотя раньше я помышлял о бегстве, от которого отвращается моя душа, теперь, опираясь на вашу доблесть, я хотел бы выступить против врага. (11) Доколе же я буду изгнанником в своем собственном царстве и в пределах его буду убегать от царя, выходца из чужой земли, когда я могу, испытав судьбу войны, или вернуть то, что потерял, или умереть почетной смертью? (12) Или лучше ожидать решения победителя и по примеру Мазея и Митрена[34] принять в виде выпрошенной подачки царство над каким-нибудь одним племенем, поскольку враг предпочитает добиваться славы, а не удовлетворять свой гнев? (13) Да не допустят боги, чтобы кто-нибудь мог снять с моей головы знаки моего сана или даровать мне их; живым я не откажусь от власти, но ее конец будет и концом моей жизни. (14) Если вы сохраните свой дух и свой закон, то никто из вас не лишится свободы: никто не будет принужден терпеть высокомерие и надменность македонцев. Каждый своей собственной рукой или отомстит за такое зло, или пресечет его. (15) Моя судьба показывает, как изменчиво счастье. И не без основания ожидаю я поворота судьбы в лучшую сторону. Если же боги откажут нам в справедливой и благочестивой войне, доблестные мужи всегда смогут умереть честно. (16) Заклинаю вас славой предков, которые так доблестно владели всем Востоком, теми героями, которым когда-то Македония платила дань, флотами из стольких кораблей, которые посылались в Грецию, столькими трофеями ваших царей. (17) Проявите мужество, достойное вашей славы и вашего племени, чтобы мы могли испытать с такою же твердостью духа, с какой перенесли все прошлое, и то, что принесет нам дальнейшая наша судьба. Меня, несомненно, прославит на все века или выдающаяся победа, или славная смерть".

9. (1) Пока Дарий это говорил, от сознания близкой опасности сжимались в ужасе сердца и души и не было высказано никакого мнения, не раздалось никакого голоса. Тогда, наконец, старейший из друзей царя Артабаз[35], о котором мы упоминали выше как о Друге Филиппа, сказал: "Конечно, мы, одевшись в драгоценные одежды, тщательно вооружившись нашим славным оружием, последуем за царем в бой в надежде на победу, но не откажемся и принять смерть". (2) Остальные сочувственно приняли его слова. Однако присутствовавшие при этом Набарзан[36] и Бесс, заключив между собой неслыханно преступный союз, решили с помощью тех войск, которыми они командовали, схватить царя и заключить в оковы. Они рассуждали так: если Александр их настигнет, они, передав ему царя живым, заслужат большую благодарность победителя и назначат высокую цену за то, что захватили Дария; если же удастся избежать встречи с Александром, то, убив Дария, они захватят власть и возобновят войну. (3) После того как они долго обдумывали это убийство, подготовляя осуществление преступного замысла, Набарзан сказал царю: "Я знаю, что выскажу мнение, на первый взгляд тебе неприятное. Но ведь и врачи часто излечивают болезни суровыми средствами, и кормчий корабля, боясь кораблекрушения, спасает, что может, жертвуя остальным. (4) Я же советую тебе не ущерб причинить себе, но сохранить царство и себя разумным способом. Мы вступили в войну без благословения богов, и жестокая судьба не прекращает преследовать персов. Нужно все начать снова при новых знамениях. Передай на время власть и командование другому, который пусть до тех пор носит имя царя, пока враг не уйдет из Азии. Тогда победитель вернет тебе твое царство. (5) Разум убеждает, что это наступит в скором времени. Бактрия еще не тронута, инды и саки в твоей власти, множество народов, много армий, много тысяч пехотинцев и всадников готовят силы для возобновления войны, так что предстоящая борьба превзойдет ту, которая уже была.
(6) Зачем нам, как неразумным зверям, стремиться к своей гибели без необходимости? Храбрым мужам присуще скорее презирать смерть, чем ненавидеть жизнь. (7) Тяготясь трудом, ленивцы часто доводят себя до ничтожества; доблесть, наоборот, ничего не оставляет не испытанным. Всех ожидает смерть, но идти к ней надо бодро. (8) Направимся же в надежнейшее убежище, в Бактрию, и сделаем временно царем ее начальника Бесса. Устроив все дела, он передаст свою условную власть тебе, законному царю".
(9) Неудивительно, что Дарий не сдержал себя, хотя нечестивые слова еще не раскрыли преступного замысла. (10) Итак, он воскликнул: "Презреннейший раб, нашел же ты время для своего гнусного преступления!" Обнажив акинак, он, казалось, готов был его заколоть, если бы его не окружили со смиренным видом бактрийцы с Бессом, готовые, впрочем, и к насилию, если бы царь продолжал горячиться; (11) Тем временем Набарзан ускользнул, за ним Бесс; готовясь тайно выполнить свой план, они приказали своим войскам отделиться от прочих частей. (12) Артабаз же, выступив с подходящими к случаю словами, стал успокаивать Дария, ссылаясь на условия момента: пусть он спокойней относится к недоразумению или заблуждению каких-либо своих людей. Наступление Александра тягостно даже при всеобщей покорности; что же будет, если они, продолжая бегство, будут отчуждаться от своего царя? (13) Дарий неохотно подчинился Артабазу и, хотя раньше решил сняться с лагеря, теперь, видя всеобщее смятение, остался на том же месте, Предавшись печали и отчаянию, он уединился в своем шатре. (14) В лагере же, где не было никакого управления, распространились различные настроения, но дела обсуждались не на общей сходке, как раньше. (15) Командир греков Патрон приказывает своим людям взяться за оружие и быть готовым к исполнению приказаний. (16) Персы отделились; Бесс был среди бактрийцев и пытался увлечь за собой персов, указывая им на богатства нетронутой Бактрии и на опасности, угрожающие остающимся. Но все персы говорили в один голос, что не полагается им покидать царя. (17) Между тем Артабаз исполнял все обязанности главнокомандующего: он обходил палатки персов и не переставал ободрять то отдельных воинов, то всех вместе, пока не убедился, что они будут исполнять его приказания. Дария же он с трудом убедил принять пищу и вернуть себе царственный дух.

10. (1) А Бесс и Набарзан, разжигаемые страстью к власти, решили осуществить давно задуманное преступление; но при жизни Дария они не надеялись приобрести нужные силы. (2) Ведь у этих племен цари пользуются глубочайшим уважением: вокруг имени царя варвары объединяются и почитают царя как при удаче, так и в несчастии. (3) Уверенность в успехе их замысла внушали им условия той области, которой они управляли: она не уступала никакой другой оружием, людьми и обширностью пространств, занимая третью часть всех азиатских земель; ее новобранцы своей численностью могли восполнить все потери в войсках Дария. (4) Поэтому они смотрели свысока не только на него, но и на Александра, надеясь получить достаточно сил для восстановления власти, если им удастся завладеть областью. (5) Основательно все обсудив, они решили схватить царя при помощи воинов-бактрийцев, во всем им покорных, и послать к Александру вестника. (6) Вестник должен был сказать, что они приберегают для него Дария живым; если же, как они опасались, Александр отвергнет их предательство, они убьют Дария и захватят Бактрию с отрядом людей из своих племен. (7) Однако открыто схватить Дария было невозможно: много тысяч персов оказали бы ему помощь, кроме того, приходилось опасаться преданности греков[37]. (8) Итак, чего не могли достигнуть силой, того стали добиваться обманом: они притворно принесли раскаяние в своем стремлении отделиться и просили прощения у царя за причиненное беспокойство. Тогда же они посылают людей склонить к выступлению персов. (9) Те убеждают воинов то страхом, то надеждами: они, мол, подставляют свои головы под всеобщее крушение, стремятся к своей гибели, Бактрия же открыта для них и готова принять их с подарками и таким изобилием, какого они себе и представить не могут.
(10) Во время этих событий приходит Артабаз, или по приказу царя, или сам от себя он говорит, что царь смягчился и готов проявлять к ним прежнюю дружбу. (11) Проливая слезы, они стали то оправдывать себя, то молить Артабаза, чтобы он вошел в их положение и передал их мольбы. (12) Так прошла ночь, под утро Набарзан с бактрийцами находился уже у входа в преторий, скрывая свои преступные замыслы показным исполнением долга. Дарий по данному знаку к выходу, по обычаю, стал садиться на колесницу. (13) А у Набарзана и других злодеев хватило дерзости, пав на землю, не только оказать эту почесть тому, кого они скоро собирались заключить в оковы, но даже пролить лживые слезы. Так может человек притворяться! (14) Затем смиренно обратившись к царю с мольбами, они заставили Дария, человека мягкого и прямодушного, не только поверить их словам, но даже плакать вместе с ними. (15) И даже тогда они не устыдились своего преступного замысла, когда увидели, какого царя и человека они обманывают. Царь почувствовал себя в безопасности от нависшей над ним беды и стал торопиться, чтобы не попасть в руки Александра, чего он только и боялся.

11. (1) Начальник же греков Патрон приказал своим надеть на себя оружие, которое до того везли в обозе, и быть готовыми исполнить его приказания. (2) Сам он следовал за колесницей царя, ожидая случая для беседы с ним, ибо предвидел измену Бесса. Но Бесс, опасаясь этого, не отступал от колесницы не как спутник царя, но как соглядатай. (3) Итак, Патрон долго медлил, часто отвлекаемый от беседы, и, колеблясь между чувством долга и. страхом, не спускал глаз с царя. (4) Тот наконец обернулся к нему и послал евнуха Бубака, ближе всех ехавшего за его колесницей, спросить, не хочет ли он что-либо сказать. Патрон ответил, что действительно хочет говорить с ним, но без свидетелей. (5) Царь приказал ему подойти поближе и без переводчика, так как сам знал неплохо по-гречески, и тот сказал: "О царь, из 50 тысяч греков нас осталось немного, и мы делим с тобой любую судьбу; мы так же верны тебе в теперешнем твоем положении, как и прежде, когда оно было блестящим; какие бы ты ни выбрал земли, мы пойдем туда, как на родину и к домашним очагам. Твое счастье и несчастье тесно связали нас с тобой. (6) Умоляю тебя во. имя нашей нерушимой верности, поставь свой шатер в нашем лагере, позволь нам быть твоими телохранителями. Мы потеряли Грецию, нет у нас никакой Бактрии, вся наша надежда на тебя; о если бы можно было положиться и на других! Больше сказать я не могу. Я, чужеземец, не просил бы доверить мне твою охрану, если бы был уверен, что другие ее хорошо выполнят".
(7) Бесс хоть и не знал по-гречески, но, мучимый совестью, предполагал, что Патрон сделал, конечно, на него донос, а когда греческий переводчик передал ему разговор, то все сомнения его исчезли. (8) Дарий же, судя по его лицу, совсем не испугавшись, стал спрашивать Патрона о причине такого совета. Тот, считая, что больше нельзя скрывать, сказал ему: "Бесс и Набарзан, пользуясь твоим несчастием, строят козни против твоей жизни. (9) Сегодняшний день будет последним для твоих убийц или для тебя". И Патрон заслужил великую славу за спасение царя. (10) Пусть смеются все, кто убежден, что дела человеческие проходят и сменяются случайно[38]; я склонен верить, что каждый выполняет свой порядок дел по непреложному порядку, на основании связи скрытых причин и согласно предвечно установленному закону[39]. (11) Дарий, конечно, ответил ему, что, хотя преданность греков ему хорошо известна, он никогда не отступится от своих единомышленников. Ему труднее осудить кого-нибудь, чем самому быть обманутым. Что бы ему ни предназначила судьба, он предпочитает испытывать ее среди своих и не станет перебежчиком. Если его воины не хотят сохранить ему жизнь, то он и так умирает слишком поздно. (12) Патрон, отчаявшись в спасении царя, вернулся к тем, которыми командовал,. готовый по своей преданности на все.

12. (1) Со своей стороны, Бесс предполагал тотчас же убить царя; но, опасаясь, что не получит благодарности от Александра, если не представит ему Дария живым, отложил исполнение своего намерения до ближайшей ночи; теперь же стал притворно благодарить богов за то, что царь так мудро и осторожно избежал козней вероломного человека, ожидающего награды от Александра: ведь он хотел принести в дар врагу голову царя. (2) Да и неудивительно: у человека, нанятого за плату, все продажно; не имея нигде ни близких, ни очага, он изгнанник во всем мире, нерешительный чужеземец, жертва чужого своеволия. (3) В ответ на его оправдания и клятвенные обращения к отечественным богам Дарий смотрел с сочувствием на лице, ноне сомневался в том, что сказанное греком правдиво. Однако дело дошло до того, что не доверять своим стало так же опасно, как поддаваться обману. (4) Людей, со стороны которых нужно было бояться готовности к преступлению, было 30 тысяч, у Патрона же всего 4; если бы он доверился им, осудив вероломство соплеменников, он, как ему казалось, этим оправдал бы собственное убийство. (5) Но он предпочитал испытать беззаконное насилие, нежели быть убитым по праву. В ответ же на оправдания Бесса от подозрений в измене он сказал, что знает Александра не только мужественным, но и справедливым. Заблуждаются те, которые ожидают от него награды за предательство. Никто так сурово не обвиняет за нарушение верности,. как он. (6) Уже приближалась ночь, и персы, как обычно, сложив оружие, разошлись, чтобы добыть из ближайших селений все, что им нужно; бактрийцы же, как было приказано Бессом, стояли вооруженные.
(7) Тем временем Дарий велит позвать к себе Артабаза; когда он изложил ему сообщенное Патроном, у Артабаза не осталось сомнений, что царю следует перейти в лагерь греков; ведь за ним последуют туда и персы, если им станет известно о заговоре. (8) Но царь, уже обреченный своей судьбой, не слушал разумных советов; он обнял Артабаза, единственную тогда свою опору, чтобы взглянуть на него прощальным взглядом. Они обливали друг друга слезами, когда царь приказал ему оставить его. Покрыв себе голову, чтобы не видеть, как Артабаз уходит со стенанием, словно на похоронах, он сам опустился на землю. (9) Тогда телохранители, обязанные защищать царя даже с опасностью для своей жизни, разбежались, так как ожидали появления вооруженных людей и боялись, что не справятся с ними. Итак, в шатре царя была полная тишина, при царе осталось всего несколько евнухов, которым некуда было уйти. (10) А он, отказавшись от всяких советов, долго обдумывал, какое принять решение. Наконец уединение, которого он перед этим искал как облегчения для себя, стало ему в тягость, и он призывает к себе Бубака. (11) Взглянув на него, он сказал: "Идите и позаботьтесь о себе сами; вы, как и следовало, до конца исполнили свой долг перед вашим царем. Я же буду ждать своей судьбы здесь. Ты, может быть, удивляешься, что я не кончаю сам своей жизни: но лучше я умру от чужой и преступной руки, а не от своей!" (12) После этих слов евнух огласил стонами не только шатер царя, но весь лагерь. Прибежали другие и, раздирая на себе одежды, стали по варварскому обычаю оплакивать царя. (13) Когда эти стоны достигли до слуха персов, они в страхе не решались ни взяться за оружие, чтобы не натолкнуться на бактрийцев, ни оставаться спокойными, чтобы не показалось, что они нечестиво покинули царя. (14) Разноголосые крики наполнили весь лагерь, лишившийся вождя и управления.
Бессу и Набарзану их люди сообщили, что царь покончил с собой: их ввел в заблуждение плач. (15) Итак, они скачут, погоняя коней, за ними следуют избранные ими помощники в их преступлении. Войдя в шатер царя и узнав от евнухов, что царь жив, они его хватают и заковывают. (16) И царь, еще недавно ехавший на колеснице, хранимый благословением богов и святостью своего сана, стал без вмешательства враждебной силы пленником своих рабов, его сажают на грязную повозку, закрытую со всех сторон шкурами. (17) Деньги и имущество царя разграбляются как бы по праву войны, и преступники, отягченные добычей, захваченной по-разбойничьи, бросаются бежать. (18) Артабаз с преданными царю людьми и с греческими воинами направился в Парфию, считая, что везде он будет в безопасности, только не на глазах убийц. (19) Персы под влиянием обещаний Бесса, а главным образом потому, что не за кем им было пойти, присоединились к бактрийцам и на третий день догнали их отряд. (20) А судьба между тем изобрела новую забаву: чтобы не лишить царя должного почета, Дария заковывают в золотые кандалы. А чтобы никто его случайно не признал по этим царским признакам, повозку его покрыли грязными шкурами; вьючных животных вели незнакомые люди, которые ни на какие вопросы в пути ничего не могли ответить. Охрана шла на некотором расстоянии.

13. (1) Александр, услыхав, что Дарий вышел из Экбатан, сойдя с пути, по которому направлялся в Мидию, поспешил вслед за бегущим. (2) Так он достиг крайнего в Паретакене[40] города Табаса; там перебежчики сообщают ему, что Дарий в бегстве устремляется в Бактрию. (3) Более точные сведения он получил от вавилонянина Багистана: царь еще не лишен свободы, но находится под опасностью смерти или оков. (4) Александр, собрав вождей, сказал: "Перед нами великая задача, требующая быстрого выполнения: Дарий, вероятно, покинут своими или в поругании у них. Захватить его живым - вот венец нашей победы, но это требует быстроты действия". (5) Все согласно закричали, что готовы следовать за ним; пусть он не щадит их сил и не боится опасностей. Итак, он сразу же повел свой отряд скорее бегом, чем обычным маршем, не давая и ночью отдохнуть от усталости за день. (6) Так он прошел 500 стадиев и прибыл в селение, в котором Бесс захватил Дария[41]. (7) Тут он застал переводчика Дария Мелона. По слабости своего здоровья он не мог следовать за отрядом; захваченный быстро прибывшим царем, он представился перебежчиком. (8) От него Александр узнал о происшедшем, но уставшим воинам нужен был отдых. К отборным 3 тысячам всадников он присоединил еще 300 так называемых двоеборцев[42]: у них за спиной было более тяжелое оружие; обычно они ехали на конях, в случае же надобности сражались в пешем строю.
(9) К Александру, занятому этими делами, подходят Орсил и Митракен; осудив преступление Бесса, они перешли к Александру и сообщили, что персы находятся на расстоянии 500 стадиев, но они покажут кратчайший путь. (10) Приход перебежчиков был приятен царю. Итак, с наступлением вечера под их руководством он вступил с подвижным отрядом на указанный путь, приказав фаланге следовать за собой ускоренным маршем. Сам, идя в квадратном строю, он вел войско так, что последние были недалеко от первых. (11) И они прошли уже 300 стадиев, когда им повстречался сын Мазея Брокубел, бывший претор Сирии. Он, ставший тоже перебежчиком, сообщил, что Бесс находится не более как на расстоянии 200 стадиев: войско его идет беспорядочно, не принимая никаких мер предосторожности, и, по-видимому, направляется в Гирканию. Если. поторопиться, можно его застигнуть врасплох. Дарий еще жив. (12) Перебежчик внушил и ранее торопившемуся царю страстное желание догнать Бесса. Поэтому все пришпоривают коней и мчатся вперед.
Уже настигающие слышали шум движущихся вражеских войск, но те еще были скрыты облаками пыли. Царь несколько задержал свой ход, чтобы осела пыль. (13) Варвары тоже заметили их, но Александр увидал уже удаляющийся от него отряд и определил, что силы их были бы неравны, если бы у Бесса оказалось столько мужества для сражения, сколько было при совершении преступления. В численности и силе варвары имели преимущество, к тому же бодрые сразились бы с утомленными от пути. (14) Но имя Александра и молва о нем - важнейший момент в этой войне - заставили их в страхе предаться бегству. (15) Бесс и другие соучастники его преступления, следовавшие за повозкой Дария, начали убеждать царя сесть на коня и бегством спасаться от врага. (16) Он же, веря, что существуют боги-мстители, и полагаясь на благородство Александра, отказался следовать за своими убийцами. Тогда в ярости они забросали его копьями и, нанеся ему множество ран, бросили его. (17) Изранили они также и вьючных животных, чтобы они не могли идти дальше, и убили двух слуг, сопровождавших царя. (18) Совершив это преступление, чтобы скрыть следы своего бегства, Набарзан устремился в Гирканию, а Бесс с немногими всадниками - в Бактрию. Варвары, лишившись вождей, стали рассеиваться, кого куда влекла надежда или гнал страх. Только 500 всадников объединились, не зная, что лучше: сопротивляться или бежать.
(19) Александр, уловив колебание противников, послал вперед Никанора о частью конницы, чтобы помешать их бегству, сам же с остальными последовал за ними. Добрых 3 тысячи оказавших сопротивление было убито; остальной отряд, не причинив вреда, погнали, как скот, так как царь приказал воздерживаться от убийств. (20) Никто из пленных не мог показать повозку Дария. Отдельные воины пытались искать ее по каким-либо заметным признакам, но не осталось никакого следа от бегства царя. (21) За торопившимся Александром следовало едва-едва 3 тысячи всадников. А на медленно двигавшихся натыкались толпы рассеявшихся в бегстве. (22) Трудно-поверить, но пленных было больше, чем тех, кто мог их пленить: страх настолько затмил их рассудок, что они не замечали ни своего многолюдства, ни малочисленности неприятеля. (23) Между тем вьючные животные, которые везли повозку Дария, лишившись управления, сошли с пути остального войска и, продолжая блуждать на протяжении 4 стадиев, остановились в какой-то долине, изнемогая от жары и от ран. (24) Неподалеку был источник, к нему добрался по указанию местных жителей измученный жаждой македонец Полистрат и, когда стал пить, зачерпнув воду шлемом, заметил копья, торчащие из тел издыхающих животных. (25) Убедившись, что они воткнуты, но не вытащены - полуживого...[43]


[1] Во время восточного похода Грецией правил Антипатр, сподвижник и полководец Александра, назначенный наместником Македонии.
[2] Этот тактический замысел Дария III (см. также Arr, III. 16.1 — 2) в дальнейшем подтвердился лишь отчасти.
[3] Здесь, очевидно, ошибка, поскольку на самом деле Аравия должна быть с правой стороны.
[4] Кроме традиционных каналов для орошения полей, в частности, в подгорных зонах издавна использовались системы глубоких колодцев и подземных галерей, так называемые кяризы (канаты). Возможно, именно их имеет в виду Курций.
[5] Меннис — город в Вавилонии. Локализация затруднительна.
[6] Согласно Страбону (XVI. 1.15) и Плинию Старшему (NH. VI. 99), кроме упомянутого вавилонского асфальта–битума местным жителям был известен так называемый жидкий асфальт (природная нефть).
[7] Из многих легенд об основании Вавилона Курций придерживается версии Ктесия Книдского, согласно которому Бел основал крепость, а сама Семирамида — город (Diod, II. 7.5).
[8] Согласно Геродоту, длина оборонительных стен Вавилона составляла 480 стадиев, что составляет около 90 км. Диодор (I. 7.3) и Страбон (XVI. 1.5) называют иные цифры (360—365 стадиев=ок. 67 км и 385 стадиев==71 км). На самом деле периметр стен собственно Вавилона равнялся 8,15 км, а длина большой внешней стены, возведенной Навуходоносором II вокруг предместий Вавилона, составляла около 18 км.
[9] Югер — мера площади, равная 2534,4 м². У некоторых античных авторов, в том числе и у Курция, югер — мера длины, равная греческому плетру (30,085 м).
[10] У Геродота и Диодора дано другое описание построек Вавилона. Римский фут в качестве меры длины составлял 0,2963 м.
[11] Восходящее к Ктесию Книдскому и Бероссу предание о висячих садах Семирамиды — одном из так называемых «чудес света» — на самом деле не имеет отношения к исторической Семирамиде, жившей в IX в. до н. э. Они были построены лишь в VI в. до н. э. Навуходоносором II.
[12] По Диодору (XVII. 64.6), всадники получили по 6 мин, чужеземные всадники — 5 мин, пехотинцы–македоняне — по 2 мины, воины–чужеземцы — двухмесячное жалованье.
[13] Область Ситтакена располагалась между Вавилонией и Сузианой (Strabo, XI. 13.6). После походов Александра она стала называться Аполлониатидой, сохранив за собой статус сатрапии.
[14] Геродот (I. 188) сообщает, что кипяченую воду из этой реки всегда возили в серебряных сосудах за персидскими царями, а Кир II пил исключительно воду этой реки (ср.: Aelian. V. H. XII. 40).
[15] По Диодору (XVII. 6.1 — 2), было захвачено 40 тыс. талантов золота и серебра в слитках и 9 тыс. талантов чеканной монетой — дариками. Арриан (III. 16.7) сообщает о 50 тыс. талантах серебром и царским имуществе, Юстин (XI. 14.9) — лишь о 40 тыс. талантах.
[16] В оценке случившегося Курций солидарен с Диодором (XVII. 66.3 — 7). У Плутарха (Alex. 37; De fortuna. 329) эта сцена лишена каких–либо драматических подробностей.
[17] Во время войн диадохов, когда коалиция военачальников Александра во главе с Антигоном осадила Сузы, Ксенофил оказался верен Евмену, пытавшемуся сохранить единство бывшей мировой державы (Diod, XIX. 181).
[18] По версии Диодора (XVII. 67.1), к семье Дария, оставленной Александром в одном из царских дворцов в почетном плену в Сузах, были приставлены учителя греческого языка.
[19] В данном случае, естественно, это не река Тигр в Месопотамии. О Паситигре см. также у Диодора (XVII. 67.2), Страбона (XV. 3.6) и Арриана (III. 17.1).
[20] Уксии — племя Юго—Западного Ирана, обитавшее восточнее Сузианы. Арриан (III. 17.1) делит уксиев на равнинных и горных, причем горные уксии, в отличие от уксиев–земледельцев, никогда не были подвластны персидским царям, которые выплачивали им дань за право перехода через их земли.
[21] Технический военный термин, обозначавший особый вид боевого построения войска, применявшийся греками со времени Пелопоннесской войны. Это была штурмовая колонна, состоявшая из тесно сомкнутых рядов пехотинцев, находившихся под прикрытием щитов — она использовалась при штурме неприятельских укреплений для защиты от неприятельских стрел.
[22] В данном случае речь идет о хорошо укрепленном поселении горных уксиев, расположенном среди неприступных скал.
[23] С Курцием солидарен Диодор (XVII. 67.4 — 5). Лишь матери Дария III удалось спасти уксиев от гнева Александра. По мнению Арриана (III. 17.6), Александр почти без осложнений покорил горных уксиев.
[24] То есть Абулиту.
[25] Здесь у Курция географическая неточность: собственно Персия находится позади Сузских ворот — узкого прохода между землями уксиев и Персидой.
[26] Р. Аракс — совр. Бунд—Амир, Мед — совр. Польвар=Сивенд.
[27] Арриан (III. 18.4) называет их отдельно от стрелков и всадников.
[28] Диодор (XVII. 69.3) и Юстин (XI. 14.11 — 12) называют лишь 800 человек.
[29] то есть родом из Кум, греческой колонии в Италии на побережье Кампании.
[30] Созвездие Вергилий иначе называют Плеяды.
[31] О сожжении Персепольского дворца см. также у Диодора (XVII. 72.1 — 6), Арриана (III. 17.11 — 12) и Плутарха (Alex. 38).
[32] Здесь имеется в виду поход Ксеркса в Элладу в начале V в. до н. э. и прорытие канала на Афонском полуострове.
[33] Окончательно Персеполь и его округа приходят в запустение в эпоху арабского нашествия (VII в.).
[34] Мазей, военачальник Дария III, который после сдачи Вавилона получил от Александра должность сатрапа Вавилонии. Митрен — персидский начальник крепости в Сардах, сдавший ее без боя. Он был назначен Александром сатрапом еще не завоеванной Армении.
[35] Артабаз — наместник Дария III в Бактрии. О его дружбе с Филиппом, возможно, говорилось в несохранившихся книгах Курция.
[36] Набарзан — военачальник Дария III.
[37] Речь идет об упоминавшемся выше отряде греческих наемников.
[38] Указание на философское учение эпикурейцев.
[39] утверждение философского учения стоиков.
[40] здесь область между Персидой и Мидией.
[41] Согласно Юстину (XI. 15.1), это селение Тара (Фара) в Парфии.
[42] Двоеборцы — «сражающиеся обоими способами», то есть в пешем и конном строю. У Курция изобретение этого тактического приема приписывается Александру — однако он более поздний.
[43] Конец пятой книги в рукописях не сохранился. Следуя Плутарху (Alex. 43), можно восстановить содержание этого сюжета. Под шкурами обнаружили умирающего от множества ран Дария. Грек Полистрат принес ему воды. После этого царь персов сказал о том, что очень сожалеет, что не может отблагодарить Александра за доброту, проявленную по отношению к его матери, жене и детям. С этими словами он скончался.

Книга VI

Переводчик: 
Миронов И.А.

1. (1)[1] ... он бросился в самое опасное место и, перебив наиболее яростно сопротивляющихся, обратил большую часть врагов в бегство. (2) Победители побежали до тех пор, пока не завлекли увлеченных преследованием на равнину, многие из них погибли, но как только появилась возможность остановиться, битва продолжалась с переменным успехом. (3) Среди спартанцев выделялся их царь не только внешним видом и оружием, но и храбростью, в чем одном он был непобедим. (4) На него нападали со всех сторон, издали и вблизи, но он, обращая свое оружие к врагу, держался долго, одни стрелы отбивая щитом, от других увертываясь, пока не был ранен копьем в бедро; большая потеря крови вывела его из сражения. (5) Итак, воины, положив его на щит, быстро понесли его в лагерь; он с трудом переносил боль от своих ран. (6) Спартанцы, однако, не прекратили сражения, и, как только нашли более выгодное для себя, а не для противника место битвы, они, сомкнув ряды, приняли обрушившийся на них вражеский строй. (7) На памяти людей не было более отчаянного сражения. Войска двух стран, наиболее прославленных умением воевать, сражались с равным успехом. (8) Спартанцы вдохновлялись прежней воинской славой, македонцы - новой; те сражались за свободу, эти - за господство; спартанцам недоставало полководца, македонцам - простора для боя, (9) За этот один день переменчивый случай столько раз усиливал то страх; то надежды каждой стороны, что казалось, будто сама судьба пыталась уравновесить состязание сильнейших. (10) Но теснота места, на котором происходила битва, не позволяла сразиться всеми силами; наблюдало за боем народу больше, чем участвовало в нем, и те, кто были вне поля боя, попеременно криками поддерживали своих.
(11) Наконец строй лаконцев, едва удерживая скользкое от пота оружие, начал слабеть, и под натиском врага все открыто побежали.
(12) Победители преследовали рассеявшихся беглецов и, миновав пространство, прежде занятое лаконцами, стали преследовать самого Агиса. (13) Тот, увидев, что его люди бегут, а враг уже близко, велел спустить себя на землю. (14) Испытав, соответствует ли сила его тела мужеству духа, и найдя ее слабой, он опустился на колени, быстро надел свой шлем, укрылся щитом и стал потрясать копьем в правой руке, вызывая врага, который осмелился бы снять с лежащего доспехи. (15) Но никто не посмел схватиться с ним врукопашную. В него метали копья издали, он бросал их обратно во врагов, наконец, копье вонзилось в его обнаженную грудь. Когда его вытащили из раны, Агис, ослабев, слегка поддерживая голову щитом, затем, теряя одновременно кровь и дыхание, умирая, упал на, свое оружие. (16) В этой битве погибло 5300 спартанцев, а македонцев не больше тысячи, но почти никто не вернулся в лагерь без ран.
Эта победа сломила не только Спарту и ее союзников, но и всех ожидавших результатов войны. (17) Антипатра не обмануло, что слова поздравлявших его не соответствуют их чувствам, но, желая скорее закончить войну, он был вынужден поддаться этому обману, мысль о победе доставляла ему удовольствие, но он опасался завистников, ибо своей деятельностью превысил обязанности префекта. (18) Ведь Александр хотя и желал победы над врагом, был недоволен, что это успех Антипатра, и громко говорил об этом, считая, что слава другого наносит ущерб его собственной. (19) Поэтому Антипатр, хорошо зная характер царя, не осмелился сам распорядиться победой, но собрал совет греков, чтобы решить, что надо делать. (20) От этого совета спартанцы не добились ничего, кроме разрешения отправить к царю послов, а жители Тегеи, кроме зачинщиков, все получили прощение, ахейцы же и этолийцы должны были уплатить 120 талантов Мегалополю[2], который был осажден мятежниками. (21) Таков был исход войны, которая началась внезапно и закончилась даже раньше, чем Александр победил Дария при Арбелах.

2. (1) Едва отступили настоятельные заботы, как душа Александра, куда более стойкая на войне, чем на досуге и покое, стала добычей низменных страстей, и тот, кого не сломило оружие персов, был побежден пороками. Беспрерывные пиры, нездоровые до утра попойки и увеселения с толпами распутниц, всяческое погружение в чужеродные обычаи. (2) Перенимая их, будто они лучше родных, царь оскорблял чувства и взоры своих соплеменников, и многие из прежних друзей стали к нему враждебны. (3) Ибо людей, преданных родным обычаям, привыкших удовлетворять естественный голод простой и легко добываемой пищей, он натолкнул на чуждые им пороки покоренных племен. (4) Отсюда большое число заговоров против него, недовольство солдат, более свободное выражение взаимных жалоб; самого же Александра охватывал то гнев, то подозрения, вызванные беспричинным страхом, и другие подобные чувства, о которых будет сказано ниже. (5) Тратя дни и ночи в беспрерывных пирах, пресыщение от них он старался сменить развлечениями, но не довольствуясь артистами, толпу которых он привез из Греции, он заставлял пленных женщин петь свои песни, неблагозвучные и ненавистные для ушей иноземцев. (6) Среди этих женщин царь заметил одну, печальнее других, отказывавшуюся выходить вперед; она выделялась красотой, облагороженной еще и скромностью: опуская всегда глаза и закрывая, насколько можно, лицо, она внушала царю мысль,, что она высокого рода и что не должна была бы появляться на пирах. (7) На вопрос, кто она, женщина сказала, что внучка бывшего царя персов Оха, дочь его сына, и была женой Гистаспа. Гистасп этот был родственник Дария и командовал большой армией. (8) В душе царя еще держались остатки прежнего благородства: из уважения к судьбе женщины столь высокого рода и к славному имени Оха он не только освободил пленницу и возвратил) ей ее достояние, но и приказал разыскать ее мужа, чтобы вернуть ее супругу.
(9) На следующий же день он поручил Гефестиону собрать всех пленных во дворце. Здесь, выявив знатность каждого, он отделил благородных от черни. Таких оказалось тысяча человек, среди них был и брат Дария Оксатр, прославленный не столько своим происхождением, как качествами души. (10) 26 тысяч талантов составили первую добычу; из них 12 тысяч царь истратил на подарки солдатам; равная сумма денег была расхищена хранившими их. (11) Оксидат был персидским вельможей, но содержался в оковах, так как Дарий хотел его казнить. Александр, освободив его, назначил сатрапом в Мидии, а брата Дария принял в когорту своих друзей, сохранив ему все почести прежнего положения. (12) Оттуда царь отправился к парфянам, тогда малоизвестному народу, теперь же стоящему во главе всех народов за реками Тигр и Евфрат, до самого Красного моря. (13) Равнинную и плодородную часть этого пространства захватили скифы, до сих пор опасные соседи. Они живут в Европе и в Азии. Те, что живут за Боспором[3], считаются азиатами, а живущие в Европе распространились по области от левой границы Фракии до Борисфена[4] и оттуда до другой peки - Танаиса[5]. (14) Танаис протекает между Европой и Азией. Нет сомнения в том, что скифы, от которых произошли парфяне, пришли не от Боспора, но из области Европы. (15) Был в это время прославлен город Гекатомпил[6], основанный греками; там царь пробыл несколько дней, и туда свезли отовсюду провиант. Поэтому без всяких оснований распространились слухи, пущенные праздными солдатами, что царь, удовлетворенный достигнутым, решил теперь же вернуться в Македонию. (16) Солдаты как безумные бросаются к своим палаткам и начинают упаковывать свой багаж для похода; можно было подумать, что был дан сигнал собираться в путь. Крик солдат, разыскивающих своих товарищей по лагерю и грузящих повозки, достиг ушей царя. (17) Слуху этому способствовали греческие солдаты" отпущенные домой; и так как каждый греческий всадник получил по 6 тысяч денариев, остальные думали, что и для них при-ходит конец военной службы. (18) Встревоженный этим, как и следовало ожидать, царь, собиравшийся пройти еще до индов и до крайних стран Востока, собирает военачальников у себя в палатке и со слезами на глазах жалуется, что ему приходится в зените своей славы возвращаться на родину скорее побежденным, чем победителем. (19) И мешает ему не малодушие солдат, а зависть богов, вселивших внезапно в души храбрейших его людей тоску по родине, куда они вернулись бы немного; позже с еще большей славой. (20) Тогда полководцы, отвечая каждый за себя, стали предлагать свою помощь, требовать самых трудных дел, обещать повиновение солдат, лишь бы только Александр соблаговолил обратиться к ним с мягкой и подходящей к случаю речью. (21) Ведь солдаты никогда не падали духом и не отступали, если могли входновляться его бодростью и величием его духа. Царь сказал, что он так и сделает, пусть они только настроят солдат его слушать. Когда все было подготовлено, он приказал собрать войско и обратился к нему с такой речью.

3. (1) "Воины! Ничего удивительного, что при виде величия совершенных вами дел вас охватывает желание отдыха и пресыщенность славой. (2) Я не буду говорить об иллирийцах, трибаллах[7], Беотии, Фракии, Спарте, ахейцах, Пелопоннесе, которые были покорены как под моим собственным командованием, так и по моему приказанию и под моим руководством. (3) Далее, начав войну с Геллеспонта, мы вызволили из рабства у самовластного варварства Ионию и Эолиду, и теперь в нашей власти находятся Кария, Лидия, Каппадокия, Фригия, Паорлагония, Памфилия; Писидия, Киликия, Сирия, Финикия, Армения, Персида, мидийцы, Парфиена. (4) Я захватил больше стран, чем другие полководцы городов, и даже не знаю, не забыл ли я при перечислении некоторых из них из-за их множества. (5) Итак, если бы я был уверен, что наша власть в столь быстро завоеванных нами землях достаточно прочна, я сам, солдаты, даже пытайся вы удержать меня, вернулся бы к своим пенатам, к матери и сестрам, к согражданам, чтобы именно там вместе с вами насладиться завоеванной славой, где нас ожидают самые богатые награды наших побед: радость детей, жен и родителей, мир, отдых, прочное обладание тем, что принесла нам наша доблесть. (6) Но в новой и, сказать правду, непрочной империи, игу которой варвары покоряются с протестом, нужно, солдаты, время, чтобы они приучились к более мягкой власти и чтобы их грубый нрав смягчился. (7) Плодам тоже требуется определенное время, чтобы созреть, даже лишенные разума, они мягчеют каждый по своему закону. (8) Что же? Или вы думаете, что столько племен, привыкших к иным правам и власти, не связанных с нами ни религией, ни нравами, ни языком, стали нам покорны с того времени, как были разбиты нами в бою? Их сдерживает ваше оружие, а не их расположение; кто боится нас в нашем присутствии, станет врагом в наше отсутствие. Мы имеем дело о дикими зверями, хотя они и посажены в клетки, но их может смягчить не природа, а долгов время.
(9) Пока я говорю с вами, будто нашему оружию покорно все, что было под властью Дария, Набарзан захватил Гирканию, цареубийца Бесс не только владеет Бактрией, но и угрожает нам; согдийцы, дахи, массагеты, саки и инды еще независимы, и все они, завидев наши тылы, последуют за нами, ибо они все единоплеменники, мы же иноземцы. (10) Каждый охотнее повинуется своему правителю, даже если он внушает больший страх. Поэтому нам надо отказаться от того, чем овладели, или овладеть тем, чего мы еще не взяли. (11) Как врачи не оставляют в больном теле ничего, что может принести вред, так, воины, и мы отрежем все, что мешает нашей власти. Часто ничтожная искра вызывает большой пожар. Презирать врага небезопасно: на кого вы не обратите внимания, тому придадите больше силы. (12) И Дарий не по наследству получил власть над персами, но был подведен к трону Кира по милости евнуха Багоя[8], поэтому не думайте, что Бессу будет трудно захватить опустевший престол. (13) Мы, конечно, ошиблись бы, о воины, если бы победили Дария для того, чтобы передать власть его рабу[9], который решился на крайнее преступление, заключив в оковы своего царя, нуждающегося в помощи иноземцев, которую мы, победители, конечно, ему оказали бы, и, наконец, убил его, чтобы он не был спасен нами. (14) Неужели вы допускаете, чтобы страной правил тот, которого я; хочу как можно скорее видеть распятым на кресте в заслуженное наказание за нарушение клятв верности пред всеми царями и народами. (15) И, клянусь богами, если вы вдруг узнаете, что он же опустошает города Греции и Геллеспонт, как горька будет для вас мысль, что Бесс украл плоды вашей победы: тогда-то вы поспешите вернуть свое, тогда-то вы возьметесь за оружие. Но насколько лучше раздавить его, пока он напуган и едва владеет своим рассудком! (16) Нам, прошедшим через столько снегов, столько рек, преодолевшим столько горных вершин, предстоит еще четырехдневный поход. Ни море, заливающее волнами дорогу, не препятствует нашему пути, ни теснины Киликии; вся страна ровная и удобная для похода. (17) Мы стоим на самом пороге победы. Нам осталось победить нескольких беглецов, убивших своего господина. Это благородная задача, клянусь богами, и среди славнейших наших дел, переданных потомству, будет упоминаться, как вы отомстили убийцам вашего врага, Дария, ненависти к которому вы после его смерти больше не имели, как ни; одному бесчестному человеку вы не дали ускользнуть из ваших рук. (18) Когда это будет сделано, насколько послушнее станут персы, поняв, что вы ведете справедливые войны и что ваш гнев возбуждает не имя Бесса, а его преступления!"

