Восточная политика Александра Македонского

Автор: 
Шофман А. С.
Источник текста: 

Издательство Казанского университета, 1976 г.

ВВЕДЕНИЕ

К. Маркс отмечал, что высочайший внешний расцвет Греции совпадает с эпохой Александра Македонского[1]. От этой эпохи нас отделяют 23 столетия. За это время много раз менялась картина мира. Возникали и погибали государства, исчезали и возрождались народы, одна общественно-экономическая формация сменялась другой, различные формы эксплуатации уступали место обществу, в котором ликвидирована эксплуатация человека человеком; образовалась мировая социалистическая система.
В этом поступательном движении человеческой цивилизации через далекие перевалы времени не было ни одного исторического периода, ни одной страны в мире, где бы не изучалась эпоха Александра, жизнь и деятельность знаменитого полководца древности. Объяснение тому, очевидно, нужно искать в исторической важности этой эпохи, оказавшей огромное влияние на судьбы многочисленных народов и государств.
Но бросается в глаза такой парадокс. Слава и дела Александра далеко не соответствуют тем данным, которые оставили о нем древние. И это тем более поразительно, что Александр с самого начала своего похода предпринял соответствующие меры, чтобы его деяния не были забыты потомками. Историографы, которые находились в греко-македонской армии, должны были дать подробное описание восточных походов. Два секретаря царя, Эвмен из Кардии и Диодот из Эретрии, отправившись в Азию в 334 г. до н. э., вели дневник ежедневных событий и распоряжений. Записки эти позднее стали известны как дорожный царский журнал, или Эфемериды [2].
Сопровождавший Александра племянник его воспитателя Аристотеля - Каллисфен также писал историю восточных походов, основываясь на собственных наблюдениях и на царском журнале[3].
В 80-е годы III в. до н. э., т. е. примерно 40 лет спустя после смерти Александра, историю похода написали двое из его участников - Аристобул из Кассандрии и Птолемей, сын Лага. Оба создавали свои сочинения б преклонном возрасте, на закате своих дней. Так, Аристобул, проживший около 90 лет, начал писать свою историю, когда ему было 84 года [4]. Птолемей составил свои мемуары, основанные на его собственных воспоминаниях, на сведениях Каллисфена и Эфемерид, в последние годы своей жизни, будучи царем Египта. Вероятно, в это же время, а может быть еще раньше, в конце IV в. до н. э. написал свой труд Клитарх Александрийский, который вообще не участвовал в походе. Тем не менее, в те времена еще были живы ветераны восточной кампании, и один из них, Птолемей, был правителем страны, в которой он жил, а это, кроме других обстоятельств, мешало ему объективно излагать события, особенно те, в которых принимал участие Птолемей [5]. Поэтому у позднейших авторов Клитарх не пользовался доверием[6].
Ни один из вышеуказанных источников полностью не сохранился. Они дошли до нас лишь в отдельных фрагментах и пересказах у более поздних авторов [7]. Погибли под мусором столетий многочисленные донесения царю о военных экспедициях и походах, деловая и личная переписка.
Последующие сочинения о восточных походах написаны гораздо позднее людьми, которые никогда не знали Александра, но получили информацию о нем от более ранних, затем потерянных источников.
Из пяти источников об Александре наиболее ранним является труд Диодора, датируемый временем Ю. Цезаря. Наиболее поздний источник - произведение Арриана, написанное во время правления римского императора Адриана (117-138 гг.) Между этими крайними хронологическими точками находятся труды Курция, Юстина, Плутарха.
Диодор (I в. до н. э.) в своей "Исторической библиотеке" широко использовал риторические сочинения Клитарха. Всю XVII книгу он посвящает эпохе Александра, история которой здесь впервые получает более или менее связное изложение. Преимущественно автора занимает история военная. Вопросы экономического порядка разрешаются попутно. Интересны указания автора на недовольство, вызванное македонским завоевателем со стороны покоренных им народов Востока. К сожалению, потерянные 15 глав XVII книги (с 19 по 34) не дают возможности уяснить позицию автора по поводу организованного сопротивления, оказанного македонским войскам жителями Средней Азии. Но героическая оборона защитников малоазийских городов, неприступного Тира, борьба храбрых обитателей Индии описана Диодором довольно подробно.
Отдельные разбросанные замечания, в которых имеется интересный и часто уникальный материал, представляет нам географ Страбон (I "в. до н. э.). Страбона нельзя причислить к историографам Александра. Он упоминает о нем случайно по разным поводам. Знаменитый географ мало верил и тем, кто описывал македонского полководца. "Нелегко поверить большинству историков Александра, - говорит он, - потому что они небрежно обращаются с фактами ради славы Александра и в силу того, что поход его достиг крайних пределов Азии, далеко от нас, а сообщения об отдаленных местах трудно опровергнуть"[8]. Поэтому добытые у различных авторов факты он старался проверить, уточнить, критически осмыслить.
В различных книгах своей "Географии" Страбон разбросал историко-географические сведения о тех местностях, по которым проходили македонские войска.
В I в. появляется более или менее систематическое изложение походов Александра у Квинта Курция Руфа. Его работа содержит большой материал, касающийся особенно пребывания македонских войск в Средней Азии. Однако материал этот не свободен от неправдоподобных описаний, а также от ряда ошибок: хронологических, топографических, технических и исторических. Курций стремился написать не столько историческое, сколько занимательное сочинение, для чего часто жертвовал объективностью. Драматизм повествования, различные прикрасы и сенсационные анекдоты преобладают над критическим осмыслением событий.
Основными источниками Курция Руфа были Клитарх и Мегасфен. Но, вероятно, они были не единственными. Автор использовал также мемуары Птолемея Лага и других сподвижников Александра. Однако порой, когда приводимые факты не подтверждаются данными других источников, не представляется возможным установить их авторов. Это тем более обидно, что Курций использовал сочинение неизвестного нам писателя, оппозиционно настроенного к деятельности Александра на Востоке.
В первой книге Курций сам говорит об источниках, которыми пользовался. Среди них предпочтение он отдает Птолемею и Аристобулу, которых считает достовернейшими из историков. Он объясняет это тем, что они выпустили свои труды после смерти Александра, без всякой необходимости льстить ему. Кроме того, оба они находились при Александре и были соучастниками многих его дел. Поэтому они и могли написать несравненно справедливее других. Исходя из этого, Курций следует за ними там, где эти авторы не противоречат друг другу, а там, где эти противоречия есть, Курций выбирает те версии, которые по многим обстоятельствам казались вероятными.
Начиная с VIII главы до конца III книги, повествование о сражении при Иссе совпадает с рассказом Арриана и особенно с историей Диодора. Это свидетельствует о том, что материал они черпали из одного источника.
Описание автором взятия Тира и Газы, похода на Египет, посещения храма Аммона, грандиозного сражения у Арбел находит подтверждение у Диодора, Плутарха, Юстина. Хотя Курций никаких новых фактов по сравнению с вышеуказанными авторами не прибавляет, но в его интерпретации эти факты приобретают более резкий, обличающий Александра характер. Так, при описании гибели Газы симпатии автора на стороне газейцев, выдержавших три атаки македонской фаланги, храбро сражавшихся с превосходящими силами противника и умиравших на своем боевом посту.
У Арриана нет подробностей этой битвы. Он ограничивается указанием на то, что жители Газы оставляли свое место только с жизнью. Курций же, наоборот, подробно останавливается на издевательствах Александра над жителями города Газы и особенно его комендантом. Автор увеличивает, в отличие от Арриана, число жертв до 10 тысяч. Он осуждает македонского завоевателя за его жестокость и за гибель большого количества невиновного населения, за издевательства над тяжело раненным комендантом Газы, которого Александр приказал привязать к колеснице и тащить кругом города, подражая Ахиллесу.
Опираясь больше всего на труды Клитарха, а также на основы стоической философии, Курций развенчивает Александра. В его интерпретации он не столько герой, создатель мировой империи, сколько захватчик, баловень судьбы, любимец счастья. Курция больше всего интересуют личные качества Александра, характер которого представлен в контрасте. Личное мужество, отвага, великодушие, простота обращения с солдатами уживаются у него с подозрительностью, жестокостью, мстительностью и непомерным честолюбием [9].
Часто пользуясь тем же источником, что и Арриан, Курций передает его не только в иных выражениях, но и пытается освободить от той идеализации, которая была в значительной степени свойственна источникам официальной версии.
Приведем для примера ответ Александра Дарию в работах Арриана и Курция. В том, что этот материал обоими авторами взят из одного источника, не может быть сомнения. И тот, и другой приводят даже в одинаковых выражениях одни и те же факты и доказательства. Как Арриан, так и Курций упоминают в этом письме о персах, опустошивших Грецию во время греко-персидских войн, об убийцах, подосланных к Филиппу персами, о завоевании Александром Азии, о его оборонительной войне, о его желании помочь Дарию, если он к нему обратится и т. д. Но в письме, изложенном Курцием, отчетливо чувствуется надменный тон македонского царя по отношению к побежденному Дарию. Письмо Курция начинается так: "Царь Александр Дарию". Здесь подчеркивается царское достоинство Александра и отсутствие его у Дария. В письме Дарий не называется царем. Принижение Дария достигается и тем, что Ксеркс величается царем персидским, Дарий же считается лишь сильным царем в прошлом. "Я обороняюсь от войны, а не иду войной", - говорит Александр у Курция. "Я умею побеждать и щадить побежденных" [10]. Арриан, желая оправдать действия Александра, приводит ряд фактов вероломства его противника, которых нет у Курция. Так, указывается, что Дарий получил престол через преступления, а затем хотел нарушить мир в Греции, оскорбил Македонию и ее царей. Автор счел нужным в конце письма язвительно предупредить персидского царя, что если он намерен поддерживать царский титул сражением, то пусть не бежит от македонян, так как они его всюду найдут.
Если до V книги Курций почти ничем не обогащает наших знаний, то с V книги он дает важный и, пожалуй, единственный материал по истории борьбы среднеазиатских народностей против македонских завоевателей. Этот материал является основным, особенно для восполнения тех многочисленных пропусков, которыми изобилует сочинение Арриана. На какие источники опирался автор при изложении этой истории, до сих пор остается загадкой. Во многом Курций здесь близок к Диодору, что говорит об общности их источника. Но как раз самое интересное место согдийских событий у Диодора утеряно.
Несмотря на наличие ряда сомнительных рассказов, Курдий остается важным источником как изложения событий, пропущенных Аррианом, так и для характеристики историографии, оппозиционно настроенной к Александру.
В конце I в. до н. э. - начале I в. н. э. написал свой обширный труд Помпей Трог, который дошел до нас в извлечениях Юстина, жившего во II-III вв. Он изложил свои сведения о македонских завоеваниях без строгой хронологической последовательности отдельных событий. Излагая подготовку македонских войск к походу, высадку их на малоазийском берегу, военные столкновения с персами, переговоры с Дарием, смерть последнего, автор не дает ничего нового по сравнению с тем, что мы уже знаем от Диодора, Плутарха и др. По всей 'вероятности, они пользовались одним основополагающим источником и лишь в отдельных частностях отклонялись от него. Источником этим был Клитарх.
В извлечении Юстина мы находим резко отрицательную характеристику Александра. Это вытекает из той общей исторической концепции, которой придерживался Трог Помпей. Автор выставляет на первое место надменность македонского полководца, его гордость, коварство и двоедушие. Александр превозносит себя до небес, не терпит возражений, возбуждает к себе неприязнь у побежденных народов, страх и ненависть у друзей. Он уничтожает лучших македонян, злодейски расправляется с Каллисфеном, бросает Лизимаха к свирепому льву и т. д. Своей победой на Востоке Александр наложил на всю Азию "ярмо рабства". Ко всей восточной политике македонского царя Трог Помпей относился отрицательно.
Полная биография Александра написана Плутархом (I-II вв.). Сам автор в своем предисловии замечает, что он пишет не историю, а биографию, поэтому ему важнее вникнуть в тайники души героя, охарактеризовать его поступки, нарисовать портрет, чем излагать победы и сражения.
Опираясь на высказывания Аристобула, Дурида и Онесикрита, автор описывает подготовку македонских войск к восточному походу, переход ими Геллеспонта и первую встречу с неприятелем у Граника. Сражения, при Гранике и Иссе описаны с большой подробностью и некоторой идеализацией македонского царя.
Изложение дальнейшей борьбы македонян на Востоке переплетается с многочисленными легендами, вымыслами, преданиями. Плутарх считает необыкновенным и фантастическим рассказ о том, что во время марша по Памфилии перед Александром отступило море. Однако на той же странице он спокойно рассказывает, как река в Ликии, переменив свое течение, выбросила со дна медную доску с надписью о победе греков и гибели Персидской монархии.
В изложении битвы при Гавгамелах, которая окончательно сломила могущество персов, автора меньше всего интересовали ее результаты.
Вместо широкого анализа самого важного из трех сражений он останавливается на мелочах. Он описывает платье, в которое Александр был одет перед боем, его шлем с драгоценностями, говорит о легкости его меча и восхищается его лошадью, рассказывает об орле, парившем над головой победителя, и о целом ряде мелких, второстепенных деталей.
Трудности, связанные с покорением Средней Азии, восстание среднеазиатских племен против завоевателя совершенно не освещены у Плутарха. Неудачный индийский поход объясняется автором исключительно трудными условиями, в которых находились македоняне.
Плутарх уделяет внимание возникновению и развитию оппозиционных взглядов в македонской армии, объясняя наличие их глубоким недовольством македонян миродержавной политикой их царя. Эти сведения Плутарха важны для выяснения той роли, которую играли интересы Македонии в больших планах мирового господства Александра.
Более последовательное изложение эпохи Александра мы находим в исторических трудах Арриана.
Флавий Арриан - государственный деятель, воин, писатель, философ, историк II в., современник римских императоров Траяна, Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия. Он был учеником стоического философа Эпиктета, глубоко изучил военные науки, был трибуном и начальником легиона в рейнской и дунайской армиях, консулом и, наконец, около 130-132 гг. был назначен наместником Каппадокии[11]. Пройдя большую жизненную школу, Арриан обладал всеми необходимыми для историка знаниями: историческими, философскими, военными, географическими. В его многообразном литературном наследстве исторический труд о походах Александра занимает одно из видных мест. По манере изложения, по характеру сюжета, по изображению военных событий Арриан был последователем Ксенофонта [12]. Но по умению критически освоить материал прошлого поколения историков, по простоте, прямоте и точности суждений Арриан превосходит его. Оба историка в сущности весьма значительно отличаются друг от друга, как и те исторические эпохи, в которые они жили.
Ксенофонт жил в эпоху упадка греческого полиса. Не видя выхода из создавшегося тупика, он обращал свои взоры в прошлое и искал в нем спасения для настоящего. Арриан был убежден в обратном. Он полагал, что Римская империя является "якорем спасения" для человечества. В противовес Ксенофонту Арриан не искал в прошлом идеалов настоящего, наоборот, в прошлом его привлекали эпохи и деятели, в которых как бы предвосхищалось настоящее. Поэтому Римская империя, нивелирующая племена, расы, народы, в известной мере гармонировала с космополитическими идеями Александра Македонского.
Что побудило Арриана приняться за труд об Александре Македонском? На этот вопрос отвечает сам автор. Забыв о своих предшественниках, которыми он непосредственно пользовался в своем труде, Арриан выражает обиду за Александра, деяния которого не были достойным образом поведаны миру. Никто не рассказал о нем ни в прозе, ни в поэзии, не воспел его в песнях, как многих других, которые ни в каком отношении не могут идти в сравнение с македонским полководцем [13].
Последнего он ставит так высоко, что с полной уверенностью утверждает: нет другого человека, который - один! - совершил бы столько великих по своему значению подвигов. Это и было причиной, побудившей его написать данное сочинение [14].
Сам Арриан, может быть, не совсем скромно, считал себя весьма достойным быть причисленным к первостепенным писателям на греческом языке, как Александр - быть первым по оружию [15]. Арриан полагал, что, описывая славные подвиги Александра, он займет место в ряду первоклассных греческих писателей, как Александр занял его в ряду героев. В этом выражена субъективная цель автора. Что касается объективной цели, то она высказана им в конце его повествования. "Я не стыжусь того, что отношусь к Александру с восхищением. А дело его я бранил потому, что люблю правду, и потому, что люблю принести пользу людям" [16].
Что это за истина и общественная польза, во имя которых автор порицает некоторые поступки Александра?
Политическая деятельность и философско-этическая направленность автора дают нам возможность понять, что Арриан писал свое сочинение об Александре не только ради славы самого Александра или своей собственной. Он пытался своим повествованием оправдать деятельность римских императоров эпохи Антонинов. Там, где поступки Александра уклонялись от идеала римского цезаря, эти поступки оценивались отрицательно. Поэтому образ македонского царя показан в противоречиях. С одной стороны, великий человек совершает много важных дел, проводит ряд справедливых мер: так, когда Александр прибыл в Эфес, он вернул изгнанников, уничтожил олигархию и восстановил демократию. Он запретил здесь убивать жителей, поскольку среди них могут быть убиты не только виновные, но и невиновные - одни по злобе, другие - ради грабежа. За это Александр заслужил добрую славу [17]. Вместе с тем Арриан не скрывает жестокости Александра. Он показывает это на примерах беспорядочного избиения фиванцев после подавления восстания в Фивах, когда "жалости не было ни к женщинам, ни к детям" [18]. Во время взятия Газы, по приказу Александра, всех мужчин перебили, женщин, детей и прочую добычу забрали себе солдаты [19]. В Индии взятых в плен македоняне перебили в гневе за ранение Александра. Они стали избивать индов и перебили всех, не пощадив даже женщин и детей [20].
Арриан показывает Александра как человека суеверного. Так, в период осады Галикарнаса он раскрыл заговор Александра, сына Аэропа, одного из "друзей", в то время начальника фессалийской конницы, при помощи ласточки, которая села на его голову и своим щебетаньем не давала ему покоя, пока он не увидел в этом знамение[21]. Во время взятия Газы, когда Александр приступал к совершению обряда над животным, птица, пролетая над алтарем, уронила ему на голову камень, который она несла в когтях. Когда Александр обратился к прорицателю, тот ответил, что город он возьмет, но должен бояться "сегодняшнего дня" [22].
Однако, несмотря на известную принципиальность и критический подход к описываемым событиям, Арриан во многом идеализирует своего героя, акцентирует вокруг него основное внимание, старается выдвинуть фи-гуру Александра на первый план. Этим отчасти объясняется и то обстоятельство, что Арриан иногда оставляет в стороне факты, которые могли бы бросить тень на Александра, его политику, мероприятия, и не высказывает своего отношения к ним.
Заканчивая свой труд, Арриан сам признает, что был поклонником Александра, его деяний и бессмертных подвигав. Поэтому нет ничего удивительного в том, что много в его изложении предвзятого, надуманного, субъективного, исследование Арриана не лишено также преувеличений.
Основной обязанностью историка Арриан считает правдивое объективное повествование. В своем предисловии, где определяется отношение к источникам, он заявляет, что будет заносить на страницы своей истории об Александре только то, что сообщали о нем вполне доброкачественные первоисточники. Автор пытается строго соблюдать критический подход к отбору материала, что выгодно отличает его от других историков.
В своем изложении Арриан старается держаться близко к источникам, местами их просто переписывая, но никогда при этом не извращает оригинала.
Для своего произведения он использовал лучшие, не дошедшие до нас источники. Первое место среди них занимают воспоминания Птолемея, сына Лага, друга юности Александра и сподвижника его в походах. Он лучше всех знал царя, его планы, образ мыслей и действий и имел возможность отобразить их с большой полнотой. По собственному замечанию Арриана, Птолемей заслуживает особого доверия. За Птолемеем следует сообщение Аристобула, тоже участника восточных походов. Сам Арриан писал, что он передает как вполне достоверные только те сведения об Александре, которые одинаково сообщают Птолемей и Аристобул.
Доброкачественность источников и мастерское их изложение автором выделяют эти главы труда перед соответствующими главами других писателей.
Эратосфен, Неарх и Мегасфен обогащали Арриана географическими сведениями. Материал о состоянии персидского престола после битвы при Иссе, об отношении Александра к Греции, о деловых связях с наместниками завоеванных земель давала обильная деловая и личная переписка.
Из царского журнала можно было получить данные о жизни самого Александра.
Однако тщательное и добросовестное использование источников в его "Анабасисе" не должно от нас скрывать тех политических целей, которые он преследовал в своем произведении и для достижения которых ему приходилось иногда идеализировать македонского царя и привносить в его эпоху современные Арриану идеи.
Следует иметь в виду, что сами источники не всегда вполне объективны. Произведения приближенных к Александру писателей не могли не отразить той атмосферы раболепия и низкопоклонства, которой был окружен Александр. Известная доля идеализации Александра, восторженного отношения к его политике, походам и т. д., несомненно, имела место в трудах его приверженцев и оказала большое влияние на Арриана. Используя в основном источники апологетического направления, Арриан избегает сообщать или старается умалить факты, характеризующие сопротивление местных племен и народностей македонским завоевателям, а само продвижение македонян показывает как триумфальное шествие[23].
Помимо влияния источников нужно иметь б виду и цель самого Арриана - доказать, что империя была наивысшей и наилучшей формой правления; отсюда и основная идея произведения историка: история Александра Македонского - самая лучшая страница прошлого, ибо она предвосхитила собой то, современником чего был Арриан. Поэтому свое сочинение он писал главным образом для того, чтобы своим рассказом о делах минувших убедить людей в правомерности и необходимости Римской империи.
На страницах семи книг в хронологической последовательности Арриан излагает историю Александра, его походы и завоевания. С особой точностью и ясностью описаны автором военные операции, преимущественно по Птолемею.
В изложении истории военных походов чувствуется прекрасное знание автором греко-македонской и римской военной тактики и стратегии.
С именем Арриана связано еще одно небольшое сочинение - "Индия", которое является логическим продолжением его большого труда об Александре[24]. Основная цель этого произведения - познакомить с отважным морским предприятием Неарха, одного из выдающихся флотоводцев и сподвижников Александра [25].
"Индия" Арриана представляет собой завершающий этап исследования походов Александра. По своему построению, критическому отношению к источникам она стоит гораздо выше ранних произведений Арриана и свидетельствует о научной зрелости автора.
Для того чтобы правильно определить место того или иного сочинения вышеуказанных авторов, важно определить, какими источниками они пользовались, как они относились к сообщаемым ими фактам, насколько были сильны их субъективные мотивы.
При рассмотрении этого аспекта выясняется любопытная картина. Источники, которыми пользовались наши авторы, имели важнейшее значение для определения их взглядов на эпоху Александра. С другой стороны, эти источники приспосабливались к тем политическим идеалам историков, которые определяли их общественно-политические взгляды. Именно эти обстоятельства объясняют, почему историк выбрал тот или иной источник, почему одни его известия он широко использует, а другими пренебрегает.
Главнейшими представителями двух традиций в античной историографии об Александре являются Птолемей и Клитарх. Первый - $1официальной", второй - "романтической". Официальная традиция - это строгое описание восточных походов, основанное на документах или точно фиксированных личных наблюдениях. Романтическая традиция дает рассказ для занимательного чтения, без особой точности. Значительное место здесь отведено легендам, которые складывались еще при жизни Александра.
Между этими традициями стоит Аристобул, который, придерживаясь в основном второй, вместе с тем пытался подойти к ней критически при помощи первой.
Первая традиция в наиболее полном и чистом виде отражена у Арриана, в отрывочном и искаженном - у Курция. Вторая - в наиболее чистом виде отражена у Диодора, в несколько измененном виде - у Трога Помпея и в еще более измененном - у Курция. Преувеличенным рассказам Клитарха во многом следовал и Плутарх.
Арриан использует преимущественно сочинения Птолемея, особенно касающиеся военной истории. Аристобул служит у него лишь дополнением. Курций придерживается в основном версии Клитарха, но в ней сочетаются и следы версии Птолемея. Комбинирование обеих версий претерпело длительную и неоднократную переработку и проведено не совсем искусно[26]. Это различное отношение авторов к своим источникам было в значительной мере вызвано и теми общественными запросами эпохи, в которых авторы эти жили и творили.
Так, во времена принципата в римском обществе широкое распространение получила критическая оценка деятельности македонского завоевателя Востока. Свое отрицательное отношение к нему выразили Цицерон, Тит Ливий и несколько позднее Сенека и Лукиан. Это враждебное отношение к Александру ведет свое начало от перипатетиков - школы Аристотеля, племянник которого Каллисфен пал жертвой Александра. Перипатетики и создали его отрицательный образ - деспота и баловня судьбы [27].
Курций своим сочинением закрепляет антиалександровское направление в античной историографии. Но писатели II в. - Плутарх и особенно Арриан, жившие в новых исторических условиях и опиравшиеся главным образом на сочинения Птолемея и Аристобула, создали иной образ Александра, ставший позднее "классическим".
Плутарх и Арриан закрепили апологетическое направление в античной историографии. С тех пор эти два направления продолжали существовать во взаимной борьбе. Это обстоятельство содействовало тому, что образ подлинного Александра исчезал, так как он идеализировался или принижался в зависимости от этих двух направлений. Представители первого направления порицают его деятельность и выражают к нему враждебное отношение; представители другого им восхищаются, его боготворят и ему подражают[28]. Около двух тысяч лет назад на Востоке стал складываться о нем роман, который получил свое развитие в первых десятилетиях IV в. при императорах Каракалле и Александре Севере, когда культ Александра был введен в Римскую империю официально [29].
Позднее, особенно на Востоке, "о не только там, появляется большое количество "Александрий" [30]. Для изучения самого эллинистического мира они почти ничего не дают. В них только выражены идеи (и чаяния тех общественных слоев восточных стран, которые создавали идеальные портреты македонского завоевателя[31]. Не отстал в этом отношении от Востока и Запад[32].
Героистическая концепция идиографизма продолжает господствовать в буржуазной науке и в новое время. Согласно этой концепции, эпоха Александра предстает перед нашими глазами как загадочное нагромождение случайностей, как следование событий, лишенных всякой закономерности и зависящих только от каприза личностей [33].
Исключением из этого господствующего в буржуазной историографии возвеличения Александра могут служить лишь позиции двух историков: Нибура, который не может найти в нем ни одной хорошей черты, и особенно Ю. Белоха, умаляющего роль и значение македонского полководца. Белох резко выступает против фетишизации Александра, против тех, кто до его времени думал как Дройзен. Людям нужен фетиш, творит Белох, и горе тому, кто попытается свергнуть этот фетиш с алтаря [34]. С недоумением и сарказмом он вспоминает то время, когда против него, приглашенного на кафедру в Лейпциг, филологи (Проголосовали лишь за его осуждение Александра. Ученые были оскорблены в самых святых своих чувствах.
Свои выводы против возвеличивания Александра Белох строит на предвзятой идее о том, что вообще великие люди появляются редко, особенно среди тех, кто рожден в пурпуре [35].
У великих отцов, утверждает Белох, почти не бывает великих сыновей. Поэтому. маловероятно, чтобы такой человек, как Филипп, мог иметь сына, равного ему по силе духа. Приведя примеры Гамилькара Барки и Ганнибала, которые должны как будто опровергнуть его мысль, Белох пытается доказать, что и Ганнибал не был равен своему отцу. Он достиг больших успехов на поле боя против римских армий, руководимых бездарными командирами; однако, когда римляне создали хорошую армию и поставили во главе нее хороших полководцев, он не мог больше достичь победы. Превентивная война, которую он развязал, привела к потере испанского владычества, созданного его отцом, и вместе с этим самостоятельности Карфагена.
Александр так же, как и его отец, имел много крупных внешних успехов; тем не менее задача, решенная Филиппом, - "превращение Македонии из маленького государства в крупную державу и объединение Греции - была неизмеримо труднее, чем завоевание дряхлой Персии, сохранявшейся только благодаря раздорам среди эллинов. Став после смерти отца во главе государства, Александр застал это государство и войско уже готовым. Кроме того, ему помогали проверенные полководцы Филиппа. Сравнив заслуги обоих, Белох приходит к несомненному выводу, что Филипп гораздо значительнее своего сына [36].
Отрицая у последнего талант полководца, историк стремится показать, что все военные операции он проводил не самостоятельно. Непосредственно участвуя во всех битвах, Александр не мог руководить этими битвами [37]. Решающее влияние на ход азиатской кампании оказал крупнейший македонский полководец - Парменион, которого историк считает величайшим полководцем своего времени и одним из величайших полководцев всех времен [38]. Именно Парменион, а не Александр, по мнению Белоха, выиграл крупные битвы персидской войны и стратегически руководил всей военной кампанией.
Белох умаляет не только полководческие способности Александра, но довольно скромно говорит о нем как о государственном деятеле.