4. (1) Солдаты встретили речь царя с большим энтузиазмом и закричали, чтобы он вел их, куда пожелает. (2) Не сдерживая их пыл, царь уже на третий день проник через Парфиену к границам Гиркании. Для защиты Парфиены от нападений варваров он оставил Кратера с отрядом Аминты и, кроме того, с 600 всадниками и столькими же лучниками. (3) Эригию же он велит вести обоз полевой дорогой, дав ему небольшой отряд. Сам со своей фалангой и конницей, пройдя 150 стадиев, стал лагерем в долине, подводящей к Гиркании. Там, есть роща с тенистыми и высокими деревьями, так как тучная почва долины орошается ручьями, стекающими с нависших скал. (4) У самого подножья гор появляется река Зиобет, которая течет на протяжении почти трех стадий в одном русле, но, натолкнувшись на скалу, прерывающую ее течение, делится на два потока. (5) Затем поток, ставший бурным от камней, которые он преодолевает, внезапно уходит под землю. Около 300 стадиев эта река течет скрытым путем, затем снова выходит на поверхность земли, словно рождаясь от другого источника, и прокладывает новое русло в полтора раза шире прежнего. (6) Оно доходит до 13 стадиев ширины, потом опять сужается в более тесных берегах и наконец впадает в другую реку, которая называется Ридагн. (7) Местные жители уверяли, что все брошенное в пещеру в верховье реки опять появляется в новом ее устье. Поэтому Александр приказывает бросить двух волов в реку там, где она уходит под землю, и люди, посланные выловить их, видели туши волов, выброшенные рекой, где она вновь выходит из-под земли.
(8) На четвертый день солдатам был дан отдых на этом месте; тут же царь получил письмо от Набарзана, захватившего вместе с Бессом Дария. В письме было сказано, что он не был врагом Дария, наоборот, он дал ему совет, который считал полезным, но за этот искренний совет чуть не был им казнен; (9) что Дарий, помышляя доверить охрану своей особы против всех законов и обычаев чужеземцам, отвергал преданность своих, которую они свято сохраняли своим владыкам в течение 230 лет. (10) Сам он, стоя на скользкой и опасной почве, принял меры, указанные необходимостью. Дарий тоже, убив Багоя, оправдывался перед своими людьми тем, что убил составлявшего заговор против него. (11) Для несчастных смертных нет ничего дороже жизни: из любви к ней он был вынужден на крайность, но он действовал больше по необходимости, чем по желанию. При общей беде у каждого своя судьба. (12) Если царь прикажет ему явиться к себе, он явится без страха; Он не боится, что такой великий царь нарушит данное им обещание; богов не может? обманывать бог. (13) Впрочем, если Александр сочтет его недостойным доверия, есть достаточно мест для изгнания. Какое место изберет себе храбрый человек, там и будет его родина. (14) Александр не колеблясь дал по обычаям персов обещание, что Набарзан. придя к нему, останется невредим.
Тем временем царь продолжал путь, построив войско плотным квадратным строем, изредка посылая разведчиков обследовать местность. (15) Впереди шли легковооруженные, за ними следовала фаланга, за пехотой шел обоз. Воинственность населения и природа этой труднопроходимой; страны держали в напряжении внимание царя. (16) Эта обширная равнина, доходя до Каспийского моря, вдается в него двумя отрогами, посередине слабовогнутый залив, похожий на рога молодого месяца, когда он еще не достиг своей полноты. (17) Слева находятся земли керкетов, моссинов и халибов, с другой стороны - левкосиров и амазонок; первые живут в направлении к западу, а последние - к северу. (18) В Каспийском море вода менее соленая, чем а других морях, и водятся змеи огромной длины, а рыбы отличаются цветом чешуи. Одни называют это море Каспийским, другие - Гирканским, есть и такие, которые считают, что в него впадает Меотийское болото и что вода в этом море не так солона, как в других, потому что она смягчается вливающейся в него водой из болот. (19) На севере вода заливает обширный берег и, широко разливаясь, образует огромное болото, но при другом состоянии воздуха снова возвращается в свои берега с такой же силой, с какой устремлялось вперед, и стране возвращает ее прежний вид. Некоторые думали, что это не Каспийское море, а сам Океан[10] пробивает себе дорогу из Индии в Гирканию, нагорье которой, как сказано выше, сменяется непрерывной плоской равниной.
(20) Оттуда царь продвинулся на 20 стадиев по почти непроходимой дороге, заросшей лесом; река и наводнения мешали ему в пути; но, не встречая врагов, он проникает до отдаленных мест. (21) Кроме другого продовольствия, которым эта страна изобилует, здесь много плодовых деревьев и почва очень. хороша для винограда. (22) Здесь много деревьев, напоминающих дуб, на листьях которого обильно выступает мед, но если жители не соберут его до восхода солнца, мед пропадает от первого тепла.
(23) Отсюда Александр продвинулся еще на 30 стадиев и встретил Фратаферна, сдавшегося ему вместе с бежавшими после смерти Дария; благосклонно приняв их, царь подошел к городу Арвы[11]. (24) Здесь он соединился с Кратером и Эригием; они провели с собой Фрадата, главу племени тапуров; его Александр также принял милостиво, и это служило для многих примером милосердия царя. (25) Затем он назначил сатрапом Гиркании Манапа; он был изгнанником при царе Охе и пришел тогда к Филиппу; власть над племенем тапуров[12] Александр возвратил Фрадату.

5. (1) Царь вступил уже в крайние районы Гиркании, когда Артабаз, бывший, как мы уже сказали, очень преданным Дарию, встретил его со своими детьми, родными Дария и небольшим отрядом греческих солдат. (2) Царь дал прибывшему правую руку; ибо он был гостем Филиппа во время своего изгнания в царствование Оха, но верность своему царю, которую он сохранил до конца, была для того важнее уз гостеприимства. (3) Итак, ласково принятый, он сказал: "Я молю богов, о царь, чтобы ты наслаждался вечным счастьем, я же, счастливый во всем другом, скорблю только о том, что из-за глубокой старости не смогу долго пользоваться твоей добротой". (4) Ему шел 95-й год. 9 юношей, все сыновья одной матери, сопровождали отца. Артабаз подвел их к руке царя, моля богов, чтобы они жили, пока будут полезны Александру. (5) Царь обычно совершал; путь пешком, но теперь приказал подать лошадей себе и Артабазу, чтобы старик не стеснялся ехать верхом, если он пойдет пешком. (6) Когда затем был раскинут лагерь, царь приказал собрать греков, приведенных Артабазом. Но они ответили, что если не будет предоставлена безопасность лаконцам, а также и синопцам[13], они сами решат, что им делать. (7) Они были послами от лаконцев у Дария, и после его поражения присоединились к греческим наемникам, служившим у персов. (8) Царь, не дав им никаких обещаний, приказал прийти к нему и услышать от него самого решение своей судьбы. После долгих колебаний и обсуждений они наконец обещали прийти. (9) Но афинянин Демократ, постоянно решительно выступавший против власти македонцев, отчаявшись получить прощение, пронзает себя мечом. Остальные, как решили, сдаются на милость Александра. (10) Их было всего 1500 солдат и, кроме того, 90 посланных к Дарию. Солдаты были причислены к запасным; частям, остальные отпущены домой, кроме лаконцев, которых царь отдал под стражу.
(11) У границ Гиркании обитало племя мардов, с грубым образом жизни, привыкшие к разбоям. Только они не прислали послов и, казалось, не собирались подчиниться. Поэтому царь, раздраженный тем, что какой-то народ может лишить его славы "непобедимого", оставив обоз под охраной, выступил против них с отрядом непобедимых. (12) Он совершил переход ночью и на рассвете увидел врага; произошла скорее свалка, чем сражение. Выбитые с занятых ими холмов, варвары обратились в бегство, были захвачены и ближайшие села, покинутые жителями. (13) Но проникнуть во внутреннюю часты этой страны нельзя было без, большого напряжения для войска; путь преграждали горные хребты, густые леса и неприступные скалы; а ровные места варвары загородили по новому способу. (14) А именно: они нарочно сажают деревья как можно чаще; пока ветви деревьев еще нежны, их сгибают руками, сплетают вместе и втыкают в землю; тогда, как бы от другого корня, вырастают более толстые стволы. (15) И они не дают деревьям, расти, как угодно природе, но как бы связывают их вместе. Когда на деревьях бывает много листвы, они совершенно закрывают землю, и тогда переплетение ветвей сплошной стеной преграждает путь. (16) Единственное, что можно было сделать, - это прорубить в них проход, но и это был тяжелый труд; от частых узлов стволы твердели, а сплетенные ветви деревьев, подобные висячим обручам, из-за своей гибкости, не поддавались топору. (17) Жители этой страны, привыкшие, подобно зверям, проползать под ветвями, тоже вступили в лес и из укрытия метали во врагов стрелы.
Александр, выследив, подобно охотнику, их тайные убежища,, перебивает многих из них и наконец велит солдатам окружить заросли и ворваться в них, где только есть проход. (18) Но, не зная местности, многие заблудились, и некоторые были взяты в плен; вместе с ними конь царя, Букефал, которого Александр ценил больше других коней. Он никому не давал садиться на себя, а когда садился царь, он сам опускался на колени, ожидая всадника, будто понимал, кого везет. (19) Царь, поддавшись больше; чем следовало, гневу и скорби, приказывает найти коня и передать через переводчика, что если конь не будет возвращен, никто из них не останется в живых. Устрашенные этой угрозой, враги вместе с другими дарами привели и коня. (20) Но не смягчившись даже этим, царь велит вырубить заросли и землей с гор заровнять равнину, загороженную ветвями. (21) Дело успешно продвигалось вперед, и варвары, отчаявшись удержать захваченное ими пространство, сдались. Царь, взяв заложников, приказал отдать это племя под власть Фрадата. На пятый день он возвращается в свой лагерь. (22) Затем он отпустил Артабаза домой с двойными почестями против тех, которые оказывал ему Дарий. Вскоре подошли к городу Гиркании[14], где был дворец Дария. Здесь Набарзан, получив обещание безопасности, встретил его с обильными дарами. (23) Среди них был Багой, юноша-евнух в расцвете юности и красоты, которого любил Дарий, вскоре полюбил его и Александр, он пощадил и Набарзана главным образом по просьбе этого юноши.
(24) Как было сказано выше, с Гирканией граничило племя амазонок, населяющих поля Темискиры вдоль реки Термодонта. У них была царица Талестрис, правившая всеми живущими между Кавказом и рекой Фасис[15]. (25) Желая видеть царя, она выступила за пределы своего царства и с недалекого уже расстояния послала Александру известие," что прибыла царица, страстно желающая видеть его и познакомиться с ним. (26) Она сейчас же получила позволение прибыть. Приказав остальной части своей свиты остановиться и ждать ее, она приблизилась в сопровождении 300 женщин; увидев царя, она соскочила с коня, держа в правой руке 2 пики. (27) Одежда амазонок не полностью покрывает тело; левая половина груди обнажена; все остальное закрыто, но одежда, подол которой они связывают узлом, не опускается ниже колен. (28) Они оставляют только одну грудь, которой кормят детей женского пола, правую же грудь они выжигают, чтобы было удобнее натягивать лук и бросать копье. (29) Без всякого страха Талестрис смотрела на царя, внимательно изучая его внешний вид, совсем не соответствовавший его славе; ибо все варвары чувствуют уважение к величественной внешности и думают, что на великие дела способны только люди, от природы имеющие внушительный вид. (30) На вопрос, не желает ли она просить о чем-нибудь царя, она, не колеблясь, призналась, что хочет иметь от него детей, ибо она достойна того, чтобы наследники царя были ее детьми: ребенка женского пола она оставит у себя, мужского - отдаст отцу. (31) Александр спросил ее, не хочет ли она сражаться на его стороне, но она, оправдываясь тем, что не оставила охраны для своего царства, настойчиво просила, чтобы Александр не обманул ее надежд. (32) Страсть женщины, более желавшей любви, чем царь, заставила его задержаться на несколько дней. В угоду ей было затрачено 13 дней. Затем она отправилась в свое царство, а Александр - в Парфиену.

6. (1) Здесь он открыто дал волю своим страстям, и сменил умеренность и сдержанность, прекрасные качества при высоком его положении, на высокомерие и распутство. (2), Обычаи своей родины, умеренность македонских царей и их гражданский облик он считал неподходящими для своего величия, равного величию персидских царей, и соперничал по своей власти с богами. (3) Он требовал, чтобы победители стольких народов, приветствуя его, падали ниц, постепенно приучая их к обязанностям рабов, обращаясь с ними, как с пленниками. (4) Итак, он надел на голову пурпурную о белым диадему, какую носил Дарий, оделся в наряды персов, не боясь дурного предзнаменования от того, что заменяет знаки отличия победителя на одежду побежденного. (5) Он говорил, что носит персидские доспехи, но вместе с ними перенял и персидские обычаи, а за великолепием одежды последовало и высокомерие духа. (6) Письма, посылавшиеся в Европу, он запечатывал своим прежним перстнем, а те, которые отправлял в Азию, - перстнем Дария, но было очевидно, что один человек не может охватить судьбы двоих. (7) Мало того, он одел своих друзей и всадников (ибо они первенствовали в войсках) против их воли в персидские одежды, и те не решались протестовать. (8) В его дворце было 360 наложниц, как и у Дария, окруженных толпами евнухов, также привыкших испытывать женскую долю.
(9) Все это в соединении с роскошью и чужеземными привычками вызывало открытое недовольство неискушенных в разврате старых воинов Филиппа, и во всем лагере были одни думы и речи, что с победой они потеряли больше, чем захватили на войне; (10) что, покорившись чужеземным обычаям, они сами оказались побежденными. С какими, наконец, глазами явятся они домой, как бы в одежде пленников. Им стыдно за себя; а царь их, более похожий на побежденного, чем на победителя, из македонского повелителя превратился в сатрапа Дария. (11); И царь, понимая, что он глубоко оскорбил своих' друзей и солдат, старался вернуть себе их преданность щедрыми подарками. Но я думаю, что ненавистна свободным людям цена рабства. (12) Итак, чтобы дело не дошло до мятежа, бездействие солдат надо было прервать войной, поводов к которой, кстати, становилось все больше. (13) Ибо Бесс, облачившись по-царски, приказал называть себя Артаксерксом и собирал скифов и другие народы, жившие по реке Танаис. Об этом сообщил Сатибарзан, принятый Александром на милость и сделанный им сатрапом той же области, которой он раньше управлял. (14) И так как армия, перегруженная трофеями и предметами роскоши, не могла быстро двигаться, он приказал собрать в одно место сначала его вещи, а затем вещи всех солдат, кроме самого необходимого. (15) Нагруженные добычей повозки они свезли на обширную равнину. Когда все ожидали дальнейших приказов царя, он велел увести животных, а все остальное сжечь и первый поднес зажженный факел к своим вещам. (16) Сожжены были самими владельцами сокровища, ради которых люди часто гасили пожары, чтобы вынести их невредимыми из вражеских городов. И никто не посмел оплакивать цену своей крови, раз тот же огонь пожрал и богатства царя. (17) Затем короткая речь успокоила их горе, и они с готовностью к службе и ко всему на свете радовались, что потеряли лишний груз, а не, свою выучку. (18) Итак, они отправились в Бактрийскую землю.
Внезапная смерть Никанора, сына Пармениона, вызвала всеобщую скорбь. (19) Царь, опечаленный больше всех, очень хотел задержаться и присутствовать на похоронах, но нужда в припасах заставляла его торопиться; оставлен был Филот с 2600 человек для отдания почестей брату, а царь поспешил навстречу Бессу. (20) В пути ему вручили письма от ближайших сатрапов, из которых он узнал, что Бесс с войском выступил против него и еще что Сатибарзан, которого он сделал сатрапом ариев, ему изменил. (21) Поэтому, хотя он и шел против Бесса, он решил сначала) расправиться с Сатибарзаном. Он берет с собой легковооруженных и конницу и, пройдя форсированным маршем всю ночь, неожиданно наступает на врага. (22) Узнав о появлении Александра, Сатибарзан с 2 тысячами всадников - нельзя было собрать больше - бежал в Бактрию, остальные заняли соседние горы. (23) Там есть скала[16], очень крутая с запада, но более пологая с востока, с густой зарослью леса; на ней есть неиссякаемый источник с обильно текущей водой. (24) Окружность скалы составляет 32 стадия. На ее вершине - травянистый луг. Здесь враги разместили множество тех, кто не принимал участия в сражении; сами же загородили подход к скале стволами деревьев и камнями. Всего было 13 тысяч вооруженных воинов. (25) Оставив Кратера для их осады, Александр поспешил в погоню за Сатибарзаном.
Но, узнав, что варвар находится далеко, он вернулся штурмовать занявших гору. (26) Прежде всего он приказал расчистить места, где только можно подняться, но затем, натолкнувшись на неприступные скалы и откосы, он признал борьбу с природой бесполезной. (27) Александр, любивший преодолевать препятствия, поскольку идти вперед было трудно, а возвращаться опасно, пробовал то одно, то другое, как всегда бывает, когда не удовлетворяет ни одно решение. В таком его затруднении, когда разум был бессилен, ему внезапно помогло счастье. (28) Поднялся сильный западный ветер, а солдаты нарубили уже много деревьев, чтобы по ним взобраться на скалу. (29) Эти деревья, нагретые солнцем, накалились и вспыхнули, и Александр приказывает рубить еще деревья и поддерживать огонь. Сложенные кучей деревья быстро достигают высоты скалы. (30) Поднесенный с разных сторон огонь охватил весь костер. Ветер погнал пламя в лицо неприятелю, и огромные клубы дыма закрыли; небо, как тучей. (31) Леса загудели от огня, и даже то, что солдаты не поджигали, загорелось само и поджигало все, что поблизости. Варвары пытались убежать от мучительной смерти туда, где затухал огонь, на где не было пламени, там их поджидали враги. (32) И они погибали по-разному: частью в самом огне, некоторые прыгали со скалы, другие бросались навстречу врагам, немногие попали в плен полуобгорелыми.
(33) Оттуда Александр вернулся к Кратеру, осаждавшему Артакакну[17]. Тот, подготовив все, что нужно, ожидал царя, чтобы предоставить, как и следовало, славу взятия города ему. (34) Александр приказывает придвинуть осадные башни; варвары, устрашенные их видом, протягивая со стен города руки ладонями вверх, молят царя обратить свой гнев на зачинщика мятежа, Сатибарзана, а их, сдающихся; на его милость, пощадить. Царь простил их и не только снял осаду, но и вернул жителям все их имущество. (35) Когда он ушел от этого города, подошло подкрепление: Зоил привел 500 солдат из Греции, Антипатр прислал 3 тысячи из Иллирии, с Филиппом прибыло 130 фессалийских всадников, из Лидии - 2600 воинов-чужеземцев и 300 всадников того же племени. (36) Приняв эти новые силы, царь вступил в страну воинственного племени дрангов[18]. Их сатрапом был Барзаент, соучастник Бесса в преступлении против своего царя; боясь заслуженного наказания, он бежал в Индию.

7. (1) Царь стоял лагерем уже девятый день, не только в безопасности от вражеских сил, но и непобедимый, как вдруг подвергся опасности от внутреннего врага. (2) Димн, человек среднего положения и веса среди приближенных царю, пылал любовью к распутному юноше Никомаху, состоявшему с ним в связи. (3) И вот он, судя по выражению лица, сильно потрясенный, удалив свидетелей, заходит с юношей в храм; (4) и, начав с того, что сообщит нечто весьма секретное и заинтересован этим, требует во имя взаимной их любви принести клятву, что доверенное ему он покроет молчанием. (5) Никомах, полагая, что тот не скажет ничего такого, молчание о чем было бы преступно, клянется всеми богами. (6) Тогда Димн открывает ему, что составлен заговор убить на третий день царя и что он сам участвует в этом заговоре вместе со смелыми и выдающимися мужами. (7) Юноша, услышав это, стал упорно отрицать, что дал клятву участвовать в таком преступлении, и сказал, что никакая клятва не заставит его умолчать о таком преступлении. (8) Димн, обезумев от любви и страха, схватил юношу за руку и, рыдая, стал умолять его принять участие в заговоре; (9) а если он не может, то по крайней мере не выдавать его: ведь он доказал свою любовь к нему, кроме всего другого, тем, что, не испытав его верности, доверил ему свою жизнь. (10) Наконец Димн стал воздействовать на юношу, продолжавшего с негодованием отказываться, страхом, говоря, что заговорщики начнут свое славное дело с его убийства. (11) Затем он старался повлиять на юношу, отвращающегося от такого преступления, то называя Никомаха трусливой женщиной, то предателем своего любовника, то давая ему большие обещания, вплоть до царской власти. (12) Наконец, приставляя обнаженный меч то к горлу Никомаха, то к своему, умоляя и вместе с тем угрожая, Димн добился обещания не только молчать, но и поддержать дело заговорщиков. (13) Однако весьма твердый духом, и будь он целомудрен, достойный юноша не изменил своего прежнего решения, а только притворился, что из-за любви к Димну не может ему отказать. (14) Он стал расспрашивать Димна, с кем он вступил в сообщество; большое, мол, значение имеет, какие люди приложат руки к столь славному делу. (15) Димн, помраченный любовью и преступлением, стал благодарить юношу и поздравлять с тем, что, проявив мужество, он решил присоединиться к Деметрию, одному из телохранителей, Певколаю и Никанору; к ним он прибавил имена Афобета, Иолая, Диоксена, Археполиса и Аминты.
(16) Когда Димн отпустил его, Никомах сообщил все, что узнал, своему брату по имени Кебалин. Братья условились, что Никомах остается в палатке, ибо, если он, никогда не приближавшийся к царю, войдет в его шатер, заговорщики поймут, что они преданы. (17) Кебалин же встал у входа в царский шатер, подходить ближе ему не было позволено, поджидая кого-нибудь из своих друзей из первой когорты, чтобы тот провел его к царю. (18) Случилось так, что, когда все разошлись, один Филот, сын Пармениона, по какой-то причине задержался у царя. Ему-то Кебалин, путаясь в словах от сильного волнения, сообщает о том, что узнал от брата, и просит немедленно доложить царю. (19) Филот, похвалив его, сейчас же идет к Александру, но в долгом разговоре с ним о других делах ничего не говорит ему о том, что узнал от Кебалина. (20) Вечером Кебалин, встретив Филота у царского шатра, спрашивает, исполнил ли он его поручение. Филот сослался на то, что царю некогда было разговаривать с ним, и ушел. (21) На следующий день, когда Филот шел к царю, Кебалин появляется перед ним и напоминает о сообщенном накануне деле. Тот отвечает, что помнит о нем: но и тогда не сообщает царю того, о чем слышал. (22) Филот начал внушать Кебалину подозрение, и, считая невозможным откладывать, он сообщает о задуманном преступлении благородному юноше по имени Метрон, ведавшему складом оружия. (23) Тот, спрятав Кебалина на складе оружия, сейчас же поспешил к отдыхающему в то время царю и рассказал ему все, что сообщил Кебалин.
(24) Царь, послав своих телохранителей арестовать Димна, сам пошел на склад оружия. Там Кебалин, полный радости воскликнул: "Я вижу тебя целым и невредимым, спасенным от рук нечестивцев". (25) Александр, расспросив его обо всем, узнал все подробности. Далее царь спросил, когда именно Никомах дал Кебалину эти сведения. (26) Когда тот признался, что идет уже третий день, он счел такую задержку подозрительной и приказал заковать Кебалина в цепи. (27), Но Кебалин начал кричать, что сразу же, как узнал о заговоре, побежал к Филоту, пусть царь у него спросит. (28) Царь продолжал допрашивать Кебалина, искал ли он Филота, настаивал ли, чтобы тот пошел к нему, и так как Кебалин неизменно подтверждал то, что уже сказал, Александр, воздев руки к небу и со слезами на глазах, стал жаловаться, что так отблагодарил его когда-то ближайший друг. (29) Тем временем Димн, догадавшись, зачем требует его царь, тяжело поранил себя бывшим при нем случайно мечом, но был схвачен подбегавшей стражей и отнесен в царский шатер. (30) Царь, смотря ему в глаза, спросил: "Какое преступление задумал я против тебя, Димн, что ты счел Филота более достойным править Македонией, чем меня?" Но Димн уже не мог говорить: простонав и отвернувшись от царя, он теряет сознание и умирает.
(31) Царь, призвав Филота к себе в шатер, сказал: "Кебалин заслуживает крайнего наказания, если он два дня скрывал заговор против моей жизни, но он утверждает, что в этом виновен ты, Филот, так как он немедленно сообщил тебе о полученных им сведениях. (32) Чем теснее наша с тобой дружба, тем более преступно твое укрывательство, и я признаю, что оно подходило бы больше Кебалину, чем Филоту. У тебя благосклонный судья, если еще может быть опровергнуто то, чего не следовало делать". (33) На это Филот, совершенно не смутившись, если судить по его лицу, ответил, что Кебалин действительно сообщил ему слова развратника, но он не придал им значения, опасаясь, что вызовет у других смех, если будет рассказывать о ссорах между влюбленными; (34) но раз Димн покончил с собой, конечно, не следует молчать, что бы это ни было. Затем, обняв царя, он стал умолять, чтобы он судил о нем по прошлому, а не по его ошибке, состоящей в умолчании, а не в действии. (35) Мне трудно сказать, поверил ли ему царь или затаил свой гнев в глубине души; но он дал ему правую руку в залог возобновления дружбы и сказал, что ему действительно кажется, что Филот пренебрег доносом, а не скрыл его умышленно.

8. (1) Затем, на совещании своих друзей, на которое Филот не был приглашен, царь велит привести Никомаха. Юноша повторил дословно то, о чем раньше донес царю его брат. (2) Кратер, будучи дороже царю многих друзей, из соперничества недолюбливал Филота. (3) Кроме того, он знал, что Филот часто докучал Александру восхвалением своей доблести и своих заслуг и этим внушал подозрения если не в преступлении, то в высокомерии. (4) Думая, что не представится более удобного случая уничтожить соперника, Кратер, скрыв свою ненависть под видом преданности царю, сказал следующее: "О если бы ты в самом начале этого дела посоветовался с нами! (5) Мы убедили бы тебя, если бы ты хотел простить Филота, лучше не напоминать ему, сколь он тебе обязан, чем заставить его в смертельном страхе думать больше о своей опасности, чем о твоей доброте. Он ведь всегда сможет составить заговор против тебя, а ты не всегда сможешь прощать его. (6) Ты не имеешь оснований думать, что человек, зашедший так далеко, переменится, получив твое прощение. Он знает, что злоупотребившие милосердием не могут больше надеяться на него. (7) Но даже если он сам, побежденный твоей добротой, захочет успокоиться, я знаю, что его отец, Парменион, стоящий во главе столь большой армии и в связи с давним влиянием у своих солдат занимающий положение, немногим уступающее твоему, не отнесется равнодушно к тому, что жизнью своего сына он будет обязан тебе. (8) Некоторые благодеяния нам ненавистны. Человеку стыдно сознаться, что он заслужил смерть. Филот предпочтет делать вид, что получил от тебя оскорбление, а не пощаду. Знай, что тебе придется бороться с этими людьми за свою жизнь. (9) А у тебя еще достаточно врагов, которых мы готовы преследовать. Берегись врагов в своей среде. Если ты справишься, с ними, я не боюсь ничего извне".
(10) Так говорил Кратер. И другие не сомневались, что Филот не скрыл бы данные о заговоре, если бы не был его главою или участником. Ибо какой верный человек с добрыми намерениями, уже не говоря друг, но даже последний простолюдин, услышав то, что было сказано Филоту, не поторопился бы сообщить об этом царю! (11) А сын Пармениона, начальник конницы, поверенный всех тайн царя, не был, побужден даже примером Кебалина, сообщившего ему слышанное от брата! Он солгал, будто бы царю некогда разговаривать с ним, чтобы Кебалин не искал другого посредника. (12) Никомах, связанный даже клятвой богам, поспешил облегчить свою совесть, Филот же, проведя целый день в веселье и развлечениях, не смог вставить в свои пустые разговоры несколько слов, важных для жизни царя. (13) Он говорит, что не поверил сообщению двух простых юношей. Почему же он медлил два дня, будто поверил им? Надо было удалить Кебалина, если Филот не верил его сообщению. (14) Нужно быть очень смелым, когда подвергаешься опасности сам, но если что-либо грозит благу царя, нужно быть настороженным и выслушивать даже приносящих пустые сведения. (15) Итак, все решают назначить над Филотом следствие, чтобы он назвал остальных участников заговора. Царь отпускает всех, приказав молчать о результатах совещания.
Затем он велит объявить на следующий день поход, чтобы ничем не выдать принятого решения. (16) Филот был даже приглашен на свой последний пир, и царь имел силу духа не только пировать, но и дружески разговаривать с человеком, которого осудил на смерть. (17) Затем, во время второй смены караула, огни были погашены, и в царский шатер вошло несколько человек из числа друзей царя: Гефестион. Кратер, Кен и Эригий, а из телохранителей Пердикка и Леоннат. Они приказали караулу, охраняющему шатер, оставаться на страже с оружием в руках. (18) У всех выходов из лагеря стояли воины; всадникам также было приказано занять дороги, чтобы никто не мог тайно отправиться к Пармениону, управляющему тогда Мидией и имевшему большие вооруженные силы. (19) Атаррий же вошел в шатер царя с 300 вооруженными солдатами. Ему дается 10 помощников и при каждом по 10 вооруженных воинов. (20) Они были посланы захватить остальных участников заговора. Атаррий с 300 воинов был послан за Филотом и стал ломать запертый вход в его жилище с помощью полсотни храбрейших своих молодцов, остальных он расставил вокруг дома, чтобы Филот не мог уйти через тайный ход. (21) Филот, в сознании своей безопасности или от большой усталости, крепко спал: Атаррий схватил его еще сонного. (22) Когда он полностью пробудился и был закован в цепи, он сказал: "Жестокость врагов моих победила, о царь, твое милосердие!" И пока его с закрытой головой вели к шатру царя, он не сказал больше ни слова. (23) На другой день царь приказал всем собраться с оружием в руках. Собралось около 6 тысяч солдат, кроме того, толпа маркитантов и обозной прислуги наполнила царский шатер. (24) Вооруженные воины закрывали собой Филота, чтобы толпа не увидела его, пока царь не обратится с речью к солдатам. (25) По древним обычаям Македонии, приговор по уголовным преступлениям выносило войско, в мирное время это было право народа и власть царей не имела значения, если раньше не выявилось мнение масс. (26) Итак, сначала принесли тело Димна, но большинство собравшихся не знало, что он сделал и каким образом погиб.

9. (1) После этого Александр вышел к собравшимся с выражением душевной скорби на лице. Печаль его друзей также делала ожидание напряженным. (2) Царь долгое время молчал, опустив глаза, с видом человека, потрясенного горем. Наконец он обрел силу духа и сказал: "Я едва не был вырван из вашего круга, о воины, преступлением немногих заговорщиков и остался жив по промыслу и милосердию богов. Смотря на ваше почетное собрание, я вынужден особенно гневаться на предателей, ибо первая и даже единственная отрада моей жизни в том, что я еще могу воздать благодарность стольким храбрым мужам, оказавшим мне величайшие услуги". (3) Его слова были прерваны гулом воинов, и у всех на глазах выступили слезы. Тогда царь продолжал: "Насколько же больше, я взволную ваши души, если назову зачинщиков столь великого преступления. Я все еще опасаюсь упоминать их и не называю их имена, будто это может их спасти. (4) Но память о прежнем моем расположении к ним нужно преодолеть и раскрыть перед вами заговор бесчестных людей. Ибо как можно умолчать о столь великом нечестии? Парменион, при своем возрасте, получивший так много милостей от меня и моего отца, старейший из наших друзей, стал во главе такого преступления. (5) Его орудие - Филот сплотил против моей жизни Певколая и Деметрия и того Димна, тело которого вы видите перед собой, и других, пораженных таким же безумием".
(6) Со всех сторон раздались крики негодования и скорби, как всегда бывает в толпе, и особенно у солдат, если они, возбуждены усердием или гневом. (7) Затем приводят Никомаха, Кебалина и Метрона, и они повторяют то, что каждый из них сообщал. Но никто из них не назвал среди заговорщиков Филота. Итак, солдаты, подавив свое негодование, молча выслушали слова доносчиков. (8) Тогда царь продолжал так: "Что же вы скажете о человеке, скрывшем сделанное ему сообщение о столь важном деле? Смерть Димна показывает, что оно не было напрасным. (9) Кебалин не побоялся пыток, принеся непроверенные известия, а Метрон так торопился облегчить свою душу, что пробился даже туда, где я мылся. (10) Один Филот ничего не боялся и ничему не верил. Какая сила духа! Взволнует ли такого человека опасность, грозящая царю? Изменится ли он в лице, выслушает ли внимательно вестника столь тревожных событий? (11) Несомненно, его молчание скрывает преступные замыслы; страстная жажда царской власти толкнула его на величайшее нечестье. Его отец правит Мидией; сам он имеет благодаря мне большое влияние среди, моих полководцев, но домогается большего, чем может охватить. (12) Он смеется даже над моей бездетностью[19]. Но ошибается Филот, ибо вы мои дети, родичи и кровные братья; с вами и я не могу быть одинок".
(13) Затем царь прочитал перехваченное письмо Пармениона к его сыновьям Никанору и Филоту, не дававшее, однако, повода к более серьезным подозрениям. (14) Именно в нем было сказано: "Сначала позаботьтесь о себе, затем о своих; так мы достигнем желаемого". (15) И царь добавил, что это написано так, что если попадет к сыновьям, будет понято правильно, а если будет перехвачено, введет неосведомленных людей в заблуждение. (16) Затем он продолжал? "Но могут сказать, что Димн, перечисляя всех заговорщиков, не назвал Филота. Это, однако, признак не его невиновности, но его силы, ибо настолько боялись его даже те, кто мог его выдать, что, признавшись сами, не упомянули о нем. Да и вся его жизнь выдает его. (17) Он присоединился как друг и союзник к Аминте, моему родственнику, составившему в Македонии бесчестный заговор против меня, он выдал сестру замуж за злейшего моего врага Аттала. (18) Когда я написал ему по праву столь близкой дружбы о данном мне оракуле Юпитера-Аммона, он имел дерзость ответить, что поздравляет меня с принятием в сонм богов, но жалеет тех, кому придется жить под властью превысившего удел человека. (19) Это признаки того, что душа его давно отдалилась от меня и завидует моей, славе. Но все это, о воины, пока было можно, я скрывал в душе. Мне казалось, что я оторву кусок своей плоти, если перестану ценить тех, на' кого возлагал столько надежд. (20) Но теперь требуют наказания уже не дерзкие речи: дерзость перешла со слов на мечи. Мечи же, если вы верите мне, Филот отточил против меня, и если он сам довел до этого, куда же мне обратиться^ о воины? Кому доверить свою жизнь? (21) И я поставил его во главе конницы, лучшей части моей армии, состоящей из самых знатных юношей, я доверил его попечению мою жизнь, надежды, победу. (22) Его отца я поднял на такую же высоту, на какую вы подняли меня. Я отдал под его власть Мидию, богаче которой нет другой страны, и много тысяч сограждан и союзников. Но там, где я искал помощи, возникла опасность. (23) Насколько лучше для меня было бы пасть в сражении добычей врага, а не жертвой своего соплеменника! Теперь, избегнув опасностей, которых я боялся, я встретился с такими, которых не должен был бояться. (24) Вы обычно просите меня, воины, беречь свою жизнь. И вы можете сохранить мне ее, посоветовать, что мне делать. К вам и вашему оружию прибегаю я за спасением; я не хочу жить против вашей воли, если же вы хотите этого, то я должен быть отомщен".
(25) Затем он велит вывести Филота со связанными за спиной руками и покрытого изношенным плащом. Было видно, что люди тронуты жалким видом того, на кого так недавно смотрели с завистью. (26) Только вчера видели его командиром конницы, знали, что он был на пиру у царя, и вдруг увидели его не только обвиненным, но и осужденным, и даже связанным. (27) Вспомнили также судьбу Пармениона, столь славного полководца, уважаемого гражданина, который, потеряв двоих сыновей, Гектора и Никанора, заочно будет судим вместе с последним сыном, сохраненным ему судьбой. (28) Но вот Аминта, один из полководцев царя, вновь; возбудил собрание, склонное к милосердию, резким выступлением против Филота. Он сказал, что их предали варварам, что никто не вернется на родину к своей жене и родным, но что, подобно телу, лишенному головы, жизни, имени, они будут игралищем в руках своих врагов в чужой стране. (29) Речь Аминты была не так приятна царю, как тот надеялся, ибо, напомнив солдатам об их семьях, и родной стране, он сделал их менее усердными к совершению предстоящих подвигов.
(30) Затем Кен, хотя и был женат на сестре Филота, обвинял его сильнее всех остальных, крича, что он предатель царя, страны, войска, и, схватив лежащий у ног камень, собрался бросить в него, чтобы, как думали многие, спасти его от пыток. (31) Но царь удержал его руку, сказав, что надо дать обвиняемому возможность высказаться и что он не позволит судить его по-другому. (32) Но Филот, когда ему приказали говорить, то ли подавленный сознанием своей вины, то ли пораженный угрожающей ему опасностью, не осмелился ни поднять глаз, ни открыть рта. (33) Затем, обливаясь слезами, он потерял сознание и упал на руки державшего его воина, а когда его слезы были осушены его плащом, он вновь обрел дыхание и голос и, казалось, собрался говорить. (34) Тогда царь, пристально посмотрев на него, сказал: "Судить тебя будут македонцы, я спрашиваю, будешь ли ты говорить с ними на своем родном языке?"[20] На это Филот ответил: (35) "Кроме македонцев есть много других, которые, я думаю, лучше поймут меня, если я буду говорить на том же языке, на каком говорил и ты, и не ради чего другого, как быть понятым большинством". (36) Тогда царь сказал: "Видите, какое отвращение у Филота даже к языку его родины? Он один пренебрегает его изучением. Но пусть говорит, как ему угодно, помните только, что нашими обычаями он пренебрегает так же, как и нашим языком". С этими словами царь покинул собрание.

10. (1) Тогда Филот сказал: "Невинному легко найти слова, несчастному трудно соблюсти меру в словах. (2) Поэтому я, сохраняя чистую совесть и подавленный тяжелыми обстоятельствами, не знаю, как связать мои чувства с моим положением. (3) Отсутствует лучший мой судья; я не знаю, почему он сам не захотел выслушать меня, ибо, клянусь богами, выслушав обе стороны, он может как осудить, так и оправдать меня; но не будучи выслушан, я не могу быть заочно и оправдан, раз я уже осужден им лично. (4) И хотя человеку, закованному в цепи, защищаться не только излишне, но и опасно, так как он уже не извещает, а будто бы обвиняет своего судью; но поскольку мне позволено говорить, я не буду молчать и не дам подумать, что я осужден и своей совестью. (5) Я сам не вижу, в чем меня можно обвинить: никто не назвал меня среди заговорщиков. Никомах ничего не сказал обо мне. Кебалин не мог знать больше того, что слышал. И все же царь верит, что я - глава заговора! (6) Неужели Димн мог пропустить имя того, за которым следовал? Он должен был, хотя бы и ложно, назвать меня при вопросе об участниках заговора, чтобы легче убедить того, кто его испытывал. (7) Ведь он пропустил мое имя не после раскрытия преступления; тогда могло бы показаться, что он щадит союзника. Никомах донес о тех, кто, как он думал, не выдаст своей тайны, но, назвав всех остальных, одного меня пропустил. (8) Прошу вас, воины-товарищи, сказать, что если бы Кебалин ко мне не обратился и оставил бы меня в полном неведении о заговоре, стоял бы я сегодня перед вашим судом, когда никто не назвал меня? (9) Димн, конечно, если бы был жив, выгородил бы меня. А что же остальные? Кто захочет признаться в своей вине, тот, конечно, ничего не скажет обо мне: злая судьба горька, и виновный, страдающий за себя, бывает равнодушен к мучениям другого. (10) Неужели из стольких виновных никто не скажет правду, даже и под пыткой? И все же никто не щадит обреченного на смерть, да, по-моему, и он сам никого не жалеет.
(11) Я должен вернуться к единственному правдивому обвинению, почему я умолчал о сказанном мне. Почему выслушал так беззаботно? Как бы то ни было, но этот проступок, когда я сознался; в нем, ты, Александр, простил, ты дал мне правую руку в знак примирения и я был на твоем пиру. (12) Если ты поверил мне, что я очищен от подозрений, если ты пощадил меня, так не меняй же своего решения! Что я сделал прошлой ночью, когда ушел от твоего стола? Какое новое преступление, сообщенное тебе, заставило тебя изменить решение? (13) Я крепко спал, когда меня, измученного моими несчастиями, разбудили мои враги, чтобы заковать меня. (14) Когда приходил такой глубокий сон к заговорщику и убийце? Преступники не могут спать спокойно, их мучают угрызения совести и терзают фурии не только когда преступление совершено, но и когда оно еще только задумано. Меня освободила от страха как моя невиновность, так и твоя правая рука; я не боялся, что ты больше подчинишься жестокости других, чем своему милосердию. (15) Но не раскаивайся в том, что ты поверил мне, ведь все было рассказано мне простым юношей, который не мог представить ни одного свидетеля своих слов, никакого залога и который переполошил бы всех, если его стали слушать. (16) К несчастью, я подумал, что до моего слуха доводят о ссоре развратника с любовником, и мне показалось подозрительным, что он не сам пришел ко мне, а послал своего брата. (17) Я боялся, что он будет отрицать данное им Кебалину поручение и я окажусь причиной опасности для многих; друзей царя. (18) Даже когда я никого не задел, нашелся человек, пожелавший моей гибели; скольких я нажил бы врагов, обвини я невинных? (19) Но, скажете вы, ведь Димн покончил с собой. А мог ли я это предугадать? Конечно, нет. Итак, единственный факт, удостоверяющий сообщение, еще не мог воздействовать на меня, когда я говорил с Кебалином.
(20) Клянусь богами, если бы я был соучастником Димна в таком преступлении, я не стал бы целых два дня скрывать от него, что нас предали; ведь самого Кебалина легко было убрать с дороги. (21) И наконец, после того как известие, от которого я должен погибнуть, мне было сообщено, я входил один в спальню царя с мечом в руках. Почему же я не совершил тогда преступления? Или я не осмелился на него без Димна? (22) Он, значит, был главой заговора, а я, Филот, мечтающий о троне в Македонии, скрывался в его тени! Был ли кто-нибудь из вас подкуплен дарами? Кому из вождей, какому префекту оказывал я особое внимание? (23) Меня обвиняют даже в том, что я презираю свой родной язык и обычаи Македонии. Итак, я домогаюсь власти над тем, кого презираю! Уже давно мой родной язык вышел из употребления в общении с другими народами: и победителям и побежденным приходится изучать чужой язык. (24) Это, клянусь богами, еще не так оскорбительно для меня, как то, что Аминта, сын Пердикки, участвовал в заговоре против царя. Я не отказываюсь от упреков в дружбе с ним. Или не следовало сближаться с братом царя? (25) Но если надо было уважать человека столь высокого положения, спрашивается, виноват ли я, что не угадал этого, или должны умирать также ни в чем не повинные друзья преступников? Если это справедливо, почему же я до сих пор жив? (26) Я действительно написал, что жалею людей, вынужденных жить под скипетром считающего себя сыном Юпитера. О вера в дружбу, о опасная свобода давать искренние советы, вы предали меня, вы внушили мне не молчать о том, что я думаю! (27) Я признаю, что написал это, но самому царю, а не о царе. Я не хотел возбудить ненависть к нему, а боялся за него. Мне казалось более достойным Александра молча признавать в себе семя Юпитера, чем объявлять о нем во всеуслышание. (28) Но так как все верят оракулу, пусть бог будет свидетелем в моем деле; держите меня в оковах, пока не спросите Аммона, замышлял ли я тайно преступление. Признавший нашего царя сыном не потерпит, чтобы остались скрытыми замыслы против его потомка. (29) Если вы считаете пытки более верным средством, чем оракул, я не отказываюсь от такого способа узнать правду.
(30) Обвиненные в таких преступлениях обычно приводят на суд родственников. Я потерял недавно обоих братьев, своего отца я не могу привести и не смею даже обратиться к нему, раз он сам обвинен в том же преступлении. (31) Неужели мало того, что он, бывший отцом стольких сыновей, а теперь имеющий в утешение только одного, потеряет и этого последнего, разве только и его положат на мой погребальный костер? (32) Итак, дорогой отец, ты умрешь из-за меня и вместе со мной; это я отнимаю у тебя жизнь, я обрываю твои годы. Зачем, скажи, породил ты меня, несчастного, против воли богов? Для того ли, чтобы узнать по моей; судьбе и об ожидающей тебя? (33) Не знаю, что более достойно сожаления: моя юность или твоя старость. Я погибаю в расцвете сил, у тебя же палач возьмет жизнь, которую, даже если бы судьба хотела ждать, уже требует от тебя; природа. (34) Упоминание о моем отце убеждает меня, как робко и нерешительно следовало бы мне сообщить о том, о чем донес Кебалин. Ведь Парменион, узнав, что врач Филипп приготовил для царя яд, написал ему письмо, чтобы предостеречь его не принимать лекарства, которое медик решил ему дать. (35) Разве поверили моему отцу? Разве это письмо имело какое-либо значение? Как часто и я сам, сообщая о том, что услышал, подвергался насмешкам за свое легковерие. Если нами обоими недовольны, когда мы предупреждаем, и подозревают нас, когда мы молчим, что же нам делать?" (36) И когда один из стоявших поблизости воскликнул: "Не устраивать заговоров против своих благодетелей", Филот ответил: "Ты говоришь правду, кто бы ты ни был. (37) Итак, если я заговорщик, я не прошу избавить меня от наказания и кончаю свою речь, раз мои последние слова показались вам неприятными". И сторожившие его люди его уводят.

11. (1) Среди полководцев был Болон, храбрый воин, но неискушенный в гражданских обычаях мирного времени, старый солдат, из простого народа дослужившийся до своего высокого положения. (2) В то время как остальные молчали, он стал настойчиво вспоминать, сколько раз его людей прогоняли с занятых ими мест, чтобы свалить нечистоты рабов Филота там, откуда согнали солдат; (3) как повозки Филота, груженные золотом и серебром, стояли повсюду в городе, как никого из солдат не допускали к его помещению, как их отгоняла стража, поставленная охранять сон этой неженки не только от каких-либо звуков, но даже и от еле слышного шепота. (4) Сельские, мол, жители всегда подвергались его насмешкам: фригийцами и пафлагонцами[21] называл их тот, кто, македонец по рождению, не стыдился выслушивать своих соотечественников с помощью переводчика. (5) Почему он хочет теперь запросить Аммона? Ведь он же об винил Юпитера, признавшего Александра своим сыном, во лжи, опасаясь поистине, что дары богов вызовут зависть (6) Когда он злоумышлял против своего царя и друга, он не спрашивал совета Юпитера; теперь он просит послать и оракулу, чтобы за это время его отец, правящий Мидией, нанял на доверенные ему деньги разных негодяев для соучастия в преступлении. (7) Они сами пошлют к Юпитеру, но не спросить оракула о том, что они узнали от царя, но чтобы возблагодарить бога и исполнить обеты ради безопасности величайшего царя. (8) Тогда взволновалось все собрание, и первыми стали кричать телохранители, что предателя надо разорвать на куски их руками. И Филоту не было неприятно слышать это, так как он опасался более жестоких пыток.
(9) Царь, вернувшись в собрание или чтобы самому наблюдать за пыткой, или чтобы тщательнее расследовать дело, перенес собрание на следующий день и, хотя наступал вечер, все же велел созвать своих друзей. (10) Почти все предлагали побить Филота камнями по старому обычаю македонцев, но Гефестион, Кратер и Кен настаивали, чтобы от него добились правды пытками, и те, которые раньше советовали другое, склонились к их мнению. (11) На этом совет был распущен, и Гефестион с Кеном и Кратером поднялись, чтобы учинить допрос Филоту. (12) Царь, задержав Кратера и поговорив с ним - о чем - осталось неизвестным, - удалился в глубину своих покоев и, отпустив всех, до поздней ночи ожидал результатов допроса. (13) Палачи разложили все свои орудия пытки на глазах у Филота. (14) Он со своей стороны сказал: "Почему вы медлите убить врага царя, убийцу, признавшегося в своем преступлении? Зачем нужна пытка? Я замыслил это, я хотел этого". Кратер потребовал, чтобы он подтвердил сказанное под пыткой. (15) Затем его схватили, и пока завязывали ему глаза и срывали с него одежду, он напрасно призывал богов своей отчизны и законы всех народов, обращаясь к; тем, кто не хотел слушать. Затем его стали терзать изощреннейшими пытками, ибо он был осужден на это и его пытали его враги в угоду царю. (16) Сначала, когда; его терзали то бичами, то огнем и не для того, чтобы добиться правды, но чтобы наказать его, он не только не издал, ни звука, но сдерживал и стоны. (17) Но когда его тело, распухшее от множества ран, не могло больше выдержать ударов бича по обнаженным костям, он обещал, если умерят его страдания, сказать то, что они хотят. (18) Но он просил, чтобы они поклялись жизнью царя, что прекратят пытку и удалят палачей. Добившись того и другого, он сказал: (19) "Скажи, Кратер, что ты желаешь услышать от меня?" И когда Кратер, взбешенный тем, что Филот смеется над ним, позвал палачей обратно, Филот стал умолять дать ему время перевести дыхание, обещая сказать все, что знает.
(20) Между тем всадники, все благородного происхождения и особенно близкие родственники Пармениона, как только распространился слух о пытках, которым подвергается Филот, опасаясь древнего македонского закона, по которому родственники замышлявшего убийство царя подлежат казни вместе с виновным, частью покончили с собой, частью бежали в горы и пустыни. Весь лагерь был охвачен ужасом, пока царь, узнав об этом волнении, не объявил, что отменяет закон о казни родственников виновного. (21) Трудно сказать, хотел ли Филот прекратить свои мучения правдой или ложью, ибо один конец ожидает и сознавшихся в истине, и сказавших ложь. (22) Во всяком случае Филот сказал: "Вы знаете, как дружен был мой отец с Гегелохом; я говорю о Гегелохе, погибшем в сражений. От него пошли все наши несчастья. (23) Когда царь приказал почитать себя как сына Юпитера, возмущенный этим Гегелох сказал: "Неужели мы признаем царя, отказавшегося от своего отца, Филиппа? (24) Мы погибнем, если допустим это. Кто требует, чтобы его считали богом, презирает не только людей, но и богов. Мы потеряли Александра, потеряли царя и попали под власть тирана, невыносимую ни для богов, к которым он приравнивает себя, ни для людей, от которых он себя отделяет. (25) Неужели мы ценой нашей крови создали бога, который пренебрегает нами, тяготится советами смертных? (26) Поверьте мне, и боги придут нам на помощь, если мы будем мужественны. Кто отомстит за смерть Александра, предка этого царя, затем за Архелая и Пердикку?[22] Он сам простил убийц своего отца!" (27) Так говорил Гегелох за обедом, а на заре следующего дня меня позвал отец. Он был расстроен и заметил, что я печален, ибо то, что мы услышали, взволновало нас. (28) Итак, чтобы узнать, говорил; ли Гегелох в опьянении или по более важной причине, мы решили вызвать его. Он пришел и, повторив то, что сказал раньше, прибавил, что если мы решимся возглавить его замысел, он будет ближайшим нашим соучастником, если же мы недостаточно смелы, он скроет свои планы. (29) Пармениону план показался несвоевременным, пока был жив Дарий; ведь они убили бы Александра не для себя, а для врага. Но если Дария не будет, то в награду за убийство царя его убийцам достанется Азия и весь Восток. Этот план был принят и скреплен взаимными клятвами. (30) О Димне я ничего не знаю, но понимаю, что после моего признания мне не принесет пользы неучастие в его преступлении".
(31) Но палачи, снова применив пытки и ударяя копьями по его лицу и глазам, заставили его сознаться, и в этом преступлении. (32) Когда же они потребовали, чтобы он рассказал о порядке осуществления плана, он ответил, что они опасались, что Александр задержится в Бактрии, а его семидесятилетний отец, возглавлявший большую армию и хранивший богатую казну, умрет и сам он, лишившись таких возможностей, не будет иметь повода убить царя. (33) Поэтому он торопился осуществить свой план, пока преимущество было на его стороне. Отец его к этому плану был непричастен, если они не верят, то хоть он не может больше терпеть пытку, он не отказывается от нее. (34) Посоветовавшись, допрашивающие решили, что он сказал достаточно, и возвратились к царю. Тот приказал огласить на следующий день показания Филота и самого его принести, поскольку он не мог ходить. (35) Когда Филот признался во всем, ввели Деметрия, обвиняемого в участии в последнем заговоре. Он упорно отрицал с большой твердостью духа и выражением стойкости в лице какие-либо преступные замыслы против царя и даже требовал и для себя пыток. (36) Тогда Филот, смотря по сторонам, заметил стоявшего рядом с ним некоего Калиса и подозвал его к себе, а когда Калис, смутившись, отказался подойти к нему, Филот сказал: "Неужели ты допустишь, чтобы Деметрий лгал, а меня снова пытали?" (37) Калис побледнел и потерял дар речи, и македонцы подумали, что Филот хочет оклеветать невинного, так как имя этого юноши не назвал ни Никомах, ни Филот во время пытки. Но, увидев себя окруженным префектами царя, Калис признался, что они, с Деметрием замышляли это преступление. (38) Тогда все названные Никомахом были по данному знаку побиты камнями, согласно отеческому обычаю. (39) Так Александр избавился от большой опасности, не только смерти, но и ненависти, ибо Пармениона и Филота, его первых друзей, можно было осудить только при явных уликах виновности, иначе возмутилась бы вся армия. (40) Итак, впечатление этого дела было двоякое: пока Филот отрицал свою вину, казалось, что пытки слишком жестоки, а после своего признания он не вызвал сострадания даже. у своих друзей.


[1] Начало шестой книги в рукописях не сохранилось. Предположительно оно имело следующее содержание. Во время описанных в предыдущей книге событий, то есть летом 330 г. до н. э., в Греции и Македонии было неспокойно. Спартанскому царю Агису III в отсутствие Александра удалось собрать войско и начать военные действия на острове Крит и на греческом побережье Малой Азии за освобождение Греции от македонского ига. Помощь людьми, кораблями и деньгами он получил от персов. Правитель Македонии Антипатр собрал армию в 40 тыс. человек в послал извещение о событиях в Греции Александру. Царь прислал ему денег для продолжения войны до полной победы. Ее начало было неудачно для македонцев, но среди греков начались раздоры. Антипатр дал в Пелопоннесе генеральное сражение, окончившееся поражением лакедемонян, однако бой был упорным и продолжался долго с переменным успехом.
[2] Тегея и Мегалополь — города в области Аркадии на Пелопоннесе.
[3] Боспор — имеется в виду Боспор Киммерийский (Керченский пролив).
[4] Борисфен — совр. Днепр.
[5] Танаис — в данном случае у Курция имеется в виду совр. Дон.
[6] Гекатомпил. — Этот город Страбон (XI. 5.14) называет столицей Парфии. Его отождествляют с совр. Дамганом.
[7] Трибаллы — племя во Фракии, покоренное Александром весной 335 г. до н. э. в результате так называемого «северного похода» (Arr. I. 4.1 — 5).
[8] Багой — придворный евнух, организатор дворцового переворота, в результате которого Дарий III пришел к власти.
[9] Речь идет о заговорщиках, убивших Дария. Несмотря на их высокий социальный статус (см. примечание к IV. 12.8), все они считались «рабами царя».
[10] В древности было представление о том, что Океан находился недалеко от Мидии, Каспийского моря и Гиркании.
[11] Арвы — Арриан (III. 23.6) называет этот город Задракарта.
[12] Тапуры — племя в Гиркании и Атропатене.
[13] жители Синопы — города в Пафлагонии на южном побережье Понта Эвксинского.
[14] Курций — единственный античный писатель, который различает Гекатомпил (VI. 2.15) и город Гирканию (VI. 5.22) и указывает, что расстояние между ними было не менее 4 дней пути. Возможно, это объясняется механическим соединением нескольких источников, в которых один и тот же город назывался по–разному.
[15] Фасис — река в Колхиде, впадающая в Понт Эвксинский (совр. река Риони).
[16] Так называемая скала Сатибарзаиа в Бактрии.
[17] Артакакна — город в области Ария. Возможно, это современное городище Старый Серахс.
[18] Дранги — племя, населявшее древнюю область Дрангиану (совр. Систан в Афганистане).
[19] Речь идет об отсутствии на тот момент законных наследников Александра.
[20] Курций считает, что во времена Александра греки не понимали македонского языка.
[21] Среди рабов в Греции было традиционно много выходцев из Фригии и Пафлагонии (области Малой Азии).
[22] Александр, Архелай, Пердикка — македонские цари, предшественники Филиппа II.

Книга VII

Переводчик: 
Дрбоглав И.А.

1. (1) Если под свежим впечатлением от преступления Филота воины считали, что он был казнен по заслугам, то когда его не стало, ненависть их тут же обратилась в сострадание. (2) Этому содействовали слава юноши и старость осиротевшего отца. (3) Парменион первый открыл царю путь в Азию, с ним он разделял все опасности, во всех сражениях командовал одним из флангов; он был первым другом Филиппа и настолько преданным! самому Александру, что тот не захотел иметь никого другого помощником в убийстве Аттала. (4) Подобные размышления распространялись в войске, а о мятежных словах доносилось царю. Он не был ими взволнован и, хорошо понимая, что вред от праздности устраняется делом, призвал всех собратьев к его шатру. (5) Узнав, что толпа воинов собралась, он вышел на сходку. Атаррий, несомненно по уговору с царем, потребовал привести Александра Линкеста, замыслившего убить царя гораздо раньше, чем Филот. (6) По двум, как мы уже сказали[1], доносам он уже третий год содержался в оковах. Считалось достоверным, что он участвовал в заговоре на жизнь Филиппа, но поскольку он первый приветствовал Александра как царя, ему удалось избежать казни, но не обвинения. (7) Тогда же просьбы его тестя Антипатра сдерживали законный гнев царя. Но утихший гнев Александра снова усилился: новые тревоги заставили вспомнить о давней опасности. (8) Итак, Александра привели из-под стражи и велели ему говорить. Но хотя; он обдумывал оправдательную речь в течение трех лет, от смущения и волнения он сказал мало из того, что подготовил; под конец ему изменила не только память, но и рассудок. (9) Ни у кого не было сомнения, что его волнение свидетельствует об упреках совести, а не о слабой памяти. Итак, воины, стоявшие к нему ближе, пронзили его копьями, пока он еще боролся со своей забывчивостью.
(10) Когда убрали его труп, царь велел ввести Аминту и Сирмия; младший их брат Полемон бежал, узнав, что Филота подвергают пыткам. (11) Это были ближайшие друзья Филота, выдвинутые на высокие и почетные должности, преимущественно по его ходатайству; царь помнил, как настойчиво Филот старался приблизить их к нему и не сомневался, что они тоже участвовали в этом последнем заговоре. (12) Итак, он заявил, что они уже давно вызывают у него подозрения благодаря предупреждениям его матери, писавшей ему, чтобы он их остерегался. Хотя он неохотно верил худшему, теперь должен уступить явным уликам и приказал их связать. (13) Ведь несомненно, накануне раскрытия злодейства Филота они имели с ним тайное свидание. Их брат бежал во время следствия по делу Филота и тем самым раскрыл причину своего бегства. (14) Недавно, вопреки обычаю и под видом служебного рвения, оттеснив остальных товарищей, они приблизились к нему безо всякой видимой причины, так что он удивился, почему они исполняют службу не в свой черед, и, испугавшись их смущения, быстро отошел к оруженосцам, следовавшим сразу за ним. (15) Кроме того, когда накануне раскрытия преступления Филота Антифан, писец при коннице, потребовал от Аминты, чтобы он, по обычаю, выделил часть своих лошадей тем. кто их потерял, тот надменно ответил, что если Антифан не откажется от своих требований, то вскоре узнает, с кем имеет дело. (16) Эти наглые и безрассудные слова, направленные собственно против царя, представляют собой не что иное, как явное свидетельство преступных намерений. (17) Если все это правда, они заслужили то же, что и Филот, если нет, то он требует, чтобы они оправдались. (18) Затем привели Антифана, и он показал, что обвиняемый не дал лошадей и при этом надменно угрожал.
(19) Аминта, получив разрешение говорить, сказал: "Если царь согласится, я прошу снять с меня оковы на то время, пока я буду говорить". Царь велел освободить обоих и, кроме того, дал копье Аминте, желавшему, чтобы ему вернули и облик оруженосца. (20) Взяв копье левой рукой и отойдя от того места, где только что лежал труп Александра, он сказал: "Какая бы участь, царь, ни ожидала нас, мы заявляем, что за счастливую будем тебе обязаны, а за несчастную будем винить судьбу. Мы отвечаем на суде, не боясь предвзятого решения, свободные телом и душой. Ты нам вернул даже оружие, с которым мы обычно тебя сопровождаем. Нам нечего бояться суда, а теперь можно перестать бояться и судьбы. (21) Позволь мне, прошу, ответить сначала на твое последнее обвинение. Мы, царь, совсем не признаем за собой вины в словесном оскорблении твоего величества. Я сказал бы, что ты уже давно стал выше всякой зависти, если бы не опасался, как бы ты не подумал, будто я хочу льстивой речью искупить свое прежнее злословие. (22) Впрочем, если кто и услышал какие-либо грубые слова твоего воина, утомленного походом, или испытывающего опасности сражения, или больного и залечивающего раны в палатке, то своими подвигами мы заслужили, чтобы ты отнес эти слова за счет обстоятельств, а не за счет нашей воли. (23) Когда случается какое-либо несчастье, все бывают виновны; мы готовы тогда наложить на себя руки, хотя; и нет у нас ненависти к себе; если родители повстречаются с детьми, и те им неприятны и ненавистны.
Напротив, когда нас осыпают дарами, когда мы возвращаемся обремененные наградами, кто может нас вынести? Кто может сдержать порывы нашей радости? (24) И негодование и веселье у воинов не имеют границ. Мы поддаемся порывам страстей. Порицаем ли мы или хвалим, сострадаем или негодуем - все под влиянием настроения. То мы хотим идти в Индию и к берегам океана, то вспоминаем о женах, детях и родине. (25) Но мысли? и слова собеседников прерывает сигнал трубы: все мы бежим в свои ряды, и весь гнев, накипевший у нас в палатках, мы обращаем на головы врага. О если бы и вина Филота состояла только в одних речах!"
(26) "Но вернусь к тому, в чем нас обвиняют. Я не стану отрицать дружбу, какая у нас была с Филотом, и признаю, что мы извлекли из нее для себя большую пользу. (27) Но что же ты удивляешься, что мы почитали сына Пармениона, которого ты пожелал сделать самым близким к себе лицом? Ведь и Филот превзошел положением почти всех твоих друзей. (28) Клянусь богами, ты сам, царь, если хочешь услышать правду, виновен в опасности, угрожающей всем нам. Кто другой, как не ты, заставлял желавших понравиться тебе обращаться к Филоту? По его рекомендации мы поднялись до такой ступени твоей дружбы. Он был твоим приближенным: его милости мы добивались, его гнева боялись. (29) Не клялись ли все мы, твои подданные, чуть ли не повторяя вслед за тобой твои слова, что будем иметь общих с тобой врагов и друзей? Связанные этой священной клятвой, могли ли мы отстраняться именно от того, кого ты предпочитал всем остальным? (30) Итак, если это является преступлением, то во всем войске ты мало найдешь невиновных; я готов поклясться, что даже никого. Ведь все желали быть друзьями Филота, но не все могли этого достичь. Если ты не видишь разницы между соучастниками по; преступлению и друзьями, ты не сможешь отличить друзей от тех, кто только хотел ими стать. (31) Как же доказывают наше соучастие в его замысле? Как я думаю, именно тем, что накануне раскрытия заговора Филот беседовал с нами дружески и без свидетелей. Я, правда, не мог бы оправдаться, если бы в тот день в чем-либо нарушил течение своей прежней жизни и свои привычки. Если же в тот роковой день мы вели себя как обычно, то наши привычки должны освободить нас от подозрений".
(32) "Но говорят, мы не дали Антифану коней! И это столкновение с Антифаном случилось накануне открытия заговора Филота! Если Антифан хочет навлечь подозрение на нас, потому что мы не дали ему в тот день коней, то он и самого себя не сможет оправдать, ибо желал получить их именно в тот же день. (33) Трудно решить, кто виновен, если, конечно, не считать, что сохраняющий свое добро поступает правильнее, чем требующий чужого. (34) Впрочем, царь, сначала у меня было 10 лошадей; из них Антифан уже распределил 8 среди тех, кто потерял своих. Итак, у меня оставалось всего 2 лошади, которых также хотел увести этот человек, очень надменный и, конечно, несправедливый. Но я был принужден удержать их за собой, чтобы не сражаться пешим. (35) Я не отрицаю, что свободно говорил о бездельником, претендующим лишь на ту военную обязанность, чтобы распределять чужих лошадей среди идущих в сражение. Но вот пришли такие времена, что я вынужден давать отчет в своих речах одновременно перед Александром и перед Антифаном". (36) "Но твоя мать писала тебе о нас как; о твоих врагах! О, если бы она заботилась о своем сыне более разумно и не создавала в своей обеспокоенной душе пустых тревог! Почему же она не указала на причину своих опасений? Почему, наконец, не назвала того, кто донес ей на нас? Какие наши действия или слова побудили ее написать столь, тревожное письмо? (37) О, горестное мое положение, когда молчать, может быть, менее опасно, чем говорить! Но чем бы ни завершился суд, ты осуди лучше мою неразумную защиту, чем мое дело. Ты, однако, признаешь то, о чем я сейчас скажу; ты помнишь, как, посылая меня в Македонию набирать войско, ты сказал мне, что много здоровых юношей, скрывается в доме твоей матери. (38) Ты предписал мне повиноваться только твоему приказу и привести к тебе уклонявшихся от военной службы, Я сделал это и исполнил твое приказание смелее, чем это было в моих интересах. Я привел оттуда Горгия, Гекатея, и Горгида, которые тебе хорошо служат. (39) Итак, что может быть более несправедливым, чем казнить меня за то, что я исполнил твой приказ, в то время как в случае неповиновения должен был бы понести наказание по закону? У твоей матери нет другой причины преследовать нас, кроме той, что мы предпочли ее женской милости твои интересы. (40) Я привел 6 тысяч македонской пехоты и 600 всадников; часть этих людей не последовала бы за мной, если бы я был снисходителен к уклонявшимся от военной службы. Поэтому успокой свою мать, поскольку она гневается на нас по указанной причине и ты сам подвел нас под ее гнев".

2. (1) Пока Аминта говорил, неожиданно прибыли воины, настигшие его бежавшего брата Полемона, о котором было упомянуто, и теперь доставившие его связанным. Едва можно было удержать негодующую толпу, чтобы она тотчас, по обычаю, не забросала его камнями. (2) Но тот без малейшего страха сказал: "Я не прошу снисхождения для себя, только пусть мое бегство не поставят в вину невиновным братьям. Если его нельзя оправдать, пусть это будет только моим преступлением. Уже потому их положение лучше моего, что своим бегством я один вызываю подозрение". (3) Вся сходка одобрила его слова. Затем у всех потекли слезы: настолько переменилось неожиданно настроение людей, что все, что прежде ему вредило, теперь обратилось ему на пользу. (4) Он едва достиг юношеского возраста. Находясь среди всадников, устрашенных пыткой Филота, Полемон поддался общей панике. Покинутый своими товарищами, он колебался, вернуться ли ему или продолжать бегство, когда был схвачен преследовавшими его людьми. (5) Он стал плакать перед сходкой и бить себя по лицу, сетуя не на свою участь, но на судьбу своих братьев, по его вине оказавшихся в опасности. (6) Ему удалось уже тронуть не только воинов, но и самого царя, неумолимым оставался только один брат. Глядя на него свирепым взором; он сказал: "Безумный, тебе следовало плакать тогда, когда ты вонзал шпоры в своего коня, покинув братьев и присоединившись к дезертирам. Несчастный, куда и от чего ты бежал? Ты заставил меня, обвиненного в уголовном преступлении, выступить с речью обвинителя". (7) Тот признался, что виновен, но больше перед братьями, чем перед собой. Тут толпа дала волю слезам и крикам, чем она обычно проявляла свое настроение. В единый крик слились все голоса, требовавшие пощады для невиновных храбрых мужей. И друзья, воспользовавшись случаем вызвать сострадание, поднимаются и со слезами умоляют царя о пощаде. (8) Когда наступило молчание, тот сказал: "Я также своим приговором снимаю обвинение с Аминты и его братьев. Для вас же, юноши, я желаю, чтобы вы скорее забыли об оказанной мною милости, чем помнили о пережитой опасности. Вернитесь ко мне с тем; же доверием, с каким я снова принимаю вас. (9) Если бы я не расследовал сделанного на вас доноса, меня могли бы заподозрить в большом притворстве. Но лучше быть оправданным, чем оставаться под тяжестью подозрений. Подумайте о том, что только тот может быть оправдан, кто защищается на суде. (10) Ты, Аминта, прости своего брата. Это будет и для меня залогом восстановления твоей привязанности ко мне".
(11) Затем, распустив сходку, царь велит позвать Полидаманта. Он был особенно угоден Пармениону и в сражениях обычно стоял рядом с ним. (12) Он вошел в палатку царя с чистой совестью, однако лишь только ему приказали привести своих братьев, совсем еще молодых rf потому незнакомых царю, уверенность его сменилась беспокойством, и он стал волноваться, больше думая о том, что могло бы ему повредить, чем о том, как ему оправдаться. (13) Уже его братьев привели посланные за ним оруженосцы, когда помертвевшему от страха Полидаманту царь приказывает подойти ближе и, удалив всех, говорит: (14) "Преступление Пармениона затрагивает равным образом всех, но больше всего нас с тобой, которых он обманул, прикинувшись другом. Для преследования и наказания его (смотри, как я уверен в твоей преданности) я решил воспользоваться тобой. Заложниками, пока ты будешь это исполнять, у меня останутся твои братья. (15) Отправься в Мидию и доставь моим военачальникам письма, написанные моей рукой. Необходима стремительность, чтобы обогнать быструю молву. Я хочу, чтобы ты прибыл туда ночью и на следующий день исполнил то, что будет указано в письме. (16) Ты отнесешь письма также Пармениону - одно от меня, другое от имени Филота; его перстень с печатью у меня. Если отец поверит, что печать приложил его сын, твое появление не испугает его".
(17) Полидамант, избавившись от своего страха, пообещал сделать даже больше, чем от него требовали. Выслушав похвалы и обещания, он сменил свою одежду на арабскую. (18) Ему были даны в качестве спутников двое арабов, чьи жены и дети остались у царя заложниками для обеспечения их верности. Пройдя на верблюдах страну, пустынную из-за отсутствия воды, он прибыл к месту назначения на одиннадцатый день. (19) Прежде чем было сообщено о его прибытии, Полидамант снова надевает македонскую одежду и в четвертую стражу приходит к палатке Клеандра (это был наместник царя). (20) После вручения писем Клеандр и Полидамант решили встретиться на рассвете у Пармениона. Другим военачальникам тоже были переданы письма царя. Они уже собирались отправиться к Пармениону, но тому было уже сообщено о прибытии Полидаманта. (21) Радуясь прибытию друга и вместе с тем горя желанием узнать о том, что делает царь, так как давно не получал; от него писем, он приказал пригласить Полидаманта. (22) В оазисах той страны имеются обширные и уединенные приятные рощи, насаженные рукой человека; особенно ими наслаждались цари и сатрапы. (23) Парменион прогуливался в роще, окруженный военачальниками, которым царь в своих письмах предписывал его убить. Для исполнения предписания они установили момент, когда Парменион начнет читать письма, которые ему передаст Полидамант. (24) Последний, изобразив уже издали, как только его заметил Парменион, радость на лице, побежал, чтобы его обнять. Когда они обменялись взаимными приветствиями, Полидамант передал Пармениону письмо, написанное царем. (25) Парменион, ломая печать письма, спросил, что делает царь. Тот ответил, что он узнает об этом из самого письма. (26) Парменион, прочтя его, сказал: "Царь готовит поход против арахосиев[2]. Деятельный человек, он никогда не знает отдыха. Однако, достигнув столь большой славы, он уже должен беречь свою жизнь". (27) Затем он стал читать другое письмо, написанное от имени Филота, и на его лице отразилась радость. Тут Клеандр вонзил ему в бок меч, а затем перерезал горло; остальные также пронзили его, уже мертвого.
(28) Оруженосцы, стоявшие у входа в рощу, узнав об убийстве, причина которого им была непонятна, бросаются в лагерь и тревожной вестью поднимают воинов. (29) Те, вооружившись, сходятся к роще, в которой было совершено убийство, и заявляют, что если Полидамант и остальные участники преступления не будут выданы, то они сломают стену, окружающую рощу, и прольют кровь за кровь своего военачальника. (30) Клеандр велит впустить их главарей и читает им письмо царя к воинам о кознях Пармениона и с приказом отомстить. (31) Объявление воли царя пресекло если не гнев, то во всяком случае мятеж. Большинство воинов разошлись; остались немногие, просившие разрешения хотя бы похоронить тело своего военачальника. (32) Клеандр долго отказывал им в этом, боясь оскорбить царя. Затем, когда их просьбы стали более настойчивыми, он разрешил похоронить обезглавленное тело, считая необходимым устранить причину их недовольства. Голова Пармениона была послана Александру.
(33) Таков был конец Пармениона, славного как на войне, так и в мирное время. У него было много удач без царя, царю же без него не довелось совершить ни одного великого дела. Он умел угождать царю, требовавшему всеобщего подчинения своему счастью. 70 лет от роду он с юношеской энергией исполнял обязанности военачальника и часто даже рядового воина; быстрый в решениях, смелый в их исполнении, он был, любим военачальниками и еще более воинами. (34) Нельзя установить, действительно ли эти качества побуждали его к захвату царской власти или только навлекли на него подозрение: даже когда факты были еще свежи и общеизвестны, оставалось сомнение, сказал ли сломленный ужасной пыткой Филот правду, которую невозможно было доказать, или ложью стремился прервать свои мучения. (35) Александр, считая необходимым отделить от остального войска тех, кто открыто, как он узнал, оплакивал Пармениона, образовал из них особый отряд и во, главе его поставил Леонида, некогда связанного с Парменионом; близкой дружбой. (36) Это были люди, ненавистные царю. Чтобы узнать действительное настроение воинов, он посоветовал тем, кто будет писать своим в Македонию, передавать их царским гонцам для надежной доставки. Каждый воин откровенно писал своим близким, что чувствовал: некоторым военная служба была тяжела, большинству же не была в тягость. Так были перехвачены письма как славивших царя, так и; жаловавшихся на него. (37) Тем, кто случайно писал в письме о тяжести службы, царь велит в знак позора поставить лагерь отдельно от остальных, чтобы испытать их силу в бою и прекратить их вольные речи перед доверчивыми людьми. Это решение, может быть, безрассудное, поскольку бесчестье ожесточило храбрейших юношей, было обращено, как и все другое, счастьем царя в его пользу. (38) Никто так не рвался в бой, как эти воины. Их мужество разгоралось от желания загладить свой позор и оттого, что их подвиги де могли остаться незамеченными среди небольшой группы людей.

3. (1) Уладив эти дела и поставив сатрапа над ариями, Александр велит объявить поход в страну аримаспов[3], получивших новое название "эвергетов" с того времени, когда они дали приют и продовольствие войску Кира, страдавшему от холода и голода. (2) В эту область Александр прибыл на пятый день. Он узнал, что Сатибарзан, перешедший на сторону Бесса, с отрядом конницы снова вторгся в землю ариев. Туда за Караном и Эригием с Артабазом и Андроником и с 6 тысячами греческих пехотинцев последовали 600 всадников. (3) Сам же царь за 69 дней упорядочил дела в племени "эвергетов"[4], дав им большую сумму денег в награду за их верность Киру. (4) Поставив затем во главе их Амедина, бывшего секретаря Дария, он покорил арахосиев, страна которых простирается до Понтийского моря[5]. Там он соединился с войском, бывшим под начальством Пармениона. Это были 6 тысяч македонцев, 200 представителей знати и 5 тысяч, греков с 600 всадниками, несомненно, цвет всех военных сил царя. (5) Над арахосиями наместником был поставлен Менон. Для защиты было оставлено 4 тысячи пехотинцев и 600 всадников.
(6) Сам же царь с войском вступил в землю племени, малоизвестного даже соседям, ибо оно ни с кем не хотело иметь торговлю. Это были парапамисады, дикое и наименее цивилизованное племя среди варваров. (7) Суровый климат сделал грубым и характер этих людей. Их страна, большей своей частью лежит в холодной северной зоне; с запада она граничит с бактрийцами; на юге обращена в сторону Индийского моря, (8) Основание хижин парапамисады[6] делают из кирпича, и так как в их стране нет леса даже на горном хребте, совсем голом, они строят из того же кирпича дома до самого верха. (9) Постройки более широкие внизу постепенно сужаются, своим верхом очень напоминая киль корабля. Наверху оставляется отверстие, через которое проникает свет. (10) Виноградную лозу и деревья, приспособленные к столь суровому климату, они на всю зиму засыпают наполовину землей, затем, когда земля выступит из-под тающего снега, их снова открывают для доступа воздуха в солнца. (11) Снега, покрывающие там землю, так глубоки и так скованы почти непрерывными морозами, что не остается даже следов птиц или каких-либо животных. С неба нисходит на землю скорее черная, подобная ночи, мгла, чем свет, так что едва можно различить близкие предметы.
(12) Войско, заведенное в эту пустынную местность без следов человеческой культуры, претерпело все, что только можно претерпеть: голод, холод, утомление, отчаяние. (13) Многие погибли от непривычно холодного снега, многие отморозили ноги, у большинства же людей пострадали глаза. Утомленные походом воины в изнеможении ложились прямо на снег, но мороз сковывал их неподвижные тела с такой силой, что они совершенно не могли сами подняться. (14) Оцепенение с них сгоняли. товарищи, и ничем другим, как принуждали двигаться. Тогда возвращалось к ним жизненное тепло, и их члены получали силу. (15) Кому удавалось войти в хижины варваров, те быстро приходили в себя. Однако мгла была столь густа, что жилье обнаруживали только по дыму. (16) Местные жители, никогда ранее не видавшие чужеземцев, при виде вооруженных людей леденели от страха и предлагали им все, что было в их хижинах, умоляя о пощаде. (17) Царь пешком обходил войско, поднимая лежавших на земле и поддерживая тех, кому трудно было идти. Он появлялся, не щадя сил, то в первых рядах, то в центре, то в арьергарде. (18) Наконец, прибыли в места менее дикие, и войско оправилось, получив в изобилии продовольствие; в устроенный тут лагерь пришли и воины, отставшие в пути.
(19) Оттуда войско отправилось к Кавказским горам[7], которые непрерывной цепью пересекают Азию. С одной стороны они подходят к морю у Киликии, с другой - к Каспийскому морю, реке Араксу и другим пустынным местам Скифии. (20) К Кавказу примыкают менее высокие горы Тавр; начавшись в Каппадокии, они проходят мимо Киликии и соединяются с горами Армении. (21) Так, сплетаясь между собой, эти хребты образуют непрерывную цепь; отсюда берут начало почти все реки Азии, впадающие как в Красное море, так и в Каспийское, в Гирканское и в Понт. (22) Войско перевалило через Кавказ за 17 дней. Там есть скала, имеющая в окружности 10 стадиев и в вышину более четырех, к которой, согласно древним преданиям, был прикован Прометей. (23) У подножия горы было выбрано место для основания города. 7 тысяч старейших македонцев и, кроме того, воины, уже негодные для военной службы, получили разрешение поселиться в новом городе. Жители назвали его также Александрией[8].