Белох, однако, является в этом вопросе исключением. В целом же буржуазная историография подняла Александра на щит и стала на путь его идеализации. Это можно особенно четко проследить в творчестве видных представителей немецкой, французской, англо-американской и итальянской историографии. Прежде всего, эта идеализация проявилась в трудах немецких историков, которые, начиная со времени объединения Германии, стали искать историческое оправдание претензий немецкого империализма на мировую гегемонию. В панэллинизме они находили движущую силу македонских завоеваний, а в последних усматривали подтверждение своего политического кредо. Здесь, прежде всего, должен быть отмечен И. Г. Дройзен, посвятивший Александру весь I том своей 3-томной монографии по эллинизму[39]. Дройзен указывает, что "имя Александра означает конец одной мировой эпохи и начало новой" [40]. Он открыл Восток для греческой культуры и для греческой торговли до Индии, полностью создал новую основу для всего дальнейшего развития восточного и западного мира, которая оказывает непосредственное влияние на протяжении целого тысячелетия. С точки зрения Дройзена, Александр является зачинателем этого "великого исторического процесса, в ходе которого народы Востока пробудились от вековой спячки, Запад познал наслаждение Востока, а Восток - искусство Запада"[41]. Для покоренных народов, утверждал историк, "Александр был, если не освободителем, то милостивым и полным отеческих чувств владыкой" [42].
Р. Пельман с одобрением пишет, что у Александра была "идея государства, обнимающего главнейшие культурные народы и сглаживающего их особенности на почве возможно более космополитической культуры"[43]. Эд. Мейер в работе "Александр Великий и абсолютная монархия" всячески превозносит величие и значение македонского объединения [44]. В его работах об Александре с особой ясностью проявляется идиографический метод, выражающийся в отрицании исторической закономерности, в описании событий, понимаемых как произвольные творения личностей [45].
В период новейшего времени в германской историографии тенденция к идеализации Александра и его восточных походов не ослабла, а усилилась [46]. Приведем некоторые примеры из работ крупных античников Вилькена, Шахермейра, Альтгейма.
С точки зрения Вилькена, Александр пришел на Восток не как завоеватель, который вторгается во вражескую страну, все сжигая на своем пути, а как будущий властелин, который видел в покоренных народах своих подданных, которых он хотел примирить с новым господством, считаясь с их народными особенностями и стараясь сохранять, насколько это позволяла безопасность его господства, их старые традиции, которые должны были полностью проявиться в новых условиях [47].
Вилыкен указывает, что гуманный образ мыслей Александра оказался в его добром отношении к плененной семье Дария, в его дружественных заботах о своих раненых при Гранике. Он попросил некоторых показать их раны и рассказать ему, при каких обстоятельств. ах они были получены, и выслушал все дружелюбно, даже если они при этом немного хвастали. Понятно, что войско следовало за таким вождем с воодушевлением и любовью [48].
Александра Вилькен называет народным царем (Volkskönig), делившим все лишения со своими воинами, с исключительной человечностью заботясь о своих людях, идя на личные жертвы и лишения [49].
Ретроспективный взгляд на гигантское дело всей его жизни, пишет историк, позволяет возродиться перед нами личности во всей ее гениальности, чудесном смешении демонической страсти, трезвой ясности и рассудительности. В этом человеке дела с железной волей, бывшем реальным политиком, дремало немало иррационального, как, например, "тоска" по неисследованному и полному тайны, которая, объединившись с его желанием к завоеваниям и радостью научного открытия, привела его в конце концов к границам ойкумены. Сильная вера Александра в свою миссию дала ему абсолютную уверенность в победе, без которой были бы непонятны его воля и его дела. Демоническая сила его существа дала ему господство над людьми. Александр был врожденным полководческим гением [50].
Признавая сложность характера Александра, Вилькен подчеркивает, что в нем скрывалась демоническая гениальность. Кто видит в нем лишь холодного расчетливого политика, тот упускает романтические и политические черты его характера, -говорит историк. Вилькен относит Александра к тем немногим личностям, которые открывали новые периоды мировой истории. По его мнению, едва ли существовал еще кто-либо, кто по своей личной воле наложил бы на мир такой сильный отпечаток, что много столетий спустя развитие мира находилось под влиянием дела всей его жизни. Называя Александра исключительно феноменальным человеком, Вилькен забыл о могучем антимакедонском движении, подчеркивая, что Александр триумфальным шествием покорил весь Восток до Индии. Он выступает против стремления ученых изучить Александра на фоне той социальной среды, которая воспитала и выдвинула его. Такого гения, как Александр, пишет он, нельзя рассматривать как выходца из "среды" или только как "продукт своего времени и страны". Как гений, он идет своим путем, к которому без него никогда не привело бы естественное развитие его народа[51].
Народным царем, управлявшим с самого начала народным войском, называет Александра и Ф. Шахермейр [52]. По его мнению, царь охранял права маленького человека, простого воина, крестьянина и пастуха от произвола крупноземлевладельческой знати и в благодарность за это получил верность солдат. Александр был солдатский царь, совершенно другой, чем надменный представитель знати Филота [53]. Он был светлейший и самовластный, возвышенный и величественный, жестокий и надменный, у него постоянно соединялся гении с силой и насилием[54]. Величие Александра заключает в себе не только возвышенное, светлое, но вместе с тем и все самое темное: в его величии уживаются одновременно нежно чувствующий друг и коварный враг, универсальный благодетель и жестокий тиран, любящий сын и бесцеремонный убийца родственников, человек, приносящий мир, и скрупулезный насильник, освободитель от старых предрассудков и угнетатель свободы, новатор в области высшего человеческого достоинства и последовательный уничтожитель этого достоинства [55]. Величие Александра было соткано из яркого света и темной тени. Для Александра все было дозволено, начиная от возвышенного величия и кончая яростью хищного зверя, от светлейшего духовного до элементарного инстинкта, от живейшей фантазии до последнего холодного рассудка. Александр старался поддерживать равновесие этих отдельных факторов. Их равновесие заключается в полярно расположенных крайностях трусости и разума [56]. Александра автор считает "чудотворцем" в истории, на все времена великим ясновидцем, пророком, революционером [57]. Он был великим полководцем, полным абсолютного и непременного самовластия, сметающим все преграды на своем пути. Какая бы ситуация Александру ни противостояла, он уже знал лучшее решение. Из его школы вышли многочисленные полководцы-диадохи. Но как бы их ни хвалили, они все-таки оставались учениками волшебника по сравнению с мастером [58].
Наконец, Ф. Альтгейм в своей монографии об Александре прямо указывает, что историка не следует упрекать в пристрастии, если он относится с действительным почтением к мыслям македонского царя о государстве. Александр был поэтом и творцом. Его взгляды и сверхчеловеческая величина того, к чему он прикасался, позволяют, с точки зрения немецкого историка, делать сравнения только с Микеланджело. Чего пытался последний добиться от хрупкого, только от сверххрупкого мрамора, то отважился Александр получить от чувствительного материала и еще более чувствительной души тех людей, которых ему послала судьба. Оба дела остались незаконченными. Здесь, как и там, не хватило последнего штриха [59].
Не меньшая идеализация Александра и его деятельности наблюдается и во французской историографии. Здесь, в первую очередь, следует отметить работу Пьера Жуге о македонском империализме и эллинистическом Востоке, вышедшую в 1926 г. с предисловием Анри Берра [60]. В предисловии к этой книге последний указывает, что в вихре завоеваний Александр постоянно сохранял некий реальный смысл и высокие интересы; он был открывателем земель и организатором человечества. Он сочувствовал покоренным народам, особенно персам, которые его приняли как второго Кира. Он хотел объединить даже кровными узами нации и расы, слить два мира в один.
Александр, по мнению А. Берра, был творцом "нового порядка"; могучий рассудок Александра вынашивал плодотворные идеи об интересе человечества. Берр видит в Александре одного из удивительных, самых благородных людей, сверхчеловека[61].
П. Жуге называет Александра буйным гением, чьи замыслы превзошли идеи Исократа и планы Филиппа [62]. Восточная кампания Александра рисуется французским историком как изумительная авантюра, завершившаяся чрезвычайным успехом [63]. Удивительно то, - пишет он, - что в течение 11 лет сражений и завоевательных экспедиций ни один случай не мог нанести поражения предприятию, "которое не могло удасться в одной стране, не удаваясь во всех остальных, не удасться в данный момент, не удаваясь постоянно" [64]. Поэтому в века, когда фортуна была культом, можно было говорить с каким-то религиозным восторгом о "фортуне" Александра. Впрочем, о ней часто говорили, чтобы признать за этим заслугу, в которой традиция риторов-философов отказывала царю. Но там, где неразумный педантизм софистов видел лишь счастливое сумасбродство (felix temeritas), говорит Сенека (De benef. VII, 3, 1), более набожные и прозорливые замечали действие ясного и твердого ума и следствие глубокой энергии, которая делает человека настоящим человеком, эту "добродетель" (αρετή), которая у героев является не только хозяином его поступков, но и самим источником его власти (Плутарх. "О фортуне Александр а Великого").
Жуге подчеркивает, что ни одно деяние не носит большей, чем деятельность Александра, печати личного гения; его завоевания, говорит историк, развертывались как стройное выполнение логического плана, и поэтому они принадлежат к шедеврам эллинизма.
Дорога в Азию, говорит дальше Жуге, была открыта битвой при Гранике, два года ушло на то, чтобы создать прочную базу и установить связи с Македонией, которые не могли быть прерваны; затем, как только берег Малой Азии был покорен, после разгрома Дария при Иссе, эта база была распространена на Сирию и Египет, и только тогда Александр двинулся вглубь вражеской страны, которой был нанесен решающий удар при Арбелах. Нельзя думать, указывает историк, что план был составлен со всеми подробностями на все случаи: часто обстоятельства подсказывали действие. Обстоятельства требовали, например, преследовать Дария у Гирканских гор, Бесса в Бактриане и следовать призывам Таксила в неведомую Индию. Но Александр, с точки зрения Жуге, подчинялся обстоятельствам лишь для того, чтобы над ними восторжествовать, их заставить служить следствиям выполненной созидательной идеи нового порядка [65]. Если он предавался иногда мистическому пылу своей гордости, как при посещении оазиса, то он не замедлил извлечь пользу из этого для своих замыслов: его визит к Амону поднял его божественный престиж, который в глазах побежденных оправдывал его могущество. Возможно, только раз, если верить подозрительной традиции, его дело было спасено против его собственной воли: тогда, когда армия отказалась погубить себя в далекой долине Ганга. Но обычно, делает (вывод французский ученый, какие бы ни были дороги, по которым увлекали Александра превратности войны, он умел руководить походами и сражениями. Колоссальная авантюра Александра положила начало новой эпохе[66].
Вслед за Жуге находит империализм в античном мире Жан Реми Паланк. Империализм Македонии он считает самым удивительным[67]. Александр является единственным человеком во всей истории, который вынашивал гигантский план стать владыкой мира в полном смысле этого слова. Паланк указывает, что к этому идеалу он стремился на следующий день после победы над Дари ем [68]. В короткий срок ему удалось создать мировую империю [69].
В 1954 г. появилась новая работа об Александре Македонском известного французского античника Поля Клоше [70]. В его изображении Александр-человек с пылким характером и с безумной отвагой. Это блестящий стратег и тактик, искусный и трудолюбивый администратор, очень просвещенный ученик Аристотеля, существо грубое и чувственное, иногда жестокое и безжалостное, но в то же время безумно храброе и благородное. В интерпретации П. Клоше Александр предстает не только как - победитель и властелин, но и как сложная фигура, состоящая из контрастов, в которой поразительно переплетались темные и светлые стороны характера, крайнее отсутствие умеренности и необычайная стойкость духа, жестокий эгоизм и насущная потребность быть мобильным, отвратительные пороки и блестящие способности и добродетели[71].
Бели П. Клоше в 50-х годах считал возможным найти противоречивые стороны в характеристике Александра, то французские историки 60-х годов XX в. не находят больше этих противоречий. Эта позиция особенно четко прослеживается в коллективном труде французских ан-тичников и военных историков, посвященном разным вопросам восточных походов Александра [72].
Член французской Академии и редактор коллективного труда "Александр Великий" Жюль Ромен, применяет метод антиисторических аналогий для сравнительно-сопоставительного анализа жизнедеятельности Александра, Цезаря и Наполеона. Александра он причисляет к завоевателям высшего сорта, чьи имена приобрели символические значения [73]. Причислить их к высшей категории завоевателей Ромену дает право "почти чудесный характер побед и размеры завоеванных пространств" [74].
Историк Жак Модель, идеализируя македонского полководца, считает, что он умел сражаться с такой же отвагой, как Ахилл. В искусстве давать сражения он не уступает никому. В своей идеализации Ж. Модель доходит до такого утверждения, что слава смертных героев для Александра больше недостаточна; только слава богов могла соответствовать ему[75].
Другой историк, Жан Бенуа-Мешен, писал: "Занавес поднялся над самыми изумительными эпизодами истории. От Малой Азии до Индии ничто не могло устоять перед натиском, порывом и военным гением сына Филиппа Македонского. Ослепленный пышностью цивилизации Востока, Александр постигнет таинственный смысл истории, набросав основание своего великого замысла: создать универсальную монархию, сделав всю землю родиной всех людей. Мечта Александра-это мечта человечества, а именно: надежда слить, наконец, Восток и Запад, две половины расколотого мира. Эта мечта родилась с Александром Великим, возродилась с Цезарем и Клеопатрой, вновь замерцала с Фридрихом II Гогенштауфеном, с Бонапартом в Египте, с Лиотеем в Африке и Лоуренсом в Аравии... Эта мечта умирала и возрождалась в веках" [76].
Александр не был свирепым и чванливым завоевателем. Это был безумный юноша, носивший в себе гений братства[77]. Он предпочитал бы вообще избегать репрессий, ведь они так противоречили его радушной натуре. Он хотел бы, чтобы все совершалось "по примеру и убеждению". Но люди были столь трубы, суровы и чужды [78].
Выдающееся место в галерее великих завоевателей, пишет он, обеспечивает Александру то положение, что каждый из его актов служил возвышенной идее, в которой господствовали проблемы культуры и цивилизации [79].
Французский военный историк генерал М. Карпонтье в своей статье об Александре "Почему он был непобедим?" подчеркивает, что македонский полководец был безупречным военачальником. Благородный темперамент, страсть к действию толкали его на быстрые наступательные операции. Он любил идти на обдуманный риск; в гуще схватки сражался как простой солдат, но вначале все взвешивал и анализировал обстановку, быстро принимал решения и переходил к действию [80].
М. Карпонтье все победы македонских войск приписывает только одному Александру. Победы последнего, пишет он, (были не победами его генералов, но его собственными победами, добытыми обнаженным мечом. Александр у него - безупречный солдат, удивительный вождь, чья эпопея всегда вызывает восхищение и уважение. По пути, проложенному Александром, говорит генерал Карпонтье, хлынут другие полчища, и другие завоеватели поведут их через столетия, но их подвиги не смогут затмить первого из великих полководцев всех времен, который был учителем их во всем [81].
Гипертрофируют роль личности Александра и представители итальянской историографии. Известный историк Антонино Пальяро его деяниям придает определяющее значение в историческом процессе, утверждая, что Александр разбил вековые барьеры, разделявшие два мира, и что сама эллинистическая цивилизация возникла как результат великого приключения македонского полководца [82]. Все последствия восточных походов приписываются личному гению Александра и его исторической прозорливости [83].
Другой итальянский историк Марчелло Фортина утверждает, что Александр обозначил начало новой исторической этохи. Он создал предпосылки, которые обусловили будущее [84].
Идеализация македонских завоеваний и самого Александра ярко выступает у англо-американских историков. Здесь следует отметить работы Американских ученых В. Уилера, Робинсона, Катрлза и английских - Тарна, Берна, Тойнби.
Согласно утверждению В. Уилера, ни одна личность, за исключением сына плотника из Назарета, не сделала так много для мировой цивилизации, в которой мы живем, как Александр Македонский. Он выровнял площадь, на которой построилась европейская история. Все, что сделано им в пределах зоны его завоеваний, способствовало формированию здесь среди земном орской цивилизации, которая под влиянием Рима стала основой европейской жизни. Все, что лежало за пределами, очутилось словно на другой планете [85]. Когда и где личность Александра отсутствовала на сцене, тогда и там история либо замедлялась, либо кружилась в водовороте; течение было там, где он 'был. Поэтому будет достаточно оправданным посвятить повествование (большому историческому пер/иоду личной истории человека, а, не только завоевателя [86].
Александру присущи романтическая преданность и любовь к друзьям, деликатная мягкая нежность к слабым, царственное великодушие и щедрость души по отношению ко всем [87]. Он был, несомненно, сильной личностью. Чувства, импульсы, увлечения, воля - все в нем на 'высочайшем уровне [88]. Завоевания сами по себе не были его главной целью. Он был более добрым завоевателем, чем это изображают его враги [89].
В духе реакционных, идеалистических представлений о ходе исторического развития написана книга Робинсона. Вопреки фактам, в целях идеологических обоснований бредовой идеи о мировом господстве, Робинсон извращает и фальсифицирует историю общественных отношений в самой Македонии, крайне идеализирует Александра, особенно в его взаимоотношениях с македонскими солдатами, пытаясь найти в его деятельности параллели с современной политикой американских империалистов.
С точки зрения Робинсона, Александр оставил в наследство человечеству идеи общечеловеческой солидарности [90]. Он называет его мечтателем и мистиком, стремившимся к созданию нового наилучшего мира и к объединению всего человечества. Это является основным, по мнению Робинсона, в личности Александра, и с этим не могут сравниться другие стороны его личности - его сильный характер, поражавшая воображение народных масс гениальность, дар блестящего полководца, стратега и тактика, как у Юлия Цезаря и Наполеона (притом у него не было сладострастия первого и самоуверенных заблуждений второго) [91].
Александр распространяет влияние греческой нации далеко за пределы бассейнов Средиземного и Черного морей. Он создает культуру эллинизма, но вместе с тем мечтает о слиянии человеческих рас в единое братство человеческого рода [92]. В этом отношении Александр завершал революцию, происходившую уже более столетия; примером ему служил его отец Филипп, объединивший греков в такую федерацию, которую автор называет "одной из лучших, которую когда-либо видел мир" [93].
Эту же мысль повторяет и другой историк - Катрлз. Александр неопровержимо провозгласил всему миру, что его стимулировало к подчинению Востока не просто личное военное призвание и гордость, но более всего желание распространить по всей земле греческие материальные и духовные ценности для увеличения и прославления древнейшей цивилизации Азии и Африки [94].
Александр хотел создать царство, объединяющее управление всем миром, образующее международное братство и очищенное греческой цивилизацией. Он желал смешать и объединить европейские, азиатские и африканские владения [95].
Александр совершенно заслуженно носил титул "великого". Он превзошел всех в благородстве и удивительных способностях. Он был превосходным стратегом и тактиком, знаменитым военачальником[96]. Александр, по мнению автора, был самим воплощением огромной силы, благосклонности, энергии и красоты. Он прекрасно прошел через все испытания стойкости. Звезда его сверкнула неповторимым сиянием. Александр успешно соединял талант хитрого лицемера с фантастичными тенденциями идеалиста. Вся сущность Александра была проникнута эгоизмом. Эти качества и черты ясно различались. Но, кроме этого, Александра отличают и необыкновенная щедрость, милосердие и доброта [97]. Александр был замечательным и необыкновенно одаренным человеком. Он был военным гением и замечательным администратором, а также жадным исследователем и учеником[98]. Благополучие и власть оказали неблагоприятное влияние на личность и характер Александра. С течением времени он стал высокомерным, тщеславным и жестоким. Он потерял скромную умеренность и вежливость, которые характеризовали его в более ранний период жизни[99].
Александра славили и удивлялись ему в то время, в которое он жил. Слава его, восхищение им не померкли в каждом последующем поколении. В "арабской традиции" он был прозван "Искандером". Маги персов объявили, что в действительности Александр вовсе не был сыном Филиппа, а был сыном их собственного царя Кира. Египтяне считали, что он был сыном Нектанеба, последнего египетского фараона [100].
Английский историк Тарн в своей капитальной двухтомной монографии об Александре даже создал целую концепцию братства, которую приписывает своему излюбленному герою [101]. Он указывает, что жизнеспособность его ума была несравненна. Он имел железную волю, хотя у него и были вспышки страсти и раздражительности, которые приводили его к несправедливым действиям [102].
Александр был великим мечтателем. Мечтать о великом и делать великое дано немногим людям. Эта комбинация определила место Александра в истории [103]. Конечно, на его счету есть ужасные преступления, среди которых разрушение Фив, убийство Пармениона и др., но они - грехи юного и впечатлительного человека. То, что он был великим полководцем, не вызывает сомнения. Ему было по плечу любое задание [104].
Указывая на то, что в империи Александра отсутствовала объединяющая сила, Тарн подчеркивает, что прочность империи могла быть достигнута, если бы Александр жил дольше. Личность Александра была удивительна [105]. Он был одной из высших удобряющих сил истории. Он вывел цивилизованный мир из одной рутины и вверг в другую. Он открыл новую эпоху. Он расширил границы знания и человеческих попыток и дал греческой науке и цивилизации такой простор и возможности, которые она раньше никогда не имела. Торговля и коммерция стали интернациональными [106]. Александр у Описа провозгласил союз и братство человечества. Эта идея через стоиков перешла к христианству. Факел, зажженный Александром, долгое время лишь тлел, возможно, и сейчас он лишь тлеет, но никогда не был и никогда не будет погашен [107].
Идеализация Александра не дает возможности Тарну правильно оценить его политику и завоевания. Он преувеличивает значение культурного фактора, возлагая на него надежды объединения победителей и побежденных [108]. Тарн всюду, где это возможно, выдвигает на первый план личное благородство Александра, его милосердие, преданность дружбе, щедрость и великодушие. Все действия Александра автор старается оправдать [109].
Примерно в то время, когда завершал свой двухтомный труд об Александре Тарн, другой английский ученый - Берн занимался этим же сюжетом и пришел к аналогичным выводам. Он с уверенностью утверждает, что нет воина в истории более неоспоримо великого, чем Александр, превосходивший даже хороших и выдающихся генералов, какими были Наполеон и некоторые другие. Его отличают быстрота и осмотрительность стратегического планирования, "демагогическая" сила воли и превосходство, с которым он вел свою армию к Ходженту и Пенджабу[110].
Известный оксфордский профессор Арнольд Тойнби, выпустивший в 1959 г. исследование об эллинизме, продолжает идеализацию Александра, который, по его мнению, хотел подняться над низким идеалом эллинской власти, над неэллинами к высокому идеалу братства всего человечества [111].
Следует, однако, отметить, что идеализация Александра имеет место не только у реакционных и либеральных буржуазных историков, но и у весьма прогрессивных ученых капиталистического мира. В этом отношении особенно характерны труды профессора Лозаннского университета, видного швейцарского ученого, крупнейшего знатока античности Андрэ Боннара. Боннар (умер в 1959 г.) был крупным прогрессивным общественным деятелем, активным борцом за мир. С 1954 г. он был лауреатом международной Ленинской премии "За укрепление мира между народами". Он всегда выступал против реакции, за подлинный гуманизм, за мир, свободный от войн.
Трехтомное исследование о греческой цивилизации А. Боннара, написанное живым и образным языком, последовательно рассматривает ее достижения и причины ее упадка.
Исследуя восточные походы Александра, А. Боннар особо останавливается на его стремлении слить воедино западный и восточный мир. Усматривая в этом особую гуманистическую миссию македонского полководца, восточная политика которого неправомерно идеализируется, он считает Александра человеком, который решил неразрешимую проблему, вывел из тупика, беспорядка и анархии ход событий, замыслил создать совсем новый мир. Александр был не только великим полководцем, великим политиком, великим деятелем, но в самых своих глубоких замыслах - романтиком [112].
А. Боннар проводит аналогии между восточной политикой Александра, идеями христианства и лозунгами Великой французской буржуазной революции. "Александр был завоевателем пространства, - пишет А. Боннар, - затем явился Зенон, завоеватель не пространства, а человеческой общности, каким был Александр тоже. Придет Павел из Тарса, для которого "в боге не существует ничего особенного относительно людей". Павел и апостолы Христа возвестят свою "добрую весть" евреям и грекам, равно как и Александр не делал различия между греками и варварами. Христианское братство открывало свои двери. Еще позднее братство станет одним из лозунгов великой революции. Многие братались в 1789 г. Александр стоит во главе этого ряда, во главе одной из главных человеческих цивилизаций" [113].
Не избежали идеализации и некоторые историки стран социалистического содружества, например, Ю. Моджеевский (Польша) [114]. Трудно найти другой пример, - пишет он, - где бы роль личности в истории сказалась с такой силой, как это мы можем видеть по отношению к Филиппу и Александру. Александр изменил мир, открывая новую эпоху [115]. Несмотря на необычайную способность и энергию, военный талант и силу воли, энтузиазм и жажду действий и, наконец, необычайное счастье во всех самых опасных начинаниях, его роль в истории никогда не была бы так значительна, если бы не факт, что ее подготовили и обусловили конкретные условия, сопровождающие его появление на исторической арене. Задача автора - показать читателю образ необыкновенных действий этой необыкновенной личности и их историческое значение[116].
Ю. Моджеевский считает, что Александр мог бы простирать свою руку и дальше, он мог пойти дальше на восток, занять всю северную Индию, достигнуть, может быть, и Китая. Была это действительно индивидуальность совершенно необыкновенная. Живость ума, несравнимая широта горизонтов поставили Александра высоко над собственной эпохой и ее людьми. Александр был демон воли и отваги, способный к энергичным действиям и решениям, восхищающий своей смелостью и размахом, на его воображение воздействовало все, что было таинственно и недоступно [117].
Александр был образцом воина, близкого идеалу рыцаря средних веков. Как воин он был, несомненно, большим стратегом [118].
По мнению автора, если бы Александр имел возможность править еще 13 лет, то, может быть, его универсальное государство было бы созданием прочным, способным пережить своего создателя. Ранняя смерть Александра дала другой оборот событиям[119]. Это - глубокое заблуждение. Если бы даже он прожил еще столько, сколько жил, ему все равно не удалось бы осуществить своей мечты о завоевании мира и установлении мирового господства. Путь к достижению этой цели преградили бы свободолюбивые народы, которые никогда не терпели иноземных захватчиков и поднимались на решительную борьбу с ними [120].
Исследование деятельности Александра Македонского пред полагает практическое разрешение трудного вопроса о роли выдающейся личности в истории, о взаимоотношениях ее с массами, об условиях, которые такую личность выдвигают. Разработка такого вопроса требует от исследователя методологической зрелости [121].
Само собой разумеется, что как идеализация Александра, так и умаление его деятельности являются крайностями. Правильное понимание всей сложности начала эллинистической эпохи невозможно без тщательного выяснения исторических предпосылок восточных походов, без проникновения в сущность тех социально-экономических изменений, которые эти походы произвели на огромном пространстве Востока и Запада, без рассмотрения сил, способствующих и противоборствующих этому важному историческому процессу. Такой обобщающей монографии нет среди обширной литературы буржуазной историографии. Нет ее еще и в советской науке [122].
В данной работе изложение восточных походов греко-македонских войск не имеет самодовлеющего значения. Это лишь исторический фон для рассмотрения основной проблемы: восточной политики Александра Македонского. Буржуазные историки не выработали понятия "восточная политика". Они ограничиваются изложением отдельных частных мероприятий в организаторской и государственной деятельности Александра в ходе восточных походов, руководствуясь при этом не столько причинами объективного характера, сколько личными качествами македонского завоевателя. Введя в этой работе впервые понятие "восточная политика", мы имеем в виду анализировать ее в качестве самостоятельного объекта, раскрывающего пути и способы, посредством которых Александр надеялся осуществить мировое господство и создать огромное государство.
В публикуемой работе, в сущности, рассматривается одна проблема восточной политики с целым рядом ее аспектов. Мы хорошо осознаем трудность поставленной задачи. При наличии огромной литературы об Александре Македонском во всех странах само знакомство с ней представляет немалые сложности. Сказать что-то новое или иначе, чем другие - еще сложнее. Сумели ли мы достигнуть того, чего хотели, об этом судить не нам. Но хотим заверить читателя, что к этому мы стремились с особой старательностью на протяжении ряда лет.
Упомянутый нами Арриан заканчивает предисловие к своей книге следующими словами: "Если кто изумится, почему мне пришло в голову писать об Александре, когда столько людей писало о нем, то пусть он сначала перечтет все их писания, познакомится с моими, - и тогда пусть уж удивляется". К этим словам древнего историка нам нечего прибавить.


[1] См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 98—99.
[2] Arr. VII, 25, 1; 26, 1.
[3] Arr. IV, 10, 1—2; Plut. Alex. 52—55.
[4] (Lucian) Macrob. 22. В отличие от Птолемея, Аристобул был не военным, а техником при Александре. В этом качестве он осматривал могилу Кира, а затем ремонтировал гробницу его, разграбленную во время отсутствия Александра (Strabo, XV, 730, Arr. VI, 29). Аристобул все время находился в македонском войске, и основные события ему, конечно, были хорошо известны. (Ср. Strabo, XV, 730; frgm, 29, 34; Arr. VI, 14, 3).
[5] Мортиимер Уилер. Пламя над Персеполем. М., Главная редакция восточной литературы изд–ва «Наука», 1972, стр. 22.
[6] Страбон, например, в конце I в. до н. э. говорит о его лживости, а спустя век, Квинтилиан характеризует его как «автора даровитого, но не заслуживающего доверия». Ср. Афиней, IV, 30, стр. 148 Д.
[7] Собрал эти фрагменты (по тексту F. Jacoby) и перевел американский историк Робинсон. (См. A. Robinson. The History of Alexander the Great, I, pt. II, Brown University, 1953). Попытку реконструировать историю Птолемея сделал Е. Корнеманн. (См. E. Kornemann. Die Alexandergeschichte des Königs Ptolemaios von Aegypten. Leipzig, 1935).
[8] Strabo, XI, 6, 4, стр. 508.
[9] Curt. IV, 1, 13.
[10] Arr. II, 14, 4—7.
[11] См. А. Корольков. Жизнь и труды Арриана. — Журн. «Средняя Азия», ч. II, июль, Ташкент, 1911, стр. 86.
[12] Ксенофонт давал Арриану направление в выборе тематики. Как Ксенофонт написал «Анабасис Кира Младшего», так Арриан — «Анабасис Александра». Ксенофонт собрал и записал «Воспоминания о Сократе», Арриан — «Беседы Эпиктета», нового Сократа, преданным учеником которого он стал. Эпиктет проповедовал идеи космополитизма, учение о том, что человек — гражданин мира. Арриан формировался в философа под влиянием идей стоицизма. Эти идеи нашли свое отражение и в «Анабасисе», где, восхваляя Александра, он как бы оправдывал политику современных ему римских цезарей.
[13] Arr. I, 12, 2.
[14] Arr. I, 12, 4.
[15] Там же, 5.
[16] Там же, VII, 30, 3.
[17] Там же, I, 17, 10—12.
[18] Arr. I, 8, 8.
[19] Там же, IV, 2, 4.
[20] Там же, IV, 23, 5; VI, II, 1.
[21] Там же, I, 25, 6—8.
[22] Там же, II, 26, 4.
[23] См. Ф. Я. Коське. Племена северной Парфии в борьбе с македонским завоеванием. — ВДИ, 1962, № 1, стр. 114.
[24] См. ВДИ, 1940, Ко 2. Статья «Античные писатели о древней Индии».
[25] В этом сочинении большей частью использованы записи Неарха под названием «napanλovs» (Arr. Ind. 18, 4; 19, 9), а также сведения Страбона, Эратосфена, Мегасфена и других авторов. Свой путь по Инду Неарх описал позднее на основе судового журнала, по которому можно проследить день за днем плавание македонского флота, а также извлечь ряд ценных естественно–научных, этнографических и географических сведений.
[26] См. И. В. Пьянков. Мараканда. — ВДИ, 1970, № 1, стр. 33—34.
[27] См.: C, A. Robinson. Alexander the Great. New Jork, 1947, p. 10.
[28] См. А. С. Шофман. Александр Македонский в буржуазной историографии. — «Вопросы истории, филологии и педагогики», вып. 2. Казань, 1967, стр. 69.
[29] См. Е. С. Бертельс. Роман об Александре и его главные версии на Востоке. М. — Л., 1948, стр. 8.
[30] О том, как разрабатывался в литературе разных стран и народов сюжет об Александре Македонском, см.: Е. С. Бертельс. Роман об Александре… М. — Л., 1948 — и особенно: Е. А. Костюхин. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М., «Наука», 1972.
[31] В сасанидскую эпоху, когда персидское национальное сознание возродилось, чтобы дать жизнь империи, которая по духу и формам осознавалась как наследница Ахеменидской державы, разрушенной Александром, он в пехлевийской литературе, естественно, был описан в выражениях ненависти и презрения. Особая вина возлагалась на Александра за пожар в Персеполе, гибель священных текстов, хранившихся в сокровищнице крепости. Разрушителя Иранского царства, ввергнувшего мир в гнусность и подлость, иначе изобразить было невозможно.
Впрочем, иную судьбу имеет в Персии легенда об Александре, которая нашла систематизацию в романе Псевдо–Каллисфена. Посредством перевода этого труда с греческого на пехлевийский (с которого затем был осуществлен перевод на сирийский, а с этого— на арабский) Александр стал персидским эпико–романтическим достоянием. Впоследствии эпос Фирдоуси также был вдохновлен романом об Александре. (См. Antonino Palliaro. Aiessandro Magno. Eb: Torino, 1960, p. 385).
[32] Славяне эпические сказания об Александре заимствовали из источников греческих и латинских. Из первых вышел обширный круг юго–восточных романов: болгарский, сербский и русский; из латинских — небольшой круг западно–славянских сказаний: польский и чешский романы и чешская поэма, так называемые Alexandreis.
Источником юго–восточных переводов был роман Псевдо–Каллисфена, послуживший основой всемирного круга эпических сказаний об Александре. Псевдо–Каллисфен имел влияние на первоначальных западноевропейских и славянских летописцев и историков. (См. И. Снегирёв. Отрывки чешской поэмы об Александре Македонском. Очерк литературно–филологический. Казань, 1877, стр. 3, 12).
[33] См. А. Шафф. Объективный характер законов истории. М., 1959, стр. 200.
[34] См. J. Beloch. Griechische Geschichte, Bd. IV. Berlin — Leipzig, 1927, S. 290—291.
[35] Эту мысль он подтверждает примером из всемирной истории: так, Генрих IV взошел на трон благодаря собственной силе, но его потомки во Франции так же, как и в Испании и Неаполе, были сплошь ничтожествами. Из девяти прусских королей великим полководцем был только один, ни один не' был великим государственным деятелем. Из преемников Александра значительными людьми были только основатели новых династий; но никто из наследников ни в Азии, ни в Египте, ни в Македонии не смог сделать ничего подобного, кроме разве Антигона Гоната и Антигона Досона, да еще нескольких женщин, как Арсиноя Филодельфа и последняя Клеопатра.
[36] J. Beloch. Op. cit., S. 292—293.
[37] Там же, стр. 294.
[38] Там же, стр. 300.
[39] И. Г. Дройзен. История эллинизма, т. I. М., 1890.
[40] И. Г. Дройзен. Указ. соч., т. III, 1893, стр. 45.
[41] И. Г. Дройзен. Указ. соч., т. I, 1891, стр. 376.
[42] Там же, стр. 1.
[43] Р. Пельман. Очерк греческой истории и источниковедения, 1910, стр. 304—305.
[44] Εd. Meyer. Alexander der Grosse und die absolute Monarchie. Kleine Schriften. Halle, 1910, S. 285—332.
[45] См. А. Шафф. Указ. соч., стр. 200.
[46] Н. С. Талашова в своей кандидатской диссертации «Восточные походы Александра Македонского в германской историографии новейшего времени» (1972), выполненной под нашим руководством, установила три этапа развития этой тенденции: во время Веймарской республики, в период фашизма, в послевоенный период. В этой работе приведено достаточно фактов, подтверждающих наш основной тезис.
[47] U. Wilcken. Alexander der Grosse. Leipzig, 1931, S. 80.
[48] Там же, стр. 79, 96.
[49] Там же, стр. 161.
[50] U. Wilcken. On. cit., S. 206, 224—225.
[51] Там же, стр. VIII.
[52] Fr. Schachermeyr. Alexander deir G'rosse. (Ingenium und Macht). Wien, 1949.
[53] Там же, стр. 407.
[54] Fr. Schachermeyr. Alexander der Grosse. (Ingenium und Macht). Wien, 1949, S. 412.
[55] Там же, стр. 470.
[56] Там же, стр. 471.
[57] Там же, стр. 473, 492, 493.
[58] Изучая вопрос о соотношении гения и власти, автор считает, что власть связана в одном случае с принципом самоуверенности, в другом случае — с принципом сдержанности. К первому виду он относит Августа, Карла Великого, Петра Великого, принца Евгения и Бисмарка, но прежде всего — Филиппа Македонского. Эти гениальные люди хотя и признавали себя людьми власти, однако никогда не забывали, что власть одного относится к измеримому, рациональному миру, а не к непостижимому, иррациональному. Они, таким образом, приспосабливали свои творческие возможности к принципу меры и определенности. Они были осторожны и владели собой, они всегда были рассудительны там, где действительно была нужна рассудительность. (Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 190, 295). // Совершенно другим является второй тип, к которому принадлежали Александр и окружавшие его люди, а также Кир и в некоторой степени Валленштейн.
Для этого типа была характерна при достижении успеха слишком самодовольная, даже дерзкая вера в собственную потенциальную возможность. Эти люди приписывали себе, сознательно или бессознательно, волшебную силу и удивительную способность сделать возможным неизмеримое и невозможное. Так как этим отважным людям все удавалось сразу, то они всегда стремились к неизмеримым целям, как будто были магами.
Правда, обе группы никогда нельзя строго отделять друг от друга, так как некоторые черты одновременно принадлежат обоим типам. (Там же, стр. 477).
[59] Fr. Altheim. Alexander und Asien. Tübingen, 1953, S. 103.
[60] P. Jouguet. L'imperialisme macédonien et Thellenisme de l'Orient. Paris, 1926.
[61] P. Jouguet. Op. cit., p. IX—Χ.
[62] Там же, стр. 7—8.
[63] Там же, стр. 71.
[64] Ш. Монтескье. Дух законов, IX, 8. — Избранные произведения. М., 1955.
[65] P. Jouguet. Op. cit., p. 72.
[66] Там же, стр. 130—131.
[67] Jean–Remy Ρalanque. Les Imperialismus antiques. Paris, 1960, p. 54—55.
[68] Там же, стр. 65—66.
[69] Там же, стр. 73.
[70] P. Cloche. Alexandre le Grand. Paris, 1954.
[71] P. Cloche. Op. cit., стр. 7, 10.
[72] Collection Genies et Prealites. Alexandre le Grand. Hachete, 1962.
[73] Там же, стр. 262.
[74] Там же, стр. 271—272.
[75] Там же, стр. 72, 78.
[76] Benoist Mechin. Alexandre le Grand on la Réve dépassé. Lausanne, 1964, p. 11—13.
[77] Там же, стр. 54—55.
[78] Там же, стр. 146.
[79] Там же, стр. 198.
[80] Collection Genies et Prealites. Alexandre le Grand. Hachete, 1962, p. 253—254, 258.
[81] Collection Genies et Prealites. Alexandre le Grand. Hachete, 1Θ62, стр. 259—261.
[82] Α. Ρagliaro. Alessandro Magno. Torino, 1960, p. 13.
[83] Там же, стр. 414.
[84] Marcello Fortina. Alessandro Magno l'ellenismo. in Nuove question di Storia antica. Milano, 1968, p. 224.
[85] B. Wheler. Alexander the Great. New Jork — London, 1901, p. 1.
[86] Там же, стр. 2.
[87] Там же, стр. 5.
[88] Там же, стр. 58.
[89] Там же, стр. 61—62.
[90] C. A. Robinson. Alexander the Great. New Jork, 1947, p. 18.
[91] C. A. Robinson. Alexander the Great. New Jork, 1947, стр. 6.
[92] Там же, стр. 20—21.
[93] Там же, стр. 20.
[94] A. J. Cutrules. A history of Alexander the Great. N. J., 1958, p. 165.
[95] Там же, стр. 212.
[96] Там же, стр. 328.
[97] A. J. Cutruies. Op. cit., p. 339—340. О том, что Александр был человеком щедрым и пытался верить справедливости и защищать закон, высказался и другой историк — С. Барр. (См.: String–fellow Barr. The Will of Zevs. A history of Greece lrom the origins of Hellenic culture to the death of Alexander., J. B. Lippincatt Company Philadelphia and New Jork, 1961, p. 401—402).
[98] A. J. Cutrules. Op. cit., p. 19.
[99] Там же, стр. 149.
[100] Там же, стр. 8.
[101] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I–II. Cambridge, 1948. В советской историографии Тарн подробно изучен Н. А. Зенкиной. Ее кандидатская диссертация «Критика исторической концепции Тарна» (1972), написанная под нашим руководством, рассматривает идейный и творческий путь английского историка.
[102] W. Tarn. Op. cit., vol. I, p. 123.
[103] Там же, стр. 124.
[104] W. Tarn. Op. cit., — vol. I, p. 125.
[105] Там же, стр. 141—142.
[106] Там же, стр. 145.
[107] Там же, стр. 147—148.
[108] См. А. С. Шофман. История античной Македонии, ч. II. Казань, Изд–во КГУ, 1963, стр. 39—42.
[109] М. Н. Ботвинник. Новые работы буржуазных историков об Александре Македонском. — ВДИ, 1952, № 1, стр. 176.
[110] A. R. Burn. Alexander the Great and the hellenistic Empiria. London, 1947, p. 274. Ср.: Harold Lamb. Alexander of Macedon. Garden City, New Jork, 1950, p. 381.
[111] Ar. J. Toynbee. Hellenism. The History of a civilisation. London, 1959, p. 117.
[112] André Βοnnard. La civilisation grecque. Lausanne, 1959, p. 158, 161, 181—182.
[113] André Bonnard. Op. cit., p. 189—190.
[114] См. Jοzef Modzejewsku. Alexander Makedonsku. Warzawa, 1961.
[115] Там же, стр. 15.
[116] Там же, стр. 16, 18.
[117] См. Jozef Modzejewsku. Alexander Makedonsku. Warsawa, 1961, стр. 266.
[118] Там же, стр. 267.
[119] Там же, стр. 275—276.
[120] См. А. С. Шофман. Александр Македонский и его время. Послесловие к кн.: Л. Ф. Воронкова. В глуби веков. М., 1973, стр. 381.
[121] В. А. Дьяков. Методология истории в прошлом и настоящем. М., 1974, стр. 76, сл.
[122] В советской историографии имеются три научно–популярных работы по этой тематике (С. А. Жебелев. Александр Великий, 1922; С. И. Ковалев. Александр Македонский, 1937; И. Резников. Александр Македонский, 1940), одна работа филологического содержания (Е. А. Костюхин. Алексин до Македонский в литературной и Фольклорной традиции. М., 1972), а также некоторые статьи С. И. Ковалева, А. Б. Рановича, К. М. Тревер, К. К. Зельина и др., в которых рассматриваются лишь отдельные сюжеты этой проблемы (см. примечания в тексте нашей монографии).