4. (1) Между тем Бесс, устрашенный быстротой Александра, совершив жертвоприношение родным богам, сообразно обычаю тех племен, на пиру совещался с друзьями и военачальниками о войне. (2) Отяжелев от вина, они стали превозносить свои силы и смеяться над безрассудством и малочисленностью врагов. (3) Особенно Бесс, дерзкий в своих речах и гордый царской властью, приобретенной преступно, едва владея собой, говорил, что враги обязаны своей славой тупости Дария., (4) Ведь он сразился с ними в теснейшем ущелье Киликии, отступая же, он мог завести их при их беспечности в места непроходимые со многими реками и горными ущельями, среди которых попавший в засаду враг не мог бы не только сопротивляться, но даже бежать. (5) Он сам решил удалиться к согдийцам и укрыться от врагов за рекой Оке, как за стеной, до тех пор, пока не прибудут из соседних племен сильные подкрепления. (6) Придут же к нему хорасмии и дахи, саки и инды, а также обитающие за рекой Танаис скифы, среди которых есть столь высокого роста, что их плечи приходятся на уровне макушек македонцев. (7) Опьянев, все кричат, что это единственное разумное решение, и Бесс велит обильнее обносить всех вином, собираясь завершить победу над Александром за пиршественным столом. (8) Присутствовал на том пиру мидиец Кобар, известный более приверженностью к искусству магии (если только это искусство, а не обман пустых людей), чем знанием ее, впрочем, человек скромный и честный. (9) Он стал говорить, что рабу, как он знает, полезнее повиноваться приказанию, чем давать советы, так как повинующихся ожидает то же самое, что и остальных, а кто подает совет, подвергает себя особой опасности...[9] Бесс передал ему кубок, который держал в своей руке. (10) Кобар, взяв его, продолжал: "Природу человека можно назвать превратной еще и потому, что каждый хуже видит свои дела, чем чужие. (11) Сомнительными бывают решения, внушенные людьми самим себе, одним мешает страх, другим страсти, третьим естественная преданность собственным идеям. Никто сам себя не презирает. Ты сам испытал, что каждый считает единственно хорошим то, что он придумал. (12) На твоей голове тяжелое бремя - царский венец. Его следует носить разумно или, чего я страшусь, он раздавит тебя. Тут необходима рассудительность, а не стремительность". (13) Затем он привел распространенные у бактрийцев пословицы: трусливая собака сильнее лает, чем кусает, самые глубокие реки текут бесшумно. Все это я упомянул, чтобы показать, какова могла быть мудрость у варваров. (14) Этими словами Кобар привлек к себе внимание присутствовавших. Затем он изложил свой совет, более полезный для Бесса, чем приятный. "У порога твоего дворца, - сказал он, - находится царь, отличающийся стремительностью. Он быстрее снимется с лагеря, чем ты сдвинешь этот стол. (15) А ты будешь. призывать войско с берегов Танаиса и отгораживаться от оружия реками. Будто враг не может следовать за тобой повсюду, куда ты сам побежишь. Путь общий для обоих, но надежнее для победителя! Ты думаешь, что страх делает проворным; но еще больше быстроты придает надежда. (16) Почему бы тебе не прибегнуть к милости более сильного врага и не отдаться под его власть? Что бы ни случилось, сдавшийся уготовит себе лучшую судьбу, чем враг. (17) Ты завладел чужим царством, тем легче можешь от него отказаться. Ты, может быть, станешь законным царем, если этого пожелает тот, кто в силах дать тебе царскую власть и отнять ее. (18) Вот тебе верный совет, который излишне развивать дальше. Для хорошей лошади достаточно тени от прута, для ленивого мало и шпор".
(19) Жестокий от природы Бесс под действием вина пришел в такую ярость, что друзья с трудом удержали его руку, схватившую акинак, чтобы поразить Кобара. Совсем не владея собой, Бесс бросился из пиршественной залы, Кобар же в суматохе ускользнул и перебежал на сторону Александра. (20) У Бесса было 8 тысяч вооруженных бактрийцев; пока они думали, что из-за их жаркого климата македонцы скорее направятся в Индию, они покорно подчинялись ему; узнав же о приближении Александра, они покинули Бесса и разбежались по своим селам. (21) Тот, переправившись через реку Окс с кучкой друзей, оставшихся ему верными, сжег свои лодки, чтобы их не использовали враги, и стал собирать новые войска в Согдиане. (22) Тем временем Александр, как было сказано выше, уже перешел через Кавказ, на нехватка хлеба чуть не вызвала голод в его войске. (23) Воины натирали свои тела вместо масла соком, выжатым из сезама. Но амфора такого сока стоила 240 денариев, столько же меда - 390 денариев, вина - 300 денариев: пшеницы не находили совсем или очень мало. (24) Варвары называют сирами зернохранилища, которые они так маскируют, что их могут найти лишь те, кто их рыл; в них они прятали свое зерно. Из-за недостатка хлеба воины питались речной рыбой и травами, (25) Потом стало не хватать и этой пищи, и был отдан приказ - резать вьючных животных, которые несли поклажу; их мясом и поддерживали свою жизнь до прибытия к бактрийцам.
(26) Природа Бактрии богата и разнообразна. В некоторых местах многочисленные деревья и виноградная лоза дают в изобилии сочные плоды; тучную почву орошают многочисленные источники; где почва мягкая, там сеют хлеб, остальную землю оставляют под пастбища. (27) Большую часть этой страны занимают бесплодные пески; в заброшенной из-за засухи области нет ни людей, ни плодов. Дующие с Понта ветры наметают песок, лежащий на равнинах; тогда он похож издали на большие холмы; на нем пропадают все прежние следы дорог. (28) Поэтому тот, кто едет по этим равнинам, наблюдает ночью, подобно морякам, за звездами, по движению которых и находит свой путь; и в ночной тьме света бывает едва ли не больше, чем днем. (29) Итак, днем эта область непроходима, так как нет следов, по которым можно идти, и сияние звезд скрыто во мгле. Если же дующий со стороны моря ветер захватит кого-либо в пути, он всех засыпает песком. (30) Однако там, где земля более плодородная, очень много людей и лошадей. Поэтому Бактрия поставляет 30 тысяч всадников. (31) Столица этой области, Бактры[10], расположена у подножия Парапамиса. У ее стен течет река Бактр. Она дала имя городу и области.
(32) Здесь к царю, устроившему стоянку, приходит из Греции известие об отпадении лаконцев и Пелопоннеса. Отпавшие еще не были усмирены, когда отправлялись вестники, чтобы сообщить о начале восстания. Сообщается также и о другой близкой опасности: на помощь Бессу подходят скифы, живущие за рекой Танаис. В то же время ему доносят о действиях Карана и Эригия в стране ариев. (33) Между македонцами и ариями произошло сражение. Во главе варваров стоял перебежчик Сатибарзан; заметив, что при равных силах противников битва развивается вяло, он подскакал к первым рядам и, сняв шлем и остановив стрелявших из луков, стал вызывать кого-нибудь на поединок с ним, заявляя, что будет сражаться с открытой головой. (34) Высокомерие варвара не мог снести военачальник Эригий, человек уже старый, но не уступавший никакому; юноше в силе духа и тела. Сняв шлем и обнажив седину, он сказал: "Пришел день показать, победив или погибнув со славой, какие у Александра друзья и воины". (35) И не сказав больше ничего, он погнал своего коня на врага. Можно было подумать, что обе стороны получили приказ не стрелять. Воины тотчас же расступились, оставив свободное пространство и с напряжением следили за исходом поединка, так как и их ожидала та же судьба, что и их вождей. (36) Варвар первый метнул копье, удара которого Эригий избежал, немного отклонив голову и в свою очередь пришпорив коня, с такой яростью ударил своей пикой в горло варвару, что она вышла через затылок. Варвар свалился с коня, однако еще сопротивлялся. (37) Но Эригий, вырвав пику из раны, снова направил ее в лицо врага. Сатибарзан ухватился за нее рукой и, чтобы ускорить свою смерть, облегчил врагу удар. (38) Варвары, потеряв вождя, за которым последовали скорее по необходимости, чем добровольно, вспомнили тогда о великодушии Александра и. передали свое оружие Эригию. (39) Царь радовался этому успеху; относительно же спартанцев он вовсе не был спокоен, однако перенес известие об их отпадении мужественно, сказав, что они лишь тогда осмелились открыть свои замыслы, когда узнали, что он достиг границ Индии. (40) Александр уже двинул свое войско для преследования Бесса, когда повстречался Эригий, везший в качестве славного трофея голову варвара.

5. (1) Передав область бактрийцев Артабазу, Александр оставил там вместе с гарнизоном поклажу и обоз. Сам же с подвижным войском выступил в пустыни Согдианы, продвигаясь по ночам. (2) Воды, как выше было сказано, не хватало, и жажда возникала скорее от отчаяния, чем от потребности пить. На протяжении 400 стадиев нет ни малейшего признака влаги. (3) Жар летнего солнца раскаляет пески: когда они начинают пылать, словно непрерывный пожар опаляет все пространство.
(4) Затем мгла, возникшая от- чрезмерного накала; земли, закрывает свет, и равнины становятся похожими на обширное и глубокое море. (5) Ночной поход казался не очень трудным, тай как облегчение приносили роса и утренний холод. Впрочем, жара начинается с восходом солнца, и сухость поглощает всю влагу в природе; во рту и внутри тела начинает гореть. (6) Итак, сначала стал падать дух воинов, затем их силы. Было трудно и стоять на месте, и; идти вперед. (7) Лишь немногие по совету местных опытных людей запаслись водой. Этим они на недолгое время ослабляли жажду; но потом от сильной жары она снова возникла. Воины выпивали до последней капли все вино и масло, и это вызывало у них такое наслаждение, что они переставали бояться возвращения жажды. (8) Обычно, отяжелев от чрезмерно выпитой жидкости, они не могли больше ни нести оружие, ни идти, и не имевшие воды казались тогда счастливее, ибо у их товарищей начиналась рвота и жадно выпитая влага выбрасывалась наружу. (9) В то время как царь был озабочен столькими бедствиями, окружавшие его друзья умоляли, чтобы он подумал о себе, ибо только его мужество может поддержать обессилевшее войско. (10) Тут двое из воинов, посланных вперед выбрать место для лагеря, вернулись, неся в кожаных мехах воду. Они несли ее сыновьям, находившимся, как они знали, в этой части войска и жестоко страдавшим от жажды. (11) Когда они повстречались с царем, один из них, открыв мех, наполнил водой сосуд, который у него был, и протянул его царю. Тот, взяв его, спросил, кому они несут воду, и, узнав, что своим сыновьям, (12) вернул им полный кубок, к которому не притронулся, и сказал: "Я не в силах выпить все один и не могу разделить между всеми такую малость. Бегите и отдайте вашим детям то, что вы для них принесли".
(13) Наконец к вечеру он достигает реки Окса[11]. Но большая часть войска не могла за ним поспеть, тогда он приказывает разжечь на высокой горе костры, чтобы отставшие знали, что они близко от лагеря. (14) Он приказал также воинам из авангарда быстро подкрепиться пищей и питьем и одним наполнить водой мехи, другим - прочие сосуды, в каких только можно было ее нести, и оказать помощь своим товарищам. (15) Но пившие воду жадно и неумеренно задыхались и умирали, и число таких намного превосходило потери Александра в любом сражении. (16) А сам царь, еще в панцире и не подкрепившись едой и питьем, стал там, где проходило войско, и только тогда удалился на отдых, когда проследовал последний отряд. Всю эту ночь он провел без сна в большом душевном волнении. (17) И следующий день не был для него легче: у него не было лодок, и мост нельзя было возвести, ибо берега реки были голы и совсем лишены леса. Итак, он принял решение единственно правильное, подсказанное обстоятельствами. (18) Он раздал воинам все имевшиеся у него мехи, набитые соломой; те, лежа на них, переплывали через реку; переплывшие первыми несли охранную службу, пока не переправились остальные. Так он переправил все войско на противоположный берег только на шестой день.
(19) Он уже решил дальше преследовать Бесса, когда узнал о событиях в Согдиане. Спитамен среди всех друзей Бесса пользовался особым его расположением. Но вероломство нельзя одолеть никакими благодеяниями. (20) Однако в Спитамене оно было менее преступно, так как против Бесса, убийцы своего царя, все средства были хороши. Месть за Дария выставлялась в. качестве особого предлога для заговора, однако Спитамен ненавидел Бесса не за преступление, а за его удачу. (21) Узнав о-переходе Александра через реку Окс, он вовлек в заговор Датаферна и Катена, пользовавшихся особым доверием у Бесса. Те являются даже быстрее, чем их просили; взяв с собой восемь храбрейших юношей, они применяют такую хитрость. (22) Спитамен идет к Бессу и, удалив свидетелей, заявляет ему, что узнал о кознях Датаферна и Катена, задумавших выдать его Александру живым, но что он их схватил и держит в оковах. (23) Бесс, считая себя обязанным за такую услугу, благодарит Спитамена и, горя желанием казнить виновных, велит их привести. (24) Тех, давших связать себе руки, приводят другие участники заговора; Бесс, бросив на них свирепый взгляд, поднялся, готовый сам с ними расправиться. Но заговорщики, оставив притворство, окружают его и, несмотря на его сопротивление, связывают, сорвав с него царскую корону и разорвав одежду, снятую им с убитого Дария. (25) Бесс, признав, что боги мстят ему за его преступление, сказал, что они не столько были враждебны Дарию, за которого теперь так мстят, сколько благоволят Александру, победе которого всегда помогали даже враги. (26) Неизвестно, стала бы толпа отстаивать Бесса, но люди, его связавшие, солгав, что они действуют по приказу Александра, устрашили еще колебавшихся. Посадив Бесса на коня, они повезли его, чтобы выдать Александру.
(27) Между тем Александр, отобрав около 900 воинов, служба которых кончалась, дал им по 2 таланта на всадника и по 3 тысячи денариев на пехотинца и отпустил домой, посоветовав им народить детей. Остальным была вынесена благодарность за обещание служить до конца войны. [Тут привели Бесса[12]]. (28) Затем достигли небольшого города, населенного; Бранхидами. Некогда по приказанию Ксеркса, возвращавшегося из Греции, они переселились из Милета на это место в качестве изгнанников, ибо в угоду этому царю осквернили храм, называемый Дидимеон. (29) Они еще не забыли обычаев предков, но говорили на двух языках, постепенно отвыкая от родного. Они приняли царя с радостью и сдались ему всем городом. Но тот велит созвать милетцев, служивших под его знаменами. (30) Милетцы питали издавна ненависть к роду Бранхидов за измену. Поэтому царь предоставил милетцам решить их судьбу, учитывая как их вину, так и общее с ними происхождение[13].
(31) Так как мнения милетцев разделились, Александр заявил, что сам подумает, как лучше, поступить. Когда они пришли к нему на следующий день, он велит Бранхидам следовать за ним. Подойдя к городу, он вступает в ворота в сопровождении легковооруженного отряда. (32) Фаланга получает приказ - окружить городские стены и по сигналу разграбить город, убежище изменников, а их самих перебить до единого. (33) И вот повсюду избиваются безоружные, и не могут смягчить жестокость врагов ни мольбы, ни священные покрывала[14] взывающих к ним на общем с ними языке. Наконец, чтобы от города не осталось следа, стены его разрушаются до самого основания. (34) Не только вырубают, но даже выкорчевывают деревья в священных рощах и лесах, чтобы на этом месте была обширная пустыня с бесплодной землей, лишенной даже корней деревьев. (35) Если бы все эти меры были приняты против самих изменников, то они показались бы справедливой местью, а не жестокостью, теперь же вину предков искупили потомки, которые даже не видели Милета, а потому и не могли предать его Ксерксу.
(36) Отсюда царь направился к реке Танаис[15]. Туда же был приведен Бесс, не только связанный, но и лишенный всякой одежды, Спитамен держал его за цепь, привязанную к шее; зрелище угодное как варварам, так и македонцам. (37) Спитамен сказал: "Отомстив сразу за тебя и за Дария, моих царей, я привел убийцу своего господина, схватив его по им же данному примеру. Открыл бы Дарий глаза, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Встал бы он из мертвых! Ибо он не заслужил такой казни и достоин отмщения". (38) Александр, похвалив Спитамена, обратился к Бессу: "Какой зверь обуял своим бешенством твою душу, когда ты столь дерзко связал, а затем убил своего царя и благодетеля? Этим злодейством ты приобрел только ложный царский титул". (39) Тогда тот, не осмеливаясь оправдывать свое преступление, заявил, что царский титул он захватил, чтобы передать свой народ Александру, что если бы не он, то царскую власть захватил бы другой. (40) Тогда Александр велел приблизиться Оксатру, брату Дария, который был в числе его телохранителей, и передал ему Бесса, чтобы варвары, распяв его на кресте и отрубив уши и нос, пронзили его стрелами, а потом сохранили труп, не позволяя садиться на него даже птицам. (41) Оксатр обещал взять на себя эту заботу, прибавив, что птиц может отгонять только один Катен. Говоря это, он стремился показать всем чудное его искусство (действительно, Катен настолько точно попадал в цель, что даже птиц убивал на лету). (42) И хотя это искусство не должно было казаться удивительным при всеобщем распространении стрельбы из лука, однако в глазах зрителей оно было чудом и обеспечило Катену большой почет. (43) Затем были розданы награды приведшим Бесса. Впрочем, Александр отсрочил его казнь, чтобы совершить ее на том месте, где Бесс убил Дария.

6. (1) Между тем на македонцев, выступивших без строя для сбора фуража, напали варвары, спустившиеся с соседних гор, больше людей, захватили в плен, чем убили; (2) Погнав впереди себя пленных, варвары снова ушли в горы. Этих разбойников насчитывалось 20 тысяч человек. Они были вооружены пращами и луками. (3) Ведя осаду, сам царь сражался среди первых и был поражен в голень стрелой, наконечник которой засел в ране. (4) Глубоко опечаленные этим, македонцы отнесли его в лагерь; не скрылось и от варваров, что его вынесли из сражения, ибо они все видели со своей высоты. (5) Итак, на следующий день они отправили к царю послов, которых тот сейчас же велел привести; сняв с раны повязки и скрыв ее серьезность, он показал варварам свою голень. (6) Те, получив приглашение сесть, заявили, что они, узнав о его ранении, были опечалены не меньше македонцев и если бы нашли виновника, выдали бы его; ведь только святотатцы сражаются против богов. (7) Пораженные его доблестью, они сдаются со своим племенем на его милость. Царь, обещав им безопасность и получив от них пленников, привел племя к покорности. (8) Когда войско двинулось затем в путь, Александра положили на военные носилки; и пехотинцы и всадники добивались права их нести. Всадники, среди которых царь обычно сражался, считали это своим преимуществом, пехотинцы же, привыкшие переносить раненых товарищей, жаловались, что им не дают исполнить привычный долг, когда надо нести царя. (9) Царь, полагая, что ему трудно разрешить этот бурный спор, и опасаясь кого-нибудь обидеть, велел нести его попеременно тем и другим.
(10) Оттуда на четвертый день дошли до города Мараканды[16]. Стены его имеют в длину 70 стадиев; крепость окружена второй стеной. Оставив в городе гарнизон, Александр опустошает и сжигает ближние села. (11) Затем прибыли послы скифов-амбиев, сохранявших свободу со времени смерти Кира, теперь же желавших подчиниться Александру. Их признавали самым справедливым племенем варваров; они брались за оружие, только когда их задевали; пользуясь умеренной и справедливой свободой, они уравняли между собой простых людей и старейшин. (12) Царь беседовал с ними милостиво и послал к европейским скифам[17] одного из друзей, по имени Пенда, передать им, чтобы они не переходили без его разрешения границу своей области - реку Танаис. Ему же было поручено ознакомиться с характером страны и посетить скифов, живущих на берегах Боспора. (13) Царь уже выбрал на берегу Танаиса место для основания города-крепости для удержания как уже покоренной территории, так и той, куда он намеревался проникнуть. Но выполнение этого замысла отсрочилось из-за известия об отпадение согдийцев, увлекших за собой и бактрийцев. (14) Подняли восстание 7 тысяч всадников, за которыми последовали остальные. Александр велел призвать Спитамена и Катена, выдавших ему Бесса, не сомневаясь, что они смогут привести к покорности восставших. (15) А те, будучи зачинщиками восстания, усмирить которое их вызвали, уже прежде распространили слух, что царь призывает к себе бактрийских всадников, чтобы всех их перебить, но что они не нашли в себе сил выполнить это данное им поручение, боясь совершить неискупимое преступление в отношении своих соотечественников; свирепость Александра они так же не могут переносить, как и злодейство Бесса. Итак, они без труда побудили взяться за оружие людей, которые, боясь расправы, сами к этому стремились.
(16) Александр, узнав об измене перебежчиков, велит Кратеру осадить Кирополь[18]; сам же, осадив, захватывает другой город этой же области[19]; по его знаку были перебиты все взрослые, прочие стали добычей победителей; город был разрушен в назидание остальным племенам. (17) Сильное племя мемакенов решило выдержать осаду, считая это не только более почетным, но и более безопасным. Чтобы поколебать их упорство, царь послал 50 всадников указать им на его снисходительность к сдавшимся и неумолимую строгость к побежденным. (18) Те отвечают, что не сомневаются как в обещаниях царя, так и в его могуществе и предлагают всадникам расположиться вне городских укреплений; затем они щедро их угостили, но глубокой ночью напали на них, крепко спавших после обильной пищи, и перебили. (19) Александр в справедливом негодовании окружил валом их город, так крепко защищенный, что с первого приступа взять его было невозможно. Поэтому Александр привлек к осаде Мелеагра и Пердикку, осаждавших, как было сказано, Кирополь[20]. (20) Сначала царь решил пощадить этот город, основанный Киром. Ведь из всех царей этих племен его больше всего изумляли Кир и Семирамида, прославившиеся, как он считал, величием души и славными деяниями. (21) Однако упорство горожан разгневало его. Поэтому он велел, взяв город, разграбить его и уничтожить. Справедливо гневаясь на мемакенов, он прибег к помощи Мелеагра и Пердикки. (22) Никакой другой город не выдерживал осады с большим упорством, к тому же под его стенами пали храбрейшие воины и сам царь оказался на краю гибели: один камень с такой силой поразил его в шею, что его глаза застлал туман и он упал, лишившись чувств; войско, конечно, стало его оплакивать, думая, что он погиб. (23) Но будучи непобедимым в том, что устрашает остальных, он, не залечив раны, повел осаду с еще большим ожесточением, так как свойственный ему пыл разгорался от гнева. Разрушенные подкопом стены образовали широкий проход, через который он ворвался в город; овладев им, он велел его разрушить.
(24) Отсюда царь послал Менедема с 3 тысячами пехотинцев и 800 всадниками к городу Мараканде. Перебежчик Спитамен, изгнав македонский гарнизон, заперся в стенах этого города, хотя его жители не одобряли восстания. Однако могло показаться, что они и сами примкнули к измене, так как не могли ей помешать. (25) Между тем Александр вернулся к берегам реки Танаис в обвел стенами все пространство, занятое лагерем. Стены имели в длину 60 стадиев, этот город он также велел назвать Александрией[21]. (26) Постройка города была выполнена с такой быстротой, что на семнадцатый день[22] после возведения укреплений были отстроены городские дома. Воины упорно соревновались друг с другом, кто первый кончит работу, ибо каждый имел свою. (27) В новом городе поселили пленников[23], которых Александр выкупил у их господ; их потомки, столь долгое время сохраняя память об Александре, не забыли о нем еще и теперь.

7. (1) Царь скифов, держава которого простиралась тогда по ту сторону Танаиса, считал, что город, основанный македонцами на берегу реки, для него ярмо на шее. Поэтому он послал брата по имени Картасис с большим отрядом всадников разрушить этот город и далеко отогнать македонское войско от реки. (2) Танаис отделяет бактрийцев от скифов, называемых европейскими. Кроме того, он является рубежом Азии и Европы. (3) Племя скифов, находясь недалеко от Фракии, распространяется на восток и на север, но не граничит с сарматами[24], как некоторые полагали, а составляет их часть. (4) Они занимают еще и другую область, прямо лежащую за Истром, и в то же время граничат с Бактрией[25], с крайними пределами Азии. Они населяют земли, находящиеся на севере; далее начинаются дремучие леса и обширные безлюдные края; те же, что располагаются вдоль Танаиса и Бактра, носят на себе следы одинаковой культуры. (5) Александр сам собирался воевать с этим племенем, даже не подготовившись к войне, теперь же на его глазах разъезжали вражеские всадники, а он еще не оправился от раны; особенно у него ослаб голос от воздержания в пище и от боли в затылке. Итак, он велит созвать друзей на совет. (6) Его пугал не враг, а неблагоприятная обстановка. Бактрийцы отпали, скифы стали его беспокоить, сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов. (7) Испытывая двойную опасность, ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется.
(8) Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума; он велит Аристандру, которому он доверился, принести жертвы, чтобы узнать об исходе дел. У гадателей был обычай осматривать внутренности животных в отсутствие царя, а затем докладывать о предсказаниях. (9) Пока по органам животных пытались узнать о будущем, Александр просит друзей сесть поближе, чтобы от напряжения голоса у него не вскрылась едва зажившая рана. В его палатку были допущены вместе со стражей Гефестион, Кратер и Эригий. (10) "Я встретился, - сказал Александр, - с опасностью в условиях более выгодных для врагов, чем для меня. Но беда опережает советы рассудка, особенно на войне, для которой редко удается выбирать время. (11) Отпали поверженные к нашим ногам бактрийцы и с помощью чужих сил испытывают наше мужество. (12) Совершенно несомненно, что если мы оставим безнаказанными; дерзких скифов, мы вернемся к отпавшим от нас, покрытые позором. Если же мы перейдем Танаис и покажем кровавым избиением скифов, что мы повсюду непобедимы, кто будет медлить с выражением покорности победителям даже Европы? (13) Ошибается тот, кто измеряет пределы нашей славы пространством, которое мы еще пройдем. Между нами только одна река; перейдя ее, мы двинемся с оружием в Европу[26]. (14) А разве малую цену имеет для нас то, что мы, покоряя Азию, воздвигнем трофеи как бы в другом мире, соединим сразу в результате одной победы страны, которые природа, казалось, разбросала на столь большом пространстве? (15) Клянусь, что если мы хоть на малость задержимся, то скифы обойдут нас с тылу. Разве мы одни умеем переплывать реки? (16) Против нас же самих обратится многое, что давало нам до сих пор победу. Судьба учит военному искусству также и побежденных. Мы показали недавно пример в переправе через реку на мехах; и если скифы сами не сумеют перенять это у нас, их научат бактрийцы. (17) До сих пор пришел только один отряд этого племени, других полчищ еще ждут. Таким путем, избегая войны, мы вызовем ее, и вместо того чтобы напасть, будем вынуждены обороняться. (18) Мотивы моего решения ясны. Но боюсь, что македонцы не позволят мне воспользоваться им: ведь со времени ранения я еще не сидел на коне и не стоял на ногах. (19) Но если вы, друзья, последуете за мной, то я здоров. Во мне достаточно сил, чтобы вынести эти трудности: а если уж близок мой конец, то в каком деле мог бы я найти более славную смерть?" (20) Он произнес эти слова слабым, потухающим голосом; даже те, кто стояли к нему очень близко, с трудом могли его слышать; все присутствовавшие пытались удержать царя от принятия этого поспешного решения. (21) Особенно Эригий, не умевший, по-видимому, сломить упорство Александра своим авторитетом, попытался внушить ему суеверие, с которым царь был не в силах бороться. Эригий сказал царю, что сами боги не одобряют его намерения и что ему угрожает большая опасность в случае переправы через реки. (22) Действительно, Эригий перед входом в палатку царя повстречал Аристандра, сказавшего, что предзнаменования неблагоприятны; теперь он и сообщил то, что узнал от прорицателя. (23) Александр, удержав его, велит позвать Аристандра; он был одновременно разгневан и смущен, так как открылось скрываемое им суеверие. (24) Когда тот вошел, Александр, глядя на него, сказал: "Я сейчас для тебя не царь, а частное лицо. Я поручил тебе принести жертву; почему же ты открываешь ее предсказания не мне, а другому? Из-за твоего предательства Эригий узнал мои сокровенные мысли. Я убежден, что он истолковал состояние внутренностей под влиянием своего страха. Тебе же я заявляю спокойнее, чем следует: (25) скажи мне лично, что ты узнал по внутренностям, чтобы затем ты не мог отрицать своих слов". (26) Тот стоял смертельно бледный и словно пораженный громом, от страха он лишился дара речи; наконец, под воздействием того же страха, боясь заставить царя слишком долго ждать, он сказал: (27) "Я предсказал, что тебе предстоят большие трудности, а не неудача; и меня смущает не столько моя наука, сколько благорасположение к тебе. Я вижу слабость твоего здоровья и знаю, что весь успех зависит от тебя одного. Я опасаюсь, что у тебя не хватит сил справиться с указанным судьбой". (28) Царь отпустил Аристандра, обязав верить в его счастье; боги, мол, обещают ему славу еще в других делах. (29) И когда он стал совещаться с теми же лицами о средствах переправы через реку, Аристандр вернулся и заявил, что он никогда не видел прежде столь благоприятных внутренностей и что они сильно отличаются от предыдущих; тогда были основания для беспокойства, теперь же жертвоприношение оказалось весьма благоприятным.
(30) Однако новости, после этого доставленные царю, омрачили блеск его непрерывных успехов. (31) Менедема, как выше было сказано, он послал осаждать Спитамена, виновника отпадения бактрийцев. Тот узнал о приближении врага и, чтобы не оказаться запертым в городе, спрятался в засаде, рассчитывая перехватить неприятеля по дороге, по которой он, по его сведениям, должен был пройти. (32) Дорога была лесистая, удобная для засады; на ней он спрятал дахов. Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. (33) Проворство воинов соответствует быстроте лошадей. Спитамен, приказав им окружить поляну, вывел их против врага одновременно с флангов, с фронта и с тыла. (34) Менедем оказался запертым со всех сторон, и его отряд был даже малочисленное врагов, однако он долго сопротивлялся, убеждая своих, что попавшим в засаду ничего другого не остается, как искать почетной смерти, избивая врагов. (35) У него был сильный конь; он много раз врывался на нем в ряды варваров, нанося им страшный урон. (36) Но так как на него одного нацеливались все враги, он обессилел от множества ран и потребовал от одно го из своих друзей, Гипсида, сесть на его коня и спастись бегством. Сказав это, он испустил дух, и его тело свалилось с коня на землю. (37) Гипсид действительно мог прорваться, но, потеряв друга, решил и сам умереть. Единственной его заботой было отомстить врагу. Итак, пришпорив коня, он ворвался в гущу врагов и, славно сразившись с ними, погиб, пронзенный стрелами. (38) Оставшиеся в живых, увидя это, заняли холм, возвышавшийся над полем сражения. Спитамен их осадил, чтобы голодом принудить к сдаче. (39) Пало в этом сражении 2 тысячи пехотинцев и 300 всадников. Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся.

8. (1) Утомившись сохранять выражение лица, не соответствующее его душевному состоянию, царь удалился в палатку, нарочно поставленную над рекой. (2) Там без свидетелей, взвешивая различные приходившие ему на ум решения, он всю ночь не смыкал глаз, часто поднимая полог палатки, чтобы смотреть на вражеские костры и по ним угадать численность врагов. (3) Уже начался рассвет, когда, надев доспехи, царь явился перед воинами, впервые после последнего ранения. (4) Воины столь сильно почитали царя, что одно его присутствие легко заставило их забыть об устрашавшей опасности. (5) Они приветствуют его со слезами радости и с отвагой в сердце требуют войны, которой раньше противились. (6) Александр объявляет, что на плотах переправит конницу и фалангу, а легковооруженным приказывает одновременно переплывать на мехах. (7) Дальнейших слов не требовалось; к тому же слабость царя не позволяла ему говорить, а воины вязали плоты так быстро, что в три дня их было изготовлено 12 тысяч. (8) И уже они приготовили все для переправы, когда 20 скифских послов, проехав по своему обычаю через лагерь на лошадях, потребовали доложить царю об их желании лично передать ему свое поручение. (9) Впустив в палатку, их пригласили сесть, и они впились глазами в лицо царя; вероятно, им, привыкшим судить о силе духа по росту человека, невзрачный вид царя казался совсем не отвечавшим его славе. Скифы, в отличие от остальных варваров, имеют разум не грубый и не чуждый культуре. (10) Говорят, что некоторым из них доступна и мудрость, в какой мере она может быть у племени, не расстающегося с оружием. (11) Память сохранила даже содержание речи, с которой они обратились к царю. Может быть, их красноречие отличается от привычного нам, которым досталось жить в просвещенное время, но если их речь и может вызвать презрение, наша правдивость требует, чтобы мы передали сообщенное нам, каково бы оно ни было, без изменений. (12) Итак, как мы узнали, один из них, самый старший, сказал: "Если бы боги захотели величину твоего тела сделать равной твоей жадности, ты не уместился бы на всей земле; одной рукой ты касался бы востока, другой запада, и, достигнув таких пределов, ты захотел бы узнать, где очаг божественного света. (13) Ты желаешь даже того, чего не можешь захватить. Из Европы устремляешься в Азию, из Азии в Европу; если тебе удастся покорить весь людской род, то ты поведешь войну с лесами, снегами, реками и дикими животными. (14) Что еще? Разве ты не знаешь, что большие деревья долго растут, а выкорчевываются за один час? Глуп тот, кто зарится яа их плоды, не измеряя их вышины. Смотри, как бы, стараясь взобраться на вершину, ты не упал вместе с сучьями, за которые ухватишься. (15) Даже лев однажды послужил пищей для крошечных птиц; ржавчина поедает железо. Ничего нет столь крепкого, чему не угрожала бы опасность даже от слабого существа. (16) Откуда у нас с тобой вражда? Никогда мы не ступали ногой на твою землю. Разве в наших обширных лесах нам не позволено быть в неведении, кто ты и откуда пришел? Мы не можем никому служить и не желаем повелевать. (17) Знай, нам, скифам, даны такие дары: упряжка быков, плут, копье, стрела и чаша. Этим мы пользуемся в общении с друзьями и против врагов. (18) Плоды, добытые трудом быков, мы подносим друзьям; из чаши вместе с ними мы возливаем вино богам; стрелой мы поражаем врагов издали, а копьем - вблизи. Так мы победили царя Сирии[27], а затем царя персов и мидийцев, и благодаря этим победам перед нами открылся путь вплоть до Египта. (19) Ты хвалишься, что пришел сюда преследовать грабителей, а сам грабишь все племена, до которых дошел. Лидию ты занял, Сирию захватил, Персию удерживаешь, бактрийцы под твоей властью, индов ты домогался; теперь протягиваешь жадные и ненасытные руки и к нашим стадам. (20) Зачем тебе богатство? Оно вызывает только больший голод. Ты первый испытываешь его от пресыщения; чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет. (21) Неужели ты не помнишь, как долго ты задержался в Бактрии? Пока ты покорял бактрийцев, начали войну согдийцы. Война у тебя рождается из побед. В самом деле, хотя ты самый великий и могущественный человек, никто, однако, не хочет терпеть чужестранного господина.
(22) Перейди только Танаис, и ты узнаешь ширину наших просторов; скифов же ты никогда не настигнешь. Наша бедность будет быстрее твоего войска, везущего с собой добычу, награбленную у стольких народов. В другой раз, думая, что мы далеко, ты увидишь нас в своем лагере. (23) Одинаково стремительно мы преследуем и бежим. Я слышал, что скифские пустыни даже вошли у греков в поговорки. А мы охотнее бродим по местам пустынным и не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям. Поэтому крепче держись за свою судьбу. (24) Она выскальзывает, и ее нельзя удержать насильно. Со временем ты лучше поймешь пользу этого совета, чем сейчас. Наложи узду на свое счастье: легче будешь им управлять. (25) У нас говорят, что у счастья нет ног, а только руки и крылья: протягивая руки, оно не позволяет схватить себя также и за крылья. (26) Наконец, если ты бог, ты сам должен оказывать смертным благодеяния, а не отнимать у них добро, а если ты человек, то помни, что ты всегда им и останешься. Глупо думать о том, ради чего ты можешь забыть о себе.
(27) С кем ты не будешь воевать, в тех сможешь найти верных друзей. Самая крепкая дружба бывает между равными, а равными считаются только те, кто не угрожал друг другу силой.
(28) Не воображай, что побежденные тобой - твои друзья. Между господином и рабом не может быть дружбы; права войны сохраняются и в мирное время. (29) Не думай, что скифы скрепляют дружбу клятвой: для них клятва в сохранении верности. Это греки из предосторожности подписывают договоры и призывают при этом богов; наша религия - в соблюдении верности. Кто не почитает людей, тот обманывает богов. (30) Никому не нужен такой друг, в верности которого сомневаешься. Впрочем, ты будешь иметь в нас стражей Азии и Европы; если бы нас не отделял Танаис, мы соприкасались бы с Бактрией; за Танаисом мы населяем земли вплоть до Фракии; а с Фракией, говорят, граничит Македония. Мы соседи обеих твоих империй, подумай, кого ты хотел бы в нас иметь, врагов или друзей".

9. (1) Так говорил варвар. Царь ответил, что он воспользуется и своим счастьем, и их советами, последует велению судьбы, которой доверяет, и их совету не поступать безрассудно и дерзко. (2) Отпустив послов, он посадил войско на подготовленные плоты. На носу он помещает воинов со щитами, велев им опуститься на колени, чтобы обезопасить себя от стрел. (3) За ними стали приводящие в действие метательные орудия; последних с флангов и с фронта окружили воины. Остальные, находившиеся позади метательных орудий, прикрывали черепахой щитов гребцов, не имевших панцирей. (4) Тот же порядок соблюдался и на плотах с конницей. Большинство тянуло за поводья лошадей, плывущих за кормой. А плывущих на мехах, наполненных соломой, прикрывали находившиеся впереди плоты. (5) Сам царь вместе с отборными воинами первый отвязал свой плот и велел направить его к противоположному берегу. Против него скифы выставили всадников у самой воды, чтобы помешать плотам даже пристать к берегу. (6) Кроме того, что македонцы видели вражеское войско, расположившееся на самом берегу реки, они испытывали еще другой страх, ибо гребцы, правившие плотами, не могли справиться с относившим их течением, а воины, боясь быть опрокинутыми в качке, мешали работе гребцов. (7) Несмотря на свои усилия, македонцы не могли даже стрелять из луков, так как первой их заботой было сохранить равновесие, а не разить врага. Выручали их метательные орудия, из которых они удачно пускали дротики в густые ряды врагов, неосторожно стоявших против них. (8) Варвары также забрасывали плоты тучей стрел. Едва ли остался хоть один щит, в который не вонзилось бы несколько стрел.
(9) Плоты стали уже приставать к берегу, когда вооруженные щитами воины разом поднялись и свободным движением уверенно метнули с плотов копья. Увидев, что испуганные лошади врагов пятятся, они, воодушевляя друг друга, проворно спрыгнули на землю и с ожесточением стали наступать на приведенных в замешательство врагов. (10) Затем отряды всадников, уже сидевших на конях, прорвали ряды варваров. Между тем и остальные, прикрытые строем сражавшихся, приготовились к битве. (11) Царь восполнял твердостью духа недостаток сил своего еще слабого тела. Голоса его, ободряющего воинов, не было слышно, так как его рана на шее еще не вполне закрылась, однако все видели, как он участвовал в сражении. (12) Итак, все были сами себе вождями: ободряя друг друга и не заботясь о своей жизни, они стали наседать на врага. (13) Тут варвары не смогли выдержать ни вида, ни оружия, ни крика врагов, и все, пустив лошадей во весь опор (их войско было конным), обратились в бегство. Хотя царь изнемогал от страданий, которые причиняло ему его ослабевшее тело, однако он с упорством преследовал врага на расстоянии 80 стадиев. (14) Под конец, выбившись из сил, он приказал своим неотступно преследовать бегущих до самого исхода дня; сам же в полном изнеможении вернулся в лагерь и оставался в нем. (15) Его воины вышли уже за пределы странствий отца Либера, отмеченные камнями, положенными близко друг от друга, и высокими деревьями, обвитыми плющом. (16) Но ярость увлекла македонцев еще дальше: они вернулись около полуночи, перебив большое число врагов, еще больше захватив в плен и угнав 1800 лошадей. Потери македонцев составили 60 всадников и около 100 пехотинцев убитыми, ранеными же одну тысячу.
(17) Этот поход благодаря молве о столь удачной победе привел к усмирению значительной части Азии. Ее население верило в непобедимость скифов; их поражение заставило признать, что никакое племя не сможет сопротивляться оружию македонцев. В связи с этим саки направили послов с обещанием, что их племя будет соблюдать покорность Александру. (18) Побудила их это сделать не только доблесть царя, но и его снисходительность к побежденным скифам: всех пленников он отпустил без выкупа, чтобы тем самым подтвердить, что с отважнейшими из племен он состязался в храбрости, а не в ярости. (19) Итак, милостиво приняв сакских послов, он дал им в спутники Эксципина, еще совсем молодого человека, которого он приблизил к себе из-за цветущей его юности; напоминая Гефестиона телосложением, он, конечно, уступал ему в прелести почти не мужской. (20) Александр, велев Кратеру с большей частью войска следовать за ним короткими переходами, дошел до города Мараканды, откуда Спитамен, узнав о его приближении, бежал в Бактры. (21) Итак, пройдя за четыре дня большую часть пути, он достиг того места[28], где потерял 2 тысячи пехотинцев и 300 всадников под начальством Менедема. Их кости он велел предать погребению и по родному обычаю принес умершим жертву. (22) Кратер, получивший приказание следовать за ним с фалангой, уже соединился с ним. Чтобы все отпавшие от него в равной степени испытали на себе ужасы войны, Александр разделил свои военные силы и приказал жечь села и убивать всех взрослых.