Часть первая. ВОСТОЧНЫЕ ПОХОДЫ

Глава первая. ЗАВОЕВАНИЕ МАЛОЙ АЗИИ И СТРАН ВОСТОЧНОГО СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ

Исторические предпосылки восточных походов коренятся в глубинных социально-экономических и политических процессах, которые имели место в середине IV в. до н. э. на огромной территории Македонии, Греции и Персии при последних Ахеменидах [1].
В течение четверти века до восточных походов в македонском обществе произошли существенные социально-экономические и политические изменения, связанные с завершением длительного процесса сложения Македонского государства на территории всей страны. Прежде всего, в это время имели место важные преобразования в военком деле, которые привели к созданию знаменитой македонской фаланги - единой профессиональной армии, способствовавшей политическому объединению страны, уничтожению самостоятельных племенных центров, укреплению боевой мощи молодого военно-рабовладельческого Македонского государства. Немаловажное значение в этом процессе имело установление единой монетной системы, что стало возможным после овладения Филиппом II различными районами месторождений благородных металлов. Расцвет монетного дела в известной мере помог укрепить экономическое и политическое влияние Македонского государства далеко за пределами самой страны. В этом отношении Македония выступила достойной соперницей не только Персии, но и греческих государств, в первую очередь Афин.
Все реформы, проведенные в Македонии в середине IV в. до н. э., отражали стремление господствующего класса укрепить свою власть, упрочить свои экономические и политические позиции, расширить свои внешнеполитические акции на весь греческий мир. Македонское государство стало на путь завоеваний, объектом которых оказались ближайшие соседи Македонии, прежде всего, греческие государства. Последние в то время переживали глубокие социально-экономические изменения, приведшие к ломке устоев классической полисной системы. Многочисленные войны разрушали хозяйственные устои. Резко сократился приток рабов. Концентрация земельных владений в руках небольшой группы богатых привела к разорению сельского населения, а это в свою очередь подрывало военную мощь государства. Последнее нуждалось в денежных средствах. Обращение к чрезвычайному военному налогу - эйсфоре - вызывало недовольство налогоплательщиков. Богатые граждане стремились уклониться от финансовых повинностей, возлагавшихся на них государством. А те, которые могли их выполнить, не являлись полноправными гражданами полиса. Замкнутость полисной организации, исключительные права полноправных граждан в сравнении со свободным негражданским населением (метеки, вольноотпущенники), удельный вес которого в важнейших отраслях экономической жизни неизмеримо вырос, пришли в противоречие, в первую очередь, с новыми условиями хозяйствования. Развитие товарно-денежных отношений, межгосударственных экономических связей и изменения в имущественном положении, социальном составе и политических позициях как гражданского, так и свободного негражданского населения разлагали замкнутый мир греческих полисов. Рост производительных сил требовал более широкой формы, чем полис, и более широкого рынка, чем существующий.
Особенно остро кризисные явления выступали в сфере политической и социальной жизни полиса. Обострились социальные конфликты между различными слоями гражданского населения, между имущими и неимущими. В ряде полисов дело доходило до открытых вооруженных столкновений борющихся групп, кровавых расправ победителей с побежденными, казней и массовых изгнаний с конфискацией имущества [2]. Полис перестал держать в повиновении растущую массу рабов и бедноты. К IV в. до н. э. он исчерпал все возможности дальнейшего развития.
В тех условиях выход из кризисной ситуации мог быть только в новых завоеваниях, которые дали бы рабов, богатства, новые земли, рынки. Поэтому богатые греческие рабовладельцы сами призывали македонского царя возглавить этот поход на Восток.
Покорив за короткий срок ослабевшую Грецию, Филипп II решил объединить усилия своей страны с усилиями побежденной им Греции и начать поход против Персидского государства, считавшегося в то время колоссом на глиняных ногах. Пестрое в этническом, экономическом и социальном отношениях, оно с каждым днем слабело от внутренних восстаний, которые поднимали покоренные народы. Завоевание Персии казалось в этих условиях вполне реальным делом. Оно предвещало легкую наживу и большие богатства.
Таким образом, греко-македонское выступление в Азию было подготовлено всем ходом общественного развития рабовладельческих государств того времени. Это развитие объективно подготовило почву, на которой мог выступить Александр Македонский, чтобы осуществить свои честолюбивые замыслы.


[1] В данной работе мы не ставим себе целью дать обстоятельную характеристику предпосылкам восточной экспансии. Этот вопрос получил в исторической литературе, в том числе и в наших работах, довольно полное освещение. См.: J. Kaerst. Geschichte des Hellenistischen Zeitalters. Leipzig, 1901 ; P. Cloche. Un Fondateur d'empire Philippe II, Roi de Macedoine, 1955; А. С. Шофман. История античной Македонии, ч. I. Казань, Изд–во КГУ, 1960, стр. 179—208; он же. Персия до восточных походов Александра Македонского. (Итоговая научная конференция КГУ за 1963 г. Казань, 1964, стр. 28—31); он же. Роль Исократа в идеологической подготовке восточных походов Александра Македонского. — Там же, стр. 32—35; он же. Идеологическая подготовка восточных походов в греческой историографии, литературе и публицистике. — «Вопросы историографии всеобщей истории», вып. II. Изд–во КГУ, 1967, стр. 123—127; Л. М. Глускина. Исследования по социально–экономическим отношениям в Аттике IV в. до н. э. Автореф. докт. дис. Л., 1968.
[2] См.: А. С. Шофман. История античной Македонии, ч. I. Казань, 1960, стр. 210; Л. М. Глускина. Исследования по социально–экономическим отношениям в Аттике IV в. до н. э. Автореф. докт. дис. Л., 1968, стр. 3, 27.

§ 1. Битва при Гранике. Малоазийский поход (334-333 гг. до н. э.)

Поход на Восток Александр начал весной 334 г. до н. э. после того, как завершил усмирение своих северных соседей и мятежных греческих государств. Его армия двинулась вдоль северного побережья Эгейского моря по направлению к Геллеспонту, через который он намеревался совершить свой мгновенный переход из Европы в Азию. Его флот должен был достичь города Сеста и быть готовым конвоировать армию через пролив. Когда через 20 дней после ухода из Македонии армия достигла Сеста, флот уже был там и ожидал ее прибытия [3].
Греко-македонская армия переправилась через Геллеспонт беспрепятственно [4]. Эта удачная высадка в Азии означала для войска Александра успешное преодоление большой трудности и серьезной опасности. Она укрепила у македонян уверенность в успехе. Армия противника, хотя и имела значительные военные силы и господствовала на море, не предпринимала никаких действенных мер, чтобы помешать этому.
Немецкий историк Керст считает, что в этом случае действовала слепая вера персидского царя в свои силы, в превосходство средств. Сказался также и тот недостаток решительности и предусмотрительности, который проявлялся со стороны персов в течение всего завоевательного похода Александра [5]. В самих источниках мы найдем более определенный ответ на эту непонятную бездеятельность персов. Арриан объясняет такое положение недальновидной политикой персидских сатрапов, которые одновременно являлись и военачальниками персов. На военном совете их главнокомандующий родосец Мемнон предложил не вступать в сражение с македонянами, а отступать, вытаптывая подножный корм конницей, жечь урожай и не щадить даже своих городов. При таких условиях Александр не сможет продвигаться вперед. Мемнон считал такую позицию правильной потому, что македонская пехота значительно сильнее персидской и что сам Александр находится при войске, а Дария тут нет. Против этого плана резко выступили Арсит, Гиппарх и Фригин. Выражая общее мнение сатрапов, Арсит сказал, что не допустит, чтобы у его подданных сгорел хоть один дом. Персы стали ка его сторону. Они подозревали, что греческий наемник Мемнон хочет сознательно затянуть войну[6]. Диодор приводит и некоторые другие подробности плана Мемнона. Последний, "известный своей воинской мудростью", предлагал не только не вступать в сражения и, опустошая страну, не давать македонянам идти вперед, но и переправить в Македонию морские и пешие силы персов и перенести военные действия в Европу[7]. Если Арриан сообщает только первую оборонительную часть плана Мемнона, то Диодор говорит о его наступательной части. При объединении этих двух вполне возможных версий Арриана и Диодора план Мемнона соединял эффективную оборону с активным наступлением. Его осуществление означало бы большую опасность для Александра, что подтвердили последующие мероприятия персидского главнокомандующего в районе Эгейского моря. Керст, однако, сомневается в реальности этого плана, так как трудно было нарушить снабжение врага в стране, в которой персидское господство было вражеским. Кроме того, этот план требовал большого единства, уверенности и решительности, которые отсутствовали тогда в лагере великого царя[8].
Характерно, что Арриан, излагая план Мемнона, не дает этому плану никакой оценки. Диодор же, наоборот, совершенно определенно указывает, что советы Мемнона были превосходны, хотя они и не убедили персидских военачальников, которые сочли эти советы недостойными душевного величия персов [9]. Сатрапы полагались на силу персидской конницы, значение которой в плане Мемнона мало подчеркивалось. Этим, с одной стороны, возбуждалась личная ревность к вождю эллинских наемников, находившемуся в доверии персидского царя, с другой - было оскорблено чувство собственного достоинства руководителей персидской конницы. Поэтому решение вступить в бой возобладало. Собрав отовсюду войска, значительно превосходившие силы македонян, персы разбили лагерь у реки Граник, чтобы здесь дать немедленное решительное сражение македонской армии [10]. Половинчатый план войны, продиктованный местными интересами сатрапов Малой Азии, вскоре обнаружил свою несостоятельность.
У реки Граник в мае 334 г. до н. э. произошло первое столкновение Александра с персидским войском. В античных источниках эта битва получила довольно подробное отражение. Описание ее отсутствует только у Курция Руфа, так как две первые книги его сочинений, в которых находились эти материалы, потеряны. В тех источниках, где они имеются, существуют расхождения, которые мешают выяснить истинный ход сражения, с полной ясностью представить действительную его тактическую картину.
Самое подробное описание битвы при Гранике мы находим у Арриана. В этом описании показаны подготовка к сражению, роль разведки, действия противников во время сражения, роль конницы и причины победы македонского оружия.
Согласно Арриану, Александр подошел к реке Граник в боевом строю: он построил гоплитов двойной фалангой, всадников поместил с флангов, обозу велел двигаться сзади. Разведка под командованием Гегелоха доставляла нужные сведения. В частности, она сообщила, что за Граником стоят персы, готовые к бою [11]. Это сообщение заставило Александра выстроить свое войско в боевую готовность, несмотря на возражения опытного полководца Пармениона [12]. Последнему было поручено командование левым крылом, сам Александр пошел на правое, которым должен был быть нанесен главный удар. На этом крыле стояла тяжелая конница (гетайры), усиленная лучниками и копейщиками. На левом крыле была поставлена фессалийская и союзническая конница, в центре - фаланга тяжелой пехоты. Каждое подразделение боевого. порядка македонской армии имело свои самостоятельные задачи, которые должны были выполняться, согласно данным Арриана, под руководством 14 командиров[13]. Эти самостоятельные действия были объединены единым планом общего командования.
У персов было примерно 20 тыс. наемников и 20 тыс, конных и пеших лучников. Они заняли высокий правый берег реки Граник, выстроили свою конницу вдоль ее берега вытянутой линией. Пехоту поставили за всадниками. Против того места, где они увидели Александра, они усилили свое левое крыло конными отрядами [14].
В течение некоторого времени противники стояли спокойно на противоположных берегах реки, страшась предстоящей битвы. Персы, использовав естественные препятствия правого берега, пытались добиться тактических преимуществ и напасть на македонян, не давая им выйти из реки. Сражение начал Александр. Он послал вперед конных разведчиков вместе с авангардам. Сам же, приказав окружающим следовать за ним и вести себя достойно, под звуки труб и воинственных криков вошел в реку, все время держа строй наискосок течению, чтобы персы не могли напасть на него сбоку, когда он будет выходить из реки [15].
Первые попытки авангарда македонской армии форсировать реку не имели успеха. Персы сверху бросились на передовые отряды Аминты и Сократа, подошедшие к берегу: одни метали дротики и копья в реку с прибрежных высот, другие же, кто стоял внизу, вбегали в самую воду. Всадники смешались: одни стремились выйти на берег, другие им мешали; персы кидали множество дротиков, македоняне сражались копьями. Персы здесь превосходили македонян численностью, у них было преимущество и в позиции. Они занимали береговые высоты, в то время как македоняне должны были отражать натиск врага, стоя в реке. Кроме того, здесь была выстроена лучшая часть персидской конницы, и вместе с ней сражался Мемнон со своими сыновьями. В этой первой схватке большинство македонян, участвовавших в ней, было изрублено. Видя гибель своего авангарда, Александр повел в бой правое крыло войска, бросившись на персов туда, где сбилась вся их конница и стояли их военачальники. В это время полки македонян один за другим -фаланга пехоты и левое крыло македонской армии- без особого труда перешли реку. Завязалась жестокая "битва. "Сражение было конное, - пишет Арриан, - но оно больше походило на сражение пехоты" [16]. Конь бросался на коня, человек схватывался с человеком; македоняне стремились совсем оттеснить персов от берега и прогнать их на равнину; персы - помешать им выйти и столкнуть обратно в реку. Однако здесь сказалось преимущество македонян; их военный опыт и лучшее вооружение принесли им желанную победу. Персы, поражаемые отовсюду в лицо копьями, были отброшены легковооруженной македонской пехотой, перемешанной с конницей. Вскоре дрогнул центр персидской линии, конница на обоих флангах была прорвана, и началось повальное бегство. Погибло около тысячи персидских всадников. Наемная пехота персов, стоявшая во второй линии на высоте, охваченная ужасом перед неожиданностью, бездействовала и не поддержала первую линию. Александр повел на этих наемников пехоту, а всадникам своим приказал напасть на них со всех сторон. Они почти все были перебиты; никому не удалось беж-ать, спаслись только те, кто спрятался среди трупов; из 20 тыс. наемников в плен было взято около 2 тыс. человек [17]. В этом сражении погиб цвет персидского командования, среди которого было 4 близких родственника персидского царя Дария (его сын, зять, шурин и внук Артарксеркса), 2 важных представителя его администрации. Арсит, ярый противник Мемнона на военном совете в начале войны, с поля битвы бежал во Фракию, где он покончил с собой, потому что персы считали его виновником своего тогдашнего поражения.
У македонян пало 25 "друзей", погибших в первой схватке; остальных всадников пало больше 60, а пехотинцев около 30 человек [18].
Арриан говорит об исключительной роли в этом сражении Александра, который показал как храбрость и решительность, так и заботу о своих погибших воинах. Во время битвы у него сломалось копье; он попросил другое у Ареты, но и у того копье было сломано, и он лихо дрался с оставшейся половинкой. Один из "друзей" царя, коринфянин Демарат, отдал ему свое копье. Александр взял его и им поразил Мифридата, зятя Дария. В это время персу Ресаку удалось ударить Александра по голове кинжалом, разрубить его шлем; Александр сбросил его на землю, копьем поразив в грудь. Когда Спифридат замахнулся сзади кинжалом на обнаженную голову Александра, Клит, сын Дропида, опередил его и отсек ему от самого плеча руку вместе с кинжалом [19].
После битвы Александр проявил большую заботу о раненых; сам обошел всех, осмотрел раны, расспросил, при каких обстоятельствах кто был ранен, каждому давал возможность и рассказать о том, что он сделал, и похвастаться. Погибших воинов он похоронил с оружием и воинскими почестями; их родители и дети были освобождены от поземельных, имущественных и прочих налогов, а также от обязательных работ. Медные статуи героев были, по приказу Александра, сделаны Лисиппом и установлены в храме[20].
Идеализируя своего героя, Арриан приписывает его гению причину победы у реки Граник. В целом близок к изложению Арриана Диодор. В отличие от первого, который главным образом обращает внимание на поведение в бою войск Александра, второй раскрывает нам и мужественное поведение персов, которые выстроили против македонского войска большую конницу. Они рассчитывали, что именно она должна решить исход сражения[21]. На левом крыле со своими всадниками стояли родосец Мемнон и сатрап Арсамен, за ними выстроил своих конников, пафлагонцев Ионии, Спифробат. На правом крыле стояли тысячи медов, 4 тыс. всадников, из которых половина бактрийцев. В центре находились всадники из других племен; было их много числом, пишет Диодор, и воины были они отборные. Всего имелось больше 10 тыс. всадников. Что касается пехоты, которая стояла в арьергарде и фактически в битве не участвовала, то она насчитывала не менее 100 тыс. человек.
У Арриана нет упоминания о роли Пармениона в данном сражении. Он ограничивает свой интерес борьбой Александра. И известия о нем кажутся несколько приукрашенными. Возможно, уже здесь начинает проявляться официальная александровская тенденция, которую разделял Арриан, стремящийся принизить значение Пармениона. Диодор же определенно указывает, что фессалийская конница, стоявшая под командой Пармениона на левом крыле, мужественно встретила натиск отряда, выстроенного против нее [22]. Фессалийские всадники великолепно маневрировали и отлично сражались [23].
Диодор подчеркивает мужество персов, ярость которых наталкивалась на такое же мужество македонян [24]. Зять Дария с большим конным отрядом сумел прорвать македонский строй, а 40 человек его родственников, отличавшиеся мужеством и храбростью, обрушились на противника [25]. Но преодолеть упорство его не смогли. Когда погибло много начальников и все персидское войско было разбито, оставшиеся воины обратились в бегство. После бегства конницы вступила в сражение пехота, но ее роль в нем была крайне незначительна. Потрясенная бегством конницы, она пала духом и вскоре последовала ее примеру.
Точка зрения обоих историков совпадает при определении роли Александра как полководца. Он был единогласно признан первым храбрецом и сочтен главным виновником всей победы[26]. Во время битвы он первый поскакал на персов и в схватке с врагами перебил многих[27]. Его единоборство с зятем царя, сатрапом Ионии Спифробатом, стремление брата последнего Ресака рассечь кинжалом голову Александра и спасение его Клитом отражены у Диодора так же, как у Арриана; у первого этот эпизод несколько больше драматизирован[28]. Диодор подтверждает, что после сражения царь устроил великолепные похороны погибшим. В этом акте автор видит не столько благородство Александра, сколько его продуманный расчет, что такие почести сделают его солдат еще неустрашимее [29].
Некоторые иные подробности сражения у реки Граник сообщает нам Плутарх. Он указывает, что большинство македонских воинов испугалось глубокой реки и обрывистого крутого берега, на который надо выходить сражаясь. Но Александр, пренебрегая сонетом Пармениона, с 13 конными отрядами под вражескими стрелами кинулся в поток, который уносил и заливал его солдат. Казалось, пишет Плутарх, их ведет безумец, а не вождь, разумный и осмотрительный. С трудом преодолев переправу, мокрый и грязный, он сразу же вынужден был вступить в бой, несмотря на беспорядок в рядах своего войска. Противники схватились один на один; конница бросилась на конницу, сражались копьями, а когда они сломались, стали рубиться мечами. Македонская фаланга переправилась в тот "момент, когда конница очутилась в опасном и трудном положении.
Плутарх указывает, что сопротивление персов оказалось слабым и недолгим. Вскоре их войско, за исключением греческих наемников, обратилось в бегство. Что касается последних, то они, выстроившись возле какого-то холма, хотели сдаться Александру на честное слово, но Александр, движимый гневом, первый напал на них. Потеряв всякую надежду, они мужественно отстаивали свою жизнь, поэтому на этом месте больше всего оказалось раненых и убитых.
Некоторые разночтения имеются у Плутарха и относительно поединка Александра с двумя полководцами: Ресаком и Спифридатом. Здесь роли этих полководцев перепутаны; Александр в рукопашной схватке боролся с первым, а второй, который ударил Александра персидским мечом по шлему и стремился убить его новым ударом, был пронзен копьем Клята насквозь. Под мечом Александра пал и Ресак[30].
Основные расхождения в источниках касаются количества войск, главным образом пехоты, количества погибших в битве и роли в ней пехоты. Если Диодор говорит, что персидская армия состояла из 110 тыс. человек, в числе которых было только 10 тыс. всадников, то Арриан, напротив, говорит, что македоняне далеко превосходили персов численностью пехоты. Он не называет вообще общего количества войск, ограничиваясь указанием, что у персов было 20 тыс. греческих наемников и 20 тыс. всадников. А где же персидская пехота? Арриан о ней ничего не говорит. Эти противоречивые численные данные затрудняют выяснение соотношения сил накануне битвы. Не совсем ясно в источниках участие персидской пехоты. Данные Юстина (XI, 6, 11) об этом бессмысленны: они противоречат определенным высказываниям Арриана (I, 14, 4), которые, в свою очередь, не согласуются с данньши Диодора (XVII, 19, 5). То, что Арриан сообщает об эллинских наемниках, у Диодора относится к персидской пехоте.
Противоречивы и указания относительно потерь сторон. Только Плутарх и Арриан говорят о потерях македонян. Первый, ссылаясь на Аристобула, говорит, что убитых македонян было 34 человека, в том числе 9 пехотинцев; второй - 85 всадников и 30 пехотинцев. Если данные последнего, особенно касающиеся числа убитых всадников, могут быть подтверждены рассказами о ходе самого сражения и месте конницы в нем, то цифры Аристобула маловероятны и вызывают сомнение. Не согласуются сведения о потерях персов. По Диодору у них погибло пехотинцев больше 10 тыс., всадников - не меньше 2 тыс., в плен взято больше 20 тыс. человек. У Плутарха погибло пехотинцев 20 тыс., всадников - 2,5 тыс.
Исчерпывающий марксистский анализ битвы при Графике мы находим у Ф. Энгельса в его статьях "Армия", "Пехота", "Кавалерия", написанных для одного из лучших в то время научно-справочных изданий - "Новой американской энциклопедии". Он рассматривает это сражение в связи с общим состоянием военных сил противников, подчеркивая преимущество конницы перед другими родами войск, значение их тактики.
Учителями персидской регулярной конницы Ф. Энгельс считает греков Малой Азии, а также греческих наемников, служивших в армии персов. Значительная часть этой конницы, сражавшейся против Александра, была более или менее обучена регулярным действиям в сомкнутом строю. Однако она не могла сравниться с македонской, которая занимала в армии почетное место[31]. Она была новым родом войск, который должен был укрепить боеспособность приходившей в упадок тяжелой пехоты [32].
Хотя в сражении при Гранике армия Александра состояла из всех родов войск, но решающую роль сыграла конница. Персидская конница, построенная в одну линию, была расположена на дистанцию атаки от речных бродов. Она напала на головные части македонских колонн, поднимавшихся на берег, и опрокинула их прежде, чем они смогли развернуться, заставив их снова спуститься в реку. Этот маневр с полным успехом был несколько раз повторен прошв авангарда, которым командовал Птолемей, пока македонские тяжеловооруженные всадники не переправились через реку и не атаковали персов с фланга. Последним пришлось отступить ввиду отсутствия у них второй линии или резерва. В продолжительном бою они в конечном итоге были разгромлены.
Ф. Энгельс отдает должное тактике, примененной Мемноном в этом сражении, которая носила не столько азиатский характер, сколько греческий. Эта тактика дала полную возможность персидской коннице напасть врасплох на пехоту как раз в момент, когда она была максимально ослаблена, при переходе из одного тактического положения в другое. Поражение персов Ф. Энгельс объясняет отсутствием у них резервов и пассивной ролью азиатских греков [33]. Македонская же армия была регулярной, имела разнообразную тактику действий, хорошее вооружение, способное и опытное командование. По утверждению Ф. Энгельса, Александр был в числе полководцев, особенно предпочитавших атаку [34].
На основании тщательного изучения источников и основополагающих указаний Ф. Энгельса можно прийти к определенному выводу, что первое крупное столкновение противников завершилось блестящей победой Александра, показавшего в нем свои незаурядные полководческие способности [35]. Об этом говорят: наличие разведки, правильный выбор пункта атаки, построение боевого порядка армии и первые в истории военного искусства приемы ее маневрирования, хорошее взаимодействие родов войск.
Победа на реке Граник была не только крупным военным успехом македонян, но и важным политическим мероприятием. Сокрушив аилы персов, они уничтожили или, по крайней мере, ослабили средства дальнейшего их сопротивления в Малой Азии. Персидский флот был отрезан от гавани и берега, откуда он мог нанести удары по наступающей македонской армии; остальные военные силы персов, состоявшие частью из персидских, а большей частью из греческих наемных отрядов, не были отмобилизованы и, рассеянные по отдельным гарнизонам, не представляли непосредственной опасности. Победа при Гранике открывала Александру путь в Малую Азию, прибрежные районы которой были усеяны греческими городами, признанными как владения персидского царя миром 387-386 гг. и декретом, принятым в 378-377 гг. вторым Афинским союзом.
Широко рекламируя демагогический лозунг освобождения малоазийских греков от гнета и унижения, которым полвека назад они подверглись из-за диктата персидского правительства, Александр использовал его в политических целях для завоевания симпатий у населения городов Малой Азии. Мероприятия Александра после битвы при Гранике со всей очевидностью это подчеркивают. Плутарх не без основания отмечает, что сражение при Гранике сразу произвело большой переворот в отношениях к Александру [36]. Важным результатом этого события было отпадение малоазийских эллинов от Персидского царства. Без всякого сопротивления сдались обе столицы персидских областей - Геллеспонтской Фригии и Лидии - Даскили и Сарды, которые являлись воротами к центральным малоазийским землям. Гарнизон первого покинул его раньше, чем туда прибыл Парменион [37]. Что касается второго, то его комендант Мифрий добровольно передал победителю город и казну[38]. Весьма примечательно, что Сарды, этот древний лидийский царский город, важнейший оплот могущества персов, пал не поднимая меча [39]. Это тем более поразительно, что Сарды имели полную возможность сопротивляться. В его кремле стоял персидский гарнизон, сам город был неприступен: он стоял на очень высоком, со всех сторон обрывистом месте и был окружен тройной стеной[40]. Арриан указывает, что Александр даровал лидийцам свободу и разрешил им жить по старинным законам [41]. Если нужно было специальное разрешение и право применять "старые законы", значит население Лидии было их лишено во время персидского господства. Ни один историк не говорит о конкретных выражениях свободы, которую пожаловал лидийцам Александр, как и об ограничениях ее при персидской власти. Указания П. Клоше о том, что они приобрели довольно ограниченные привилегии, выраженные получением части оккупированной зоны, управления финансами и духовной жизнью, в источниках не получают подтверждения[42]. Одно ясно: в отношении Александра к лидийцам мы видим уже первое доказательство той политики, предполагавшей обдуманный подход к местным жителям подчиненных земель, игру в покровительство местной религии и традиций, - которую позднее мы встретили особенно отчетливо в Египте и Вавилонии[43].
Из Лидии Александр пошел на Эфес, гарнизон которого, состоявший из греческих наемников, при известии о македонской победе на Гранике, оставил свои позиции и обратился в бегство. Александр прибыл в Эфес четыре дня спустя [44]. В этом крупном городе Ионии в то время шла жестокая борьба между олигархами и демократами. Первые правили городом еще во время битвы при Гранине. В период их правления вожди демократической партии были изгнаны, статуя Филиппа, воздвигнутая в храме Артемиды, была низвергнута, а сам храм предан разграблению[45]. Как только Александр занял Эфес, он сверг олигархию, основанную здесь с помощью персов и ставшую их оплотом, и восстановил демократию [46]. Представители последней, вновь вернувшись к власти, были охвачены жаждой мести своим политическим противникам, но Александр ограничивал свободу их действий. Не в его интересах было углублять и разжигать гражданскую войну в городах Ионии. Ему нужно было уничтожить персидскую ориентацию населения, ее приверженцев и вдохновителей, без чего невозможно было найти точку опоры в этих землях. Арриан это поведение Александра рассматривает с психологической точки зрения. Понимая, что демократы, если им дать волю, убьют вместе с виновными и невиновных, одних по злобе, других - из-за грабежа, Александр запретил разыскивать и наказывать изгнанных олигархов. По мнению Арриана, его поведение в Эфесе "заслуживает доброй славы" [47].
В Эфесе Александр принес жертву Артемиде и устроил в ее честь торжественное шествие всего войска, вооруженного и выстроенного как для сражения[48]. На пользу храма шла та подать, которую эфесцы раньше платили персидскому правительству[49]. Возможно, шла речь и о расходах на восстановление храма[50].
Будучи еще в Эфесе, Александр принял граждан Магнесии и Тралл, пришедших сдавать свои города. Для их оккупации он направил во главе с Парменионом 2500 пехотинцев-наемников, примерно столько же македонян и около 200 всадников- $1друзей" [51]. В это же время он направил столько же войск в эллинские города Ионии и Эллады, которые еще находились под властью персов. Всюду Александр приказал уничтожать олигархию, восстанавливать демократическое правление, разрешать всем жить по их законам, освобождать их от прежней персидской подати[52]. Восстановление демократии, как правильно указывал А. Б. Ранович, диктовалось в первую очередь не демократическими убеждениями Александра, а военными соображениями, мы бы добавили: военно-политическими соображениями. Тираны и олигархи держали сторону персов, поэтому на них опереться было невозможно [53]. Однако источники не говорят о том, в какой мере этот приказ был проведен в жизнь, был ли он проведен вообще или дело ограничилось обещаниями. Но в результате такой политики антиперсидское движение охватило все побережье до юга и перебросилось с материка на острова Эгейского моря. Из труда Арриана и некоторых эпиграфических памятников можно заключить, что сторону Александра приняли Тенедос, города на острове Лесбос, прежде всего, Мити лена, .может быть, и Хиос[54].
Начиная с Дройзена, в буржуазной науке очень широко трактуется та свобода, которую греческим городам Малой Азии предоставил Александр. По выражению Дройзена, он им возвратил "свет и воздух"[55]. В советской науке А. Б. Ранович показал, что слово Ελευθερία во времена Александра означало только свободу от долгов и не включало в себя государственный суверенитет. Это видно хотя бы из Приенской надписи 334 г. до н. э. и надписи из Хиоса 332 г. до н. э. В период диадохов это слово вообще теряет всякую связь с понятием государственной независимости и суверенитета.
Подвергнув тщательному критическому анализу самые разнообразные источники, как нарративные, так и эпиграфические и папирологические, советский историк приходит к интересным, оригинальным выводам.
Остро полемизируя с буржуазным американским историком Э. Бикерманом, А. Б. Ранович выдвигает интересную мысль о том, что Александр рассматривал "свободу" греческих городов с точки зрения нового мировоззрения своего времени, а именно: в эту эпоху задачей "эллинистических монархий было положить конец партикуляризму, ограниченности, раздробленности греческих полисов" [56].
В какое отношение вступали "освобожденные" эллины Малой Азии и соседних островов к Коринфскому союзу, от имени которого Александр начал войну с персами? Использовал ли он их присоединение для расширения этого союза и тем самым для дальнейшей пропаганды панэллинской идеи, или он имел намерение в освобожденных городах создать оплот для утверждения и укрепления своей собственной позиции в малоазийских землях, использовать их как опору своей власти против греков материка? Этот интересный вопрос был впервые поставлен Ю. Керстом [57]. Но ответить на этот вопрос оказывается довольно трудным. Нам очень мало знакома государственно-правовая организация малоазийских греков. Мы точно знаем, что некоторые города входили в Коринфский союз, но у нас нет никаких свидетельств о принадлежности к нему эллинских городов на азиатском материке [58].
Керст полагает, что островные греки, которые, по крайней мере, формально сохранили свой суверенитет по Анталкидовому миру, включались в Эллинский союз; напротив, малоазийские греки, бывшие подданные Персидского государства, вступали в особые отношения с Александром, как их "освободителем", и в особые союзы. Александр не хотел допускать в Азии власть Эллинского союза, поэтому ему противопоставил объединение малоазийских греков[59]. Такое маневрирование Александра было связано также и с тем, что далеко не все города Малой Азии переходили на его сторону. Такие крупные ее города, как Милет и Галикарнас, оказали ему сопротивление. Борьба за овладение этими городами представляет собой важную веху в военной истории восточных походов [60].
Вождь греческих наемников Гегесистрат, защищавший Милет, сначала, собирался сдать его Александру, но затем в надежде на поддержку со стороны персидских вооруженных сил, находящихся под командованием Мемнона, прежде всего персидского флота, пытался сохранить город для персов [61]. Это затрудняло положение Александра, но его выручил командующий эллинским флотом Никанор, который, опередив персов, на три дня раньше их пришел к Милету со своими 160 кораблями и бросил якорь у острова Лады, лежащего против милетского порта. В этой позиции он мог серьезно противодействовать персидским кораблям Мемнона. Персидские навархи, узнав об этом, бросили якорь у Микале, не осмеливаясь напасть на своих противников. Александр занял предместья города и разместил на острове Лады около 4 тыс. фракийцев и других наемников [62].
В это время милетяне сделали Александру предложение. От имени жителей города и наемников милетянин Главкипп пытался выговорить для Милета нейтральное положение: они просили снять осаду на условиях, что откроют свои ворота и гавани одинаково македонянам и персам [63]. Александр в резкой форме отклонил это предложение, приказал послу немедленно возвращаться домой и объявить тем, кто его послал, что с рассветом он начинает сражение за город. Он поставил у стен осадные машины, которыми разрушались стены, после чего через развалины и проломы повел свое войско на город. Персы у Ми-кале были прямыми свидетелями этого штурма, но ничем не могли помочь осажденным, потому что сами были блокированы в милетской гавани судами Никанора.
Диодор, в отличие от Арриана, говорит о трудной победе Александра. Сначала его ежедневные приступы и атаки легко отбивались со стен осажденными; в городе собралось много войска, хорошо вооруженного. Лишь тогда, когда машины стали разбивать стены, а македоняне ринулись в город через проломы и началась также осада с моря, защитники города, уступая силе, обратились в бегство [64].
Под натиском македонских войск часть милетян и наемников бросилась в море и доплыла до маленького безымянного островка на своих щитах; другие пытались на лодках ускользнуть от македонских триер, но были застигнуты у входа в гавань; большинство же погибло в самом городе [65].
В описании этого события Арриан не может обойтись без моментов идеализации Александра. Он показывает его благородство при взятии города и обнаружении беглецов на острове, готовых стоять на смерть. Его охватила жалость к этим людям, он предложил им мир на условии, что они пойдут к нему на службу. Уцелевших милетян он отпустил и даровал им свободу[66]. Диодор подтверждает, что Александр с ними обошелся человеколюбиво, но не раскрывает, что именно в это понятие включается. Зато определенно говорит о том, что всех остальных он обратил в рабство [67].
В это время персидский флот делал безуспешные попытки вызвать эллинские корабли на сражение и уничтожить их своей численностью. Они сторожили милетскую гавань, не подпуская туда персов. Одновременно к Микале Александром был послан Филота со всадниками и тремя пехотными полками, чтобы не допустить высадку персидских кораблей. Персы попали в положение осажденных и вследствие недостатка воды и припасов должны были отплыть на Самос[68]. При новой попытке вызвать в море корабли Александра, пять подплывавших к ним персидских триер подверглись атаке противника и вместе с остальным персидским флотом, ничего не добившись, отплыли из-под Милета [69].
После Милета Александру предстояло решить еще одну важную военную задачу на побережье Малой Азии. Дело касалось К арии, столица которой Галикарнас могла стать новым бастионом на пути дальнейшего продвижения македонских войск. Это был самый большой из городов Карии с превосходными крепостями[70]. В городе находились остатки армии, разбитой при Гранике; там также было много наемников во главе с афинянином Эбиальтом, изгнанным с родины Александром осенью 335 г. Сам город вследствие своего природного расположения был хорошо укреплен; наконец, порт Галикарнаса, защищенный прочными стенами и двумя цитаделями, прикрывали корабли Мемнона, которым не удалось спасти Милет. Персидские вооруженные силы находились под командованием карийского сатрапа Оронтабата и особенно Мемнона, которому Дарий теперь передал верховное командование на всем побережье Средиземного моря[71].
Александр оказался перед необходимостью приготовиться к тяжелой и продолжительной осаде. Вместе с тем ему нужно было решить еще и запутанные политические и династические вопросы, которые в Карий к тому времени приобрели особую остроту.
Правительница Карии Ада в 343 г. унаследовала страну от своего брата и мужа Идрия, второго сына карийского царя Гекатемна [72]. Но ее младший брат Пиксадор лишил ее власти в свою пользу. После его смерти управление перешло к его зятю Оронтабату. Ада удержалась лишь в единственном городе Алинде. Когда Александр вторгся в Карию, она вышла ему навстречу, добровольно сдала ему этот город и назвала его сыном. Он оставил ей город, принял управление и, когда завладел остальной Карией, вручил ей правление всей страной [73]. Так Александр стал называться сыном царицы, один из братьев и предшественников которой Мавcол то поддерживал, то порабощал союзников Афин, а другой брат Идрий помогал персидскому царю подавлять мятежных киприотов.
Установившиеся новые отношения с Адой облегчили македонскому царю захват Карии. Диодор прямо говорит, что благодеяние, оказанное Александром Аде, расположило к нему карийцев [74]. Заключив с ней соглашение, он стал готовиться к захвату Галикарнаса.
В источниках это событие наиболее полное отражение получило у Арриана и Диодора. Арриан сообщает, что в первый день, когда Александр подошел к стенам города, на него устремились персидские воины со стрелами и дротиками, но они без труда были отброшены и загнаны обратно в город[75]. Несколько дней спустя Александр тщательно осматривал стены города в поисках удобного места для начала приступа. Он надеялся стремительно овладеть соседним городом Миндом, жители которого обещали ему вручить город, если он подойдет незаметно ночью. На эту операцию он возлагал большие надежды, так как надеялся, что захват Минда станет ему "великой подмогой" при осаде Галикарнаса. Но расчеты его не оправдались. Жители Минда своего обещания не выполнили, а Александр, надеясь на их измену, не взял с собой ни машин, ни лестниц. Он вынужден был подвести македонскую фалангу, которой приказал подорвать стену. Македоняне свалили одну башню, но она упала, не проломив стены. В лице горожан Минда он встретил энергичных защитников города; с моря к ним направлялась помощь из Галикарнаса. План молниеносного захвата Минда сорвался. Александр, не добившись цели, повернул обратно и занялся осадой Галикарнаса [76]. Осада оказалась тяжелой. Прежде всего, надо было засыпать огромный ров, опоясывавший город, чтобы приблизить к нему осадные машины и приспособления. Когда эта задача была решена, осажденные сделали ночную вылазку, чтобы сжечь эти осадные сооружения. Но эта вылазка не принесла успеха. С персидской стороны в ней погибло 170 человек; у Александра - 16 и ранено 300 человек[77]. Вылазка с этой целью вскоре повторилась, в результате чего часть защитных сооружений сгорела [78]. Неоднократно подводились машины к стенам; с башен машин метали стрелы и выпускали огромные камни, от которых осажденные ловко увертывались; со своей стороны последние бросали в машины факелы и разные горючие вещества, чтобы вызвать пожар. Много людей вышло из города и храбро сражалось в рукопашной схватке с македонянами, погибая в борьбе[79]. Вышедших из города через тройные ворота македоняне обратили в бегство; во время отступления многие из них погибли, падая в ров, будучи растоптанными своими или пораженными сверху воинами Александра. Самая большая резня произошла у самых ворот, которые были закрыты раньше времени, отрезав возвращение своим защитникам. Они были перебиты у самых стен. Осажденные потеряли до тысячи людей; Александр - около 40 человек[80]. Арриан говорит, что еще одно небольшое усилие -и город должен был пасть, но Александр скомандовал отбой; он хотел сохранить Галикарнас и ожидал от галикарнасцев дружеских предложений[81].
После многократных попыток отрезать атаки македонского войска и свести на нет действие вражеских машин персидские военачальники убедились в том, что при создавшемся положении они не в состоянии больше защищать уже сильно поврежденные стены, и сами стали поджигать город, чтобы он не достался врагу[82]. Александр приказал убивать поджигателей, а взяв город, сравнял его с землей [83]. Здесь и в остальной Карии он оставил 3 тыс. пехотинцев из наемников и около 200 всадников под начальством Птолемея [84].
В рассказе Диодора, вероятно, содержатся сведения, идущие из лагеря эллинских наемников. В этом рассказе борьба за Галикарнае изображена как сложная драматическая эпопея, в которой обе стороны проявили ожесточение и неуступчивость. Александр вел осаду деятельным и устрашающим образом [85]. Сначала он посылал войска на один приступ за другим и целый день проводил в сражении; затем начал усиленно таранами бить по башням и стенам; за этим этапом следовали рукопашные бон в городе[86]. Мемнон отражал атаки, поджигал машины, организовывал рукопашные схватки и вместе с другими военачальниками сражался в первых рядах[87]. Македоняне, пишет Диодор, значительно превосходили врага храбростью; преимущество персов состояло в их числе и подготовленности [88].
Дальше Диодор излагает эпизод, которого нет у Арриана и который подчеркивает его происхождение из информации эллинских наемников. Этот эпизод показывает роль последних в решительных сражениях за Галикарнас. Предводитель наемников Эфиальт- мужественный и физически сильный - потребовал на военном совете, чтобы разрешили наемникам со своими начальниками первыми напасть на врага. Это требование было удовлетворено Мемноном. Из наемников Эфиальт отобрал 2 тыс. лучших воинов, разделил их на две половины, одной вручил зажженные факелы, другую выстроил в боевом порядке и внезапно велел распахнуть ворота. Вскоре вспыхнул огромный пожар, в результате которого были подожжены осадные. машины. В это время Эфиальт обрушился на македонян, сам показывая чудеса храбрости. Александр бросил против него самые отборные войска, отличавшиеся своей исключительной храбростью. Завязалась великая битва [89]. Македоняне не дали огню распространиться, но воины Эфиальта одержали в сражении верх. Многие македоняне пали от стрел, остальные вынуждены были отступить. Александр оказался в большом затруднении[90]. Спасли ему положение македонские ветераны.
Диодор утверждает, что перевес уже оказывался на стороне галикарнасцев, когда македонские ветераны остановили неприятеля, считавшего себя победителем [91]. В этой схватке погиб Эфиальт, а многие его воины бежали в город. В этих условиях Мемнон со своими военачальниками и сатрапам, и решил покинуть город, оставив в крепости сильный и хорошо вооруженный гарнизон под командованием Оронтабата, а самим вместе с главными силами и своими сокровищами отправиться на Кос[92]. Александр разрушил город и оставил только один отряд для осады крепостей. От Арриана мы узнаем, что несколько позднее гарнизон, охранявший галикарнасский акрополь и удерживавший под своей властью окрестности, был разбит в большом сражении с отрядами Александра под руководством Птолемея и Асандра [93].
Хотя в описаниях Арриана и Диодора имеются явные расхождения, свидетельствующие о том, что они следовали разным историческим традициям, но их объединяет общий вывод, заключающийся в том, что борьба за Галикарнас представляет собой важный этап в осадном искусстве Александра, что эта борьба требовала необыкновенных усилий и мужества македонских войск вследствие малодоступной местности, сильных укреплений и упорной обороны, что она была весьма кровопролитной и тяжелой. С захватом Галикарнаса пал важнейший центр сопротивления в Малой Азии.
Таким образом, осенью 334 г. до н. э. был уничтожен крупный город, который являлся выдающимся памятником эллинского искусства.
После покорения некоторых пунктов и островов весною 333 г. до н. э. в этом районе установилось македонское преобладание. Этим закончился первый этап завоевания Малой Азии -покорение ее приморских областей, и начался второй этап - покорение ее внутренних областей. До этого в течение зимы 334-333 гг. до н. э.Александр поставил себе задачу захватить юго-запад полуострова, чтобы пересечь связи флота Мемнона со значительными силами персидского царя, которые он постоянно имел в Малой Азии. Эта задача была выполнена.
После завоевания Галикарнаса Александр отослал часть своего войска, состоящую из фессалийской конницы, союзнических отрядов и всего обоза, во главе с Парменионом в Сарды и приказал покорить оттуда Фригию [94]. Сам же он решил оккупировать области Ликии и Памфилии и тем самым помешать вражескому флоту использовать малоазийское побережье как базу военных действий [95]. С другой стороны, им руководило стремление к возможно более основательному и широкому захвату вражеской территории, на которой он желал установить свою собственную власть [96].
Согласно апологетической традиции македонское войско в Ликии не встретило какого-либо достойного сопротивления. Прежде всего, покорилось около 30 городов и местечек долины Ксанфа [97]. После этого, в разгар зимы Александр проник во внутреннее нагорье, в область Милиада, где ему одновременно сдалось большинство остальных ликийсиих городов и прежде всего греческий город - родосская колония Фаселида. Послы ее увенчали Александра золотым венком и просили у него дружбы. С такой же просьбой обратились к нему и другие жители Нижней Ликии. Александр удовлетворил их просьбу. Он прибыл ненадолго в Фаселиду и помог ее укрепить от набегов соседних горных племен [98].
Из Фаселиды Александр направился в Памфилию. Часть своего войска через горы он послал к Перге - ее главному городу. Дорогу, которая была длинна и тяжела, прокладывали фракийцы [99]. Перга почти тут же покорилась. Затем Александр пошел к Сиде - к городу, расположенному на границе с Памфилией, жители которого считали себя переселенцами из Кум [100]. По дороге он встретил послов из города Аспенда, который считался аргосской колонией. Послы заявили, что они подчинились бы ему при условии, что будут избавлены от военного гарнизона. Если их условие будет принято, они обещали внести 50 талантов и отдать коней, предназначавшихся как дань персам. Александр согласился на это условие. Но когда его посланцы пришли за выполнением этих условий, перед ними заперли ворота. Александр, занятый тогда осадой крепости Силион, вынужден был приостановить эту операцию и, вернувшись назад, занял нижний город, покинутый аспендийцами, убежавшими в крепость. Когда перед лицом большой вражеской армии они выразили готовность выполнить свои обещания, Александр продиктовал им очень тяжелые условия, которые они вынуждены были принять. Он потребовал от них лошадей, денег в два раза больше, чем во время первой договоренности; они должны были подчиняться сатрапу, поставленному Александром, платить ежегодно македонянам дань и решить судебным путем вопрос о территориальной распре с их соседями. Кроме того, как залог верности, из влиятельных людей были затребованы заложники [101]. Так Александр, который широко распространял мысль, что освобождает малоазийские греческие города от персидского ига, самолично лишил независимости и важных доходов город греческого происхождения.
П. Клоше, который, вопреки фактам, выражает сомнение в том, что Александр плохо обошелся с городами, оставшимися верными эллинизму, строгость по отношению к аспендийцам объясняет следующим: Александр прогневался на них за то, что они уклонились от исполнения своих обещаний, и считал необходимым дать им суровый урок [102].
После этого события Александр снова вернулся в Пергу, чтобы постараться захватить великую Фригию, отделенную от юго-западной Малой Азии возвышенностями Писидии [103].
Продвигаясь дальше на север, за пять переходов македоняне оказались под стенами Келены - столицы Фригии. Находившийся здесь карийский и греческий гарнизон обещал сдать крепость, если он до определенного срока не получит подкрепления [104]. Александр пошел на это, оставил под стенами города часть своих войск в количестве 2500 человек, а сам направился в Гордий, в столицу старого фригийского царя, где он простоял довольно долгое время. Здесь он объединился с Парменионом, здесь встретились и македоняне, которые были посланы до начала зимы на родину, незначительно усиленные новым набором [105].
Гордий занимал важное положение на пути из Ионии в Персию. Сюда пришло к Александру посольство из Афин, которое просило его освободить афинян, воевавших на стороне персов в битве при Гранике и плененных македонянами. Александр не удовлетворил эту просьбу, считая, что не следует ослаблять "страх греков", пока продолжались военные действия на Востоке. Он ответил послам, что пусть они приходят просить за пленных афинян, когда его предприятие счастливо закончится [106]. Отрицательный ответ, данный афинским послам, показывает, с какой заботой он еще наблюдал за развитием дел в Греции [107].
Покинув Гордий, Александр пошел дальше на Восток, захватил Анкир (Галатия) на южном склоне гор, которые возвышались на границе Пафлагонии. Сюда прибыло посольство от пафлагонцев с сообщением, что народ их сдается, вступает с македонянами в переговоры, но просит не входить на их землю с войском [108]. Своей покорностью пафлагонцы избавили свою страну от прохода македонских войск через их территорию. Дав заложников, жители этой страны добились, чтобы их не принуждали платить подать, которую они не платили даже персам [109]. Александр поставил Пафлагонию под управление сатрапа от геллеспонтской Фригии Каласа и подчинил себе Каппадокию до реки Галис и частично за ней [110]. Сам он поспешно двинулся в Киликию (на юго-восток Малой Азии), где Дарий сосредоточил внушительные силы. Опасения Александра, что главный перевал в горах Тавра легко мог быть заперт персами и форсирование его будет связано со значительным напряжением и трудностями, оказались напрасными. Персы и здесь не провели никаких особых мер защиты. Это тем более странно, что в этих местах проходы могли охраняться незначительным числом людей, так как Киликия была защищена непрерывной крутой и обрывистой цепью гор. Курций говорит, что когда Александр вошел в горный проход, он признался, что мог быть завален камнями, если бы кто-нибудь с высоты стал сбрасывать их на его войско. По нему только четыре воина могли пройти в ряд; кроме того, гора нависала над ним только узкой, но обрывистой и часто пересекаемой потоками, текущими с гор, стороной [111]. В этих условиях Александр так расставил свои войска, что они, опрокинув вражеские посты в горах Тавра, пересекли ущелья этой горы, вторглись в Киликию и захватили город Тарс[112]. Сатрап Киликии Арсам имел намерение удержать город; но когда он услышал о быстром переходе через Тавр македонян, испугался и поспешно бежал из Тарса к царю Дарию [113].
В Тарсе македонское войско вынуждено было надолго задержаться из-за опасной болезни Александра. По словам Аристобула, он заболел от усталости; другие рассказывают, что он весь в поту, разгоряченный, бросился в ледяную воду реки Кинда, сразу простудился и серьезно заболел [114]. Его спас один из знаменитых врачей, следовавших за македонской армией, акарнянин Филипп, приготовив сильнодействующее целебное лекарство[115].
После своего выздоровления Александр послал Пармениона к ассирийско-ликийским воротам, как назывались перевалы, господствовавшие над переходами из Киликии в Сирию, чтобы занять их[116]. Сам он сделал еще один успешный поход против горных жителей Кили-кии. Арриан говорит, что Александр сначала прибыл в город Анхиал, основанный ассирийцем Сарданапалом [117]. Оттуда он прибыл в С алы, оставил там гарнизон, наложил на жителей города штраф в 200 талантов, поскольку они были благорасположены к персам. Впрочем, у нас нет никаких точных сведений о "персофильской" деятельности их населения. Отсюда с тремя полками пехоты, всеми лучниками и агрианами он устремился на киликийцев, удерживавших горы. В течение недели он бил одних, договаривался с другими, а затем вернулся в Салы, которым дал демократическое правление [118]. Курций не упоминает Анхиала. Он говорит, что из Тарса Александр пришел прямо в Салы [119]. Оттуда он повернул снова к Тарсу. Из Тарса Александр прибыл в Матарс, затем направился в Малл - колонию Аргоса, где он усмирил старые разногласия, освободил горожан от всяких податей и учредил жертвоприношение в честь легендарного основателя их города - Амфилоха [120].
Завоеванием Киликии, по существу, закончилась первая фаза событий в истории восточных походов. В результате первого года войны была захвачена большая территория малоазийских земель. Этому способствовал ряд обстоятельств. К ним можно отнести: близорукость персидского командования, отсутствие единого фронта малоазийских городов во всеобщей борьбе против македонян вследствие раздиравшего их соперничества и разногласий, превосходство македонского оружия, тактики и стратегии, сложная и гибкая политика Александра.
Захватив малоазийские города, македоняне принимают ряд мер для упрочения своего положения в Малой Азии: они укрепляли важнейшие стратегические пункты, в которых были поставлены сильные гарнизоны, составлявшие стратегический резерв, создавали склады продовольствия, оружия и снаряжения. Всем этим они создали условия для последующих действий в глубинных областях персидской территории.