10. (1) Согдиана представляет собой страну в большей своей части пустынную: степи простираются в ширину почти на 80 стадиев. (2) На огромное расстояние эта страна тянется по прямой линии, в направлении течения бурного потока, называемого местными жителями Политиметом. Берега заключают его в узкое русло, затем он уходит в пещеру и пропадает под землей. (3) Направление скрытого течения указывает шум ее вод, однако почва, под которой течет столь большая река, совсем не испаряет влаги. (4) Из числа согдийских пленников к царю были приведены 30 знатнейших, отличавшихся физической силой; лишь только они узнали через переводчика, что по приказанию царя их ведут на казнь, как стали петь веселую песню и проявлять какую-то душевную радость пляской и весьма причудливыми телодвижениями. (5) Царь, удивившись мужеству, с каким они встречали смерть, велел их вернуть и спросил о причине столь чрезмерного ликования перед казнью. (6) Те ответили, что если бы их казнил кто-нибудь другой, они умирали бы в печали, но, направленные к своим предкам столь великим царем, победителем всех племен, они, распевая свои родные песни и веселясь, празднуют свою почетную смерть, предмет желаний всех храбрецов. (7) Тогда царь спросил: "А не хотите ли вы продолжать жизнь, если я ее вам подарю, но уже не как мои враги?" (8) Те ответили, что никогда не были ему врагами, но стали ими, будучи втянуты в войну. Если кто-либо захотел бы испытать их милостью, а не несправедливостью, то они никому не дали бы превзойти себя в преданности. (9) На вопрос, что будет залогом их верности, они ответили: жизнь, которую они получат из рук Александра и вернут ему, когда бы он ее ни потребовал. И они сдержали свое слово. Те из них, кто вернулся домой, удерживали в повиновении народ; четверо, зачисленные в телохранители царя, не уступали в верности царю никому из македонцев.
(10) Оставив в Согдиане Певколая с 3 тысячами пехоты (большего гарнизона не требовалось), царь прибыл в Бактры. Оттуда он велел отправить Бесса в Экбатаны, чтобы он заплатил головой за убийство Дария. (11) В те же дни Птолемей и Менид привели наемников: 3 тысячи пехотинцев и тысячу всадников. (12) Из Ликии пришел также Александр с таким же числом пехотинцев и с 500 всадниками. Столько же пришло из Сирии с Асклепиодором; Антипатр послал 8 тысяч греков, среди них 500 всадников. (13) Получив подкрепление, царь выступил, чтобы уничтожить следы восстания, и, казнив зачинщиков мятежа, на четвертый день он достиг реки Окса. Вода ее, несущая ил, всегда мутна и нездорова для питья. (14) Поэтому воины стали рыть колодцы. Однако воды не могли найти даже на большой глубине, как вдруг заметили источник в палатке самого царя; обнаружив его не сразу, стали утверждать, что он-появился внезапно. И сам царь хотел, чтобы верили, будто этот источник - дар богов. (15) Перейдя затем реки Ох[29] и Окс, он прибыл к городу Маргиана[30]. Поблизости были выбраны места для основания 6 крепостей, для 2 из них к югу, для 4 к востоку от этого города, на близком расстоянии друг от друга, чтобы не искать далеко взаимной помощи. (16) Все они были расположены на высоких холмах; прежде - как узда для покоренных племен, ныне, забыв о своем происхождении, они служат тем, над кем когда-то господствовали.

11. (1) Царь усмирил и остальные области. Оставалась одна скала, занятая согдийцем Аримазом[31] с 30 тысячами воинов, собравших туда заранее продовольствие, которого бы хватило для такого числа людей на целых два года. (2) Скала поднимается в вышину на 30 стадиев, а в окружности имеет 150. Отовсюду она обрывистая и крутая, для подъема есть лишь очень узкая тропа. (3) На половине высоты есть в ней пещера с узким и темным входом; он постепенно расширяется, а в глубине имеется обширное убежище. Почти повсюду в пещере выступают источники, воды которых, соединившись, текут потоком по склонам горы. (4) Царь, увидев неприступность этого места, сначала решил оттуда уйти; однако затем в нем загорелась страсть преодолеть и природу. Прежде чем решиться на осаду, он послал к варварам сына Артабаза Кофа предложить им сдать скалу. (5) Ответ Аримаза, который полагался на неприступность своей позиции, был полон дерзких слов, под конец он даже спрашивал, не умеет ли Александр летать. (6) Эти слова, переданные царю, столь задели его за живое, что, созвав лиц, с которыми он обычно совещался, он сообщает им о дерзости варвара, насмехающегося над тем, что у них нет крыльев; он добавил, что в ближайшую ночь он заставит Аримаза поверить, что македонцы умеют и летать. (7) "Приведите ко мне, - сказал он, - из своих отрядов 300 самых ловких юношей, которые привыкли дома гонять стада по горным тропам". (8) Те быстро привели к нему юношей, отличавшихся ловкостью и энергией. Царь, глядя на них, сказал: "С вами, юноши и мои сверстники, я преодолел укрепления прежде непобедимых городов, прошел через горные хребты, заваленные вечным снегом, проник в теснины Киликии, претерпел, не поддаваясь усталости, холода Индии. Я вам служил примером и видел ваши подвиги. (9) Скала, которую мы видите, имеет только один доступ, занятый варварами; остальные места они не охраняют; стража у них только со стороны нашего лагеря. (10) Вы найдете путь, если усердно исследуете все подступы к вершине. Нет таких высот в природе, куда не могла бы взобраться доблесть. Испытав то, в чем отчаялись остальные, мы подчинили своей власти Азию. (11) Доберитесь до вершины. Овладев ею, вы дадите мне знак белыми лоскутами; подтянув войска, я отвлеку врагов от вас на себя. (12) Кто первый достигнет вершины, получит в награду 10 талантов, на один менее получит поднявшийся вторым, и столько же получат следующие 10 человек. Однако я уверен, что вы будете думать не столько о вознаграждении, столько об исполнении моей води". (13) Они выслушали царя с таким воодушевлением, будто уже заняли вершину. Когда их отпустили, они стали запасаться железными клиньями, чтобы вбивать их между камнями, и крепкими веревками. (14) Царь, кругом осмотрев скалу, велел им взобраться во вторую стражу в том месте, где подступ казался менее всего трудным и крутым, и пожелал успеха. Те, взяв с собой продовольствия на два дня и вооружившись только мечами и копьями, стали подниматься. (15) Сначала шли, затем, дойдя до обрывистых мест, одни подтягивались, ухватившись руками за выступы скал, другие взбирались с помощью веревок, закидывая их на клинья, вбитые ими между камнями, чтобы становиться на них ногами. Весь день они провели в трудах и тревогах. (16) После стольких усилий перед ними открывались все большие трудности, и им казалось, что сама скала растет. Печальное было зрелище, когда кто-нибудь, сделав неверный шаг, срывался и летел вниз, тем самым указывая и другим на угрожающую им опасность. (17) Однако они, одолев эти препятствия, все же добрались до вершины горы, утомившись от непрерывных усилий, а некоторые получив даже увечья; ночью их оковал сон. (18) Растянувшись всюду на непроходимых суровых скалах, забыв об угрожающей опасности, они проспали до рассвета; пробудившись словно от глубокого беспамятства, они стали исследовать скрытые, лежавшие под ними впадины, но не знали, в какой части скалы укрываются главные силы врагов. Наконец они заметили дым, выходивший из пещеры под ними. (19) Они поняли, что там находится убежище врагов. Итак, они выставили на копьях условленный сигнал, но обнаружили при этом, что из их отряда при подъеме погибло 32 человека.
(20) Царь не столько обуреваемый желанием овладеть этим местом, сколько встревоженный судьбой посланных им на столь опасное дело весь день обозревал горные вершины. Он удалился на отдых только ночью, когда темнота все скрыла от его взоров. (21) На следующий день, еще до полного рассвета, он первый заметил лоскуты как знак занятия вершины. Но переменчивость неба, то освещавшегося дневными лучами, то затуманивавшегося, принуждала сомневаться, не обман ли это зрения. (22) Когда же небо озарилось более ярко, его сомнение отпало позвав Кофа, с помощью которого он уже обращался к варварам, он опять послал его к ним убедить их хоть теперь принять более здравое решение, а в случае их упорства из-за уверенности в позиции показать им с тыла воинов, занявших вершину горы. (23) Допущенный к врагам Коф стал советовать Аримазу сдать скалу, обещая ему милость царя, если он не принудит его при столь обширных его замыслах задержаться из-за осады одной скалы. Тот еще заносчивее и надменнее, чем прежде, велит Кофу уйти. (24) Последний, взяв варвара за руку, просит его выйти с ним из пещеры. Когда Аримаз вышел, он показал ему юношей на вершине горы и, с полным правом насмехаясь над его надменностью, сказал, что у воинов Александра действительно есть крылья. (25) И уже из македонского лагеря были слышны звуки труб и крики воинов. Это обстоятельство, как и многое на войне, пустое и незначительное, принудило варваров сдаться. В самом деле, от страха они не могли заметить малочисленность тех, кто находился у них в тылу. (26) Поэтому они поспешно вернули Кофа, уже ушедшего среди их замешательства, и послали с ним 30 своих вождей, чтобы сдать скалу и договориться о разрешении уйти невредимыми (27) Царь хотя и опасался, как бы варвары, заметив малочисленность юношей, не опрокинули их, однако, веря в свое счастье и будучи озлобленным надменностью Аримаза, ответил, что он требует безоговорочной сдачи. (28) Аримаз, отчаявшийся в своем положении, хотя оно и не было проиграно, спустился в лагерь вместе с близкими и знатнейшими мужами своего племени. Всех их Александр велел подвергнуть бичеванию и распять на крестах у самого подножия скалы.
(29) Вся масса сдавшихся в плен вместе с захваченным имуществом была роздана в качестве дара населению новых городов, Артабаз был оставлен для охраны скалы и окрестной области.


[1] О выдаче Александра Линкеста, зятя Антипатра, участника заговора, рассказано в одной из двух книг, не дошедших до нас.
[2] Арахосии — жители области Арахосия, совр. Гератская долина.
[3] Аримаспы — племена, проживающие в Дрангиане.
[4] «Эвергеты» (греч.) — благодетели.
[5] здесь Курций ошибается, речь должна идти о Каспийском (Гирканском) море.
[6] Парапамисады — население, обитавшее в горах Парапамис (Кавказ у античных авторов), совр. Гиндукуш.
[7] в древности горы Ирана и Гиндукуш считались Кавказскими.
[8] Вопрос о локализации Александрии Кавказской сложен. Есть мнение, что она располагалась в районе совр. Кабула в Афганистане.
[9] В этом месте в рукописи лакуна.
[10] Бактры — совр. город Балх в Афганистане.
[11] Окс — совр. река Амударья.
[12] Согласно Арриану, это произошло до перехода через Окс.
[13] О городе Бранхидов, локализующемся в Бактрии — Согдиане, где–то в районе реки Окс, сообщают кроме Курция еще Страбон (XI. 11.4), Плутарх (Мог, 557В), Диодор (XIX. 90.4). Александр, не имевший на то юридических прав, никогда не судил греков. Сведения о кровавой расправе над Бранхидами и разрушении их города значительно преувеличены.
[14] По эллинскому обычаю, обращавшиеся к богам должны были накрывать себе голову.
[15] Танаис (р. Яксарт античных авторов, совр. Сырдарья) впадал, по мнению Арриана (III. 30.7), в Гирканское (Каспийское) море. Кроме того, Арриан сообщает, что «должен быть еще другой Танаис», о котором пишет Геродот (IV. 57). Этот Танаис древние отождествляли с Доном и считали естественной границей Европы и Азии (Strabo, XI. 490. 491; Arr, III. 30.8). В изложении Курция вообще нет четкого разделения между Танаисом—Доном и Танаисом—Яксартом (см. далее VII. 6.12 — 13).
[16] Совр. Самарканд.
[17] Название «европейские» объясняется ошибочным отождествлением Курцием Танаиса—Дона и Танаиса—Яксарта.
[18] Кирополь — скорее всего это современный город Ура—Тюбе в Таджикстане (территория древней Согдианы).
[19] Этот город под названием Газа вблизи р. Яксарт упоминает Арриан (IV. 2.4).
[20] Выше (6.16) Курций говорит о том, что осада города была поручена Кратеру.
[21] Речь идет об Александрии Эсхате (скорее всего это бывший г. Ленинабад, ныне — Худжант).
[22] Тот же срок указывает Юстин (XII. 5). Арриан (IV. 4.4) говорит о 20 днях.
[23] Арриан (IV. 4.1) пишет, что город был заселен эллинскими наемниками, пожелавшими остаться жить в нем, «соседями–варварами» и уже непригодными к службе македонскими ветеранами. Есть мнение, что Александр намеренно оставил в Эсхате греческих наемников, то есть тех, кто в войске «обнаружил беспокойный дух» (Just, XII. 5.8).
[24] Страбон (XI.2) считает сарматов тоже скифами.
[25] Имеется в виду Бактрия в широком смысле, то есть территория позднеахеменидской Бактрийской сатрапии, включавшая также и Согдиану.
[26] Курций заставляет здесь Александра ошибаться из–за неправильного отождествления им Танаиса (азиатского) с Доном.
[27] Имеется в виду Ассирийское царство.
[28] на реке Политимет, современная река Зеравшан. См. выше: 7.30—39.
[29] современная река Теджен, приток Амударьи.
[30] Во время походов Александра этот город размещался на месте современного городища Эрк–кала, которое вошло позднее в археологический комплекс крепости Гяур–кала в древнем Мерве. Мерв, однако, находится на левом берегу Амударьи.
[31] Арриан (IV. 18.4—19.5) называет эту горную крепость «Согдийской скалой», а руководителя ее обороны именует бактрийцем Оксиартом.

Книга VIII

Переводчик: 
Козаржевский А.Ч.

1. (1) Александр, захватив скалу, что принесло ему больше известности, чем подлинной славы, разделил войско на 3 части, чтобы разослать для отпора бродившим врагам. Начальником одной части он сделал Гефестиона, начальником другой - Кена; сам встал во главе остальных. (2) Но среди варваров не было единодушия. Одни были покорены силой оружия, большинство сдалось Александру, не доводя дела до сражения. Он приказал отдать им города и земли тех, кто упорствовал в непокорности. (3) Между тем изгнанные бактрийцы с 800 массагетскими всадниками опустошали ближайшие села. Чтобы обуздать их, правитель этой области Аттин выступил с 300 всадниками, не подозревая о готовящейся засаде. (4) Враг же спрятал вооруженных воинов в находящихся рядом с полем лесах, а несколько человек погнали скот, чтобы этой приманкой завлечь в засаду ничего не подозревавшего Аттина. (5) И вот Аттин, не соблюдая строя, с беспорядочной толпой воинов устремился в жажде добычи на стадо. Как только они миновали лес, засевшие там люди неожиданно напали на них и всех перебили. (6) Весть об этом несчастье быстро дошла до Кратера, и он прибыл со своей конницей. Но массагеты уже ускакали, зато была перебита тысяча дахов. С их гибелью закончилось сопротивление всей области. (7) Александр же после вторичного покорения согдийцев возвратился в Мараканду. Туда приехал к нему Берда, посланный им в свое время к скифам, живущим за Боспором. Он прибыл с послами этого народа. (8) Фратаферн, стоявший во главе хорасмиев, объединившись с соседними массагетами и дахами, также послал людей уверить царя в своей покорности. (9) Скифы предлагали Александру взять в жены дочь их царя. Если же, говорили они, царь признает недостойным для себя подобное родство, то пусть позволит знатнейшим македонцам вступить в брак со знатными женщинами скифского народа; их царь сам прибудет к Александру. (10) Александр благосклонно выслушал оба посольства и стал лагерем, поджидая Гефестиона и Артабаза. Как только они присоединились, он направился в страну, которая называлась Базаира[1].
(11) Главным признаком богатства в этой варварской стране является не что иное, как стада отменных зверей, которые содержатся в больших рощах и парках. (12) Для этого выбирают просторные рощи, изобилующие непересыхающими источниками, обносят их оградой и строят там башни для охотников. (13) Было известно, что в одном из таких загонов на протяжении четырех поколений никто не охотился. Александр вошел в него со всем войском и приказал повсюду встревожить зверей. (14) Когда на редкость огромный лев побежал на самого Александра, то случайно оказавшийся рядом Лисимах, ставший впоследствии царем, хотел рогатиной встретить зверя. Царь, оттолкнув его и приказав не вмешиваться, заявил, что он один, как и Лисимах, может убить льва. (15) Ведь однажды Лисимах, охотясь в Сирии, в одиночку убил зверя исключительной величины, который успел разодрать ему левое плечо до кости, и тот оказался на краю гибели. (16) С укором напомнив об этом Лисимаху, царь доказал свою храбрость на деле лучше, чем на словах: он не только подпустил к себе льва, но и убил его одним ударом. (17) Выдумка, будто Александр бросил Лисимаха на съедение льву, я полагаю, была порождена именно этим случаем[2] (18) Хотя охота Александра окончилась удачно, македонцы, согласно обычаю своего народа, постановили, чтобы царь не охотился пешим и без сопровождения знатных и приближенных. (19) Когда было забито 4 тысячи зверей, царь в том же лесу стал пировать со всем войском.
Оттуда он возвратился в Мараканду. Отпустив Артабаза из-за его преклонного возраста, он передал его провинцию Клиту. (20) Это был тот самый Клит, который у реки Граника своим щитом прикрыл Александра, сражавшегося с непокрытой головой, и мечом отрубил Ресаку руку, занесенную им над головой царя. Он был старым воином Филиппа и прославился многими военными подвигами. (21) Сестру его, Гелланику, воспитавшую Александра, царь любил, как свою мать. По этим причинам он доверил Клиту большую часть своего государства. (22) Тот же получил приказ на следующий день отправиться в путь и приглашение на начавшийся в то же время пир. На этом пиру царь, разгорячившись от вина, стал неумеренно кичиться своими делами, что было тягостно слушать даже тем, кто знал, что он говорит правду. (23) Однако старшие хранили молчание, пока Александр не начал принижать славную победу Филиппа при Херонее[3], считать ее своей заслугой и утверждать, что славы от столь великого подвига он лишился из-за злобы и зависти отца. (24) По его словам, когда вспыхнула распря между македонскими воинами и греческими наемниками, Филипп, получив ранение среди общей свалки, лег, притворившись ради безопасности мертвым; Александр же прикрывал отца своим щитом и собственноручно перебил всех, кто пытался напасть на него. (25) Отец в этом никогда не признавался, досадуя, что своим спасением обязан сыну. Также одержав победу в войне, которую Александр сам, без Филиппа, вел против иллирийцев, он написал отцу, что враги совершенно разбиты, однако сам Филипп в этой экспедиции якобы не участвовал. (26) Достойны славы не те, кто ездит смотреть самофракийские мистерии[4], когда нужно опустошать и предавать сожжению Азию, но те, кто совершил подвиги, превосходящие все, что можно вообразить.
(27) Молодые с удовольствием слушали подобные речи, которые были неприятны старикам главным образом из-за Филиппа, так как под его командованием они долго служили. (28) Тогда Клит, и сам уже достаточно нетрезвый, обратился к возлежавшим ниже его и прочитал им стихи Еврипида[5], так что до царя мог дойти только звук слов, а не их смысл. (29) В этих стихах говорилось, что греки неправильно постановили писать на трофеях только имена царей, поскольку они присваивают славу, добытую чужой кровью. И вот царь, подозревая, что в этих словах содержится злой намек, стал спрашивать у соседей, что они слышали от Клита. (30) Они упорно молчали, а Клит, чуть возвыся голос, начал вспоминать дела Филиппа и его войны в Греции, ставя все это выше деяний Александра. (31) Тут начался спор между молодыми и старыми. Царь, казалось, терпеливо слушал, как Клит умалял его славу, на самом же деле кипел от сильного гнева. (32) Впрочем, он, по-видимому, овладел бы собой, если бы Клит окончил свою столь дерзко начатую речь, но так как он не прекращал говорить, то царь все больше ожесточался. (33) А Клит уже осмеливался защищать Пармениона и победу Филиппа над афинянами противопоставлял разрушению Фив. Это он делал не только под влиянием вина, но и в силу неочастной привычки всему перечить. (34) Напоследок он заявил: "Если нужно умереть за тебя, я, Клит, готов первый. Но когда ты награждаешь за победу, то преимуществом пользуются те, кто злостно поносит память твоего отца. (35) Ты мне назначаешь Согдиану, которая столько раз восставала и не только еще не покорена, но и не может быть покоренной. Меня посылают к диким, от природы не обузданным зверям. Но я не говорю лично о себе. (36) Ты презираешь воинов Филиппа, забывая, что если бы этот старик Атаррий не остановил молодых, бежавших из сражения, то мы до сих пор сидели бы под Галикарнасом. (37) В самом деле, каким образом ты с этими юнцами завоевал Азию? Я считаю правильными слова твоего дяди в Италии[6]. Как известно, он сказал, что сам он вел наступление на мужей, а ты на женщин". (38) Из всех дерзких и необдуманных речей Клита ничто так не оскорбило царя, как похвала Пармениону. Однако царь подавил чувство обиды и лишь приказал Клиту покинуть пир. (39) При этом он сказал, что если Клит будет продолжать говорить, то сам же впоследствии станет укорять Александра за то, что он оставил его в живых: слишком часто Клит был заносчивым. (40) Но Клит медлил выходить, и возлежавшие рядом с ним пытались вывести его силой, браня и увещевая. (41) Когда Клита выводили, он, перейдя от прежней дерзости к гневу, закричал, что своей грудью прикрывал спину царя, а теперь, когда прошло много времени, само воспоминание об этой заслуге ненавистно царю. (42) Кроме того, он стал укорять Александра убийством Аттала, а напоследок, насмехаясь над оракулом Юпитера, которого Александр считал своим отцом, сказал, что слова его, Клита, правдивее ответа оракула. (43) Тут царь пришел в такой гнев, с которым и трезвый едва бы совладал. Вино взяло над ним верх, и он стремительно вскочил со своего ложа. (44) Ошеломленные друзья тоже встают, не отставив, а отбросив бокалы, и напряженно следят за тем, что царь в своей ярости будет делать. (45) Александр, выхватив копье из рук оруженосца, пытался поразить Клита, который продолжал безумствовать в своих бранных речах, но Птолемей и Пердикка остановили царя. (46) Обхватив его поперек тела, они силой удерживали отбивавшегося царя, а Лисимах и Леоннат даже отняли у него копье. (47) Царь, взывая к верности солдат, кричит, что его схватили близкие друзья, как это недавно случилось с Дарием[7]; он приказывает дать знак трубой, чтобы воины с оружием собрались к царскому шатру. (48) Тогда Птолемей и Пердикка, припав к его коленям, умоляют его не предаваться столь сильному гневу и хотя бы немного передохнуть; на следующий день, говорили они, он все рассудит справедливее. (49) Но царь в гневе ничему не внимал. Не владея собой, он подбежал к порогу шатра и, выхватив копье у часового, встал у входа, через который должен были выйти пирующие. (50) Все вышли; Клит выходил последним, когда огни уже были потушены. Царь спросил, кто идет. Даже в его голосе чувствовалось, что он задумал преступление. (51) А тот, забыв уже свое недовольство и видя царский гнев, ответил, что он, Клит, и идет с пиршества. (52) Едва он это сказал, как царь пронзил копьем ему бок; обагренный кровью умирающего, он воскликнул: "Отправляйся теперь к Филиппу, Пармениону и Атталу".

2. (1) Мало позаботилась природа о человеческой душе: ведь мы оцениваем не будущее, а прошлое. Так и Александр, придя в себя после вспышки гнева и протрезвев, слишком поздно понял, какое преступление он совершил. (2) Тогда он стал сознавать, что убил человека хотя и чрезмерно дерзкого, но зато храброго на войне и бывшего, как ни стыдно в этом признаться, его спасителем. Гнусное дело палача исполнил царь, отомстив бесчестным убийством за дерзкие слова, которые можно было приписать действию вина. (3) По всему полу растеклась кровь того, кто еще недавно был гостем. Пораженные и оцепеневшие часовые стояли поодаль. Эта отчужденность вызвала в царе сильные угрызения совести. (4) Он вырвал копье из тела лежавшего и приставил к своей груди, чтобы пронзить себя; но подбегают часовые, несмотря на сопротивление, вырывают копье из его рук и, подняв царя, относят его в шатер. (5) Он кидается на землю, рыданием и жалобным воплем оглашая царские покои; царапает лицо ногтями и просит окружающих не давать ему жить на свете в таком позоре. (6) В этих жалобах прошла вся ночь. Размышляя, не гнев ли богов толкнул его на такое преступление, он вспомнил, что не было совершено в урочное время ежегодное жертвоприношение Отцу Либеру и что поэтому гнев бога проявился в убийстве, совершенном в опьянении на пиру.
(7) Впрочем, его больше беспокоило, что, как он видел, все друзья пришли в ужас; ведь после этого никто не осмелится вступать с ним в разговор; ему придется жить в одиночестве, как дикому зверю, который одних пугает, а других сам боится. (8) На рассвете он велел принести к себе все еще залитое кровью тело Клита. Когда его положили перед царем, тот, обливаясь слезами, вскричал: "Вот какую благодарность воздал я своей воспитательнице: два ее сына ради моей славы приняли смерть под Милетом. А ее брат, единственное утешение в одиночестве, убит мною на пиру! (9) К кому ей, несчастной, теперь прибегнуть? Изо всех лишь я один остался у нее; но именно на меня она не сможет спокойно смотреть. Могу ли я, убийца своих спасителей, возвратиться на родину и протянуть руку воспитательнице[8] так, чтобы не напомнить ей о горе?" (10) Казалось, не будет конца его слезам и жалобам; поэтому тело Клита по приказу друзей было унесено. Царь же 3 дня лежал запершись. (11) Оруженосцы и телохранители подумали, что он решил умереть, и все ворвались в его покои; долгими просьбами они с трудом сломили его упорство и заставили принять пищу.
(12) А чтобы царь меньше терзался убийством, македонцы постановляют, что Клит убит законно, и даже хотят запретить похороны, но царь приказал предать тело земле.
(13) Итак, пробыв около Мараканды десять дней главным образом для того, чтобы оправиться с угрызениями совести, он послал Гефестиона с частью войск в Бактрийскую землю для заготовки продовольствия на зиму. (14) Провинцию, которая раньше предназначалась Клиту, он отдал Аминте, сам же прибыл в Ксениппы. Эта область граничит со Скифией, и в ней много густо расположенных сел, так как плодородие почвы не только привязывает коренных жителей, но и привлекает пришельцев. (15) Раньше там было убежище изгнанников - бактрийцев, отпавших от Александра; когда стало известно, что прибыл царь, местные жители их изгнали, и набралось их почти 2 тысячи 500 человек. (16) Бактрийцы были на конях; они привыкли разбойничать даже в мирное время, теперь же война и потеря надежды на прощение ожесточили их еще больше. Итак, они неожиданно напали на Аминту, наместника Александра, и долго вели безрезультатный бой. (17) Наконец, потеряв 700 своих человек, из которых 300 попали в плен к врагу, бактрийцы обратились в бегство; но они отомстили за себя: 80 македонцев было убито, 350 ранено. (18) Однако же и после этой вторичной измены они получили прощение.
(19) Приняв их в свое подданство, царь прибыл со своим войском в область, которую называют Наутака[9]. Сатрапом был Сисимитр, который от своей матери прижил двух сыновей, так как у них позволяется родителям вступать в связь с детьми. (20) Этот Сисимитр, вооружив своих соотечественников, заградил сильным укреплением наиболее узкое место входа в область. Мимо протекала быстрая река, тыл закрывала скала; в ней жители вручную пробили проход. (21) В начале этого прохода еще светло, но внутри, если не внести свет, царит темнота. Непрерывный подземный ход, известный только местным жителям, выводит в поля. (22) Хотя варвары сильным отрядом защищали ущелье, укрепленное самой природой, Александр подведенными таранами разбил укрепления, сделанные человеческой рукой; он отбросил пращами и стрелами большинство врагов, сражавшихся впереди; рассеяв их и обратив в бегство, по руинам укреплений он подвел войско к скале. (23) Однако дорогу преграждала река, вбирающая в себя воды, стекающие в долину со склонов гор. Казалось, стоило огромного труда завалить пучину. (24) Все же царь велел рубить деревья и валить камни. При виде мгновенно выросшего огромного завала страх охватил варваров, не знавших до сих пор ничего подобного.
(25) Итак, царь, рассчитывая страхом принудить их к сдаче, послал к ним Оксарта, принадлежавшего к тому же племени, но покорного Александру, уговорить вождя отдать скалу. (26) Между тем, чтобы сильнее устрашить варваров, стали подводить башни, и в воздухе замелькали стрелы, пущенные из метательных машин. Не надеясь ни на какую защиту, варвары бежали на вершину скалы. (27) Оксарт стал убеждать дрожавшего и изверившегося в своей судьбе Сисимитра довериться македонцам, а не испытывать их силу и не мешать движению победоносного войска в Индию: кто встанет на пути этого войска, обратит на свою голову погибель, предназначенную для другого. (28) Сам Сисимитр был готов сдаться, однако его мать (и в то же время жена) заявила, что предпочтет умереть, чем попасть под чью-либо власть. Таким образом, она заставила варвара думать больше о чести, чем о безопасности; и ему стало стыдно, что свобода дороже женщине, чем мужчине. (29) Итак, отпустив посредника мира, Сисимитр решил выдержать осаду. Но когда он сравнил силы врагов со своими, то совет женщины показался ему скорее безрассудным, чем дельным, и он стал раскаиваться в своем решении. (30) Поспешно возвратив Оксарта, он сказал, что готов сдаться и просил только об одном - не доносить царю о мнении и совете матери, чтобы легче можно было добиться помилования также и ей. (31) Тогда, выслав вперед Оксарта, он с матерью, детьми и всей родней последовал за ним, даже не дождавшись залога верности, обещанного Оксартом. (32) Царь послал всадника к Сисимитру с приказом возвратиться и ожидать его прибытия, а затем прибыл сам и, заколов жертвенных животных Минерве и Победе, возвратил Сисимитру его владения и даже обещал дать ему большую провинцию, если он будет верно сохранять с ним дружбу. (33) По требованию Александра Сисимитр отдал двух своих сыновей для военной службы при царской особе.
Затем, оставив фалангу для покорения отпавших племен, Александр отправился с конницей дальше. (34) Они сначала кое-как справлялись с трудной каменистой дорогой, но затем, когда изнуренные лошади сбили себе копыта, многие стали отставать, и ряды конницы постепенно редели; чрезмерная усталость, как это часто бывает, брала верх над чувством стыда. (35) Однако царь, то и дело меняя лошадей, без передышки преследовал бегущих. Знатная молодежь, обычно сопровождавшая его, вся, кроме Филиппа, отстала. Филипп, брат Лисимаха, недавно возмужавший, обладал, как это было легко заметить, редкими способностями. (36) Он - трудно поверить - бежал за едущим царем 500 стадиев, хотя Лисимах не раз предлагал ему свою лошадь; он не мог допустить и мысли отстать от царя, хотя нес оружие и был одет в панцирь. (37) В лесу, где скрылись варвары, он героически сражался и прикрывал своим телом Александра, врукопашную бившегося с врагом. (38) Но после того как варвары обратились в бегство и покинули лес, душевный подъем, поддерживавший Филиппа в пылу сражения, оставил его; все его тело вдруг покрылось испариной и воин прислонился к стволу ближайшего дерева. (39) Затем он был не в силах использовать и эту опору, и царь подхватил его на руки; упав на них, Филипп испустил дух. (40) Опечаленного царя поджидало другое большое горе. Среди его славных вождей был Эригий. Царь узнал, что он убит незадолго до его возвращения в лагерь. Погребение обоих героев было совершено со всевозможной пышностью и почетом.

3. (1) Затем царь решил идти на дахов; он знал, что там находится Спитамен. Но никогда не изменявшее ему счастье и на этот раз осуществило его замысел, даже без его участия. Спитамен пылал безмерной любовью к жене, и она делила с ним все невзгоды, хотя ей трудно было переносить постоянное бегство и изгнание. (2) Измучившись от такой жизни, она беспрерывно пускала в ход все женские ухищрения, чтобы заставить мужа прекратить наконец бегство и снискать прощение у победителя-Александра, от которого всё равно нельзя убежать. (3) У нее было от мужа трое взрослых сыновей. Велев им припасть к груди отца, она стала умолять его сжалиться хотя бы над ними, обращаясь с тем более убедительными мольбами, что Александр был близко. (4) Но думая, что жена предает его, а не уговаривает и, рассчитывая на свою красоту, хочет при первой возможности отдаться Александру, Спитамен обнажил свой акинак, чтобы заколоть жену, но прибежавшие ее братья помешали ему. (5) Как бы то ни было, он приказывает ей уйти с глаз долой, пригрозив убить, если снова увидит ее. Для удовлетворения своей страсти он стал проводить ночи с распутницами, (6) Однако отвращение к этим женщинам усилило его прежнюю любовь. Поэтому снова всецело отдавшись жене, он не переставал просить ее отказаться от своего замысла и терпеть все, что им пошлет судьба: ведь смерть ему легче сдачи. (7) А жена оправдывалась тем, что советовала - пусть по-женски, но зато от чистого сердца - то, что считала полезным, впрочем, она выражала готовность во всем повиноваться мужу. (8) Спитамен, обманутый притворным повиновением, приказал среди дня начать пиршество; отяжелевшего от вина и еды, сонного, его относят в спальню. (9) Жена, убедившись, что он погрузился в глубокий сон, обнажает скрытый под его одеждой меч и обезглавливает мужа; обагренная кровью, она отдает голову своему рабу - сообщнику в преступлении.
(10) В сопровождении его она, как и была в окровавленной одежде, приходит в македонский лагерь и велит сообщить Александру, что принесла известие, которое царь должен узнать от нее лично. (11) Тот сразу приказывает впустить варварку. Увидев ее, забрызганную кровью, он подумал, что она пришла жаловаться на насилие, и позволил ей сказать то, что она хотела. (12) Она попросила ввести раба, которому приказала стоять в дверях. Раб, державший под полой голову Спитамена, вызвал подозрение. При обыске он показал, что скрывал. (13) Бескровная бледность так исказила черты Спитамена, что нельзя было достоверно узнать, чья это голова. Итак, царь, услыхав, что ему принесли человеческую голову, вышел из покоев, расспросил раба, в чем дело, и все узнал из его показаний. (14) Разные соображения одно за другим приходили ему в голову. Он понимал значение оказанной ему услуги - убийства перебежчика и изменника, который, если бы остался жив, был бы помехой в его делах. С другой стороны, ему внушало отвращение то, что женщина коварно убила человека, проявлявшего к ней такую любовь, отца их детей. (15) Омерзение, вызванное этим преступлением, взяло все же верх над благодарностью, и царь приказал сказать ей, чтобы она удалилась из лагеря; он опасался, как бы пример варварской жестокости не повлиял на нравы и податливые характеры греков. (16) Дахи, узнав, что их вождь убит, выдают Александру связанного Датаферна, сообщника в делах Спитамена, и сами сдаются. Царь, освободясь от большей части забот того времени, принялся наказывать своих наместников за обиды, которые они наносили подчиненным по своей алчности и высокомерию. (17) Итак, он передал Гирканию и мардов с тапурами Фратаферну, предписал доставить к себе под стражей Фрадата, место которого заступил Фратаферн. На место Арсама, правителя дрангов, был назначен Стасанор. Арсак был послан в Мидию, чтобы заменить там Оксидата. Вавилония после смерти Мазея была отдана во власть Стамена.

4. (1) Устроив все это, Александр на третий месяц выступил с войском из зимних квартир, направляясь в область, называемую Габаза[10]. (2) В первый день поход проходил спокойно; следующий не был еще бурным, но уже мрачнее первого, появились признаки надвигающейся бури. (3) На третий день по всему небу засверкали молнии. Свет, то вспыхивавший, то погасавший, слепил глаза идущему войску и приводил его в ужас. (4) Гром гремел почти беспрерывно. И со всех сторон были видны вспыхивающие молнии; воины перестали слышать и, оцепенев, не отваживались ни идти вперед, ни остановиться. (5) Тут внезапно хлынул потоком ливень с градом. Сначала воины укрывались от него под своим оружием, но потом они уже не могли не только удержать закоченевшими руками скользкое оружие, но и решить, в какую сторону повернуться, так как буря с громадной силой обрушивалась на них со всех сторон и от нее нельзя было укрыться. (6) И вот, нарушив строй, войско разбрелось по всему перевалу; многие, обессилев скорее от страха, чем от напряжения, распростерлись на земле, хотя от усилившейся стужи дождь превращался в град. (7) Другие укрывались под деревьями, и это было для многих опорой и убежищем. (8) Они не обманывались в том, что сами выбрали себе место для смерти, так как, не двигаясь, они утрачивали свое жизненное тепло, но неподвижность была приятна утомленному телу, и они готовы были умереть в покое. А буря бушевала свирепо и упорно. И дневной свет, эту отраду природы, скрывали тучи и темные, как ночь, леса. (9) Один лишь царь бодро переносил такое бедствие; он обходил солдат, собирал разбежавшихся, поднимал упавших, показывал дым, выходивший из далеких хижин, убеждал спешить в ближайшие укрытия. (10) Ничто так не ободряло солдат и не послужило к их спасению, как боязнь отстать от царя, который ценой напряжения всех сил выдерживал непосильные для них несчастья.
(11) В конце концов нужда, которая в несчастье бывает действенней, чем разум, изобрела средство от холода. Воины принялись рубить лес и повсюду зажигать костры. (12) Можно было подумать, что весь лес охвачен пожаром и среди пламени не осталось места войску. Этот жар отогревал закоченевшие тела, и дыхание, перехваченное холодом, становилось более свободным. (13) Одни укрылись в жилищах варваров на самом краю леса, куда завела людей необходимость; другие разбили лагерь на сырой земле, так как небесный гнев уже утихал. Это бедствие погубило две тысячи воинов, маркитантов и обозной прислуги (14) Передают, что видели, как некоторых смерть застигла в момент, когда они, прислонившись к деревьям, беседовали друг с другом, и они застыли в таком положении. (15) Случайно один македонский солдат, еле держась на ногах, все же добрел с оружием в руках до лагеря. Увидев его, царь гревшийся у зажженного костра, встал и, сняв оружие с окоченевшего и терявшего сознание воина, усадил его на свое место. (16) Тот долго не соображал, где он отдыхает и кто его посадил; когда жизненное тепло наконец возвратилось к нему и он увидел царское место и самого царя, то в испуге вскочил. (17) Глядя на него, Александр сказал: "Сознаешь ли ты, воин, насколько лучше жить под моей властью, нежели под властью персидского царя? Ведь там казнили бы севшего на царский трон, а для тебя это оказалось спасением". (18) Созвав на другой день своих друзей и военачальников, он приказал объявить, что возвратит все, что было потеряно. И он исполнил обещание. (19) Действительно, Сисимитр пригнал много вьючных животных и 2 тысячи верблюдов, а также мелкий и крупный рогатый скот; все это было равномерно разделено среди солдат и избавило их от нищеты и голода. (20) Царь отметил услугу, оказанную ему Сисимитром, и приказал солдатам запастись на 6 дней сухими продуктами, так как готовился идти на саков. Опустошив всю эту страну, он дал из добычи в дар Сисимитру 30 тысяч голов скота.
(21) Затем он прибыл в область, во главе которой стоял знатный сатрап Оксиарт[11], он сдался на милость царя. Царь же, возвратив ему власть, потребовал от него только, чтобы двое из трех сыновей Оксиарта служили в его войске. (22) Сатрап отдает ему даже того сына, который оставался при нем. С варварской пышностью он задал пир, на который пригласил царя. (23) Когда веселье на пиру было в разгаре, сатрап приказал ввести 30 знатных девушек. Среди них была его дочь по имени Роксана, отличающаяся исключительной красотой и редким у варваров изяществом облика. (24) Хотя Роксана вошла вместе со специально отобранными красавицами, она привлекла к себе внимание всех, особенно царя, невоздержанного в своих страстях благодаря покровительству Фортуны, против чего не может устоять ни один из смертных. (25) В свое время Александр с отцовским чувством любовался женой Дария и его двумя дочерьми-девушками, по красоте ни с кем, кроме Роксаны, не сравнимыми. Теперь же он распалился любовью к девушке совсем не знатной, если сравнить ее происхождение с царскими. Александр сказал, что для укрепления власти нужен брачный союз персов и македонян: только таким путем можно преодолеть чувство стыда побежденных и надменность победителей. (26) Ведь Ахилл, от которого Александр ведет свое происхождение, тоже вступил в связь с пленницей. Пусть не думают, что он хочет опозорить Роксану: он намерен вступить с ней в законный брак. (27) Отец в восторге от неожиданного счастья слушал слова Александра. А царь в пылу страсти приказывает принести по обычаю предков хлеб: это было у македонцев священнейшим залогом брака. Хлеб разрезали мечом пополам, и Александр с Роксаной его отведали. (28) Я полагаю, что те, кто установили народные обычаи, хотели этой незначительной и легкодобываемой пищей показать вступающим в брак, сколь малым они должны довольствоваться. (29) Таким образом, царь Азии и Европы взял себе в жены девушку, приведенную для увеселения на пиру, с тем, чтобы от нее родился тот, кто будет повелевать победителями. (30) Стыдно было приближенным, что царский тесть был выбран во время пира и попойки из числа покоренных Но после убийства Клита свобода была утрачена, и на привыкших к раболепию лицах выражалось одобрение.