[3] Arr. I, 11, 5.
[4] Arr. I, 11, 3; 12, 6; Plut. Alex. 15; Diod. XVII, 17, 1.
[5] J. Kaerst. Op. cit., S. 254.
[6] Arr. I, 12, 8—10.
[7] Diod. XVII, 18, 3.
[8] J. Kaerst. Op. cit., S. 255.
[9] Diod. XVII, 18, 3.
[10] Горная речка Граник вытекала из гор Ида и впадала в Мраморное море.
[11] Arr. I, 13, 1—2.
[12] Там же, 2—6.
[13] Arr. I, 14, 1—3.
[14] Там же, 5.
[15] Там же, 6—7.
[16] Arr. I, 15, 4.
[17] Там же, 16, 4.
[18] Там же, 4.
[19] Arr. I, 15, 6—7.
[20] Там же, 16, 4—5.
[21] Diod. XVII, 19, 3.
[22] Diod. XVII, 19, 6.
[23] Там же, 21, 4.
[24] Там же, 20, 1.
[25] Там же, 2.
[26] Там же, 21, 4.
[27] Там же, 19, 6.
[28] Там же, 20, 2—7.
[29] Diod. XVII, 21, 6
[30] Plut. Alex. 16.
[31] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 298.
[32] Там же, стр. 363.
[33] Там же, стр. 9, 17, 298.
[34] Там же, стр. 72.
[35] В советской военно–исторической науке мы имеем более или менее подробное рассмотрение этого сражения у Е. А. Разина («История военного искусства», т. 1, стр. 223—224). У других военных советских историков — А. А. Строкова, К. И. Бочарова и в коллективном труде «История военного искусства» под общей редакцией П. А. Ротмистрова, к сожалению, это важное сражение не получило должного освещения.
[36] Plut. Alex. 17.
[37] Arr. I, 17 2.
[38] Там же, 3—4; Diod. XVII, 21, 6.
[39] Plut. Alex. 17.
[40] Arr. I, 17, 5.
[41] Там же, 4.
[42] P. Cloche. Alexandre le Grand. Paris, 1961, p. 16—17; ср. Arr. I, 17, 7.
[43] J. Kaerst. Op. cit., S. 259.
[44] Arr. I, 17, 10.
[45] Arr. I, 17, 11.
[46] Там же, 17, 10.
[47] Там же, 12
[48] Там же, 18, 2.
[49] Там же, 17, 10.
[50] Ср. Strabo, XIV, 1, 22, стр. 641.
[51] Arr. I, 18, 1.
[52] Arr. I, 18, 2. Диодор указывает, что греческие города Александр привлек к себе своей добротой и особенно их облагодетельствовал: дал им автономию, освободил от податей и заявил, что поднялся войной на персов ради освобождения эллинов. (Diod. XVII, 24, 1).
[53] См. А. Б. Ранович. Александр Македонский и греческие города Малой Азии. — ВДИ, 1947, № 4, стр. 57.
[54] Arr. II, 2, 2; III, 2, 3.
[55] И. Г. Дройзен. История эллинизма, т. 1, стр. 131.
[56] А. Б. Ранович. Указ. соч., стр. 59.
[57] J. Kaerst. Op. cit., S. 261 u. w.
[58] Различные союзы греческих городов Малой Азии известны только в послеалександровский период. Так, мы знаем о союзе, который группировался вокруг святыни илийской Афины. Он существовал уже до 306 г. до н. э. — прежде, чем Антигон принял царский титул. (Dittenberger, Sylloge², 169). Из надписей, относящихся ко времени Лизимаха и Антиоха I, нам известен союз ионийских городов (Dittenberger, Sylloge², 189). Страбон рассказывает об одном священном участке, находящемся вблизи от Теоса, посвященном Александру. Там в его честь проводились праздничные игры под названием александрийских, устраиваемые общим собранием ионийцев (Strabo, XIV, 1, 31, стр. 644). По–видимому, Александр чествовался в этом объединении эллинских городов как «божественный освободитель», подобно тому, как позднее чествовался островными греками Птолемей I (Dittenberger, Sylloge², 202).
[59] J. Kaerst. Op. cit., S. 263. A. Б. Ранович также полагает, что освобожденные города Азии не включались в Коринфскую лигу, ибо расширение Эллинского государства не входило в интересы Александра (см. А. Б. Ранович. Указ. соч., стр. 60—61).
[60] См. С. А. Жебелев. Милет и Ольвия. — «Северное Причерноморье». М, Изд–во АН СССР, 1953, стр. 40.
[61] Arr. I, 18, 3—4; Diod. XVII, 22, 1.
[62] Arr. I, 18, 5.
[63] Там же, 19, 1.
[64] Diod. XVII, 22, 2—4.
[65] Arr. I, 19, 3—4.
[66] Там же, 5—6.
[67] Diod. XVII, 22, 5.
[68] Arr. I, 19. 7—8.
[69] Там же, 10.
[70] Diod. XVII, 23, 4.
[71] Arr. I, 20, 3; Diod. XVII. 23, 3- б.
[72] Strabo, XIV, 11, 17, стр. 657,
[73] Arr. I, 23, 7—8; Diod. XVII, 24, 3; Strabo, XIV, 11, 17, стр. 657.
[74] Diod. XVII, 24, 2—3.
[75] Arr. I, 20, 4.
[76] Там же, 5—7.
[77] Arr. I, 20, 5—7.
[78] Там же, 10.
[79] Там же, 22, 20.
[80] Там же, 7.
[81] Там же.
[82] Там же, I, 23, 1—3.
[83] Там же, 6.
[84] Там же.
[85] Diod. XVII, 24, 3.
[86] Там же, 24, 4—5.
[87] Там же, 25, 3.
[88] Там же, 24, 6.
[89] Там же, 26, 5.
[90] Diod. XVII, 7.
[91] Там же, 27, 1—2.
[92] Там же, 5.
[93] Arr. II, 5, 7.
[94] Arr. I, 24, 3; ср. Plut. Alex. 17.
[95] Arr. I, 24, 3.
[96] J. Kaerst. Op. cit., S. 267.
[97] Arr. I, 24, 4.
[98] Там же, 4—5; ср. Plut. Alex. 17; Strabo, XIV, III, 9, стр. 667.
[99] Arr. I, 26, 1.
[100] Там же, 4.
[101] Arr. I, 27, 4.
[102] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 23.
[103] Arr. I, 27, 5.
[104] Arr. 1,29, I; ср. Curt. III, 1, 6 и сл.
[105] Arr. I, 29, 4.
[106] Там же, 6.
[107] J. Kaerst. Op. cit., S. 270,
[108] Arr, II, 4, 1.
[109] Curt. III, 1, 23.
[110] Arr. II, 4, 1,
[111] Curt. III, 4, 11—13.
[112] Курций сообщает, что персы стали поджигать Тарс, чтобы врагу не достался богатый город. Но Александр послал Пармениона с отрядом легковооруженных потушить огонь и, узнав, что жители города его оставили, тотчас вошел в спасенный им город (Curt. III, 4, 14).
[113] Arr. I. II, 4, 5—6. Это изложение Арриана находится в прямом противоречии с сообщением Курция о планомерном опустошении страны Аргамом (ср. Curt. III, 4, 3).
[114] Arr. II, 4, 7; Curt. III, 5, 2—14; Plut. Alex. !9.
[115] Arr. II, 4, 9; Curt, III, 6, 1 — 16; Plut. Alex. 19.
[116] Arr. II, 5. 1.
[117] Там же, 2.
[118] Там же, 5—8.
[119] Curt. III, 7, 2.
[120] Arr. II, 5, 9; Curt. III, 7, 3—5.

§ 2. Борьба за восточное Средиземноморье (333-331 гг. до н. э.)

Весной 333 г. до н. э. македоняне, овладев Киликией, получили сведения о том, что в северной части Сирии сосредоточены большие силы персидской армии. К месту сосредоточения вели два пути, оба лежали через горные переходы.
Дарий сначала намеревался ждать противника в равнине восточнее Амана, где были довольно хорошие позиции для развертывания больших персидских войск, особенно конницы [121]. Но от этого намерения он вскоре отказался, несмотря на ряд предостережений, которые делались ему в среде его окружения, не предпринимать этого рискованного шага [122]. Причиной такого поведения персидского царя была довольно длительная задержка Александра сначала в Тарсе из-за болезни, а затем в Салах, где тот потратил немало времени на усмирение горных киликийцев. Из этого был сделан вывод, подкрепленный льстецами, что Александр вообще не отважится следовать дальше и при виде многочисленных персов останется стоять в нерешительности [123]. Надеясь на численное превосходство своей армии, на то, что его конница без особого труда растопчет македонское войско, Дарий решил покинуть свою выгодную позицию и идти навстречу противнику, чтобы навязать ему бой на какой-либо весьма неблагоприятной местности. Дарий перешел Аманийские ворота по одному из северных перевалов и вступил в прибрежную равнину Исса. Александр ее уже прошел и находился у города Мириандра [124]. Ночью они разминулись друг с другом и повернули обратно [125]. Когда разведка донесла Александру о движении персидских войск, он обрадовался и поспешил запереть Дария в теснины. Последний, поняв свою ошибку, торопился вернуться на прежнее место из губительных теснин.
Александр повел свое войско маршевой колонной, пока со всех сторон шли теснины, и развернул его широким фронтом, выйдя на простор. Дарий, получив известие, что Александр готов к сражению, велел переправиться на ту сторону реки Пинара, протекавшей через равнину Исса, коннице в количестве 30 тыс. всадников и значительному подразделению легковооруженных (около 20 тыс. человек), чтобы под этой защитой без помехи расположить остальное свое войско в боевом порядке позади реки [126]. Предстояла решительная битва, в которой сталкивались основные силы противников. Их количественное соотношение источниками определенно не выясняется. По Арриану можно заключить, что у Дария было около 600 тыс. воинов, что из этого числа он потерял убитыми до 100 тыс. человек, в том числе 10 тыс. всадников. Он приводит ссылку на Птолемея, который рассказывал, что когда они, преследуя Дария, оказались у какой-то пропасти, то перешли через нее по трупам [127]. Вероятно, сам сомневаясь в точности этих цифр, Арриан спешит перед этим поставить "говорят", "рассказывают" [128]. Плутарх, не называя общего количества персов, участвовавших в сражении, солидаризируется с Аррианом относительно числа их потерь[129]. Овладев Иссом, Дарий захватил македонян, оставленных там по болезни, и, тяжко изувечив, казнил их [130]. Курций говорит, что македонским воинам с варварской жестокостью отрезали руки, провели по персидскому лагерю, чтобы они увидели своими глазами количество персидского войска и передали об этом Александру [131]. Общее количество персов Курций определяет около 180 тыс. Сюда входят 20 тыс. копейщиков и пращников, 30 тыс. греческих наемников-пехотинцев, 20 тыс. варваров-пехотинцев, 3 тыс. отборных всадников, составлявших охрану царя и 40 тыс. пехотинцев. Но общее количество не может быть по Курцию точно определено, потому что он не называет численный состав других подразделений, участвовавших в битве: конницы Набарзана, резерва, состоявшего из наиболее воинственных племен, гирканской и мидийской конницы и всадников остальных племен [132]. Диодор лишь указывает, что местные жители пренебрежительно относились к малочисленному македонскому войску; потрясенные величиной персидской армии, они оставили Александра и, перейдя на сторону Дария, с готовностью доставляли персам еду и снаряжение [133].
О силе македонского войска источники не упоминают. Некоторые данные имеются у Полибия [134]. Можно предположить, что их было приблизительно столько же, сколько и при Гранике, несколько больше 30 тыс. Пришедшие из Македонии пополнения возместили потери за время азиатского похода и на гарнизонную службу [135]. Хотя количество персидских сил в битве при Иссе сильно преувеличено, однако бесспорно преимущество персов в этом отношении.
Главным источником о битве при Иссе является Арриан, который в основном идет от Птолемея и Каллисфена, известия которого сохранились у Полибия.
Прежде всего, Арриан излагает дислокацию боя, которая напоминает в общем сражение при Гранике, правда, уже с учетом опыта этого сражения.
Боевая линия персов, обращенная фронтом к югу, проходила позади реки Пинара. Ее крутые берега использовались как линия прикрытия; частично эта линия усиливалась еще широкими земляными заграждениями[136]. Из гоплитов Дарий первыми поставил против македонской пехоты эллинских наемников, а по обеим сторонам их, по эллинскому типу, тяжеловооруженных кардаков. Конницу он поставил к сильно преобладающей части на правом крыле, у моря, где по условиям местности она могла получить лучшие возможности для своих действий в просторной равнине. Остальное множество легковооруженных и гоплитов, построенных по племенам, стояло позади передних боевых рядов в значительной глубине, малопригодной для свободного развертывания действий [137]. Особое подразделение было предназначено для того, чтобы занять позицию в изгибе гор, чтобы напасть на македонское войско с фланга или с тыла. В середине всего строя, по обычаю персидских царей, находился сам Дарий [138].
Что касается расположения македонских войск, то они были построены для боя после того, как миновали теснины и вышли на широкое место. Левое крыло находилось под начальством Пармениона, правым командовал сам Александр. Он имел намерение своим крылом, особенно с расположенной здесь конницей, к которой слева примыкали гипасписты, предпринять решительную атаку, в то же время сдерживая левое крыло. Для усиления правого крыла к македонской коннице была придана фессалийская. На левом крыле находилась только конница союзников. Но когда Александр узнал, что правое крыло персидских позиций особенно сильно, так как туда была перемещена почти вся персидская конница, он принял решение укрепить свое левое крыло, которое могло быть опрокинуто фланговым ударом превосходящих сил персов. С этой целью он перебросил фессалийскую конницу на левый фланг. Последняя быстро выполнила этот приказ, переходя на новые позиции по тылам пехоты. Поэтому передислокация осталась незамеченной врагом [139]. Против персов, занявших позицию в изгибе гор в целях окружения вражеского войска, он выставил часть своих легковооруженных подразделений, которые вскоре прогнали противостоявших им персов, и Александр мог большую часть из них возвратить, чтобы еще дальше расширить вправо свою собственную линию фронта и, таким образом, воспрепятствовать противнику в обходе с флангов. Для уплотнения своего правого крыла он незаметно и сюда перемещал с центра некоторые части, которыми и осуществил удлинение своего правого крыла дальше персов [140].
Несколько иное размещение войска противника перед битвой при Иссе дает нам Курций. Согласно его изложению, правый фланг Дария охранял цвет его войска, по силе равный македонской фаланге. Он состоял из конницы Набарзана, из пращников и лучников, а также из наемной греческой пехоты во главе с Фимедом. На левом фланге находился фессалиец Аристомед с пехотой. В резерве поместили наиболее воинственные племена. За ними стояла гирканская и мидийская конница, а за нею - всадники остальных племен. Все тесное пространство, где только можно было встать, было заполнено войском Дария, один фланг которого упирался в горы, другой - в море[141]. Некоторая конкретизация имеется у Курция и в отношении расположения войск Александра. Сильнейшая часть македонской армии - фаланга -была поставлена в центре. Левый фланг достигал морского берега. Конница была поставлена на обоих флангах; на правом - македонская вместе с фессалийской, на левом - пелопоннесская. Перед этим строем был помещен отряд пращников, смешанных с лучниками; впереди шли фракийцы и критяне. Пармениону было приказано насколько возможно растянуть свое войско к морю, чтобы находиться дальше от занятых противником гор [142]. В отличие от Арриана, Александр у Курция не совершает переброску отдельных частей, искусно маскируя этот акт, что свидетельствовало о его мастерстве вождения войск. Наконец, у Диодора мы имеем указание, что пешие полки и конные отряды он расположил в соответствии с характером места: конницу поставил впереди всего войска, а пехоту поместил сзади в резерве. Сам он во главе правого крыла двинулся на врага, имея при себе цвет конницы. Левое крыло занимали фессалийские всадники, выделявшиеся своим мужеством и опытностью [143]. Как видно, и здесь отсутствуют указания на умение Александра перестраивать свой боевой порядок на виду у противника.
Имеются в источниках и некоторые разночтения относительно самого хода сражения и его непосредственных результатов.
Согласно Арриану, Александр вел свое войско осторожно и медленно, чтобы не внести в него беспорядка [144]. Оказавшись на расстоянии полета стрелы от вражеских позиций, Александр во главе своей конницы предпринял энергичную атаку левого персидского крыла и привел его в полное замешательство, особенно тогда, когда дело дошло до рукопашного боя [145]. Дарий, находившийся в центре персидского боевого порядка, обратился в бегство прежде, чем заметил успех атаки Александра. Стремительный образ действий Александра привел, однако, к разрыву самой линии македонских войск. В то время как примыкавшие к македонской коннице подразделения пехоты, особенно гипасписты, энергично поддерживали атаку конницы, та часть фаланги, которая занимала центр македонских позиций, не могла так же быстро последовать за ними; продвижению препятствовали обрывистые места и крутой берег реки. Этой обстановкой воспользовались эллинские наемники Дария и с большой силой устремились туда, где образовался прорыв. Здесь завязалась жаркая битва. Наемники старались столкнуть македонян в реку, македоняне - не отставать от своего полководца, в успех и воинское счастье которого они верили [146]. Персидская конница оказывала противнику большое сопротивление. Идя в атаку, она даже перешла реку и поставила в затруднительное положение левый македонский фланг. Фессалийская конница с большим трудом оборонялась от этой атаки. Тут завязалась жаркая конная схватка. В это время первое македонское крыло отклонилось влево и атаковало эллинских наемников с фланга, чем способствовало их поражению. Они были перебиты пехотой. Персидская конница, увидев опасность полного окружения и узнав о бегстве самого царя, больше не стала ждать и также обратилась в бегство [147]. Арриан подчеркивает, что бегство стало бесповоротным и всеобщим. При отступлении у персов очень пострадали под тяжестью своих тяжеловооруженных седоков лошади. Не меньше пострадали и всадники, которые, в страхе и беспорядке отступая по узким дорогам, в этой сутолоке и мешанине, давили друг друга. Пехотинцев в этом отступлении было перебито не меньше, чем всадников.
Во многом способствовало поражению поведение самого Дария, который в самый ответственный момент боя кинулся на колеснице в бегство вместе со своими вельможами. Когда начались пропасти и бездорожье, ой пересел на лошадь, оставив на колеснице щит, лук, царскую одежду. Только наступившая ночь избавила его от плена, ибо только с наступлением темноты Александр прекратил преследование [148]. Победители захватили лагерь Дария, его семью: мать, жену, сына, двух дочерей; три тысячи талантов. Остальное имущество и сокровища, отправленные Дарием в Дамаск, вскоре были захвачены Парменионом[149]. После битвы, на следующий день, Александр, хотя и был ранен в бедро, обошел раненых, убитых велел торжественно похоронить в присутствии всего войска, отдавая им высокие воинские почести, живых награждал денежными подарками [150].
Так закончилось это значительное сражение, которое имело место поздней осенью 333 г. до н. э. (в октябре или ноябре месяце) [151].
Полибий, называя битву при Иссе самой знаменитой, подвергает резкой критике сведения Каллисфена о ней, несмотря на то, что тот был ее непосредственным очевидцем [152]. По Каллисфену, у Дария было 30 тыс. всадников и столько же наемников; такое войско должно было иметь широкое пространство для построения. Однако такого пространства у реки Пинара не было. Поэтому имела место большая глубина построения персидских войск, что мешало маневрированию.
Полибий резко критикует данные Каллисфена о дислокации вражеских войск при Иссе. Он особенно обращает внимание на то, что на небольшом поле Иссы не могло разместиться столько войск, сколько называет Каллисфен. Поэтому сведения Каллисфена Полибий считает ошибочными. Ошибка становится непростительной, пишет Полибий, с того момента, как Каллисфен дает нам меру расстояния между отдельными воинами, общую величину местности, а также число воинов [153]. Полибий обвиняет в данном случае Каллисфена в недомыслии и невежестве [154].
Резкая критика, которой подвергает Полибий описание Каллисфена, очевидно, преувеличена, ибо данные последнего частично подтверждены Аррианом. Вероятно, прав Керст, который считает, что главная ошибка в рассказе Каллисфена состоит в том, что он размеры поля боя дал слишком уменьшенными [155].
У Плутарха подробности сражения опущены. Он только указывает, что победу македонян обеспечило командование Александра. Уступая в числе огромному персидскому войску, он не допустил окружения македонян; перебросив левое крыло направо и появившись с фланга, он обратил персов в бегство, сам сражаясь в первых рядах [156], Плутарх обращает внимание на грабеж со стороны македонских солдат. Они грабили персидский лагерь и его огромные богатства. В Дамаске они особенно поживились за счет персидского добра; там они впервые вкусили от варварского образа жизни, от его богатств и любовных утех, и "словно собаки, кинулись по следу, ища и вынюхивая персидское богатство" [157].
Ряд подробностей в описании сражения, которых нет у Арриана, имеется у Курция. Он указывает, что когда обе армии находились на расстоянии видимости, персы передних рядов подняли нестройный дикий крик; македоняне ответили им криком, который особенно усилился эхом горных вершин и леса [158]. Более подробно описывается Курцием ход и жестокость сражения, во время которого происходило "великое кровопролитие" ("Tum vero multum Sanguinis fusum est") [159]. Александр сражался не столько как полководец, сколько как солдат, стараясь убить Дария, вокруг колесницы которого лежали защищавшие его славные полководцы [160]. Курций более рельефно нарисовал картину повального бегства персов, грабежа со стороны солдат, их жестокости и насилия. "Необузданная ярость победителей не щадила ни возраста, ни сословия" [161].
Диодор в своем довольно кратком изложении битвы почти ничего нового не сообщает по сравнению с предыдущими авторами. Он, однако, определеннее других сообщает о том, что победа Александру давалась трудно; она склонялась то в одну, то в другую сторону; положение поочередно менялось [162]. Диодор подробно повествует о жестоком сражении, о мужестве Александра и его воинов, о разгроме персов и позорном бегстве Дария [163]. Основное внимание автор уделяет личной борьбе между Александром и Дарием.
На основании разноречивых сведений источников наблюдаются и различные описания битвы при Иссе в исторической литературе [164].
Битва при Иссе сыграла огромную роль в ходе войны. Керст считал, что со дня Саламина и Платеи античный мир не переживал вновь такого решающего момента [165]. Тяжелое поражение Персии изменило соотношение борющихся сил в пользу македонских завоевателей. Персы оказались в полной изоляции, были лишены моральной и деловой поддержки со стороны мятежных сил Запада [166]. В руки Александра перешла вся западная половина Персидского государства, а это в свою очередь оказало огромное влияние на выработку его дальнейших завоевательных планов [167]. Македонскому царю открылась теперь дорога на восток, в глубинные области Персидской державы. Однако сразу он не воспользовался этой возможностью. Перед ним стояла дилемма: следовать ли за убегающим Дарием, углубившись во внутрь Персии, или идти на юг, закрепиться на восточном побережье Средиземного моря, особенно на финикийском побережье, отрезать Персидскую державу от связи с ним, тем самым лишив ее флота и контактов с мятежной Элладой. Александр избрал последний путь.
На первых порах финикийские города не оказали ему какого-либо серьезного сопротивления. Арсад, Библ и Сидон сдались добровольно. Жители последнего сами призвали Александра. Они ненавидели персов и не могли забыть и простить кровавого подавления финикийского восстания Артарксерксом Охом [168]. Тирийцы также сначала через своих послов обещали сделать все, что пожелает Александр, но когда он объявил, что хочет войти в город и принести жертву Гераклу, они изменили свое мнение и отказались впустить македонское войско, имея намерение занять нейтральную позицию между македонской и персидской властью [169]. В стремлении Александра тирийцы усмотрели вмешательство не только в их религиозную, но и политическую автономию. Поэтому они решились на сопротивление в надежде на естественную крепость своего города, и, может быть, даже в надежде на поддержку карфагенян [170]. Если верить данным Курция, то последние убеждали тирийцев, чтобы они оказывали решительное сопротивление, обещая им скорую помощь пуническим флотом, во власти которого в те времена находились в значительной степени моря [171]. Из всех источников лишь один Диодор объясняет мужественное сопротивление тирийцев тем, что они рассчитывали этим услужить Дарию, приобрести его благосклонность и получить богатые дары за свою услугу: отвлекая Александра длительной осадой, они давали Дарию возможность спокойно готовиться к войне[172]. Но этот тезис вряд ли может быть принят, так как он противоречит всем другим источникам и не согласуется с общим ходом событий.
В своем выступлении перед воинами Александр объяснил, почему им необходимо овладеть Тиром: без него нельзя добиться господства на финикийском побережье, нельзя захватить финикийский флот, который у персов самый большой и сильный, нельзя избежать перенесения персами войны в Элладу, нельзя утвердить свое господство на Кипре и в Египте[173]. При взятии Тира "мы совсем отрежем персов от моря и еще отберем от них земли по сю сторону Ефрата" [174]. Тир выделялся своими размерами и славой среди всех городов Сирии и Финикии [175]. Он был расположен на острове и укреплен со всех сторон высокими стенами. На море господствовал персидский флот; обе городские гавани располагали достаточным числом тирийских судов [176]. Исходя из этого, жители островного города считали, что они смогут противиться силе врага. Решив защищаться, тирийцы расставили на стенах и башнях метательные снаряды, молодым раздали оружие, а ремесленников, которых в городе было множество, распределили по оружейным мастерским, где, кроме оружия, изготовлялись разнообразные приспособления для защиты города [177].
Сначала Александр решил соединить насыпью материк с городом, чтобы по этой созданной дамбе приблизить к городским стенам свои осадные машины. Морское дно пролива, отделяющего остров от материка, было вязким; около материка илистым и мелким, а ближе к городу - глубоким. На берег пролива, обращенного в сторону юго-западного ветра, часто набегали из открытого моря большие волны, которые препятствовали македонянам производить работы [178]. Арриан сообщает, что македоняне с жаром взялись за дело; они рационально использовали имевшиеся там камни и лесной материал для строительства соединительной дамбы. Камни бросали в ил, а между камнями вбивали колья. Сам ил оказывался связующим веществом, которое не позволяло камням сдвигаться с места. Работа эта все же была настолько трудной, что, как указывает Курций, македонские воины впали в отчаяние. Камни и лесной материал поглощались морем [179]. По мере приближения работ к городу, выполнять их становилось все труднее, так как македоняне подвергались обстрелу со стороны защитников городских стен, метавших в них зажженные стрелы. Кроме того, не давали продолжить работу и тирийские триеры. Македоняне вынуждены были поставить на насыпи две башни, установить на них машины для защиты работавших солдат от обстрела и от нападения тирийских судов [180]. Несмотря на это, тирийцам удалось почти полностью разрушить плотину и стоявшие на ней машины. Их суда везли на буксире судно, на котором имелись специальные приспособления для горючего материала. Приблизившись к насыпи, этот горючий материал был подожжен. Возник большой пожар, перекинувшийся на македонские башни. Когда башни были охвачены огнем, из города выбежала толпа людей, они подплывали на лодках в разные места насыпи, разрушали ее и поджигали все другие машины, которые до сих пор пощадил огонь [181]. Однако, Александр не отказался от выполнения своего плана. Он приказал готовить новые машины, строить новую плотину, более широкую, чем прежде, чтобы можно было поместить на ней больше башен. Сооружение этой плотины требовало от македонян еще большего напряжения. Они бросали в море целые деревья с огромными ветвями, сверху заваливали их камнями, потом опять валили деревья и засыпали их землей; затем накладывали все новые слои деревьев и камней. Однако и на этот раз тирийцы всячески мешали им закончить работу; они на лодках незаметно достигали мола, крюками тащили из воды торчавшие ветви деревьев, тем самым разрушая крепость сооружения [182]. Курций говорит, что Александр пал духом и не знал, продолжать ему осаду или удалиться [183]. Он отдавал себе отчет в том, что осада Тира может оказаться безнадежной, если он не завладеет флотом. С этой целью во главе щитоносцев и агриан он отправился в Сидон собрать все триеры, какие у него там были [184]. Это мероприятие увенчалось полным успехом. Командиры финикийского флота, узнав о добровольном переходе их городов на сторону Александра, оставили Автофрадата - командующего персидским флотом - в Эгейском море и на собственных кораблях возвратились на родину и предоставили их з распоряжение македонскому царю. Вскоре после этого появились родосские и кипрские суда [185]. У Александра, таким образом, оказался флот, в котором находилось более 200 судов. Весь этот флот в боевом порядке стягивался из Сидона к Тиру. Александр намеревался им блокировать город. При наличии превосходящего флота противника тирийцы не приняли вызова Александра на морское сражение, заперли своими судами входы в гавани, чтобы оттуда не смогли устремиться неприятельские корабли. Флот Александра пристал недалеко от воздвигнутой насыпи, обе гавани были блокированы[186]. Кроме того, созданные в большом количестве кипрскими и финикийскими машиностроителями осадные машины были поставлены на насыпи и на транспортных судах и с разных сторон приближены к городским стенам [187]. Стены города сотрясались от ударов метательных орудий и особенно от таранов. Но возникшие в результате этого пробоины тирийцы постепенно засыпали камнями. Они даже начали воздвигать вторую внутреннюю стену, чтобы укрыться за ней, когда не выдержит осада наружная[188]. Отправив детей, женщин и стариков в Карфаген, мужчины Тира остались охранять его стены [189]. Тирийцы отчаянно защищались. Они показали неодолимое упорство сопротивления [190]. Куда бы македоняне ни подводили свои машины, их встречал ураган стрел с огнем, приближаться к стенам становилось страшно. Этому препятствовали также многочисленные камни, которые сбрасывали защитники города в пролив. В это время тирийские корабли разрезали якорные канаты у кораблей противника, не позволяя им пристать. Эту функцию выполняли и тирийские водолазы, пока македоняне не заменили якорные канаты цепями. Для борьбы с кораблями, подплывавшими к стенам, как указывает Курций, тирийцы использовали железные лапы, крюки, серповидные багры, которыми наносили большой вред противнику[191]. Особенно страдал последний от горячего песка, который накаливался на сильном огне на медных щитах и затем внезапно сбрасывался со стен на головы осаждающих. Горячий песок проникал под панцирь, сжигал тело, выводил из строя воинов[192]. Они тут же умирали, впадая в неистовство от страшной боли [193]. Даже тогда, когда македоняне, освободив пролив от камней, свободно подплыли к стене, тирийцы сделали неожиданное нападение на кипрские корабли, часть которых пустили ко дну, часть сильно повредили [194]. Однако это не смогло исправить безвыходного положения, тем более, что Александру удалось навязать морской бой этой тирийской эскадре и привести ее в негодность [195]. Теперь тирийцам от своего флота не было никакой пользы. Македоняне получили возможность подвести свои машины к самым стенам города. Осаждавшим удалось пробить брешь в южной части стены; часть ее обломалась и рухнула. Македоняне попытались в этом месте идти на приступ, но были легко отброшены [196]. Через три дня новые машины расшатали значительную часть стен и сделали в ней довольно широкий пролом. Сам Александр во главе гипаспистов предпринял здесь решительную атаку [197]. Македоняне проникли в город, и одновременно с этим обе гавани были заняты флотом финикийцев и киприотов. Началась страшная бойня. Македоняне свирепствовали. Длительная семимесячная осада (январь-август 332 г.) их измучила, и они обрушились на ее виновников. Тяжелая расправа постигла город; погибло около 8 тыс. тирийцев, продано в рабство около 30 тыс. человек [198]. Согласно указаниям Курция, внутри укреплений города было казнено 6 тыс. воинов; 2 тыс. человек были пригвождены к крестам на большом расстоянии вдоль берега моря. Жестокость Александра не знала границ. Он приказал перебить всех, кроме укрывшихся в храмах и поджечь все постройки города [199].
Так, в июле - августе 332 г. до н. э. Тир пал. Победитель принес жертву в храме Геракла. В этом храме была поставлена машина, разрушавшая стены города, и священное судно Геракла Гирийского. Карфагенянам за обещанную тирийцам помощь была объявлена война, которая, однако, в действительности не велась.
Осада Тира и победа над ним составляют целую эпоху в фортификационном искусстве древних. Падение знаменитого, неприступного торгового города сильно подняло полководческий авторитет Александра. Оно открыло путь к дальнейшему продвижению его армии на юг, в страну фараонов. Персы были почти совсем отрезаны от Средиземного моря. Однако без завоевания Египта нельзя было македонянам утвердить свою власть над восточным Средиземноморьем. Попытка укрепиться в этой стране, предпринятая македонским перебежчиком Аминтой после битвы при Иссе, показала, что эта страна может быть превращена в опорный пункт для военных операций со стороны противников Александра [200]. Но эти опасения оказались напрасными. Старая вражда населения Египта к персидской власти, которая вновь вспыхнула из-за жестокой политики Оха при оккупации этой страны, давала Александру шансы овладеть Египтом без особого труда[201].
На пути в Египет Александр встретил упорное сопротивление со стороны жителей Газы, самого большого города Сирии, который, благодаря своему географическому положению, господствовал над путем из Сирии в Египет. Это был большой и многолюдный город, богатый, с развитой торговлей [202]. Через Газу шел путь к Красному морю и Дамаску и далее к Египту. Дорога к Газе шла сыпучими песками. Город этот был расположен на высоком валу и окружен крепкой стеной [203]. Командующий городом Батис набрал арабов-наемников, запасся продовольствием на случай длительной осады и решил оборонять его упорнейшим образом [204]. Подойдя к городу, Александр расположился лагерем с южной стороны, где стена казалась ему наиболее доступной. На этом месте он насыпал вал и подвез к стенам свои осадные машины [205]. Но защитники города стали их поджигать и с высоты поражать македонян. Вылазка арабов оттеснила последних. Сам Александр был тяжело ранен в плечо из катапульты: стрела насквозь пробила и щит и панцирь. Рана заживала с трудом [206]. Положение изменилось, когда к Газе прибыли по морю машины, с помощью которых был взят Тир, и была возведена насыпь, равная по высоте стенам, а также прорыты подземные ходы. Вследствие подкопов стена осела в провалы и во многих местах рухнула. Но даже при таких условиях македонянам пришлось четыре раза идти на приступ. Когда в четвертый раз им удалось в одном месте свалить подрытую стену, в другом еще более разбить ее машинами, смельчаки по лестницам пробрались через пролом, открыли ворота и впустили в город македонское войско [207]. Защитники Газы, хотя город был уже взят, продолжали сражаться и погибли все, сражаясь каждый на том месте, где он был поставлен [208]. Только после двухмесячной осады, к ноябрю 332 г. до н. э., город был взят[209]. Население, способное носить оружие, было уничтожено, женщины и дети проданы в рабство[210]. Батис был казнен[211]. Сам город, став македонской крепостью, был заселен окрестными жителями.
Покинув Газу, Александр направился в Египет, который был последним недостающим звеном в бассейне восточного Средиземноморья[212]. В ноябре 332 г. до н. э. после семидневного марша он прибыл в Пелузий - укрепление, господствовавшее над восточным рукавом Нила[213]. В Пелузийской гавани он уже встретил свой флот, прибывший сюда из Финикии. Затем частично на судах, частично по суше войска Александра отправились вдоль Нила в Мемфис. Здесь навстречу ему вышел персидский сатрап Египта Мазак, отказался от сопротивления, добровольно передал ему страну, войска и казну в 800 талантов и все царское имущество [214]. Арриан объясняет такое его поведение следующими причинами: у сатрапа отсутствовало персидское войско; его деморализовали исход сражения при Иссе, позорное бегство Дария, наконец, захват Александром Сирии, Финикии и значительной части Аравии[215]. Курций к этому прибавляет и то, что египтяне уже давно враждебно относились к персидским правителям, считая их алчными и высокомерными [216]. Хранившие недобрую память о жестоких репрессиях персидского царя в 342 г. до н. э. жители Египта не только не пришли на помощь Мазаку, но и с нетерпением ждали Александра как избавителя от персидского ига. В этих условиях Александр мог беспрепятственно занимать страну, что он не замедлил сделать. Без труда он достиг древней столицы фараонов Мемфиса, принес жертву Апису и другим главным богам и устроил праздник муз и гимнастические соревнования, на которые съехались многие знаменитости Греции[217]. Здесь Александр принял многочисленные посольства из Греции [218]. И сюда же прибыли для укрепления его вооруженных сил новые греческие и фракийские контингенты. Он предпринял ряд военных мероприятий для управления Египтом и утверждения своего престижа в нем, чем и закончил окружение восточного Средиземноморья и отнял у персов последнюю возможность свободного сношения с Элладой.
Ранней весной Александр из Мемфиса пошел в Финикию, снова посетил Тир и устроил там празднества с гимнастическими и музыкальными состязаниями. Во время этих празднеств два афинских посла сообщили царю, что их соотечественники поздравляют его с успехами. Он поблагодарил их, дал им все, за чем они прибыли, отпустил на свободу афинян, взятых в плен при Гранике[219]. П. Клоше по этому поводу говорит, что все это было "приятной и красочной интермедией между легким египетским походом и крупными операциями в центральной Азии" [220].