5. (1) Между тем царь намеревался идти в Индию, а оттуда к Океану. Чтобы в тылу у него не произошло ничего, что могло бы помешать его замыслам, он приказал набрать со всех провинций 30 тысяч юношей, вооружить их и привести к нему; он хотел, чтобы они были и заложниками и воинами. (2) Он отправил Кратера преследовать изменников Гавстана и Катена, Гавстан был взят в плен, а Катен убит в бою, Полиперкон покорил страну, называвшуюся Бубакене[12]. (3) Покончив со всем этим, Александр направил свои помыслы на войну с Индией. Эта страна считалась богатой золотом и жемчугом, а также драгоценными камнями, которые были признаком скорее роскоши, чем величия. (4) Бывалые люди говорили, что все в Индии сверкает золотом и слоновой костью. Итак, Александр, превосходя всех и не желая, чтобы его в чем-либо превосходили, покрывает щиты серебряными пластинками, на коней надевает золотые уздечки, одни панцири украшает золотом, другие - серебром; 120 тысяч воинов шли за царем. (5) Закончив все приготовления, Александр решил, что пришло время исполнить безрассудно задуманное дело; он начал обдумывать, как стяжать себе божеские почести. (6) Он хотел, чтобы его не только называли сыном Юпитера, но и верили в это; как будто он мог предписывать людям, что думать и что говорить. Он приказал македонцам раболепно приветствовать его по персидскому обычаю, падая ниц на землю. Это желание царя подогревалось. гибельной лестью, обычным злом для царей, ибо угодничество подрывало их силы чаще, чем даже враг. (7) Но в этом были виновны не македонцы (ведь никто из них не потерпел бы отступления от отцовских обычаев), а греки, под порочным влиянием которых извратилось выражение благородных чувств. (8) Некий аргивянин Агис[13], сочинитель худших после Херила стихов, и Клеон из Сицилии, льстец не только по своему характеру, но и в силу присущей его народу наклонности, прочие городские подонки, которых царь предпочитал даже своим приближенным и вождям больших армий, - все этя люди как бы отворяли ему небо и льстиво заявляли, что Геркулес, Отец Либер и Кастор с Поллуксом[14] уступят место новому божеству.
(9) Итак, Александр в праздничный день приказывает устроить роскошный пир, на который пригласили не только македонцев и ближайших друзей из греков, но и знатных из врагов. Царь возлег с ними, недолго пировал, а затем удалился. (10) Клеон стал произносить заранее приготовленную речь, в которой восхвалял подвиги царя; затем начал перечислять заслуги (царя), за которые, по его словам, можно отблагодарить только одним способом: если они считают царя богом, то пусть открыто признают это и фимиамом воздадут благодарность за столь великие благодеяния. (11) Ведь персы, почитая своих царей, как богов, поступают не только благочестиво, но и мудро, ибо величие государства является залогом их благополучия. Даже Геркулес и Отец Либер[15] были причтены к богам только тогда, когда победили зависть людей своего времени. Значит, потомки будут верить так, как это утвердится сейчас. (12) Поэтому если другие колеблются, то он сам, когда царь придет на пир, падет перед ним ниц; другим, особенно тем, кто отличается мудростью, нужно сделать то же самое: именно им следует подать пример почитания царя. (13) Эта речь была недвусмысленно направлена против Каллисфена. Твердость этого человека и всем известная его независимость были ненавистны царю, как будто только Каллисфен удерживал македонцев от раболепия!
(14) Когда водворилось молчание и все взоры обратились на него одного, он сказал: "Если бы царь присутствовал при твоей речи, то, конечно, никому другому не нужно было бы отвечать тебе. Он сам запретил бы тебе помышлять о введении иноземных и чуждых обычаев и при таких удачах вызывать озлобление низкопоклонством. (15) Но раз царя нет, то я отвечу за него. Никакой скороспелый плод не бывает долговечным; ты не даешь, а скорее отнимаешь у царя небесные почести. Нужно чтобы прошло некоторое время, пока его признают богом, а эту почесть великим людям всегда воздают потомки. (16) Я желаю чтобы царя возможно дольше не причисляли к бессмертным, чтобы жизнь его была долгой, а величие вечным. Божественное достоинство никогда не сопутствует людям при жизни, но зато иногда приходит к ним после смерти. (17) Как пример обожествления ты приводил Геркулеса и Отца Либера. Не думаешь ли ты, что они сделались богами в силу решения на каком-то пиру? Сначала их естество скрылось от глаз смертных, а уже потом слава их вознеслась до небес. (18) А мы с тобою, Клеон, - подумать только - творим богов! От нас царь получит утверждение своей божественности. Если тебе хочется испытать свое могущество, сделай кого-нибудь твоим царем, раз ты можешь сотворить бога; что легче даровать: небо или государство? (19) Пусть милостивые боги беззлобно выслушают то, что сказал Клеон, и позволят, чтобы все шло прежним путем. Пусть они согласятся, чтобы мы довольствовались своими собственными обычаями. Я не стыжусь своей родины и не желаю учиться у побежденных тому, как мне почитать царя. Выходит, они победители, раз мы принимаем от них законы, как нам жить".
(20) Все сочувственно слушали Каллисфена как защитника общественной свободы. Его слова вызвали не только молчаливое согласие, но и возгласы одобрения, особенно со стороны стариков, которым тяжело было изменение старого обычая на иноземный лад. (21) Но ничто из того, о чем говорили гости, не ускользнуло от царя, так как он стоял за занавесью, закрывавшей ложе. Он послал за Агисом и Клеоном, чтобы они по окончании разговора приказали хотя бы варварам по их обычаю поклониться царю, как только он войдет. Немного спустя царь возвратился на пир, сделав вид, что его отвлекло что-то важное. (22) Когда персы выказали ему знаки почтения, Полиперкон, возлежавший выше Александра, стал насмешливо уговаривать одного из персов, касавшегося бородой земли, еще сильнее бить ею о землю. Эти слова вызвали в Александре гнев, с которым он и раньше едва справлялся. (23) Поэтому царь спросил: "А ты не хочешь приветствовать меня? Или тебе одному я кажусь достойным насмешки?" Тот ответил, что ни царь недостоин насмешки, ни сам он - унижения. Тогда, стащив Полиперкона с ложа, царь сбросил его на землю и, так как тот упал ничком, сказал: "Вот видишь, теперь и ты делаешь то же самое, над чем смеялся". И, приказав взять его под стражу, отпустил пирующих.

6. (1) Полиперкона после долгой немилости царь все же простил, а на Каллисфена, давно заподозренного в непокорности, упорно девался. Скоро ему представился случай удовлетворить свой гнев. (2) Как уже говорилось, у македонской знати был обычай отдавать царям подросших сыновей для услуг, мало чем отличавшихся от обязанностей рабов[16]. (3) Они поочередно стояли ночью в карауле у дверей помещения, где спал царь. Они приводили к нему наложниц через вход, где не стояла стража. (4) Они же, взяв у конюхов коней, подводили их к царю, сопровождали его на охоте и во всех сражениях, причастные всяким свободным искусствам. (5) Особая честь заключалась в разрешении сидеть за царским столом. Никто, кроме царя, не имел права наказывать их розгами. (6) Эта когорта была у македонцев своего рода школой военачальников и наместников; из нее со временем вышли цари; у их наследников много лет спустя римляне отняли власть. (7) И вот знатный юноша из этой когорты, Гермолай[17], поразил однажды стрелой вепря, которого хотел убить сам царь; по его приказу юноша был наказан розгами. Тяжело снося эту обиду, он стал жаловаться Сострату, который был из той же когорты и пылал к нему любовью. (8) Сострат увидел избитое тело своего любимца, возможно, с какого-то времени он был враждебен царю по другой причине. И вот он стал распалять и без того раздраженного юношу; обменявшись взаимными клятвами верности, он убедил его заключить с ним союз, чтобы убить царя. (9) Они повели дело без детской горячности и очень осмотрительно подобрали тех, кого можно было привлечь в союзники в таком преступном деле. Оли сочли нужным завербовать Никострата, Антипатра, Асклепиодора и Филота; через них удалось подговорить Антикла, Элаптония и Эпименаp[18]. (10) Однако путь к достижению цели был нелегим: было необходимо, чтобы в одну и ту же ночь все заговорщики оказались в карауле, иначе непричастные к заговору могли бы помешать; но, как нарочно, одни караулили в одну ночь, другие - в другую. (11) В сменах очередей караулов, а также в разных приготовлениях к задуманному делу прошло 32 дня.
(12) Наконец наступила ночь, в которую заговорщики все вместе должны были оказаться в карауле, они радовались взаимной верности, испытанной в течение стольких дней. Никого не остановил ни страх, ни ожидание: такая уж была у всех или ненависть к царю, или верность друг к другу! (13) Итак, они стояли у дверей зала, где пировал Александр, чтобы по окончании пира отвести его в спальню. (14) Казалось, сама судьба подтолкнула развеселившихся гостей к обильной выпивке, время проходило в застольных играх. Между тем заговорщики то радовались, что им предстоит напасть на сонного царя, то опасались, как бы пир не продолжился до утра. (15) Ведь на рассвете предстояло встать в караул другим, а их очередь должна была наступить только через 7 дней; вряд ли можно было надеяться, чтобы в течение этого времени все заговорщики остались верны. (16) Пир кончился, когда уже рассвело, и заговорщики встретили царя, радуясь, что приблизилось время осуществить злодейский замысел. Вдруг какая-то женщина, считавшаяся безумной и обычно пребывавшая при дворе (говорили, что она по какому-то наитию предсказывает будущее), подбежала к выходившему царю и загородила ему дорогу. С явным беспокойством на лице она стала убеждать его вернуться на пир. (17) Царь шутливо ответил, что боги подают ему благой совет, и, вернув друзей, пробыл на пиру почти до второй стражи дня. (18) Уже другие люди из когорты подошли к караулу, чтобы встать на часах у дверей, но заговорщики продолжали стоять, хотя время их службы уже прошло: так упорна надежда, затмевающая все чувства человека! (19) Царь, обратясь к ним благосклоннее, чем когда-либо, велит им уйти отдыхать, так как они простояли всю ночь. Дав каждому по 50 сестерциев, он еще похвалил их за то, что они продолжали стоять на карауле и после смены.
(20) Итак, обманувшись в своих надеждах, они расходятся по домам; тем не менее они стали дожидаться ночи следующего своего дежурства. Но Эпимен, либо внезапно переменив свое намерение из-за царской милости, выделившей его среди прочих, либо убедившись, что сами боги препятствуют задуманному, открывает все, что подготовлялось, своему брату Эврилоху, хотя раньше не хотел посвящать его в свои планы. (21) У всех еще была свежа в памяти казнь Филота. Поэтому Эврилох берет брата за руку и приходит с ним к царскому двору. Вызвав телохранителей, он уверяет, что принес весть, важную для безопасности царя. (22) И само время, когда они пришли, и их явное душевное волнение, и унылый вид одного из братьев заставили дежуривших у царских покоев Птолемея и Леонната подняться. Отворив двери и внеся огонь, они будят Александра, крепко спавшего после попойки. Понемногу собравшись с мыслями, царь спрашивает, с чем они пришли. (23) Эврилох не медля сказал, что боги не совсем отвернулись от его дома, так как брат его хотя и осмелился было на бесчестный поступок, но затем раскаялся и решил сам сделать важное донесение: ведь на минувшую ночь был назначен переворот; вдохновителями этого преступного замысла были те, кого царь меньше всего мог подозревать. (24) Затем Эпимен рассказал все по порядку и назвал имена заговорщиков. Известно, что Каллисфен не был упомянут как участник заговора; он якобы только охотно слушал речи молодых людей, поносивших и осуждавших царя. (25) Некоторые добавляют, что, когда Гермолай жаловался на понесенное от царя наказание, Каллисфен советовал юношам помнить, что они уже взрослые. Трудно было понять, сказано ли это, чтобы утешить наказанного розгами, или, напротив, чтобы еще больше распалить его гнев.
(26) Царь совсем стряхнул с себя сон, так как опасность, от которой он избавился, ясно предстала перед его глазами. Он сразу наградил Эврилоха 50 талантами и богатым имуществом некоего Тиридата и простил его брата даже раньше, чем тот попросил о помиловании. (27) Руководителей же заговора, и в том числе Каллисфена, он приказывает схватить и держать под арестом. Когда их привели к царскому двору, царь спал; устав от попойки и ночных бдений, он проспал весь день и всю следующую ночь. (28) А на следующий день он созвал многолюдный совет, на котором присутствовали отцы и ближайшие родственники тех, чье дело рассматривалось; они не были спокойны и за свою судьбу, так как, по македонскому обычаю, они должны были погибнуть, поскольку все, кто состоит в кровном родстве с виновным, обречены на смерть. (29) Царь приказал привести обвиняемых, кроме Каллисфена, и они без промедления признались в том, что замышляли. (30) Когда все стали их бранить, то сам царь спросил их, в чем его вина, толкнувшая их на такое преступление.

7. (1) Все были в оцепенении, один Гермолай сказал: "Раз ты спрашиваешь о причинах, будто не знаешь их, то я отвечу: мы решили убить тебя потому, что ты стал обращаться с нами не как со свободнорожденными, а как с рабами". (2) Первым из всех вскочил его отец Сопол; называя его отцеубийцей и зажимая ему рот, он сказал, что не стоит слушать человека, теряющего рассудок от преступления и зла. (3) Царь, прервав отца, велит Гермолаю говорить то, чему он научился у своего наставника Каллисфена. Гермолай продолжал: "Я воспользуюсь твоей милостью и скажу, чему меня научили мои несчастья. (4) Сколько македонцев, несмотря на твою жестокость, осталось. в живых, особенно людей не простой крови? Аттал, Филот, Парменион, Линкест Александр и Клит, когда надо бороться с врагами, живут, стоят в строю, прикрывают тебя щитами, получают раны ради твоей славы, ради победы. (5) Им ты воздал великую благодарность. Один обагрил своей кровью твой стол, другой умер мучительной смертью; вожди твоих войск, поднятые на дыбу, стали веселым зрелищем для персов, которых они же некогда победили. Парменион, при помощи которого ты в свое время убил Аттала, умерщвлен без суда. (6) Ты совершаешь по очереди казни руками несчастных людей, а недавних исполнителей убийства ты приказываешь умертвить другим". (7) Тут все разом закричали на Гермолая; отец выхватил меч и, без сомнения, зарубил бы сына, но царь удержал его; он велел Гермолаю говорить и просил, чтобы все терпеливо слушали, как он сам умножает причины своего наказания.
(8) Когда царь с трудом утихомирил присутствующих, Гермолай снова заговорил: "Как великодушно ты позволяешь говорить юнцам, неискусным в речах! А голос Каллисфена заглушен стенами тюрьмы, потому что этот человек умеет говорить. (9) Почему же его не приводят, хотя слушают даже сознавшихся? Значит, ты не только боишься слушать свободный голос невинного, но и не выносишь его вида. Я утверждаю, что он ничего не делал. (10) Здесь находятся те, кто вместе со мной замышляли прекрасное дело, но никто из нас не скажет, что Каллисфен был нашим сообщником, хотя он давно уже осужден на смерть справедливейшим и великодушнейшим царем. (11) Вот какова награда македонцам: их кровь ты проливаешь как ненужную и грязную! Твои 30 тысяч мулов возят захваченное золото, тогда как воинам нечего увезти домой, кроме никому не нужных шрамов. (12) Однако все это мы могли сносить, пока ты не забыл о нас ради варваров и не надел на нас ярмо новых обычаев. Тебе нравятся персидские одежды и персидский образ жизни. Выходит, мы хотели убить персидского царя, а не македонского. Тебя мы преследуем по праву войны как перебежчика. (13) Ты захотел, чтобы македонцы бросались перед тобой на колени и приветствовали тебя как бога; ты отрекся от своего отца Филиппа; а если бы кто из богов был выше Юпитера, ты пренебрег бы и Юпитером. (14) Ты удивляешься, что мы, свободные люди, не можем терпеть твоей гордыни. Чего ожидать от тебя нам, которым предстоит без вины умереть или - что тяжелее смерти - жить в рабстве? (15) Ты же, если еще можешь исправиться, будешь многим обязан мне. Ведь от меня ты впервые узнал, чего не могут выносить свободнорожденные. Пощади же их, не отягчай мучениями их одинокой старости. А нас прикажи увести, чтобы мы своей смертью обрели то, чего хотели добиться твоей".

8. (1) Так говорил Гермолай. Царь же в свою очередь сказал: "Мое терпение доказывает, сколь ложно то, что он говорил, подражая своему учителю. (2) Я выслушал его признание в величайшем преступлении и заставил выслушать вас, будучи убежден, что когда я позволю говорить этому разбойнику, то он обнаружит всю свою злобу, которая побуждает его убить меня, хотя ему следовало бы почитать меня наравне с отцом. (3) Совсем недавно, когда он дерзко вел себя на охоте, я велел его наказать по отцовскому обычаю, идущему от древнейших македонских царей. Так и должно быть: воспитатели наказывают своих воспитанников, мужья - жен, мы даже позволяем рабам сечь господских детей такого возраста. (4) Вот в чем моя жестокость, за которую он хотел мне отомстить злодейским убийством. А сколь милостив я к тем, кто предоставляет мне поступать по моему разумению, вы сами знаете: упоминать об этом излишне. (5) Клянусь богами, менее всего меня удивляет, что Гермолай не одобряет наказания убийц: ведь он сам заслужил то же самое. Превознося Пармениона и Филота, он старается оправдать себя. (6) Что касается Линкеста Александра, дважды строившего против меня козни, то оба раза я прощал его. Даже когда он снова был изобличен, я два года воздерживался от наказания, пока вы не потребовали, чтобы он искупил преступление заслуженным возмездием. (7) Вы помните, что еще до того, как я стал царем, Аттал был моим врагом. О, если бы Клит не заставил меня гневаться на него! Его дерзкий язык, говоривший столь гнусное против меня и вас, я переносил дольше, чем он терпел бы подобное от меня. (8) Милость царей и вождей обусловлена характером не только их самих, но и их подчиненных. Покорность смягчает власть; в самом деле, когда в душе нет уважения и мы не делаем различия между высоким и низким, нам приходится силу отражать силой.
(9) Но к чему мне удивляться, что обвинил меня в жестокости тот, кто осмелился укорять меня жадностью? Никого из вас я не хочу раздражать, чтобы не сделать мою щедрость ненавистной, раз она задевает ваше самолюбие. Посмотрите на все-войско: те, кто недавно ничего не имели, кроме оружия, возлежат теперь на серебряных ложах, столы у них ломятся от золота; они ведут за собой толпы рабов и не в состоянии нести на себе вражеские трофеи. (10) Конечно, персы, которых мы победили, находятся у меня в большом почете! Вернейшим признаком моей умеренности является то, что даже покоренными я не управляю высокомерно. Ведь я пришел в Азию не с целью погубить народы и превратить половину света в пустыню, но для того, чтобы не роптали на мою победу те, кто покорен мной в войне. (11) Поэтому они сражаются вместе с вами, проливают кровь за вашу власть; а если бы мы с ними обращались, как тираны, они бы взбунтовались. Кратковременно обладание, добытое мечом, признательность же за благодеяния долговечна. (12) Если мы хотим Азией обладать, а не только пройти через нее, нам нужно проявлять некоторую милость к этим людям; их верность сделает нашу власть прочной и постоянной. Конечно, мы имеем больше, чем можем удержать. Без конца наполнять то, откуда уже переливается через край, - это признак ненасытной жадности. (13) Действительно, я прививаю их обычаи македонцам! Я и у многих народов вижу то, чему нам не стыдно подражать. Столь большим государством нельзя управлять иначе, как передавая кое-что этим народам и учась у них.
(14) Право смешно, что Гермолай требовал, чтобы я отрекся от Юпитера, чьим оракулом я признан. Да разве ответы богов в моей власти? Он дал мне имя сына; принять его не противоречило делам, которые мы совершаем. (15) О, если бы и инды признали меня богом! Войны зависят от славы, и часто та ложь, которой поверили, становится истиной. (16) Не считаете ли вы, что я украсил золотом и серебром ваше оружие по своей склонности к роскоши? Я хотел показать тем, кто не знает ничего дешевле этого металла, что македонцев ни в чем нельзя превзойти, даже в обилии золота. (17) Я прежде всего открою глаза тем, кто ожидал увидеть у нас все только бедное и невзрачное, и докажу, что мы пришли не из-за жажды золота или серебра, а с целью покорить весь мир. И эту славу ты, убийца, хотел стереть, умертвить царя, а македонцев предать побежденным народам. (18) Теперь же ты умоляешь меня пощадить ваших родителей! Правда, вам не полагалось бы знать, как я решил с ними поступить, чтобы тем тяжелее было вам погибнуть, если у вас еще сохранилась хоть какая-нибудь память и забота о родителях. Недавно я отменил обычай казнить вместе с преступниками их невинных родственников и родителей и объявляю, что они сохранят все свои права, которыми обладали. (19) Я знаю, зачем ты хочешь привести своего Каллисфена: ему одному ты кажешься мужчиной, тогда как ты разбойник; ты желаешь, чтобы в присутствии всех и он изрыгал ругательства, которыми ты меня осыпал и которые ты от него слышал. Если бы твой учитель был македонцем, я приказал бы привести его вместе с тобой, ибо он весьма достоин такого ученика, как ты; но у него, как у олинфянина, нет таких прав".
(20) После этого царь распустил совет и приказал предать осужденных в руки людей из их же когорты. Те, стремясь своей суровостью выказать верность царю, жестоко пытали их и убили. (21) Каллисфен тоже умер после пыток, хотя не был повинен в заговоре: дело в том, что он совсем не мог приспособиться к придворной жизни и к льстецам. (22) Поэтому ничье убийство не могло возбудить большей ненависти к Александру, так как он не только убил, но без суда замучил человека, отличавшегося благородными качествами и поступками; ведь Каллисфен вернул Александра к жизни, когда тот упорно хотел умереть после убийства Клита. (23) Но раскаяние в такой жестокости пришло к Александру слишком поздно.

9. (1) Чтобы не затягивать бездействия, порождающего ропот, царь двинулся в Индию; всегда его слава ярче проявлялась на войне, чем после победы. (2) Почти вся Индия обращена на восток[19]; в ширину она протянулась менее, чем в длину. (3) В областях, открытых южному ветру, возвышаются горы[20], остальные части равнинные; через их поля протекает много известных рек, берущих начало в Кавказских горах[21]. (4) Инд холоднее других рек, его вода мало чем отличается по цвету от морской. (5) Ганг, самая большая на востоке река, течет на юг и своим прямым руслом пересекает хребты больших гор, затем вставшие на дороге утесы отклоняют его течение на восток. (6) Когда Инд подходит к Красному морю[22], он размывает берега, уносит много деревьев с большим количеством земли, но, встречая на пути скалы, часто меняет свое направление. (7) Там, где река встречает более мягкую почву, она растекается и образует острова. (8) В эту реку впадает Акесин[23]; Ганг как бы перехватывает его дорогу к морю; обе реки сливаются[24], образуя бурное течение, так как Ганг создает для впадающей реки очень неудобное устье и воды ее текут, преодолевая препятствия. (9) Река Диардан[25] менее известна, так как она течет в отдаленнейшей части Индии; впрочем, она изобилует не только крокодилами, как Нил, но и дельфинами и прочими животными, неизвестными другим народам. (10) Эримант[26] делает частые излучины, окрестные жители используют его воды для орошения; этим объясняется то, что жалкие его остатки, достигающие моря, даже не имеют названия.
(11) Кроме этих рек много других пересекает всю страну, но они незначительны и не служат никакими границами. (12) Приморские области иссушаются северными ветрами, но они задерживаются горными хребтами, не проникают в глубь страны и поэтому не вредят созреванию плодов. (13) В этой стране столь своеобразна смена времен года, что, когда в других местах палит солнце, в Индии идет снег; напротив, когда повсюду холод, здесь необыкновенная жара, и природа не объясняет, почему это так происходит. (14) Разумеется, море омывающее Индию, по цвету не отличается от других; его называют по имени царя Эритра[27]: вот почему невежды думают, что вода в этом море красная. Страна богата льном, из которого сделана одежда большинства индов[28]. (15) На тонком древесном лыке можно[29] писать, как на бумаге. (16) Есть там птицы, умеющие подражать человеческому голосу[30]. Встречаются породы зверей, известные другим народам только по привезенным к ним экземплярам. В этой стране пасутся носороги, которые приходят из других мест. (17) Индийские слоны сильнее тех, которых приручают в Африке; их силе соответствует и величина. (18) Золото находится в реках[31], спокойные воды которых текут медленно и ровно. (19) Море выбрасывает на берега драгоценные камни и жемчуг. С тех пор как инды распространили у других народов торговлю предметами роскоши, ничто иное их так не обогащает: ведь цена этим отбросам бурного моря устанавливается прихотью. (20) У индов, как везде, природные условия определяют характер людей. (21) Они носят длинную до пят одежду из легкой материи[32], на ногах обувь, голову повязывают платками; в ушах висят драгоценные камни, особенно знатные и богатые туземцы украшают руки от кисти до плеча золотом. (22) Волосы они чаще причесывают, чем стригут[33]; подбородок никогда не бреют; остальную кожу лица начисто выбривают до полной гладкости.
(23) Царская роскошь[34], которую они сами называют великолепием, превосходит испорченные вкусы всех народов. Когда царь изволит показаться народу, его слуги наполняют воздух благовонием из серебряных кадильниц на протяжении всего пути, по которому царь приказывает себя нести. (24) Он возлежит на золотых носилках, обвешанных жемчугом; его полотняная одежда заткана золотом и пурпуром, за носилками следуют вооруженные телохранители. (25) Между ними несут на ветках птиц, обученных развлекать своим пением царя даже во время его серьезных занятий. (26) В царском дворце стоят покрытые золотом колонны, их обвивают сделанные из золота виноградные лозы. Есть там и искусно сделанные из серебра птицы, восхищающие своей красотой. (27) Царский двор открыт для приходящих тогда, когда царю расчесывают и убирают волосы; в это время он дает ответы послам, творит суд над подданными. Царю снимают сандалии и натирают ноги благовониями. (28) Весь труд на охоте состоит в том, что под пение и молитвы наложниц царь бьет зверей, содержащихся в зверинце. С большим усилием мечут стрелы длиной в два локтя[35]; результаты получаются незначительные, так как вся сила стрелы в легкости, а при тяжелом весе от нее мало толку. (29) В недалекий путь царь отправляется на коне[36]; если путешествие продолжительно, то повозку везут слоны, и эти громадные животные сплошь украшаются золотом. И как бы для того, чтобы полностью показать испорченность нравов, за царем тянется длинная вереница наложниц в золотых носилках[37]. Эта свита едет отдельно от царицыной, но с такой же роскошью. (30) Женщины готовят еду, они же подают вино, а его все инды пьют очень много[38]. Когда царь заснет от вина, наложницы относят его в покои, призывая традиционной песней ночных богов.
(31) Кто поверит, что среди этой испорченности может быть любовь к мудрости? Но есть у них один род людей, диких и грубых, которых называют мудрецами. (32) Они считают прекрасным предупреждать уготованный судьбой конец. Кто отягчен годами или страдает от болезней, приказывает сжечь себя заживо[39]. Позорна, по их мнению, жиань в ожидании смерти, и тела тех, кто умер от старости, хоронятся безо всяких почестей; они полагают, что огонь оскверняется, если он сжигает уже не дышащих. (33) Те же, что проживают в городах, хранят общественные обычаи, искусно наблюдают движение звезд и предсказывают будущее, они думают, что тот, кто ожидает в страхе день своей кончины, только приближает его. (34) Они признают божественным все, за чем ухаживают, особенно деревья, порча которых наказывается казнью[40]. (35) В каждом месяце 15 дней[41], но год сохраняет полную длительность. (36) Они измеряют время по луне, но не так, как обычно - от полнолуния, а с того момента, когда луна начинает принимать форму рогов, и так как они ведут счет от этой фазы луны, месяц у них короче. (37) Передают много другого, но мне кажется неудобным рассказывать об этом и замедлять начатое повествование.

10. (1) Итак, после вступления Александра на территорию Индии царьки народов[42] опешат к нему навстречу, готовые выполнять его распоряжения; они говорят, что к ним пришел третий сын Юпитера, что Отца Либера и Геркулеса они знали только понаслышке, а его видят собственными глазами. (2) Царь, благосклонно приняв их, приказал следовать за собой, чтобы использовать их как проводников. Затем, так как никто больше не выезжал ему навстречу, он выслал вперед Гефестиона и Пердикку с частью войск для покорения тех, кто не хотел подчиниться его власти; он приказал им пройти до Инда и построить там суда, чтобы переправить войско на другой берег[43]. (3) Ввиду того что нужно было переходить много рек, корабли строились так, чтобы их можно было разбирать, перевозить на повозках, а затем снова собирать. (4) Царь, велев Кратеру с фалангой следовать за ним, сам выступил с конницей и легковооруженным войском и после незначительного сражения загнал в ближайший город тех, кто вышел ему навстречу. (5) Как раз подошел и Кратер. И вот, чтобы прежде всего устрашить народ, еще яе знакомый с оружием македонцев, он приказал никого не щадить после того как будут сожжены укрепления осажденного им города. (6) Когда царь объезжал стены, он был ранен стрелой. Все же он взял город и перебил всех его жителей; гнев царя обратился даже на дома.
(7) Отсюда, покорив неизвестный народ, он прибыл в город Нису[44]. Он расположился лагерем как раз под самыми стенами в лесистом месте. Ночной холод сильнее, чем когда-либо, сковал тела людей; выходом из положения было развести огонь. (8) Поэтому, срубив деревья, зажгли костры. Пламя с дров перекинулось на старые, построенные из кедра гробницы; занявшийся на них огонь быстро распространился, пока не испепелил все. (9) А из города донесся сначала собачий лай, затем гул человеческих голосов. Так жители узнали о приходе врага, а македонцы о своей близости к городу. (10) Царь уже вывел войско и стал осаждать город, и враги, рискнувшие дать бой, были засыпаны стрелами. Одни из них хотели сдаться, другие сражаться. Узнав об их колебании, царь приказал держать их в осаде и воздержаться от резни; наконец они, измучившись от бедствий, причиненных осадой, сдались. (11) Они говорили, что ведут свой род от Отца Либера, и происхождение их действительно таково. (12) Город расположен у подошвы горы, которую жители называют Мерос[45]. На этом основании греки выдумали, будто бы Отец Либер был скрыт в бедре Юпитера.
(13) Царь, узнав от жителей о расположении горы, выслал вперед обоз, поднялся со всем своим войском на ее вершину. По всей горе растет много плюща и винограда, течет множество непересыхающих ручьев. (14) Там созревают сочные и питательные плоды, злаки растут сами собой из случайно упавших на землю семян. На этих диких скалах много лавровых деревьев, ягод и девственного леса. (15) Тогда воины, конечно, не по внушению богов, а ради удовольствия стали рвать листья плюща и виноградной лозы и, украсив себя венками, бегать по всему лесу, как в вакхической пляске. (16) Тысячи голосов, призывавших бога, покровителя этого леса, огласили горные хребты и холмы. Разгул начали немногие, но, как это бывает, он быстро перекинулся на всех. (17) Точно в мирное время воины распростерлись на траве и кучах листьев. Царю эта внезапная веселость не была неприятна. Щедро дав все нужное для пира, он позволил войску 10 дней предаваться Отцу Либеру. (18) Кто станет отрицать, что выдающаяся слава чаще является даром судьбы, чем результатом доблестей? Ведь враг не осмелился напасть даже на пировавших и отяжелевших от вина; шумом бесновавшихся и вопивших он был напуган не меньше, чем если бы услышал гром битвы. То же счастье покровительствовало македонцам, когда они возвращались от Океана[46], предаваясь на глазах врагов разгулу.
(19) Отсюда пришли в страну, называемую Дедала[47]. Жители покинули свое жилье и бежали в непроходимые леса и горы. Царь проходит через Акадиры, тоже сожженные и оставленные бежавшими жителями. (20) Необходимость заставила изменить военную тактику: разделив свое войско[48] на части, он демонстрировал силу своего оружия одновременно во многих местах; враги были разгромлены там, где не ожидали нападения, и после такого поражения покорились.
(21) Птолемей взял очень много городов, зато Александр - самые значительные; затем он вновь соединил разделенные раньше войска. (22) Перейдя реку Хоасп[49], он оставил Кена для осады богатого города (жители называют его Бейра[50]); сам же направился к Мазагам[51]. После недавней смерти Ассакана, которому принадлежало это царство, во главе города встала его мать Клеофис[52]. (23) 38 тысяч пехотинцев[53] охраняли город, укрепленный не только самой природой, но и искусственным coopужением. С восточной стороны он опоясан бурной рекой, оба ее крутых берега заграждают доступ к городу. (24) С запада и юга природа как будто нарочно нагромоздила очень высокие скалы, под которыми находятся впадины и пропасти, образовавшиеся в течение долгого времени, а там, где они кончаются, проходит ров, выкопанный с большим трудом. (25) Город окружает стена в 35 стадиев, низ ее сложен из камней, а верх - из необожженного кирпича. Вперемежку с кирпичами для связи были положены камни, чтобы хрупкий материал покоился на более твердом; применялась также земля, разжиженная водой. (26) А чтобы все это не осело, на стену были положены толстые бревна, настланные на них доски покрывали стену, так что по ней можно было пройти. (27) Александр осматривал эти укрепления и не знал, на что решиться: заровнять пропасти можно было, только засыпав их, а без этого нельзя было подвести к стенам метательные орудия. В это время кто-то со стены ранил его стрелой. (28) Стрела вонзилась царю в икру; выдернув ее наконечник, он приказал подвести коня; и, даже не перевязав раны, он верхом на коне без промедления продолжал начатое дело. (29) Однако раненая нога была навесу, кровь запеклась, и от холода рана стала болеть сильнее; царь, как передают, сказал, что он хотя и называется сыном Юпитера, но все же чувствует страдания своего больного тела. (30) И все же он не возвращался в лагерь до тех пор, пока не осмотрел всего и не указал, что надо делать.
И вот, как было приказано, одни стали ломать постройки за чертой города и носить огромное количество материала для возведения насыпи, другие сбрасывали в пропасти стволы громадных деревьев вместе с ветками и каменные глыбы. (31) Ров уже сравнялся с землей; тогда стали строить башни, и за 9 дней эта работа была выполнена воинами с величайшим воодушевлением. Александр выехал осмотреть сделанное, хотя его рана еще не затянулась. Похвалив воинов, он приказал подвести машины, из которых туча стрел полетела в осажденных. (32) Движущиеся башни особенно устрашили их, так как они не знали такого рода сооружений и полагали, что такие громадины движутся без какой-либо видимой помощи людей, но по воле ботов. Они не могли поверить, что смертные могут метать стенобитные копья и тяжелые бревна, выпускаемые из машин. (33) Итак, отчаявшись в возможности защищать город, они отступили в крепость. Так как осажденным ничего не оставалось, как сдаться, то к царю отправились послы с просьбой о пощаде. (34) Они добились ее, и царица пришла с большой свитой знатных женщин, возливавших из золотых сосудов вино в жертву Александру. (35) Сама она повергла маленького сына к коленям царя и получила не только прощение, но и сохранение прежнего почетного положения: она была признана царицей. Некоторые считали, что это было скорее данью ее красоте, чем состраданием. (36) Во всяком случае у сына, потом родившегося у нее, было имя Александр.

11. (1) Посланный отсюда с войском к городу Hope[54] Полиперкон победил не подготовившихся к сражению городских жителей; преследуя врага внутри укреплений, он взял город. (2) Много других малоизвестных городов, покинутых жителями, перешло к царю. Их жители, вооружившись, заняли скалу Аорн[55]. Молва гласила, что Геркулес тщетно осаждал эту скалу и был вынужден прекратить осаду из-за землетрясения. (3) Александр не знал, что ему предпринять, так как скала со всех сторон была крута и обрывиста. Но пришел к нему с двумя сыновьями старик, знавший эти места, обещая показать ход на гору, если ему заплатят за труд. (4) Царь решил дать ему 80 талантов и, оставив одного юношу заложником, послал старика выполнить то, что он обещал. (5) Начальником отряда легковооруженных был назначен царский писец Муллин. Этому отряду хотелось взобраться на вершину горы по обходному пути, чтобы обмануть врага. (6) Гора не поднималась вверх, как обычно, пологими и спокойными склонами, она возвышалась, как столб: основание ее было широкое, кверху она постепенно сужалась и переходила в остроконечную вершину[56]. (7) Подошву этой горы омывает река Инд; она очень глубока, берега ее обрывисты; с другой ее стороны были пропасти и глубокие овраги. Их предстояло завалить; другого способа овладеть горой не было. (8) Лес был под рукой, царь приказал его рубить так, чтобы можно было Рросать одни стволы: ветки с листьями мешали бы переноске. Сначала сам царь сбросил обрубленное дерево; в войске поднялся крик, выражавший воодушевление; никто не отказывался делать то, в чем царь показал пример.
(9) На седьмой день пропасти были завалены, и царь приказал стрелкам и агрианам лезть наверх; кроме того, он отобрал из своей когорты 30 самых отважных юношей. (10) Начальниками над ними были поставлены Хар и Александр, последнему царь напомнил, что оба они носят одинаковое имя. Сначала ввиду столь явной опасности было решено, что самому царю не следует идти на риск. (11) Но как только был дан сигнал трубой, царь, как человек выдающейся храбрости, обратился к телохранителям, приказал следовать за собой и сам первый стал подниматься в гору. Тогда никто из македонцев не остался на месте. Покинув стоянку, все устремились за царем. (12) Многих ожидал печальный конец: они сорвались с отвесной скалы и утонули в протекавшей здесь реке, что было ужасным зрелищем и для тех, кто не подвергался опасности. Когда они увидели, что эта печальная судьба угрожает им самим, то к состраданию присоединился страх, и они стали оплакивать не погибших, а самих себя. (13) А между тем они зашли уже туда, откуда могли возвратиться только победителями, иначе им предстояло погибнуть: варвары скатывали на поднимавшихся македонцев огромные камни; сбитые с ног люди стремительно падали вниз, так как нетвердо стояли на скользкой почве. (14) Однако Александр и Хар, которых вместе с 30 отборными воинами царь выслал вперед, взошли на гору и уже начали биться с врагом врукопашную. Но так как варвары стреляли сверху, то македонцы чаще падали сами, чем ранили других. (15) Александр же, помня о своем имени и обещании, сражается отважно, не соблюдая осторожности; получив с разных сторон сильные удары, он падает. (16) Хар, увидев, что тот лежит, бросился на врага, не помня ни о чем, кроме мести, и многих поразил копьем, а некоторых мечом. На него одного поднялось множество рук, и он бездыханным пал на тело своего друга. (17) Совершенно естественно, что царь, подавленный гибелью отважных юношей и других воинов, подал сигнал к отступлению. (18) Спасением для македонцев было то, что они отступали постепенно и без паники и что варвары, удовлетворившись тем, что отбили врага, не преследовали отступавших.
(19) Однако, хотя Александр и решил отказаться от замысла, так как овладеть скалой не было никакой надежды, он все же сделал вид, что будет продолжать осаду; он приказал занять дороги, подвести осадные башни и на смену утомившимся воинам прислать других. (20) Хотя инды и узнали о его упорстве, все же два дня и две ночи пировали, хвастаясь не только своей самоуверенностью, но и победой, причем, по своему обычаю били в барабаны. (21) Однако в третью ночь не стало, слышно барабанного боя, а по всей горе запылали факелы, зажженные варварами для того, чтобы им было безопаснее убегать темной ночью по каменистому бездорожью. (22) От Балакра, посланного на разведку, царь узнает, что инды покинули скалу и бежали; тогда он дал знак всем разом поднять крик и этим нагнал страх на беспорядочно бегущих врагов. (23) Многие, как будто их уже настигал враг, стремительно падали со скользких камней и неприступных утесов. Те, кто оставался невредимым, бросали на произвол судьбы многих людей, повредивших себе при падении какую-нибудь часть тела. (24) Царь, оказавшись победителем скорее над местной природой, чем над врагами, создал впечатление большой победы, устроив богатые жертвоприношения и другие религиозные церемонии. На скале были сооружены алтари Минерве и Победе. (25) Проводникам, которым он приказал вести легковооруженных, было добросовестно уплачено, хотя они сделали меньше, чем обещали. Охрана горы и прилегающей к ней области была поручена Сисокосту[57].

12. (1) Отсюда царь отправился в Экболимы[58], и, узнав, что узкие места дороги заняты 20 тысячами вооруженных во главе с неким Эриком[59], он поручил Кену не торопясь вести тяжеловооруженную часть войска. (2) Сам он пошел вперед, при помощи пращников и стрелков выбил из леса врагов и тем самым расчистил путь следовавшему за ним войску. (3) Инды то ли из ненависти к своему вождю, то ли из желания снискать милость победителя напали на бежавшего Эрика и убили его, а его голову и доспехи принесли Александру. Тот оставил этот поступок безнаказанным, но для назидания отказал в награде. (4) Отсюда он за 16 переходов прибыл со своим лагерем к реке Инду[60] и нашел, что все нужное для переправы приготовлено по его указанию Гефестионом. (5) В этой области царствовал Омфис[61], который уже раньше склонял своего отца отдать власть Александру, а после смерти родителя спросил Александра, сохранить ли ему пока царскую власть или ожидать его прихода как частному лицу. (6) Получив разрешение царствовать, он, однако, не решился воспользоваться данным ему правом. Он принял Гефестиона с почетом и бесплатно отпустил хлеб для его войска, но навстречу ему не выехал, чтобы иметь дело только с царем.
(7) Зато к подходившему царю он вышел сам с войском в полном вооружении; между воинами на некотором расстоянии друг от друга шли слоны, издали похожие на крепости.
(8) Александр сначала подумал, что подходит не союзник, а враг, и, готовясь к бою, приказал было своим воинам взяться за оружие, а всадникам занять фланги. Но инд, заметив заблуждение македонцев, приказал всем остановиться, а сам пришпорил своего коня; то же самое сделал Александр, не зная, едет ли навстречу враг или друг; он рассчитывал или на свое мужество, или на честность другой стороны. (9) Они встретились как друзья, что можно было видеть по выражению их лиц; однако беседа не могла завязаться без переводчика. Когда его привели, варвар сказал, что он выехал с войском навстречу царю, чтобы немедленно передать ему всю полноту власти в своем государстве, не дожидаясь, пока через послов ему будет дано обещание. (10) Он добавил, что предоставляет себя самого и свое царство тому, кто, как он знает, воюет ради славы и ничего так не опасается, как репутации человека вероломного.
Радуясь простодушию варвара, царь протянул ему правую руку в знак своего доверия и возвратил ему его царство[62]. (11) Омфис дал Александру 56 слонов, также много необычайной величины скота и около 3 тысяч быков - животных, высоко ценимых в этой стране и любимых царями[63]. (12) На вопрос Александра, кого больше в Индии, земледельцев или воинов, Омфис ответил, что ему, воюющему с двумя царями, нужно больше воинов, чем сельских жителей[64]. (13) Двумя царями были Абисар[65] и Пор[66], причем последний был могущественнее. Оба они царствовали за рекой Гидаспом, и оба решили испытать свою судьбу, кто бы ни шел на них войной. (14) С позволения Александра Омфис принял знаки царской власти и, по обычаю своего народа, имя своего отца; соотечественники назвали его Таксилом, и это имя оставалось за всеми вступавшими на престол. (15) Омфис в течение трех дней оказывал гостеприимство Александру, а на четвертый объявил, сколько хлеба предоставил войску Гефестиона; царю и его приближенным он поднес золотые венцы, а кроме того 80 талантов чеканного серебра[67]. (16) Александр удивился и обрадовался его щедрости, но отослал обратно все, что Омфис ему поднес, прибавив тысячу талантов из добычи, которую он вез с собой, и разные пиршественные золотые и серебряные сосуды, очень много персидской одежды, 30 своих собственных коней со сбруей, надевавшейся на них, когда ездил сам царь. (17) Эта щедрость обязала варвара, но также задела приближенных Александра. Один из них, Мелеагр, изрядно выпив на пиру, поздравил Александра с тем, что тот все-таки нашел в Индии человека, достойного тысячи талантов. (18) Царь, не забыв, как тяжело он перенес убийство Клита за невоздержанный язык, подавил гнев, однако сказал, что завистливые люди создают большие мучения прежде всего самим себе.

13. (1) На следующий день к царю явились послы Абисара[68]. Они передали, как им было поручено, все его власти; дав им клятву, послов отпустили к их царю. (2) Александр, считая, что слава его имени может склонить Пора к сдаче, отправил Клеохара объявить Пору, что тот должен уплатить дань и встретить царя у границы своего государства. Пор ответил, что лишь одно из этих требований будет исполнено: он встретит вступающего в его страну царя, но сделает это с оружием в руках. (3) Александр уже решил переправиться через Гидасп, как к нему приводят связанного Барзаента[69], склонившего арахосиев к бунту, вместе с 30 захваченными слонами. Это была очень своевременная помощь в войне против индов, так как на этих животных возлагалось больше надежд, чем на войско. (4) Был приведен и связанный Самакс, царь незначительной части Индии, сообщник Барзаента. (5) Отдав под стражу изменника и царька и передав слонов Таксилу, Александр прибыл к реке Гидаспу; на другом берегу этой реки засел Пор, чтобы помешать врагу при переправе. (6) 85 слонов необычайной силы Пор поставил впереди, за ними 300 колесниц и почти 30 тысяч пехотинцев[70], в том числе воинов с такими тяжелыми стрелами, что, как уже сказано раньше, ими было трудно стрелять. (7) Самого Пора вез слон, который был выше остальных; оружие, украшенное золотом и серебром, делало еще более величественной и без того редкую по росту фигуру царя. Его дух соответствовал его физической силе, и он обладал мудростью, доступной грубым людям.
(8) Македонцев страшил не только вид врагов, но и величина реки, которую предстояло перейти[71]. Разлившись в ширину на 4 стадии, будучи очень глубокой и не имея нигде брода, она показалась им огромным морем. (9) Но ее течение не было медленным, как это обычно бывает у широко разлившихся вод; река неслась быстро и бурно, как будто текла в узких берегах: перекатывавшиеся волны во многих местах обнажали скрытые на дне камни. (10) А еще страшнее был вид берега, полного людей и лошадей. Там стояли чудовищные по своей величине слоны; нарочно разъяренные, они оглушали своим ужасным ревом. (11) И река и враг сразу привели македонцев в ужас, хотя их сердца, обычно полные уверенности, выдержали много испытаний. Им казалось, что на неустойчивых плотах невозможно ни переплыть реку, ни безопасно пристать к берегу. (12) Посредине реки было немало островов, на которые вплавь переправлялись, подняв над головой оружие, как инды, так и македонцы. Там они вступали в легкие стычки, по результатам которых оба царя предугадывали исход всего дела. (13) В македонском войске отличались безрассудством и дерзкой смелостью знатные юноши Симмах и Никанор; полагаясь на свое обычное счастье, они презирали всякую опасность. (14) Под их предводительством наиболее отважные юноши, вооружившись только легкими копьями, переправились на остров, где засела масса врагов, многих индов они умертвили, причем главным оружием их была храбрость. (15) Они могли бы возвратиться со славой, если бы их отвага знала меру в удаче. Но они с презрением и гордостью встречали подступавших врагов, а те, подплыв незаметно, окружили их и издалека забросали стрелами. (16) Тот, кто убежал от врага, был унесен течением реки или утонул в водовороте.
Это сражение вселило большую уверенность в Пора, наблюдавшего с берега за всем, что происходило. (17) Александр, не зная, что делать, прибегнул наконец к хитрости, чтобы обмануть неприятеля. На реке был большой остров, покрытый лесом и удобный для засады; там же находился очень глубокий ров недалеко от берега, где стоял сам царь. Этот ров мог скрыть не только пехотинцев, но и людей с их конями. (18) Итак, чтобы отвлечь внимание врагов от этой выгодной позиции, царь приказал Птолемею[72] разъезжать со всеми всадниками вдали от острова и, непрерывно крича, устрашать индов, делая вид, что готовятся к переправе. (19) Птолемей делал это в продолжение многих дней. Этой тактикой он заставил Пора направить свое войско к тому месту, куда Птолемей притворно стремился. (20) Остров уже оказался вне поля зрения врагов; Александр распорядился поставить свой шатер на противоположном берегу, поместить перед шатром обычно сопровождавшую его когорту и всячески демонстрировать неприятелю все свое царское великолепие. (21) Так как Аттал[73] был одних с ним лет и был похож на царя лицом и фигурой, особенно если смотреть на него издали. Александр одел его в царский наряд, чтобы создать видимость того, будто сам царь находится на берегу и не помышляет о переправе. (22) Сначала помехой этому замыслу была непогода[74], но скоро она, напротив, стала ему благоприятствовать; ведь судьба даже все неудобства обращала царю на пользу. (23) Царь готовился переправиться со всем своим войском через реку на ту часть острова, о которой уже шла речь, направив все внимание врага на тех, кто с Птолемеем занимал берег ниже по течению; тут разразилась буря с ливнем, от которой и под крышей было трудно укрыться. Испугавшись бури, воины стали спасаться на земле, побросав суда и плоты. Но из-за рева ветра врагу не были слышны их тревожные крики. (24) Затем дождь сразу прекратился, но тучи были так густы, что закрыли солнце, и люди с трудом различали лица друг друга. (25) Ночь, закрывавшая небо, возможно, и устрашила бы кого-нибудь другого, так как предстояло плыть по незнакомой реке и враг случайно мог занимать именно тот берег, к которому и они стремились вслепую из-за темноты, добиваясь славы даже ценой опасности. (26) Но царь считал страшную для других темноту благоприятной для себя. Дав знак всем тихо сесть на плоты, он приказал вывести вперед тот, на котором плыл сам. (27) Берег, к которому он направлялся, оказался свободным от врагов, так как Пор все еще следил только за Птолемеем. Лишь одно судно застряло, напоровшись на подводный камень, остальные проскользнули; царь приказал воинам взять оружие и идти строем.

14. (1) И уже сам Александр вел свое войско, разделенное на два фланга, когда Пору сообщают, что берег занят вооруженными людьми и что наступил решительный момент. Однако сначала по человеческой слабости Пор не терял надежды и думал, что это идет к нему на помощь его военный союзник Абисар: ведь таков был их договор![75] (2) Но когда при свете стало видно, что это враги, он выслал против подходившего войска 100 квадриг и 4 тысячи всадников[76]. Вождем высланных вперед войск был его брат Гагес. Главную его силу составляли колесницы. (3) На каждой ехало шесть человек, двое со щитами, двое стрелков, поставленных по бокам, остальные - возницы, тоже не без оружия; ведь когда доходило дело до рукопашной, они бросали вожжи и метали в неприятеля множество дротиков. (4) Впрочем, в тот день почти не воспользовались их помощью. Как сказано, дождь сильнее, чем когда-либо, размыл поля и сделал их скользкими и недоступными для конницы; тяжелые и малоподвижные колесницы Пора завязали в грязи и рытвинах. (5) Напротив, Александр с подвижным и легким войском атаковал быстро. Скифы и дахи первыми набросились на индов, затем царь выслал Пердикку с всадниками против вражеского правого фланга. (6) Когда завязался общий бой, те, кто правил колесницами, считая, что нужна их помощь, стали бросать вожжи и кидаться в бой. (7) Но это было опасно в равной мере для обеих сторон: македонских пехотинцев сбивали с ног при первом столкновении, а у врага колесницы застревали на скользких и непроезжих местах, и возницы соскальзывали с них. (8) Испуганные кони опрокидывали некоторые колесницы не только в рытвины, но и в реку. (9) Немногие, спасшись от вражеских стрел, добежали до Пора, который упорно продолжал бой.
Увидев, что колесницы без возниц беспорядочно носятся по всей линии фронта, Пор разделяет слонов между окружавшими его друзьями[77]. (10) За ними он поместил пехоту и стрелков, которые обычно били в барабаны, что у индов заменяло трубный звук. Барабанный бой не пугал слонов: их уши уже давно привыкли к такого рода звукам. (11) Перед пехотой несли изображение Геркулеса[78]: это очень ободряло сражающихся. Бросить его считалось позором для всех воинов. (12) К смертной казни приговаривали тех, кто не вынесет кумира из сражения: страх, который им внушил этот раньше враждебный бог, перешел в культ и почитание. Македонцы остановились при виде животных и самого царя. (13) Слоны, стоявшие среди воинов, издали были похожи на башни. Пор был выше обычных людей, но особенно высоким он казался благодаря слону, на котором ехал и который был настолько же крупнее остальных, насколько царь был выше прочих индов.
(14) Поэтому Александр, рассмотрев и царя, и индское войско, сказал: "Наконец-то я вижу достойную меня опасность. Предстоит иметь дело со зверями и необыкновенными людьми". (15) И, обратившись к Кену, продолжал: "Когда я нападу вместе с Птолемеем, Пердиккой и Гефестионом на левый фланг врагов и ты увидишь меня в самой середине сражения, ты сам двигайся на правый фланг и приведи его в смятение. Ты, Антиген, и ты, Леоннат[79], с Тавроном нападите на центр войска и оттесните его с линии фронта. (16) Наши копья достаточно длинны и крепки, ими как раз можно воспользоваться против слонов и всадников; сбрасывайте едущих на слонах, а самих зверей колите. Такого рода защита, как слоны, опасна: ведь они бывают еще более озлоблены против своих. На врага они нападают по приказу, а на своих от страха". (17) Сказав это, царь первым погнал коня вперед. И он, как было условлено, уже напал на вражеские ряды, когда Кен с громадной силой обрушился на левое крыло. (18) Фаланга в едином порыве прорвала среднюю часть войска индов.
А Пор приказал гнать слонов туда, где, как он заметил, вела наступление конница; но малоподвижных животных нельзя сравнить с быстрыми конями. (19) Варвары не могли пользоваться даже и стрелами, так как они слишком длинные и тяжелые; пока не поставишь лук на землю, нельзя правильно вложить стрелу. Этому мешала и земля, которая тогда была скользкой. Поэтому враги быстро опережали пытавшихся стрелять индов. (20) Итак, инды уже не слушались царских приказов - так обычно бывает, когда испуганными людьми начинает управлять более страх, чем вождь, - и военачальников было столько, сколько разбрелось отдельных отрядов. (21) Один приказывал войскам сомкнуть строй, другой - разделиться, одни велели стоять на месте, а иные - обходить врагов с тыла. Ни одно решение не встречало всеобщего согласия. (22) А Пор с немногими людьми, у которых чувство чести было сильнее страха, продолжал собирать разбежавшихся и шел навстречу врагу; слонов он приказал вести впереди своего войска. (23) Звери внушали большой страх, необычный шум от них устрашал не только пугливых лошадей, но и людей и вносил смятение в ряды войска.
(24) Македонцы, эти недавние победители, уже озирались кругом, ища, куда бы бежать, когда Александр выслал против слонов легковооруженных агриан и фракийцев, которые были сильнее в перестрелке, чем в рукопашном бою. (25) Они пустили в слонов и в их погонщиков массу стрел; фаланга же стала неотступно напирать на испугавшихся врагов. (26) Но некоторые слишком безрассудно нанося раны зверям, вызвали их ярость и были ими затоптаны; для остальных это было предупреждением, что действовать нужно осторожнее. (27) Особенно страшно было смотреть, когда слоны хоботами хватали вооруженных людей и через голову подавали их своим погонщикам. (28) Итак, битва была безрезультатной: македонцы то преследовали слонов, то бежали от них; и до позднего времени продолжался такой переменный успех, пока не стали подрубать слонам ноги предназначенными для этого топорами. (29) Слегка изогнутые мечи, похожие на серпы, назывались копидами, ими рубили хоботы слонов. Не только страх смерти, но и боязнь столь необычных предсмертных мучений заставляли людей использовать все средства.
(30) И вот слоны наконец обессилев от ран, в своем бегстве валили своих же, погонщики, упавшие на землю, были ими раздавлены. (31) Итак, инды бросали поле боя в страхе перед слонами, которых больше не могли укротить. Тогда Пор, покинутый многими, сидя на слоне, стал сам пускать в окружавших его неприятелей заранее припасенные стрелы. Он издалека многих ранил, но и сам был мишенью для выстрелов со всех сторон. (32) Уже 9 раз его ранили в спину и грудь, он потерял много крови и слабеющими руками скорее ронял стрелы, чем пускал их во врагов. (33) Его взбешенный, но еще не раненый слон не переставая бросался на вражеские ряды, пока погонщик не увидел, что царь совсем слаб, выпустил из рук оружие и почти потерял сознание. (34) Тогда он заставил слона бежать от преследовавшего его Александра; но конь царя[80], много раз раненый, постепенно ослабев, пал, причем как бы спустил, а не сбросил с себя царя. (35) Меняя коня, царь отстал от Пора. Между тем брат царя индов Таксила, посланный Александром вперед, стал советовать Пору не доходить в своем упорстве до крайности и сдаться победителю[81]. (36) Хотя силы у Пора были исчерпаны и он потерял много крови, он все же отозвался на знакомый голос и сказал: "Я узнаю брата Таксила, предателя своего родного царства", - и пустил в него случайно сохранившуюся стрелу, которая пронзила его грудь навылет. (37) Совершив этот последний подвиг, он помчался быстрее, но слон, много раз раненный стрелами, тоже стал ослабевать. Поэтому Пор прекратил бегство и направил пехоту против преследовавшего врага. (38) Александр уже догнал Пора и, увидя его упорство, запретил щадить сопротивляющихся. Итак, со всех сторон полетели стрелы в пехотинцев и в самого Пора, который, ослабев, стал наконец падать со слона. (39) Инд, управляющий слоном, подумал, что царь хочет спуститься на землю, и обычным приемом заставил животное стать на колени; как только слон опустился, то и остальные слоны - как их к этому приучили - опустились на землю. (40) Это обстоятельство передало Пора и остальных индов в руки победителей.
Царь, полагая, что Пор умер, приказывает снять с него доспехи[82]. Те, кто получил приказание стащить панцирь и одежду, уже приблизились к Пору, как вдруг зверь начал защищать своего господина и нападать на тех, кто пытался снять доспехи; он поднял его тело и стал сажать себе на спину. Со всех сторон в слона полетели дротики; когда его прикончили, тело Пора положили на колесницу. (41) Царь, увидев, что Пор открывает глаза, сказал без ненависти, но с состраданием: "Какое безумие побудило тебя, злополучный, испытывать свою судьбу на войне, раз ты знал славу моих деяний, раз судьба Таксила была непосредственным примером моей милости к покорным?" (42) A тот ответил: "Поскольку ты спрашиваешь, я отвечу так же свободно, как ты задал вопрос. Я считал, что нет никого сильнее меня: ведь я знал свои силы, а твоих еще не испытал; исход войны доказал, что ты сильнее меня. Но тем не менее я счастлив, что оказываюсь вторым после тебя". (43) В свою очередь Александр спросил, что, по мнению самого Пора, следует делать победителю. Пор ответил: "То, что подсказывает тебе тот день, в который ты испытал непрочность счастья". (44) Этим предостережением Пор достиг большего, чем если бы стал умолять: неустрашимое величие его духа, не сломленное даже судьбой, показалось Александру достойным не только сострадания, но и почести. (45) Он заботился о больном так, как будто тот сражался за него; когда Пор окреп, Александр, вопреки всеобщему ожиданию, принял его в число своих приближенных и вскоре одарил его большим владением, чем тот имел раньше. (46) В самом деле, царь ни в чем не был так тверд и постоянен, как, в восхищении истинным подвигом и славой; но прямодушнее он судил все же о славе врагов,, чем о славе своих сограждан, так как полагал, что свои могут подорвать его величие и что оно будет тем блистательнее, чем значительнее окажутся побежденные враги.


[1] Локализация Базаиры, возможно охотничьего заповедника какого–то местного вождя, неизвестна.
[2] История о Лисимахе, ставшем в дальнейшем царем Фракии, и льве, правда без упоминания о Каллисфене, приводится также у Плутарха (Demetr. 27) и Павсания (I. 9.5). Иную версию см.: Val. Max. IX. 3; Plin. NH. VIII. 54.
[3] Решающая победа, одержанная в 338 г. до н. э. Филиппом II над войском афинян и фиванцев, означала упадок государственной самостоятельности Северной и Центральной Греции и заложила основы гегемонии Македонии в союзе греческих государств, закрепленной Коринфским всегреческим конгрессом в 337 г. до н. э., а также ее руководящей роли в восточном походе Александра.
[4] Самофракия, гористый остров у побережья Фракии, был известен религиозными таинствами (мистериями), проходившими в святилище Великих богов (кабиров, божеств плодородия, покровителей мореплавателей). Известно, что Олимпиада, жена Филиппа II и мать Александра, была посвящена в эти мистерии. В этих словах Александра содержится прямой намек на своего отца, сопровождавшего Олимпиаду на остров Самофракия.
[5] Еврипид, Андромаха, ст. 684 и далее (пер. И. Ф. Анненского).
«…Как ложен суд толпы! Когда трофей
У эллинов победный ставит войско
Между врагов лежащих, но не те
Прославлены, которые трудились,
А вождь один себе хвалу берет…»
[6] Речь идет о младшем брате Олимпиады — Александре, царе Эпира, который, как считали, был участником заговора против Филиппа II. В эти годы эпирский царь воевал в Италии (Arr, III. 6.7).
[7] Имеется в виду убийство Дария III.
[8] Речь идет о сестре Клита Гелланике.
[9] Ксениппа… Наутака — области, расположенные в долине современной реки Кашкадарьи. Их точная локализация затруднительна. Не исключено, что одна из них располагалась в районе Кеша (совр. Шахрисиабз), другая — в районе современного города Карши в Узбекистане.
[10] Габаза — область в стране паретаков в Согдиане.
[11] Оксиарт — знатный бактриец, отец Роксаны, приближенный Бесса, перешедший на сторону Александра.
[12] Бубакене — область в стране паретаков в Согдиане.
[13] Агис из Аргоса (город в Арголиде, области в Пелопоннесе).
[14] Кастор и Поллукс — близнецы, сыновья Зевса, участники ряда героических предприятий.
[15] Сравнения Александра с Гераклом и Дионисом представляли ту форму обожествления царской власти, которая была приемлема для греков и македонян. Характерно, что появились они еще до индийского похода, во время которого были «обнаружены» соответствующие культы у местных народностей (ср. Arr, IV. 10). Обращение к Гераклу объясняется не в последнюю очередь тем, что от него вели свой род македонские цари. Странствия Диониса в Малой Азии, Персии и Бактрии упоминаются уже у Еврипида.
[16] Речь идет о личном услужении, ср. сообщение Страбона (XV. 1.34): «вместо рабов им служат юноши цветущего возраста» (об индийцах в стране Мусикана).
[17] Гермолай — по Арриану (IV. 13.2), сын Сополида.
[18] Арриан (IV. 13.4) называет Антипатра — сына Асклепиодрра, сирийского сатрапа, Филота — сына фракийца Карсида, Антиклея — сына Феокрита, Эпимена — сына Арсея.
[19] Эратосфен и Другие древние авторы описывали Индию в виде ромба, сторонами которого являются Инд, Гималайские горы и море. По Эратосфену (Arr. Ind. 3), длина Индии с запада на восток составляет 10 тыс. стадиев, ширина же 16 тыс. стадиев (Ср. Strabo. XV. 1.11).
[20] Очевидно, имеются в виду горы полуостровной части Индостана.
[21] Речь идет о Гиндукуше. По представлениям древних, Кавказские горы тянутся к Индии от самого Тавра (ср. Arr. III. 28).
[22] Красным (Эритрейским) морем именовался Индийский океан, включая собственно Красное море и Персидский залив.
[23] Согласно Арриану (Ind. 3), Акесин принимает воды рек Гидаспа, Гифасиса и Гидраота.
[24] Текст испорчен; речь, очевидно, идет не о Ганге, а о Гидаспе. Ср. Curt. IX. 4.
[25] Очевидно, соответствует названию Доан у Птолемея и Ойдан у Страбона (XI. 1.72). Последняя описывается Артемидором как приток Ганга, изобилующий крокодилами и дельфинами. Соответствует реке Брахмапутре.
[26] У Арриана (IV. 6.6) Этимандр — река, протекающая в земле «Благодетелей» (Эвергетов). Упоминается также у Полибия.
[27] Об этом царе со слов Агатархида рассказывает Страбон (XVI. 1.20), ср.: Pl. NH (VI. 28).
[28] Речь, видимо, идет о хлопке, ср.: Arr. (Ind. 16): «одежду индийцы, носят льняную, как сообщает Неарх; этот лен снимают с деревьев».
[29] В Северной Индии писали на бересте, ср.: Pl. NH. XIII. 2.
[30] Попугаи и майны, ср.: Плиний о попугаях в Индии (X. 58) и Овидий (Amores. II.6), Arr. (Ind. 15, со ссылкой на Неарха).
[31] Об этом рассказывал еще Геродот (III. 106); Страбон (XV. 1.57) цитирует Мегасфена, сообщившего о том, что Чандрагупте приносят дань золотым песком. Индийское название реки Хираньяваха (греч. Эраннобоас) буквально значит «несущая золото».
[32] ср.: Arr. (Ind. 16): «одеваются они в хитон ниже колен, а на плечи набрасывают накидку, которой прикрывают и голову. Неарх сообщает еще, что индийцы раскрашивают себе бороды. Обувь там носят изготовленную из белой кожи, и она замечательна — необыкновенная подошва пестро изукрашена и очень высока, чтобы человек казался выше ростом».
[33] ср. Arr. (Ind., 7): «Дионис показал индийцам, как нужно в честь бога отращивать длинные волосы», Strabo (XV, 1.71): «У всех индийцев длинные волосы и бороды». В древнеиндийских текстах греки (явана), напротив, получают эпитет «мунда» — лысые, бритоголовые.
[34] сходное описание содержится у Страбона (XV. 1.71), видимо, на основе сведений Мегасфена о дворе Чандрагупты.
[35] ср. Arr. (Ind., 16): «Пехотинцы имеют такой лук, который по величине равен росту самого стрелка. Чтобы выстрелить, лук этот ставят на землю и придерживают левой ногой, а тетиву отводят далеко за себя; стрела же чуть меньше трех локтей, и ничто не может отразить удар стрелы, пущенной индийским стрелком, — ни самый крупный щит, ни панцирь, ни какое иное защитное средство».
[36] ср. Arr. (Ind. 17): «выезд на слоне считается царским». Конь и слон в древней Индии считались царскими животными.
[37] Такие процессии дам гарема упоминаются в древнеиндийской литературе и встречаются на изображениях.
[38] Судя по древнеиндийским источникам, в древности нередко употреблялись опьяняющие напитки из меда, пальмового сока или цветов и т. п. Изготовлением виноградного вина славились области Северо—Западной Индии (Капишаяна).
[39] Очевидно, имеется в виду прежде всего самосожжение индийского мудреца Капана, произведшее на греков неизгладимое впечатление.
[40] В древнеиндийских юридических сочинениях, действительно, предусматриваются суровые наказания за повреждение дерева (ср. Артхашастра III. 19).
[41] Имеются в виду светлая и темная половины месяца, столь важные для индийского календаря (периоды возрастающей и убывающей луны).
[42] Ср. сообщение Арриана (IV. 22.6) о том, что Александр от р. Кофена выслал вперед глашатаев с приказом Таксилу и прочим князьям «с этого берега реки» выйти ему навстречу.
[43] Гефестион и Пердикка двигались по южному пути от Хайберского перевала через область г. Пушкалавати (Певкелаотиду). Войска самого Александра шли через районы Кафиристана и Свата, заселенные племенами аспасиев, гуреев и ассакенов. По Арриану (IV. 22), Таксил уже тогда сопровождал Александра.
[44] Ниса у Курция локализуется в верховьях Кабула; по Диодору, она находится перед Масагой, по Арриану — в районе современного Свата. Согласно Птолемею (VII. 4.3), гора Мерос может быть отождествлена с Кох–и–нор.
[45] Какое–то туземное название (вероятно, горы Меру — центра мироздания в индийской космогонии) толкуется исходя из греческой лексики: «мерос» — бедро. Согласно греческому мифу, Дионис был выношен Зевсом в бедре. Арриан выделяет рассказ о Нисе, очевидно» как полулегендарный и приводит его после всего описания похода Александра по правобережью Инда.
[46] Во время похода на запад по побережью от низовьев Инда.
[47] Ср. Just. (XII. 7).
[48] Ср. Arr. (IV. 24 — 25): «под предводительством Птоломея, Леонната и самого царя». Возможно, из–за этого разделения войск и маршруты в источниках указываются разные. У Арриана упоминаются города Андака, Аригей.
[49] река Кунар, Хой у Арриана (IV. 23).
[50] Базира у Арриана (IV. 27.5), отождествляется с современным городом Базар. По Арриану (IV. 27.5), Кен был послан осаждать Базиру уже после взятия Массаги.
[51] По Арриану (Ind. I), «город весьма крупный, главны город ассаканов», ср: Strabo, XV. 1.17. Племена ассакенов и астакенов (ассака и аштака в индийской традиции) жили к западу от Инда до р. Кофена (Кабула). Название племен ассакенов явно связано с индийским асса/ашва (иранское аспа) — конь, ср. аспагани — Pl. NH, VI. 79. Аштака, очевидно, происходит от «ашта» (санскритское — «восемь») каr объединение восьми племен или родов? Суффикс — ен или — ан, возможно появился в результате двойного перевода через персидский (показатель множественного числа).
По сведениям Арриана (IV. 27.2), Ассакан скончался, будучи поражен стрелой во время осады города. Античные авторы часто принимали за имена собственные титулы индийских правителей. Ассакан (у Арриана АссакенIV. 30.5), несомненно, просто титул царя племени. Вероятно такими же титулами являются имена Ассагет у Арриана (IV. 28.6), ср. далее у Курция (VIII. 12.14).
[52] Над ассакенами впоследствии правила не эта царица, а некий князь, подчинившийся Александру (Arr, V. 20.7).
[53] Согласно Арриану (IV. 26.1), значительную часть их составляли наемники из дальних мест.
[54] У Арриана (IV. 27.7) упоминается город Оры.
[55] Ср. племя аурника, жившее, согласно Махабхарате (III. 186), на северо–западе Индии.
[56] По Арриану (IV. 28), 200 стадиев в окружностн и 11 в высоту. Ср. Diod. (XVII. 85).
[57] Арриан (IV. 30.5) рассказывает, что Сисокост бежал из Индии в Бактрию к Бессу. Когда же Александр захватил бактрийские земли, он перешел к нему и оказался, очень верным человеком. Сисокост был назначен сатрапом ассакенов (Arr. V. 20.7).
[58] У Арриана (IV. 28.7) Эмболины — город взятый до штурма Аорна.
[59] У Диодора (XVII. 86) он именуется Африкой. У последнего было войско в 20 тыс. человек и 15 слонов. После битвы голову убитого Африка принесли Александру.
[60] В районе современного Аттока.
[61] По Днодору, Мофис. Вероятно, из рода Амбхи, упоминаемого в санскритской грамматике Панини.
[62] Практика передачи царства верховному правителю с последующим возвращением его в качестве зависимого владения нередко упоминается и в индийских источниках. Диодор (XVII. 86) говорит, что Таксил и сын его Мофис посылали гонцов к Александру еще в то время, когда тот был в Согдиане.
[63] Арриан (V. 3), перечисляя дары Таксила, приводит такие цифры: 200 талантов серебра. 3 тыс. быков, 10 тыс. овец, 30 слонов и 700 всадников. Крупный рогатый скот рассматривался в древней Индии как «царский дар».
[64] Очевидно, предполагаются те разряды населения («касты»), которые упоминал, например, Мегасфен. Воины, очевидно, составляли мелкую знать.
[65] В Падма–пуране (1.6) упоминается гористая земля Абхисара приблизительно в районе реки Соан.
[66] Очевидно, представитель знаменитой царской династии Пуру (Паурава), прославленной в Махабхарате. Ср. Diod. XVII. 87; Strabo. XV. 1.28; Arr, V. 20.5 и др.
[67] Явное указание на чеканку монеты. В то время в Индии распространены были так называемые «клейменые монеты» — кусочки серебра со штампом–символом.
[68] По Арриану (V. 8.3), пришел брат Абисара и знатнейшие люди с ним.
[69] перс Барсаент, сатрап Арахосии, Дрангианы и так называемых горных индов, один из убийц Дария (Arr. III. 21). По сведениям Арриана (III. 257), «инды, живущие за рекой Инд, поймали его и отослали к Александру, который казнил его за измену Дарию».
[70] Арриан (V. 15) говорит о 4 тыс. конников, 300 колесницах, 200 слонах, и 30 тыс. пехоты.
[71] Переправа происходила, видимо, возле совр. Джалалабада. О переправе и битве с Пором см. также: Фронтин (I. 4.9), Полиен (4.3.9).
[72] Курций ошибается, на самом деле это был Кратер (ср. Арриан. V. 11).
[73] Согласно Арриану (V. 12.1), Аттал находился между главным лагерем и островом, с которого шла переправа.
[74] Очевидно, начинались летние муссонные дожди. Ср. хронологические сведения Арриана (V. 19) — месяц мунихион (V. 9): лето после солнцеворота.
[75] Диодор (XVII. 87) сообщает, что Абисар (Эмбисар) был уже в 40 стадиях пути.
[76] Согласно Плутарху (Alex. 60), в высадке участвовали тысяча всадников и 60 колесниц, по Арриану (V. 14.32) — тысяча всадников и 120 колесниц.
[77] Как и в Македонии, ближайшее окружение царя (гетайры) в Индии именовалось его «друзьями» (сахая, митра и т. д.).
[78] Очевидно, значки боевых подразделений, называемые у индийцев словом «дхваджа» (обычно небольшое изображение божества, помещенное на древке).
[79] Арриан (V. 16.2; 3) вместо Леонната называет Селевка.
[80] знаменитый Букефал, о смерти его см. Плутарх (Alex. 61), Авл Геллий (N. A. V. 2).
[81] Арриан (V. 18.6 — 7) утверждает, что первым к Пору подходил сам Таксил, но ему пришлось спасаться бегством.
[82] Этот эпизод другие авторы не упоминают.

Книга IX

Переводчик: 
Соколов В.С.
Переводчик: 
Козаржевский А.Ч.

1. (1) Александр, радуясь такой выдающейся победе, которая, как он надеялся, открыла перед ним восточные пределы, принес жертву Солнцу[1]. Собрав воинов на сходку, он хвалит их и убеждает довести с бодрым духом войну до конца: все, мол, силы, какие были у индов, разбиты в последнем бою; (2) все остальное составит обильную добычу, а в стране, куда они идут, находятся прославленные богатства. Ничтожной и скудной покажется добыча, взятая у персов: драгоценными камнями и жемчугом, золотом и слоновой костью они наполнят не только свои дома, но всю Македонию и Грецию. (3) Жадные до денег и славы солдаты обещают усердие, так как никогда обещания царя их не обманывали. Обнадежив и отпустив их, он приказывает строить корабли, чтобы, пройдя всю Азию, поплыть по морю, пределу всех земель. (4) В ближайших, горах было много корабельного леса[2]; начав рубить его, воины обнаружили змей необычайной величины[3]. (5) Были в этих горах также и носороги - редкие в других местах животные. Впрочем, это название дано им греками; не знающие этого языка называют их на своем языке по-другому. (6) Царь, заложив 2 города[4] на обоих берегах перейденной им реки, одаряет вождей своих войск каждого венком и тысячью золотых монет; остальным тоже был воздан почет соответственно выполненному ими делу или месту, занимаемому в дружбе. (7) Абисар, направивший к Александру послов еще до сражения царя с Пором, теперь присылает к нему других с обещанием исполнить все, что царь прикажет, но не может явиться лично; ведь он не сможет жить, лишившись царской власти, и не сможет править, находясь в плену. (8) Александр велел Абисару сказать, что, если тот тяготится прийти к нему, он сам доберется до него.
(9) Отсюда после победы над Пором он двинулся во внутренние области Индии[5]. На неизмеримое пространство простерлись там леса с огромными и тенистыми деревьями большой высоты[6]. (10) У многих ветви наподобие толстых стволов пригибаются к земле, потом снова выпрямляются, так что походят не на загнутые ветви, а на деревья, будто бы растущие от своих корней. (11) Климат и воздух там приятны, потому что тень смягчает жар солнца и воды обильно текут из источников. (12) Здесь также было много змей с кожей, отливающей золотом; яд их сильнее всякого другого, смерть наступала сейчас же после укуса, пока жители не указали лекарства[7]. (13) Отсюда по безлюдным местам Александр дошел до реки Гиароты[8]; у самой реки была тенистая роща из неизвестных в других местах деревьев и с большим количеством диких павлинов. (14) Двинувшись дальше, он захватил расположенный неподалеку город, окружив его осадой; приняв заложников, он наложил на него дань.
Затем он подошел к большому для той страны городу[9], защищенному не только стенами, но и болотом. (15) Впрочем, против него вышли варвары, чтобы дать бой на связанных между собой повозках[10]: оружием служили одним копья, другим топоры. Если они хотели помочь кому-нибудь из своих, они легко перепрыгивали с одной повозки на другую. (16) Сначала необычные условия сражения испугали македонцев, так как раны им наносились издалека; потом, пренебрегая непрочным заслоном врага, они обступили повозки с обеих сторон и стали избивать защищавшихся. (17) Кроме того, Александр приказал перерезать связи отдельных повозок, чтобы их легче было окружать по отдельности. Варвары, потеряв 8 тысяч своих, бежали в город. (18) На следующий день, подставив отовсюду лестницы, македонцы захватили стены. Лишь немногие спаслись в поспешном бегстве; узнав о падении города, они переплыли через болото и разнесли по соседним городам страшную весть, что наступает непобедимое войско, вероятно, самих богов.
(19) Отправив для опустошения этой области Пердикку с подвижным отрядом, часть войска царь передал Евмену, чтобы тот также принуждал варваров к покорности, сам Александр повел остальных воинов к укрепленному городу, куда сбежались жители других городов. (20) Горожане хотя и отправили послов умилостивить царя, однако готовились к войне; но среди них возникло разногласие, приведшее к разделению народа: одни считали любые условия лучше сдачи на милость, другие полагали, что не имеют средств для сопротивления. (21) И так как они не могли принять общего решения, стоявшие за сдачу открыли ворота и впустили врага. (22) Александр хотя и мог гневаться на сторонников сопротивления, дал всем прощение, принял заложников и передвинул лагерь к ближайшему городу. (23) Заложников вели впереди строя. Когда их признали со стен города за людей своего племени, вступили с ними в переговоры. Они, рассказав о милости царя, а также и о его силе, склонили этих горожан тоже к сдаче. Подобным образом царь принял на милость и остальные города.
(24) Отсюда пришли в царство Софита[11]. Племя его, по мнению варваров, выдается своей мудростью и руководится хорошими обычаями. (25) Рождающихся у них детей признают и воспитывают по воле не родителей, а тех людей, которым поручена забота о воспитании. Если они обнаруживают какой-либо телесный недостаток у ребенка, они приказывают его убить[12]. (26) В брак вступают у них не по связям рода или знатности, но выбирают себе супругов по физическим достоинствам, потому что это же они ценят и в детях. (27) Город этого племени, куда Александр подвел свои войска, занимал сам Софит. Ворота были заперты, и ни на стенах, ни на башнях не было видно вооруженных людей, так что македонцы недоумевали: то ли жители покинули город, то ли попрятались в засаде. (28) Вдруг ворота растворились, и из них выехал с двумя взрослыми сыновьями царь индов, резко выдающийся среди всех варваров своим видом. (29) Одежда его была расшита золотом и пурпуром и покрывала даже голени, золотую обувь он украсил драгоценными камнями; руки и предплечья были украшены жемчугом. (30) С ушей свисали сверкающие крупные камни; золотой жезл украшен был бериллами. Передав его царю, он просил его как спасителя принять жезл. Себя самого, своих детей и все племя он сдал на его милость.
(31) Знамениты в этой области охотничьи собаки[13]: говорят, они сдерживают лай, когда завидят зверя, особенно они ненавидят львов. (32) Чтобы показать Александру их силу, Софит велел выпустить в загоне огромного льва и натравить на него всего четырех собак, которые быстро схватили зверя. Тогда один из привычных к этому делу слуг начал крутить ногу одной из этих собак, вместе с другими вцепившейся зубами во льва, и так как она не отпускала, начал резать ногу мечом. (33) Не сломив ее упорства даже таким способом, он принялся отрезать другую часть тела собаки; но она не ослабила своей хватки, и он продолжал ее рубить. Даже при последнем издыхании собака не оторвала зубов от дикого зверя; такова от утробы в этих животных страсть к охоте, как рассказывают.
(34) Я пишу больше того, чему сам верю, но не могу утверждать того, в чем сомневаюсь, и не хочу пропустить что-нибудь из слышанного. (35) Оставив Софита в его царстве, Александр продвинулся к реке Гифасису, где соединился с Гефестионом, покорявшим другую область. (36) Царем ближайшего племени был Фегей[14]; он приказал своим соплеменникам заниматься, как обычно, земледелием, а сам вышел навстречу Александру с дарами, не отказываясь выполнить любое его приказание.

2. (1) Царь оставался у него два дня, на третий день он решил перейти через реку: переход был труден не только из-за ее полноводности, но также из-за камней. (2) Получив от Фегея необходимые сведения, он узнал, что по ту сторону реки путь на 11 дней[15] лежит в пустынных местах, потом подходит к Гангу, величайшей из рек всей Индии; (3) Что противоположный берег его населяют гангариды и прасии[16], а их царь Аграмм[17] занял дороги с 20 тысячами всадников и 200 тысячами пехотинцев. (4) Кроме того, он везет за собой две тысячи квадриг и - самое ужасное - слонов, которых у него, говорят, до 3 тысяч. (5) Все это показалось царю невероятным; поэтому он обратился к Пору (тот был при нем) с вопросом, верно ли то, что ему говорят. (6) Тот подтвердил, что силы этого племени и государства показаны правдиво; впрочем, его правитель не только не знатного, но даже низкого происхождения; отец его был цирюльником, едва зарабатывавшим за день на пропитание, но из-за недурной своей наружности он полюбился царице. (7) Ею он был приближен к правившему тогда царю; коварно убив его, он захватил царскую власть под видом опеки над его детьми; уморив детей царя, он породил того, кто теперь там царствует; он ненавистен и презираем в народе и больше соответствует происхождению своего отца, чем своему царскому сану[18].
(8) Сообщения Пора вселили в душу царя различные заботы. Врага и его зверей он презирал, но боялся условий природы и силы рек. (9) Ему казалось, что людям, заброшенным почти на край человеческого обитания, найти и преодолеть грань мира нелегко. С другой стороны, из жажды славы и ненасытной страсти к подвигам он ничего не считал для себя ни недоступным, ни слишком отдаленным. (10) Иногда он, правда, сомневался, захотят ли его македонцы, прошедшие столько земель, состарившиеся в боях и лагерной жизни, следовать за ним через реки, преодолевать трудности природы, не предпочтут ли они пользоваться добычей, которой они уже отягощены, а не утомлять себя в погоне за новой. (11) У него и его воинов не одинаковые стремления. Он лелеет в душе завоевание всего мира и находится только у начала своего дела, воины же, утомленные трудностями похода, ожидают любой, лишь бы быстрой, пользы после того, как опасность миновала.
(12) Но страсть взяла верх над разумом: созвав воинов на сходку, он обратился к ним со следующими словами: "Я хорошо знаю, о воины, что за последние дни жители Индии умышленно порассказали вам такого, что может вас устрашить, но не непредвиденной является для нас эта пустая ложь. (13) Точно так же наводили на нас персы страх ущельями Киликии, пространствами Месопотамии, Тигром и Евфратом; но первую из этих рек мы перешли вброд, а вторую по мосту. (14) Никогда молва не бывает вполне справедлива, все передаваемое ею бывает преувеличено. Также и молва о нашей славе хотя возникла на прочном основании, все же превышает подлинные дела. (15) Кто недавно мог думать, что вынесет бой со зверями, по виду напоминающими крепостные стены, переход через Гидасп и все другое, более страшное на словах, чем на деле? Если бы нас могли пугать басни, мы давно уж убежали бы из Азии. (16) Неужели вы верите, что у них больше стада слонов, чем обычно бывает быков, в то время как звери эти редкие, ловить их трудно и еще труднее укрощать? (17) Такая же ложь в исчислении пехоты и конницы. А реки чем шире, тем течение их спокойнее, зажатые в узких берегах и тесном русле, они несут бурлящие воды, а в пространном русле, напротив, текут слабее, (18) Кроме того, главная опасность бывает на берегу, где враг ожидает подплывающие корабли. Итак, какая бы нам ни попалась река, все та же будет опасность при высадке на землю.
(19) Но вообразим, что все это верно; так чего же вы больше боитесь: множества зверей или врагов? Что касается слонов, то у нас свежий пример: они сильнее давили своих, чем нас, и их огромные тела были иссечены секирами и серпами. (20) Не все ли равно, будет ли их столько, сколько было у Пора, или 3 тысячи, раз мы видели, что после ранения одного или двух остальные обращаются в бегство? (21) Затем, даже немногими управлять неудобно, если же собрать их несколько тысяч, то они толпятся и давят друг друга, не могут ни стоять спокойно, ни бежать из-за своих неуклюжих и огромных тел. Я сам настолько пренебрегаю этими животными, что, если бы их имел, не выставлял бы в строю, хорошо зная, что они угрожают больше своим, чем врагам. (22) Так, значит, вас смущает множество всадников и пехоты? Вы, верно, привыкли сражаться лишь с малочисленным врагом и теперь впервые столкнетесь с беспорядочной толпой! (23) Но ведь свидетелями непобедимой силы македонцев против полчищ врага являются река Граник и Киликия, залитая кровью персов, и Арбелы, поля которых устланы костьми сраженных нами варваров. (24) Поздно вы начали считать легионы врагов, после того как своими победами создали безлюдье в Азии. О нашей малочисленности надо было думать тогда, когда мы переплывали через Геллеспонт: теперь за нами следуют скифы, помощь нам оказывают бактрийцы, среди нас сражаются дахи и согдийцы.
(25) Но я полагаюсь не на их толпы. Я считаюсь с вашими отрядами, полагаюсь, начиная новый подход, на ваше мужество. До тех пор, пока я буду стоять в строю с вами, я не буду считать ни своих, ни вражеских полков: только обладайте духом, полным бодрости и доверия. (26) Мы стоим не на пороге наших дел и трудов, мы уже у их окончания. Мы подойдем скоро к восходу солнца и океану. Только не поддаваться малодушию! Оттуда, завоевав край света, мы вернемся на родину победителями. Не поступайте, как ленивые земледельцы, по нерадивости выпускающие из рук зрелые плоды. (27) Награды важнее опасностей; эта страна богата и не воинственна[19]. Итак, я вас веду не столько добывать славу, сколько за добычей. Вы служили, чтобы отвезти на родину богатства, которые море приносит на берега Индии, вы заслужили, чтобы ничего не оставить не испытанным, ничего не упустить из-за страха. (28) Во имя вашей славы, превысившей предел человеческий, во имя наших взаимных заслуг друг перед другом, в силу которых мы сражаемся, не зная поражений, я вас призываю не покидать своего питомца и соратника, достигшего предела человеческих возможностей, и к тому же уже царя. (29) Все другое я с вас требовал, за это буду вам обязан. Я вас об этом прошу, потому что никогда раньше я от вас не требовал такого, в чем не шел бы первым против опасностей, часто прикрывая ваш строй своим щитом. Не вырывайте из моих рук пальмовой ветви, которая, если не воспрепятствует зависть, приравняет меня к Геркулесу и Отцу Либеру. (30) Уступите моим просьбам и прервите, наконец, упорное молчание. Где ваши обычные клики, признак бодрости духа? Где привычные для меня лица македонцев? Я не узнаю вас, воины мои; кажется, не узнаете и вы меня! Я взываю к глухим, пытаюсь тронуть непреклонные и чуждые мне души!"
(31) И так как воины упорно молчали, глядя в землю, он продолжал: "Не знаю, чем я нечаянно вас обидел, что вы не хотите даже смотреть на меня. Мне кажется, я в одиночестве. Никто мне не отвечает, но никто и не отказывает. (32) К кому я обращаюсь? Чего требую? Хочу спасти вашу славу и величие. Где те, чье мужество я видел совсем недавно, кто торопился подхватить тело своего раненого царя? Я вами брошен, обманут, выдан врагам. (33) Но я пойду дальше один. Предоставьте меня рекам и зверям и тем племенам, имена которых вас ужасают. Я найду, кто пойдет со мной, которого вы бросили, - со мной будут скифы и бактрийцы, недавние враги, теперь наши воины. (34) Полководцу лучше умереть, чем превратиться в просителя. Возвращайтесь домой! Идите, торжествуйте, покинув своего царя! Я найду здесь место для победы, в которую вы не верите, или для почетной смерти!"

3. (1) Даже и теперь никто из воинов не мог издать ни единого звука. Они ждали, чтобы вожди и старшины объяснили царю, что они изнурены от ран и непрерывных тягот похода, не отказываются от службы, только не могут больше ее выносить. (2) Они стояли скованные страхом, опустив глаза в землю. Сначала среди них сам собой возник какой-то шум, потом стали раздаваться стоны, затем страдание их приобрело более непосредственное выражение, потекли слезы, так что у царя гнев перешел в сострадание и сам он хоть и старался, не мог удержаться от слез. (3) Когда наконец все на сходке безудержно стали плакать и были в нерешительности, один Кен осмелился подойти ближе к трибуне и дал знак, что хочет говорить. (4) Когда воины увидели, как он снимает с головы шлем (был обычай именно так говорить с царем), они просили его выступить от имени всего войска.
(5) Тогда Кен начал так: "Да не допустят боги в наши души нечестивых мыслей! И конечно, не допустят. У твоих воинов такой же дух, как всегда, они готовы идти, куда ты прикажешь, сражаться, рисковать, кровью своею закреплять имя твое в потомстве. Поэтому, если ты настаиваешь, мы, безоружные, голые, обескровленные, пойдем за тобой или перед тобой, куда только ты захочешь. (6) Но если ты хочешь выслушать непритворные слова твоих воинов, вырвавшиеся у них при крайних обстоятельствах, то окажи, прошу тебя, благосклонное внимание тем, кто с твердостью всегда следовал и будет следовать за тобой, куда бы ты ни пошел. (7) Ты покорил, о царь, величием подвигов не только врагов, но и своих воинов. Мы выполнили все, что могли взять на себя смертные. Нам, измерившим моря и земли, все известно лучше, чем местным жителям. Мы стоим почти на краю света. (8) Ты же хочешь идти в другой мир и проникнуть в Индию, неведомую самим индам, хочешь поднять с укромного ложа людей, живущих среди зверей и змей и своей победой осветить больше земель, чем освещает солнце. (9) Этот замысел достоин твоего гения, но он не по нашим силам. Твоя доблесть все будет возрастать, а наши силы уж на исходе. (10) Посмотри на наши обескровленные тела, пробитые множеством ран с гниющими рубцами на них. Оружие наше притупилось, не хватает средств защиты. Мы надели персидские одежды, потому что нельзя подвезти наших; мы уподобились чужеземцам-варварам. (11) У многих ли есть панцири? У кого остались кони? Прикажи выяснить, многих ли из нас сопровождают рабы, что у кого осталось от добычи. Всех победившие, мы во всем нуждаемся. И мы страдаем не от излишества: оружие войны мы израсходовали на войну же. (12) И такое прекраснейшее войско ты хочешь голым бросить против зверей. Пусть варвары нарочно преувеличивают их число, из самой их лжи я заключаю, что их много. (13) Если несомненно, что мы до сих пор двигались в Индию, то страна на юге менее обширна[20]; покорив ее, мы можем подойти к морю, которое сама природа сделала пределом человеческих устремлений. (14) Зачем идти к славе в обход, когда она у тебя под руками? Здесь тоже на нашем пути океан. Если ты не предпочитаешь блуждать, мы дойдем, куда ведет тебя твоя судьба. (15) Об этом я предпочел говорить с тобой, а не с воинами без тебя и не для того, чтобы заслужить благодарность окружающего войска, а чтобы ты услыхал лучше отчетливый людской голос, а не стоны и бормотание".
(16) Когда Кен закончил свою речь, отовсюду поднялся стон и плач; в один голос называли Александра царем, отцом, господином. (17) Потом о том же стали просить другие вожди, преимущественно пожилые, которых по возрасту легче было простить и авторитет которых был выше. (18) Царь не мог ни порицать упорствующих, ни смягчить разгневанных. Итак, растерявшись, он сошеля с трибуны и заперся в своем шатре, приказав никому не входить, кроме обычных советников. (19) 2 дня царь предавался гневу; на 3-й он вышел и приказал воздвигнуть 12 жертвенников[21] из обтесанного камня как памятник своего похода; приказал также расширить укрепления лагеря и сделать спальные места, больше обычного размера тела, чтобы создать грандиозное сооружение; чудесный, но неправдивый памятник для потомства. (20) Отсюда вернувшись на прежний путь, он расположился лагерем у реки Акесина[22]. Тут внезапно заболел и умер Кен. Царь оплакал его, однако сказал при этом, что несколько дней назад Кен произнес длинную речь так, будто один только рассчитывал вернуться в Македонию. (21) На воде уже стоял флот, который он ранее приказал построить. За это время Мемнон доставил ему подкрепление из Фракии 5 тысяч всадников и, кроме того, 7 тысяч пехотинцев от Гарпала и еще 25 тысяч шлемов и щитов с чеканкой из золота и серебра; раздав их воинам, царь приказал сжечь прежние. (22) Царей Индии Пора и Таксила, бывших в застарелой вражде, он оставил в их царствах, приведя к согласию при помощи брачного союза, а сам воспользовался усердной помощью того и другого при постройке флота, намереваясь с тысячью кораблей[23] дойти до Океана. (23) Он основал также 2 города[24], один из которых назвал Никеей, а другой - Букефалом, посвятив его имени и памяти павшего своего коня. (24) Приказав затем слонам и обозу следовать за собой по берегу, он стал спускаться по реке, делая в день около 40 стадиев[25] пути с расчетом высаживать войско на удобных. местах.

4. (1) Затем вступили в страну, где Гидасп сливается с рекой Акесином. Отсюда он течет в пределы сибов[26]. (2) Они считают своими предками спутников Геркулеса, отставших по болезни и нашедших место жительства, которое они теперь занимают. (3) Шкуры зверей служили им одеждой, дубины[27] - оружием; даже после того, как греческие обычаи вышли из обыкновения, много от них сохранилось пережитков. (4) Сделав там высадку, Александр прошел на расстояние 250 стадиев и, опустошив страну блокадой, взял центральный ее город. (5) Племя выставило на берегу рек[28] 40 тысяч пехоты; перейдя реку, царь обратил их в бегство и покорил, хотя те заперлись за стенами. Взрослые были перебиты, остальные проданы в рабство[29]. (6) Затем он начал осаждать другой город, но был отбит большой силой защитников и потерял много македонцев. Но так как он упорно не снимал осады, горожане, отчаявшись в опасении, подпалили свои дома и сожгли самих себя с женами и детьми. (7) И поскольку сами раздували пожар, а неприятель его тушил, получился новый вид войны: жители разрушали город, враги отстраивали. Настолько война может извратить законы природы! (8) В городе находилась нетронутая крепость, в которой царь. оставил гарнизон; сам он объехал крепость на корабле, ибо три реки, величайшие в Индии после Ганга, своими волнами защищают эту крепость. С севера ее омывает Инд, с юга сливающиеся Акесин и Гидасп. (9) В месте слияния рек подымаются волны, подобные морским. Вследствие обильного ила, поднятого со дна столкновением волн, путь, по которому могут плыть корабли, ограничивается узким руслом. (10) Поэтому, когда волны, сталкиваясь между собой, начали ударять корабли то с носа, то с бортов, моряки стали свертывать паруса. Но работе их мешал страх и быстрое течение рек. (11) На глазах у всех потонули два крупнейших корабля; более легкие, хотя ими невозможно было управлять, все же невредимыми были выброшены на берег. Сам царь попал в сильную быстрину, накренившую корабль так, что он уже не слушался руля. (12) Царь снял с себя одежду, готовясь броситься в воду, друзья его уже плыли поблизости, чтобы подхватить его; опасность казалась одинаковой, поплывет ли он в воде или останется на корабле. (13) Итак, гребцы с огромным усилием налегли на весла, напрягли всю доступную человеку силу, чтобы выбраться из волн, захлестывающих друг друга. (14) Можно было подумать, что волны расщепляются и пучина отступает. Подхваченный ими корабль был наконец прибит, но не к берегу, а к ближайшей отмели. Это была настоящая война с потоком. Итак, царь воздвиг алтари по числу рек и, принеся жертву, продвинулся дальше на 30 стадиев.
(15) Оттуда пришли в область оксидраков и маллов[30], обычно враждующих друг с другом; теперь общая опасность их объединила.
Под оружием у них было 90 тысяч молодых пехотинцев, кроме того, 10 тысяч конницы и 900 квадриг[31]. (16) Македонцы же, полагая, что они уже преодолели все опасности, теперь, когда узнали, что им предстоит новая война с самыми свирепыми племенами Индии, испуганные этой неожиданной опасностью, снова стали донимать царя мятежными речами. (17) Отказавшись от переправы через Ганг и следующие за ним реки, он, мол, не закончил войну, а только изменил ее. Они брошены против неукротимых племен, чтобы своей кровью открыть ему путь к океану. (18) Их ведь ведут за пределы звезд и солнца, заставляют проникать в места, самой природой скрытые от глаз человеческих. Появляются все новые враги с новым оружием. Если они их даже рассеют, какая их ожидает награда? - мрак, туман, вечная ночь, спустившаяся на бездонное море, полное чудовищ, неподвижные воды, в которых природа не в силах поддерживать жизнь. (19) Царь, обеспокоенный не столько своей заботой, как волнением воинов, созвав их на сходку, убеждает что враги, которых они боятся, невоинствевны. Кроме этих племен ведь нет больше ничего, что могло бы помешать им, преодолевшим столько стран, достигнуть предела земли и своих страданий. (20) Из-за их страха он отказался от Ганга и многих племен, живущих за ним; он повернул свой путь туда, где можно добиться такой же славы и где меньше опасностей. (21) Он уже видит издали океан, уже чувствуется дыхание моря. Пусть они не лишают его той славы, к которой он стремится. Если они переступят границы Геркулеса и Отца Либера, то небольшим усилием принесут своему царю бессмертную славу. Пусть они позволят ему уйти из Индии, а не бежать.
(22) Вся толпа, особенно воины, были охвачены сильным воодушевлением. (23) Ведь легче возбудить порыв, чем подавить. его. Никогда прежде не слышалось таких бодрых криков в войске, призывавшем царя вести его с благословения богов и сравняться славой с теми, кому он подражает. Обрадовавшись таким кликам воинов, царь тут же двинул свое войско против врагов. (24) Это были сильнейшие племена Индии, приготовившиеся к упорной войне. Они выбрали себе вождя[32] выдающейся доблести из племени оксидраков. Он расположил свой лагерь у подножия горы и на широком пространстве разбросал огни, чтобы создать впечатление множества людей. Варвары непрерывным криком и своим особым гиканьем не давали македонцам спать, тщетно пытаясь их запугать. (25) Уже приближался рассвет, когда царь, полный уверенности и надежд, приказывает своим бодро настроенным воинам вооружиться и стать в строй. Но тут, точно не передают, не то из страха, не то в каком-то замешательстве варвары сразу обратились в бегство и заняли недоступные места в горах. Царь тщетно пытался их преследовать, но захватил их обоз.
(26) После этого царь подошел к городу оксидраков[33], в который многие укрылись, надеясь, впрочем, больше на свое оружие, чем на его стены. (27) Царь уже готовил штурм, когда прорицатель стал его убеждать не делать этого и во всяком случае отложить осаду, ибо жизни его угрожает опасность. (28) Царь" глядя на Демофонта[34] (так звали прорицателя), сказал: "Если кто-нибудь так прервет тебя, занятого своим искусством, изучающего внутренности жертвы, я уверен, это может показаться тебе неприятным и тягостным". (29) И так как тот настаивал, что предвидит истину, царь сказал ему: "Как ты думаешь, может ли кто-нибудь еще больше помешать человеку, занятому великими заботами, а не рассмотрением внутренностей, чем суеверный жрец?" (30) Немедленно после этих слов он приказывает придвинуть лестницы к стенам[35] и, пока другие мешкают, сам поднимается на стену. Охват стен был невелик, и зубцы не расширяли его, как в других случаях: но вокруг них броня заграждала доступ. (31) Таким образом, царь не твердо стал, а лишь зацепился за край стены, отражая своим щитом стрелы со всех сторон, летевшие в него издали с башен. (32) И воины не могли подойти к нему, ибо на них обрушивалось сверху множество стрел. Наконец чувство стыда преодолело силу опасности, и солдаты поняли, что их промедление предает царя врагу. (33) Но их торопливость еще больше задерживала подачу помощи: так как каждый старался подняться скорее, они перегружали лестницы; их не хватало, и солдаты, скатываясь с них, отнимали у царя последнюю надежду. Царь стоял на виду всего войска и все же был как бы всеми покинут.

5. (1) Левая рука его, отражавшая щитом удары, уже утомилась, друзья кричали ему, - чтобы он прыгал к ним вниз, и готовы были принять его, когда он решился на невероятное и неслыханное дело, больше способное создать славу безрассудства, чем доблести. (2) Именно он прыгнул со стены в город, полный врагов, хотя едва мог надеяться, что будет убит в сражении и отомщен: ведь он мог быть захвачен живым, не успев даже подняться. (3) Но он так удачно прыгнул, что сразу стал на ноги и тотчас же вступил в бой, а чтобы его нельзя было окружить, об этом позаботилась сама судьба. (4) Недалеко от стены, как бы нарочно, стояло старое дерево, раскидистые ветви которого, покрытые густой листвой, прикрыли царя; он прислонился спиной к толстому его стволу так, что его нельзя было обойти, и стрелы, пущенные против него, принимал на щит. (5) И хотя столько рук поднято было издали против одного, никто не осмеливался подойти ближе, а стрелы больше попадали в ветви дерева, чем в его щит. (6) В сражении царю содействовали, во-первых, слава его имени, а во-вторых, безнадежность, всегда побуждающая искать почетной смерти.
(7) Но когда число врагов стало прибывать, удары в щит обрушились с огромной силой, камни уже пробили его шлем, и колени его подгибались, ослабев от непрерывного напряжения.
(8) Однако когда стоявшие к нему ближе неосторожно, пренебрегая его силой, сделали на него нападение, он так ударил мечом двух из них, что они упали бездыханные у его ног. После этого ни у кого не было мужества подойти к нему ближе, стрелы и копья пускали в него издали.
(9) Открытый для всех ударов, он уже с трудом защищал свое тело, всем весом нависшее на коленные суставы, когда один инд так пустил в него стрелу в два локтя длиной (именно такой длины, как раньше было оказано, были у индов стрелы), что, пронзив панцирь, она вонзилась ему несколько выше правого соска. (10) Получив такую рану и потеряв много крови, он опустил щит, точно умирая, и до того ослаб, что не хватало у, него силы, чтобы рукой вырвать стрелу. Поэтому ранивший его с торжеством бросился к нему, чтобы снять с него доспехи. (11) Но как только царь почувствовал прикосновение чужой руки к своему телу, в нем, как я думаю, обострилось, чувство возмущения и крайнего позора, он призвал свой слабеющий дух и вонзил кинжал в открытый бок врага. (12) Вокруг царя лежали уже три трупа, остальные воины подались назад. Желая расстаться с жизнью в момент борьбы, пока в нем еще держалось дыхание, он пытался стать на ноги, опираясь на щит. (13) Но у него не хватило на это сил, и, чтобы подняться, он хватался рукой за нависавшие над ним ветви; но так как и это ему не удавалось, он снова упал на колени, рукой вызывая врага, не осмелится ли кто с ним сразиться.
(14) Наконец на помощь царю пришел Певкест, проложивший себе путь в другой части города, сбив защитников стены[36]. (15) Александр, увидев его и подумав, что он несет ему облегчение не жизни, а смерти, упал обессиленным телом на щит. Затем явился Тимей, немного позже Леоннат, за ними Аристон. (16) А инды, узнав, что у них в городе царь, бросив остальных, сбежались к нему и теснили защищавших его. Из них Тимей, приняв много ран в грудь, геройски пал в славной битве. (17) Певкест тоже был ранен 3 дротиками, но не столько себя прикрывал щитом, сколько царя - своим телом; Леоннат, отражая сильно напиравших врагов, получил тяжелый удар в шею и упал к ногам царя. (18) Уже и Певкест, истощенный ранами, опустил щит; последняя надежда была на Аристона. Но тот тоже был тяжело ранен и не мог больше сдерживать такое множество врагов. (19) Между тем до македонцев дошла весть, что царь пал в бою. Других эта весть могла бы напугать, в них она разбудила мужество. Забыв о всякой опасности, они топорами пробили стену, через брешь ворвались в город и перебили много индов, обращавшихся перед ними в бегство и не решавшихся объединиться. (20) Не было пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям; кто бы им ни попадался, они считали, что именно он ранил царя. Наконец-то таким избиением врагов было дано удовлетворение справедливому гневу. (21) Историки Клитарх и Тимаген утверждают, будто Птолемей, который позднее стал царем, принимал участие в этой битве. Сам же он хотя и не был склонен умалять свою славу, оставил свидетельство, что он не участвовал в деле, но был послан в поход. Вот каковы были у составителей старинных записей о деяниях небрежность или, что не меньший порок, легковерие[37].
(22) Царя отнесли в палатку, и врачи прежде всего отрезали древко застрявшей в нем стрелы, не тронув острия. (23) Затем, обнажив тело, они заметили, что у стрелы есть зубцы и что ее можно вынуть, только если разрезом увеличить рану. (24) При этом они опасались, что поток крови может помешать разрезу: стрела была большая и, как стало ясно, проникла во внутренние органы. (25) Критобул[38], обладавший выдающимся искусством врача, в данном тяжелом случае боялся прикоснуться к ране, как бы при неудачной операции беда не обрушилась на его голову. (26) Царь взглянул на плачущего и охваченного крайней тревогой и почти лишившегося сил врача и сказал: "Что же ты медлишь и не освободишь сейчас же от страданий меня, обреченного несомненно на смерть? Или ты боишься оказаться виновным в том, что я получил неизлечимую рану?" (27) Тогда Критобул, справившись со своим страхом или скрыв его, начал убеждать царя, чтобы тот дал себя связать, пока он будет вынимать острие, ибо опасным может быть даже малейшее телодвижение. (28) Царь же, сказав, что нет надобности его связывать, предоставил свое тело врачу и, как ему было указано, пролежал совершенно неподвижно. Итак, рана была расширена, и, когда вынуто было острие, кровь хлынула потоком. Силы покинули царя, в глазах у него потемнело, и он лежал, как мертвый. (29) Тщетно врачи старались лекарствами унять кровь, и друзья, подумав, что царь умер, подняли громкий вопль и плач. Но кровь наконец, остановилась, понемногу вернулось к царю сознание, и он начал узнавать окружающих. (30) Весь этот день и следующую ночь вооруженное войско окружало шатер. царя; все сознавали, что живут дыханием одного и не расходились до тех пор, пока не было сообщено, что царь заснул. Надежда на спасение распространилась отсюда по всему лагерю.

6. (1) Пролечив рану в течение 7 дней, когда рубец, однако, еще не зажил, царь, услыхав, что среди варваров укрепился слух о его смерти, приказал поставить посередине двух связанных между собой кораблей видную отовсюду палатку, из которой мог бы показаться всем думающим, что он погиб. Явившись перед жителями, он разрушил надежды врагов, построенные на ложном известии. (2) Затем он поплыл вниз по течению, держась на некотором расстоянии от основного флота, чтобы шум от весел не нарушал покоя, необходимого для больного. (3) На четвертый день от начала пути он прибыл в покинутую жителями, но обильную хлебом и скотом страну. Это место понравилось ему, и здесь отдохнули он сам и все воины. (4) Было в обычае, чтобы ближайшие друзья и телохранители в случае нездоровья царя спали перед входом в преторий. Соблюдая этот обычай, и на этот раз в его шатер вошло много народа. (5) Царь встревожился и спросил, уж не принесли ли они ему какой новости, пришли все вместе, уж не сообщат ли ему о новом нападении врагов?
Но Кратер, которому было поручено передать царю просьбу друзей, сказал: (6) "Неужели ты думаешь, что люди могучт быть встревожены только нападением врагов, хотя бы стоящих уже у нашего вала, а не заботою - как это теперь и есть - о твоем здоровье, которое ты не бережешь? (7) Пусть составляют против нас заговоры сколько угодно народов, пусть заполнят вооруженными людьми весь мир, покроют моря кораблями, приведут неведомых зверей, с тобой мы будем непобедимы. (8) Но кто из богов может обещать, что ты, наше светило и главная опора Македонии, будешь долговечен, когда ты с такой страстью рискуешь своим здоровьем, забывая, что ты подвергаешь опасности и жизнь столько граждан? (9) Кто же хочет или может пережить тебя? Мы пришли сюда, следуя твоей воле и замыслу, и иначе как под твоим руководством никому из нас нет пути к своим пенатам. (10) Если бы ты все еще боролся с Дарием за Персидское царство, то никто, даже если бы и захотел, не мог не восхищаться твоей смелостью при всякой опасности, ибо, где награда соответствует опасности, там при удаче больше результатов, а в случае неудачи больше утешения. (11) Но кто же не только из твоих солдат, но и из варваров любого племени, кто знает о твоем величии, примирится с тем, чтобы ценой твоей жизни брался какой-то ничтожный город? (12) Ужасается душа при воспоминании о том, что мы недавно видели. Я боюсь даже вымолвить, что если бы милостивая к нам судьба не спасла тебя, к доспехам на непобедимом теле прикоснулись бы самые ненавистные руки. Все мы, раз не следовали за тобой, предатели и дезертиры. (13) Ты вправе заклеймить всех солдат клеймом бесчестия, никто не откажется смыть позор, не допустить которого он не нашел в себе силы. Прошу тебя, дозволь нам еще и еще показать свое ничтожество перед тобой. (14) Мы пойдем, куда бы ты ни приказал, мы требуем для себя неведомых опасностей и бесславных битв, но сохрани самого себя для дел, требующих твоего величия! Быстро меркнет слава в борьбе с недостойным врагом, и нет ничего унизительней, как утратить ее там, где ее нельзя проявить".
(15) То же примерно говорили и Птолемей и остальные. Нерешительными голосами и со слезами они умоляли его положить предел своей уже удовлетворенной жажде славы и позаботиться о своем, а также и об общем спасении. (16) Царю были приятны такие чувства друзей, он обнимал каждого в отдельности и просил сесть. (17) Продолжая начатый разговор, он сказал: "Благодарю вас, о вернейшие и преданные мне друзья и граждане, не только за то, что вы сегодня цените мое здоровье больше своего, но и за то, что с самого начала войны вы не упускали случая выказать мне свое расположение и верность, так что я должен признаться, что никогда жизнь моя не была мне так дорога, как тогда, когда она возродилась, чтобы я мог дольше наслаждаться дружбой с вами. (18) Впрочем, неодинаковы чувства у тех, кто готов умереть за меня, и у меня, кто сознает, что расположение ваше заслужил только своей доблестью. Вы хотите получать от меня награды продолжительное, может быть, даже неограниченное время, я же оцениваю свои дела мерой не времени, а славы. (19) Я мог, довольствуясь славой отцов, оставаться в пределах Македонии и там без напряжения ожидать мрачной и бесславной старости; ведь люди бездеятельные не сами куют свою судьбу, но, считая единственным благом долгую жизнь, часто бывают жертвой ранней и жестокой смерти. Я же считаю не годы свои, а победы, и если вспомнить о всех дарах судьбы, то могу сказать, что прожил уже большую жизнь. (20) Начав с Македонии, я держу власть над всей Грецией, покорил Фракию и Иллирию, господствую над трибаллами и медами[39], обладаю Азией от Геллеспонта до Красного моря; вот я уже недалеко от предела мира, выйдя за который, я поставил себе целью открыть новую природу, новый мир. (21) Из Азии я перешел в пределы Европы[40] за один час. Став победителем той и другой частей света на девятом году своего правления и на двадцать восьмом году своей жизни, могу ли я, по-вашему, прекратить свой путь к славе, которой одной я посвятил всего себя? Поистине я не откажусь от нее и, где бы ни стал сражаться, всегда буду сознавать, что действую на арене мирового театра. (22) Я прославлю неизвестные места, открою для народов земли, долго скрывавшиеся от них природой. Прекрасна будет и гибель моя среди этих трудов, если только судьба мне в этом не откажет. Я произошел от такого ствола, что мне приходится желать не столько долгой, сколько обильной делами жизни[41]. (23) Заклинаю вас, подумайте, что мы дошли с вами до земель, в которых имя, прославленное доблестью, заслужила женщина. Какие города основала Семирамида[42], какие покорила народы! Какие совершила дела! Мы еще не сравнялись славой с женщиной, а уже должны пресытиться похвалами?! Лишь бы смилостивились боги; впереди еще много дел. (24) Но то, чего мы еще не достигли, станет нашим достоянием, только если мы не будем пренебрегать ничем, в чем есть место для громкой славы. Оградите меня лишь от внутренних врагов, избавьте от домашних козней, в борьбу Марса я вступлю без страха. (25) Филипп, мой отец, был в большей безопасности в строю, чем в театре, он много раз избегал рук врагов и не мог спастись от руки своих. Если вы вспомните о других царях, вы насчитаете больше таких, которые погибли от внутренних, а не от иноземных врагов[43]. (26) Впрочем, поскольку теперь представляется случай осуществить давно уже задуманное мной дело, величайшей наградой за мои труды и дела будет для меня то, что мать моя Олимпиада заслужит бессмертие, когда бы она ни рассталась с жизнью. Если судьба дозволит, я сам осуществлю это, если же судьба похитит меня раньше, вы попомните об этом моем завещании". После этих слов он отпустил друзей, однако еще много дней оставался на том же месте.

7. (1) Пока это происходило в Индии, греческие солдаты, недавно выведенные царем в колонии близ Бактр, когда началась между ними распря, отпали не столько из вражды к Александру, сколько из боязни наказания. (2) Убив несколько влиятельных лиц из своей среды, они стали пускать в ход оружие, захватили считавшуюся в безопасности и потому плохо охранявшуюся крепость Бактр и побудили варваров присоединиться к их мятежу. (3) Вожаком их был Афинодор, присвоивший себе имя царя не столько ради власти, сколько ради того, чтобы вернуться на родину с признавшими его. (4) Его соперник, какой-то Бикон, его соотечественник, который стал строить против него козни, пригласил его на пир и с помощью некоего бактрийца Бокса его убил. (5) На следующий день на сходке Бикон убедил многих, что, наоборот, Афинодор злоумышлял против него. Но некоторые заподозрили Бикона в обмане, и постепенно сомнение стало охватывать многих. (6) Итак, греческие солдаты взялись за оружие, чтобы при первой возможности расправиться с Биконом. Впрочем, главари успокоили возмущение толпы. (7) Избавившись на этот раз против своего ожидания от опасности, Бикон несколько времени спустя стал подкапываться под своих же спасителей; когда его козни обнаружились, он был схвачен, а вместе с ним и Бокс. (8) Бокса решили немедленно предать казни, Бикона же убить мучительной смертью. К телу его уже придвинули орудия пытки, как вдруг греки неизвестно по какой причине как сумасшедшие бросились к оружию.
(9) Услыхав с их стороны шум, палачи подумали, что крики толпы запрещают производить пытку, и отпустили Бикона.
(10) Он, как был, обнаженный, прибежал к грекам; жалкий его вид внезапно изменил их настроение, в они решили его простить. (11) Так, дважды спасенный от смерти, он вернулся на родину вместе с другими покинувшими колонию, предоставленную им царем. Вот что происходило близ Бактр и скифских пределов.
(12) Между тем к царю прибывают 100 послов от двух упомянутых выше племен[44]. Они ехали на колесницах, все были высокого роста и роскошно одеты: полотняные одежды их были расшиты золотом и пурпуром. (13) Они сдались царю и передали ему свои города и земли; они впервые готовы были доверить свою за много поколений ничем не стесненную свободу и отдавались ему на милость по внушению богов, а не из страха, ибо военные силы их были в целости. (14) Царь, собрав совет, принял их под свое покровительство и обложил такой же данью, какую оба племени платили арахосиям[45]. Кроме того, потребовал с них 2500 всадников, и варвары с покорностью все выполнили. (15) Затем послы и царьки были приглашены на богатый и торжественный пир. 100 позолоченных лож было поставлено на небольшом расстоянии друг от друга, ложа были покрыты коврами, сиявшими золотом и пурпуром; все, что было порочного у персов из-за их исконной роскоши, а у македонцев - из-за чужеземной новизны, в изобилии проявилось на этом пиру.
(16) Принимал участие в пире афинянин Диоксипп, знаменитый кулачный боец, близкий и любезный царю за свою силу и искусство. Злобные завистники говорили полушутя-полусерьезно, что за войском следует бесполезное животное в военном плаще: когда они вступают в бой, оно умащается и готовит свое брюхо для пира. (17) Именно в этом и стал упрекать его на пиру охмелевший македонец Горрат[46] и требовать, если он настоящий мужчина, чтобы он сразился с ним на другой день на мечах: ведь царь признает за Горратом безрассудство или за Диоксиппом - трусость. (18) Диоксипп, усмехнувшись над его воинственной горячностью, принял его предложение. На следующий день они потребовали более серьезной формы состязания, и, так как царь не мог их отговорить, он дал согласие на их условия. (19) Собралось множество воинов, среди которых были и греки, сочувствовавшие Диоксиппу. Македонец надел полное вооружение: в левую руку он взял медный щит и копье, называемое "сарисса", в правую - дротик и опоясался мечом, точно собирался сражаться с несколькими сразу. (20) Диоксипп блестел от масла и был украшен венком, в левой руке держал багряный плащ, в правой - большую узловатую дубину. Это обстоятельство вызвало у всех захватывающий интерес, так как выступать голому против вооруженного казалось даже не безрассудством, а полным безумием.
(21) Итак, македонец, уверенный, что можно быть убитым и издали, метнул в противника дротиком. Диоксипп легким движением увернулся от него, но пока враг перекладывал копье из левой руки в правую, он подскочил и ударом дубины переломил копье пополам. (22) Потеряв оба метательных оружия, македонец стал отстегивать меч. Пока он был занят этим, Диоксипп подбил ему ноги и, свалив на землю, вырвал у него меч, поставил ногу на шею лежащего, замахнулся дубиной и разможжил бы ему голову, если бы не был остановлен царем. (23) Исход этого зрелища был печален не только для македонцев, но и для Александра, поскольку при этом присутствовали варвары; он опасался, что прославленное мужество македонцев может быть в их глазах развенчано. (24) Поэтому он стал прислушиваться к наветам недоброжелателей. А через несколько дней во время пира была похищена золотая чаша, и слуги обратились к царю, как будто они потеряли то, что сами же и унесли. (25) Но зачастую вынести позор труднее, чем вину. Так и Диоксипп не мог выносить косых взглядов, как бы клеймящих его как вора. Удалившись с пира, он написал письмо, адресовал его царю и закололся мечом. (26) Царь тяжело перенес его смерть, полагая, что она явилась выражением не раскаяния, а озлобления, в то время как его ложное обвинение вызвало чрезмерную радость недоброжелателей.

8. (1) Отпущенные домой индийские послы через несколько дней вернулись с подарками. (2) Они доставили 300 коней, 1030 колесниц, запряженных четверками, много полотняных одежд, тысячу индийских щитов, 100 талантов белого железа[47] и еще львов редкой величины и тигров, все ручных, кожи гигантских ящериц[48] и панцири черепах. (3) Затем царь приказывает Кратеру вести сухопутное войско на близком расстоянии от реки, по которой сам задумал спуститься; он посадил своих обычных спутников на корабли и повез вниз по реке в пределы маллов[49]. (4) Оттуда он приходит к сильному индийскому племени сабаркам[50], которое управлялось властью народа, а не царей. Они выставили 60 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы, за этими силами ехало 500 колесниц. Были избраны 3 вождя, выдающиеся воинской доблестью. (5) Когда живущие поблизости от реки (у них было много селений, преимущественно по берегам рек) увидели, что вся река, насколько хватало зрения, полна кораблей и что сверкает многотысячное оружие, испугавшись необычного зрелища, подумали, что это наступают полчища богов во главе со вторым Отцом Либером, имя которого широко известно у этого племени. (6) К тому же слух оробевших варваров был поражен криками воинов, стуком весел, разноязычными возгласами подбодрявших друг друга матросов. (7) Итак, все сбегают