[121] Arr. II, 6, 3.
[122] Там же; ср. Plut. Alex. 20; ср. Gurt. III, 8 и сл.
[123] Arr. II, 6, 4—5; Plut. Alex. 20; Diod. XVII, 32, 3.
[124] Arr. II, 6, 2.
[125] Plut. Alex. 20.
[126] Arr. II, 8, 5.
[127] Там же, 11,8.
[128] Там же, 8, 8; 11, 8.
[129] Plut. Alex. 20.
[130] Arr. II, 7, 1.
[131] Curt. III, 8, 15.
[132] Curt. III, 9, 1—5.
[133] Diod. XVII, 32, 4.
[134] Polyb. XII, 17, 22; 19, 2.
[135] См. С. И. Ковалев. Александр Македонский. Л., 1937, стр. 43.
[136] Arr. II, 10, 1.
[137] Там же, 8, 8.
[138] Arr. II, 8, 11.
[139] Там же, 9, 1.
[140] Там же, 3—4.
[141] Curt. III, 9, 1—6.
[142] Там же, 7—10.
[143] Diod. XVII, 33, 1—2.
[144] Arr. II, 10, 1, 3.
[145] Arr. II, 10, 4.
[146] Там же, 5—6.
[147] Там же, 11, 2.
[148] Arr. II, 11, 6—7.
[149] Там же, 10.
[150] Там же, 12, 1.
[151] Там же, II, 11.
[152] Polyb. XII, 17—22.
[153] Там же, 21, 10.
[154] Там же, 22, 60.
[155] J. Kaerst. Op. cit., S. 277.
[156] Plut. Alex. 20.
[157] Там же, 20, 24; ср. Just. XI, 9.
[158] Curt. III, 10, 1; ср.: Xenopn Anabas, I, 7; Diod. XVII, 33, 4.
[159] Curt. III, 11, 5.
[160] Там же, 9—10.
[161] Там же, 11, 22.
[162] Diod. XVII, 33, 6.
[163] Там же, 33—35, 37, 1—2.
[164] J. Kaerst. Op. cit., S. 277—280; U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 94—95; H. С. Голицын. Всеобщая военная история древних времен. СПб, 1872, стр. 366—367; Г. Д. Дельбрюк. История военного искусства, т. 1. М., 1963, стр. 166; И. Е. Разин. Указ. соч., стр. 228—229.
[165] J. Kaerst. Op. cit., S. 280.
[166] См. А. С. Шофман. История античной Македонии, ч. II, стр. 124.
[167] См. С. И. Ковалев. Александр Македонский. Л., 1937, стр. 44.
[168] Arr. II, 15, 6.
[169] Там же, 15, 6—7; 16, 7.
[170] Diod. XVII, 40, 3; Just. XI, 10, 12; ср. Curt. IV, 2, 6.
[171] Curt. IV, 2, 10—11. Свое обещание, однако, они не выполнили (см. Curt. IV, 3, 19).
[172] Diod. XVII, 40, 3 .
[173] Arr. II, 17.
[174] Там же, 17, 4.
[175] Curt. IV, 2, 2.
[176] Arr. II, 18, 2.
[177] Curt. IV, 2, 12.
[178] Там же, 2, 7—8.
[179] Там же, 2, 16—19.
[180] Arr. II, 18, 3—6; ср. Curt. IV, 2, 23.
[181] Arr. II, 19, 1—5; ср. Curt. IV, 3, 2—6.
[182] Curt. IV, 3, 9—10.
[183] Там же, 11.
[184] Arr. II, 19, 6,
[185] Arr. II, 20, 1—3; ср. Curt. IV, 3, il.
[186] Там же, 20, 10.
[187] Там же, 21, 1—2.
[188] Curt. IV, 3, 13; ср. Diod. XVII, 43, 3.
[189] Diod. XVII, 41, 1—2.
[190] Там же, 45, 1.
[191] Diod. XVII, 43, 8—10.
[192] Curt. IV, 3, 24—26.
[193] Diod. XVII, 44, 1—5.
[194] Arr. II, 22, 2.
[195] Там же, 5.
[196] Там же, 7.
[197] Arr. II, 23, 1.
[198] Там же, 24, 4—5. Диодор приводит число убитых в 7 тыс. человек (Diod. XVII, 46, 3),
[199] Curt. IV, 4, 13, 16—17.
[200] Arr. II, 13, 2; Diod. XVII, 48, 2; Curt. IV, 1, 27.
[201] J. Kaerst. Op. cit., S. 290.
[202] A. J. Cutruies. Op. cit., p. 158—159.
[203] Arr. II, 26, 1.
[204] Arr. II, 25, 4.
[205] Там же, 26, 2—4.
[206] Arr. II, 27, 2—3; Curt. IV, 5, 17—19.
[207] Arr. II, 27, 5; Curt. IV, о, 21—23.
[208] Arr. II, 27, 7.
[209] Diod. XVII, 46, 6.
[210] Arr. II, 27, 7. По словам Курция, в битве за город погибло около 10 тыс. персов и арабов (Curt. IV, 6, 30).
[211] По словам Курция, победитель привязал тело Батиса к колеснице и протащил его вокруг города. Курций, единственный автор, повествующий об этом, задает себе вопрос, можно ли объяснить этот поступок влиянием варварских нравов на Александра? Отвечая на этот вопрос, он указывает, что молодой царь хотел уподобиться своему предку Ахиллу, волокущему труп Гектора вокруг Трои. Этот факт, безусловно, риторически утрированный, если действительно и имел место, не мог в какой–либо мере выразить «филэллинскую» манифестацию Александра, которая имела смысл в период активизации действий греческих патриотов. (Curt. IV, 6, 28—29).
[212] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 196.
[213] Arr. III, 1, 1; Curt. IV, 7, 2.
[214] Curt. IV, 7, 4.
[215] Arr. III, 1, 2.
[216] Curt. IV, 7, 1.
[217] Arr. III, 1, 3—4.
[218] Там же, 5, 1; ср. Diod. XVII, 48, 6; Curt. IV, 5, И.
[219] Arr. III, 6, 1—2.
[220] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 43—44.

Глава вторая. ПОКОРЕНИЕ КОРЕННЫХ ПЕРСИДСКИХ ЗЕМЕЛЬ

§ 1. Гавгамельская битва (331 г. до н. э.)

Весной 331 г. до н. э. Александр покинул Египет, чтобы возобновить решительную борьбу против персидского царя. Дарий после того, как его мирное предложение было отвергнуто македонским царем, стал проводить обширную, всестороннюю подготовку не только к обороне, но и к наступлению, для чего собрал значительные военные силы. Как явствует из свидетельств антиалександровской традиции, он даже сделал попытку снабдить свои войска лучшим вооружением для борьбы с македонянами. Согласно Курцию и Диодору, Дарий приказал собраться всем военным силам отдаленных народов в Вавилон. В числе их были бактрийцы, скифы и индусы. Диодор указывает, что Дарию удалось собрать пехоты 800 тыс., конницы 200 тыс. человек[1]. Эта огромная армия была перевооружена. Он заказал гораздо больше мечей и коней, чем у него было раньше. Для устрашения врага и сокрушительных действий против вражеской фаланги войско было снабжено 200 серпоносными колесницами [2]. Фактически после стольких потерь у персов была создана новая и более многочисленная армия, которой Дарий надеялся одолеть Александра. Во главе этой армии он двинулся из Вавилона, переправился через Тигр, поручив сатрапу - Вавилонии Мазею с б тыс. воинов воспрепятствовать переправе неприятеля через реку, а также опустошать и выжигать области, в которые он должен вступить [3].
В июле 331 г. до н. э. македонское войско, начав поход против Дария, прибыло в Фарсак на Евфрате. Арриан сообщает, что при приближении Александра Мазей оставил свои позиции и бежал. Своим бегством он позволил противнику беспрепятственно организовать переправу[4]. Курций дает другую характеристику персидскому сатрапу. Мазей не бежал, но, правда, не решился вступить в бой. За Тигром, выполняя приказ своего царя, он выжигал всю местность, куда проникал [5].
Достигнуть Вавилона Александр намеревался не прямым путем, а северным, по направлению к предгорьям Армении. Этот маршрут избран им с тем, чтобы его войска не так страдали от жары и трудностей с продовольствием. Как указывает Арриан, здесь было в изобилии все: трава для лошадей и съестные припасы для солдат[6]. По пути Александр узнал, что Дарий ждет своего противника не на вавилонской равнине, а много севернее, вблизи Тигра, с намерением не допустить Александра к переправе. Захваченные персидские разведчики сообщили, что войск у него гораздо больше, чем было, когда он сражался в Киликии[7]. Македонской армии предстояло форсировать бурный Тигр, несущий в себе не только огромные потоки воды, но и камни. Из-за быстроты течения эта река и получила свое название, что на персидском языке означает стрела [8]. Вследствие стремительного течения переправа была сопряжена с большими трудностями. Пехотинцы, разделившись на небольшие отряды, в окружении своих всадников, подняв над головой оружие, осторожно искали брод. Многих сбивали с ног камни и быстрины, потоки воды уносили важные грузы. Македонские воины были охвачены страхом. Курций говорит, что если бы кто решился вступить здесь с ними в бой, все войско могло бы быть уничтожено [9]. Но персидская сторона не сделала здесь никакой попытки воспрепятствовать переправе неприятельских войск[10]. Мазей во главе заградительного отряда, как указывает Курций, начал завязывать бой уже с построившимися и перевооружившимися на берегу частями, но он без особого труда был разбит и рассеян в конном сражении [11].
Александр на четвертый день после того, как перешел Тигр, встретил вражескую конницу, которая тотчас же обратилась в бегство. Попавшие в руки македонян пленные сообщили, что Дарий с многочисленным войском находится неподалеку [12].
Хотя Арриан полагает, что не было человека, который бы вел себя на войне так трусливо и неразумно, как Дарий, однако, на этот раз, по. мнению историка, он ожидал врага на территории, благоприятной для развертывания массы конницы и применения нового оружия, впервые используемого против македонян - серпоносных колесниц [13]. Недалеко от древней Ниневии 1 октября 331 г. до н. э. произошла решительная битва, которая получила свое название по небольшому местечку Гавгамелы, в 48 км от города Арбелы.
Во всех античных источниках сражение у Гавгамел, которое окончательно разгромило персидскую армию, получило довольно широкое, подробное, но далеко не идеи тинное освещение.
Главное известие об этой битве содержится у Арриана, который, в основном, опирается на данные Птолемея и является лучшим авторитетом в изложении военных событий. Арриан показывает подготовку к ней, расположение войск Александра и Дария перед боем, численность военных сил противников, говорит о распоряжениях Александра своим подчиненным и о тщательном инструктаже их, о ходе сражения, об особенностях построения боевого порядка македонян по сравнению с предыдущими сражениями, о разгроме персов и их потерях, наконец, о бегстве Дария и преследовании его Александром.
Как сообщает Арриан, численность македонских войск, принявших участие в решающем сражении, исчисляется 47 тыс. человек, из которых 40 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы [14]. О силе персов упоминаются фантастические, во многом завышенные цифры: до 1 млн. пехотинцев, до 40 тыс. всадников, 200 серлоносных боевых колесниц и 15 слонов, которых привели с собой инды [15]. Сам Арриан не особенно верит в правдивость этих данных, поэтому он спешит заручиться словом "говорят", чем и снимает с себя ответственность за предложенные им данные. Состав персидского войска комплектовался из разных племен и народностей обширной Персидской державы. Они пришли по зову Дария под руководством своих сатрапов. Так, сатрап бактрийской земли Бесс стал во главе индов, бактрийцев, согдиан; Мазак предводительствовал саками - азиатскими скифами, союзниками персидского царя; сатрап Арахозии Барсаент привел арахотов и так называемых горных индов; сатрап Арии Сатибарзан возглавлял ариев, Фратаферн-парфян, гирканов и тапуров; Атропат командовал мидянами, кадусиями, албанами и секесинами; Оронтабат, Ариобарзан и Орксин распоряжались людьми с побережья Красного моря; у сусианов и уксиев командиром был Оксафр, сын Абулита; у вавилонян, карийцев и ситакенов - Булар; у армян - Оронт и Мифравст; у каппадокийцев -Ариак; у сириицев из Келесирии и Междуречья - Мазей [16]. Из этого видно, что под знамена персидского царя встали более двух десятков народов.
С этим войском Дарий расположился лагерем на Гавгамельской равнине, предварительно выровненной, на которой свободно могли действовать его главные силы - конница и боевые колесницы [17]. Полагая, что теснота и недостаток места были главными причинами поражения при Иссе, Дарий расположил свои войска в две линии. Наиболее боеспособные были выдвинуты в первую линию. в центре боевого порядка, где находился и сам царь, наряду с другими стояли греческие наемники, как единственные солдаты, которые могли противостоять македонской фаланге [18].
Здесь же находилась и персидская гвардия, на флангах выстроилась конница, причем >на левом крыле стояли "всадники и пехотинцы вперемешку" [19]. За центром, в глубине располагались разноплеменные конные и пехотные войска. Центр и левое крыло прикрывали слоны и боевые колесницы. Такое размещение войск дает возможность сделать вывод о том, что персы основной удар противника ожидали на своем левом крыле и здесь предполагали нанести ему поражение. Получив известие о появлении вражеских войск, Дарий всю ночь держал свою армию в строю в полной боевой готовности. Это было вызвано тем, что их лагерь не был надежно укреплен и ночное нападение казалось вероятным. Арриан говорит, что персам очень повредило это долгое стояние в полном вооружении; оно утомило воинов и вселило в них страх перед грозной опасностью [20].
Александр, узнав от своей разведки о близости персов, дал своему войску отдых, чтобы напасть на врага со свежими силами. Македонская армия была подведена к полю сражения с большими предосторожностями. По совету Пармениона была тщательно рекогносцирована территория будущего сражения на предмет правильного размещения военных сил и ликвидации всех возможных естественных и искусственных препятствий, могущих затруднить военные действия[21]. Особые меры были приняты по поддержанию порядка и дисциплины в войске. Александр указал на необходимость организации взаимной поддержки и выручки, безупречного выполнения приказаний в бою [22]. Александр отверг предложение того же Пармениона напасть на персов ночью, подчеркнув, что ему стыдно красть победу[23]. Арриан указывает, что эти громкие слова свидетельствовали не столько о тщеславии, сколько о спокойном мужестве и уверенности в своих силах среди опасностей. В то же время он подчеркивает, что эта позиция македонского царя была вызвана здравым расчетом; ночью имеется много неожиданностей, которых нельзя учесть, поэтому можно погубить сильных и обеспечить победу слабым. При ночном сражении преимущество персов заключается в том, что им хорошо знакома местность. Если бы Дарий потерпел в этих условиях поражение, они бы избавили его от признания того, что он плохой полководец, и дали бы ему повод переложить вину за поражение на ночной мрак, как раньше он переложил вину на горные теснины и море. Арриан хвалит Александра за учет всех этих обстоятельств [24].
Для боя македонская армия была построена в две линии [25]. В центре первой находилась фаланга гоплитов. На правом крыле стояла тяжелая конница, на левом - фессалийская конница; легкой конницей и пехотой прикрывалась первая линия войск. Обязанность отрядов второй линии заключалась в активной борьбе против персидского войска в случае попыток его окружить македонян. Однако фронт последних в результате построения пехоты в две линии был короче фронта войск персов. Это таило в себе большую опасность окружения. Эту опасность Александр хотел устранить прежде всего. К сожалению, изложение Арриана здесь недостаточно ясно, чтобы получить точную картину тактических мероприятий, которые предпринял македонский царь для предотвращения этой опасности. Из этого источника явствует, что когда войска сошлись, Александр выдвинул вправо свое правое крыло, а персы двинули на него свое левое крыло, которое заходило дальше македонского правого фланга. Стремясь предотвратить обход с флангов, Александр стал передвигать свое войско вправо, чтобы удлинить свой фланг. "Дарий, - пишет Арриан, - испугался, как бы македоняне не вышли на пересеченную местность, где его колесницы окажутся ни к чему, и приказал всадникам, выстроенным перед левым крылом, объехать неприятельское правое, которое вел Александр, и не дать ему возможности вести свое крыло дальше" [26]. Из данных Арриана можно сделать заключение, что мероприятия Александра по укреплению флангов, в основном, достигли своей цели: атаки, которые персы здесь направляли против врага, хотя и были ожесточенными, оставались безрезультатными. Македоняне выдержали натиск за натиском и расстроили ряды врагов[27]. Благодаря ловким мерам Александра полностью потерпела неудачу и атака серпоносных колесниц, на которую Дарий возлагал большие надежды; одни колесницы при их приближении были осыпаны градом дротиков, на других сталкивали возниц и убивали лошадей; даже те колесницы, которым удавалось проникнуть во вражеские ряды, не нанесли им серьезного урона, так как македонские солдаты, согласно приказу, расступались перед ними, пропускали их в глубину, а затем уничтожали[28].
Дарий двинул основные силы войск. Упорное сражение завязалось на левом фланге персов, против которого стоял сам Александр, сковавший на этом фланге главные силы противника. В это время в передней линии персов, образовался прорыв, которым македонский царь тотчас же воспользовался. В этот разрыв персидского фронта он проник со своей конницей, подкрепленной фалангой гоплитов. Согласованные удары тяжелой конницы и гоплитов привели к поражению персидских войск на этом участке фронта; конница македонян во главе с Александром решительно насела па врага, теснила его и поражала в лицо своими копьями. Когда македонская фаланга, ощетинившись сариссами, бросилась на персов, Дария обуял страх и ужас. Он первый обратился в бегство. Началось повальное бегство и его воинов; македоняне преследовали их и убивали бегущих[29].
Таким образом, на правом крыле македоняне завоевали победу. Зато большие трудности и опасности оказались на другом конце поля боя. Стоявшие дальше налево подразделения македонской фаланги не могли, как при Иссе, быстро последовать за продвижением Александра; они, кроме того, были заняты тяжелой борьбой, которая завязалась на левом македонском фланге. Из-за их отставания образовалась брешь в македонском боевом порядке. Эту брешь использовала часть индов и персидской конницы, которая прорвала вражескую линию и пробивалась к обозу македонян. Здесь завязалась горячая схватка. Персы нападали на людей, в большинстве своем невооруженных и не ожидавших, что можно проникнуть к ним через двойной фронт. Ободренные этой неожиданной вылазкой пленные персы присоединились к своим соотечественникам и вместе напали на македонян[30]. Это был для последних критический момент, которым не смогли воспользоваться их противники. Вместо того, чтобы напасть с фланга или с тыла, персидская конница бросилась грабить македонский лагерь. Это вовремя заметили предводители македонских отрядов, стоявших за первой линией; они зашли в тыл персам, многих убили, остальных обратили в бегство.
Возникла и другая опасность для македонян. Правое крыло персов, еще не знавшее о постыдном бегстве своего царя, напало на левое крыло македонской армии. Его командующий Парменион вынужден был послать курьера с просьбой об оказании ему немедленной помощи, настолько была серьезна атака и велика опасность. Это известие заставило Александра прекратить преследование разбитого врага и поспешить на помощь своему левому флангу. На пути он встретил персидскую конницу, обращенную в бегство из македонского лагеря, а также многочисленные и сильные отряды персов. Они отчаянно пытались пробиться сквозь преградивших им путь македонян. Начался конный бой, который, по утверждению Арриана, был самым жарким во всей этой битве[31]. Каждый поражал того, кто был перед ним, жалости и пощады не было ни у тех, ни у других; сражались уже не ради чужой победы, а ради собственного спасения. Александр потерял около 60 "друзей", среди раненых оказались Гефестион, Кен и Менид. Хотя эта жаркая битва и окончилась победой македонян, но все же часть персидской конницы смогла прорваться и обратилась "в неудержимое бегство"[32]. Когда Александр приблизился к своему левому флангу, необходимость в его помощи уже отпала. Фессалийская конница под руководством Пармениона, блистательно сражавшаяся, не только удержала свои позиции, но и обратила в бегство персидские конные отряды. Все македонское войско начало теперь энергичное преследование разбитого врага. Парменион захватил лагерь персов, их обоз, слонов и верблюдов[33]. Александр, с наступлением темноты прекратив преследование, уже в полночь во главе своей отдохнувшей конницы, взял направление на Арбелы, в надежде захватить там Дария, деньги и все царское имущество. Эти надежды, однако, не оправдались; только орошенные персами сокровища, колесница, щит и лук Дария попали в руки Александра. Сам Дарий бежал дальше [34].
Арриан дает разительную разницу потерь: македоняне потеряли всего 100 человек, а у их противника погибло до 30 тыс. человек, в плен же было взято гораздо больше; кроме людей, были захвачены слоны и колесницы, сохранившиеся во время боя [35].
Такова суть версий Арриана о Гавгамельской битве. Другая версия зиждится на изложении Каллисфена. Она дошла до нас, главным образом, у Плутарха и теряется в интересных деталях, среди них - исключительное спокойствие Александра перед битвой, который спал спокойным непробудным сном, и его с трудом разбудил Парменион; жертвоприношения; вражеский стан с миллионной армией, который вызвал тревогу у македонских полководцев. Один из главных полководцев Парменион получает у Плутарха неблагоприятное отражение, которое исходит из предубеждений Каллисфена. Снижение роли выдающегося македонского военачальника прослеживается в разных ситуациях перед битвой: и когда он был поражен количеством вражеского войска, и во время самой битвы, когда теснимый со всех сторон, он умолял Александра о помощи [36].
В описании самого хода битвы у Плутарха нет такой ясности, которой отличается изложение Арриана. Рассказ здесь очень краток. Упоминается о том, что македонская фаланга, как морской вал, налетела на врага, обратила его в бегство и начала страшное преследование·, затем показана картина борьбы в центре, где находился Дарий; вокруг него падали друг на друга лучшие и благороднейшие персы, катаясь между людьми и лошадьми, задерживая преследование, в то время как он сам бросил колесницу и оружие и убежал на лошади [37]. В том, что Александр дал ему возможность убежать, Плутарх винит Пармениона, который позвал его на помощь и вообще проявил в этой битве нерадивость и вялость.
Наконец, рассказ об этом сражении, предположительно почерпнутый у Клитарха, представляет третью версию. Она образует общий источник Курция, Диодора, Юстина. В центре клитарховой традиции находится личная борьба между Александром и Дарием, усиленное сопротивление последнего. Особенно активность Дария находится в существенном противоречии с птолемеевским изложением.
Курций говорит о страхе и трепете, которыми были охвачены македонские войска при приближении к персам, и о мерах Александра, при помощи которых он ликвидировал паническое настроение своих солдат. Можно заметить непоследовательность в изложении действий македонского царя: то перед битвой он переживает тревогу, беспокойство, проявляет колебание в выборе плана нападения, вынужден прибегнуть к прорицателю Аристандру, то он спит беспробудным сном перед самой решительной битвой [38]. В речи перед воинами Александр говорит о мужестве македонян, о неустройстве персидского войска, о необходимости добиться победы [39]. Выступая перед своими воинами, Дарий также призывал их к решительности, мужеству и отваге. Он подчеркнул, что в случае поражения отступать некуда, ибо все в тылу разорено продолжительной войной; в городах не осталось жителей, в полях - земледельцев[40]. Если же будет одержана победа, будет выиграна вся война. Противник будет заперт с одной стороны Тигром, с другой - Евфратом, и бежать ему некуда [41]. Дарий выражал уверенность в победе своего огромного войска над малочисленной неприятельской армией с ее редкими рядами, растянутыми флангами, пустым центром, с задними рядами, открывающими тыл. Он считал, что ее можно затоптать лошадьми с серпоносных колесниц[42], а Александра - безрассудного и неразумного - наказать. Он заклинал своих воинов идти в бой бодрыми и полными надежд[43]. Сам Дарий обещал в бою показать пример мужества.
Курций оставил нам более ясную картину действия серпоносных колесниц, которые, в отличие от указаний Арриана, сумели нанести большой урон македонянам. Колесницы помчались, опустив вожжи, чтобы потоптать больше людей, не ожидавших такого нападения. Одних ранили копья, торчащие впереди из дышла, других - выставленные с боков косы. Македоняне не только отступали перед ними, но в бегстве расстроили свои ряды [44]. Однако, когда колесницы прорвались к фаланге, македоняне, собравшись с мужеством, сомкнули копья, прокалывали ими животы напиравших на них лошадей, потом окружали колесницы и сбрасывали с них колесничих. Раненые животные рвали упряжки, опрокидывали колесницы. Лишь немного колесниц достигло последних рядов строя, принося ужасную смерть тем, на кого они налетали. На земле лежали изрубленные людские тела[45]. В противовес Арриану, Курций излагает и некоторые другие ответственные моменты боя. Если первый подчеркивает, что главные силы персов Александр сковал на правом фланге, то второй говорит, что всю тяжесть сражения принял на себя Парменион и только после того, как Дарий перебросил бактрийцев для нападения на обоз, и ряды правого фланга персов поредели, Александр бросился на ослабевшие ряды и произвел в них большое избиение [46]. Курций указывает, что оба строя пришли в смятение. Враги окружали Александра со всех сторон. Много частей оказалось оторванными от своих, сражалось где попало. Дарий бежал с поля боя, после того как у него был сражен возничий и возникла опасность плена. Победители висели на плечах убегающих, но тучи пыли застилали все вокруг[47]. Только у Курция мы находим подробное описание трагической судьбы и бегства побежденных; одни убегали по кратчайшим путям, другие искали ущелий и незнакомых противнику тропинок. Все смешалось: пехота с конницей, безоружные с вооруженными, раненые с невредимыми. Убегающих мучила жажда, они утоляли ее в мутных ручьях, от чего испытывали страшные желудочные заболевания. Вокруг стояли плач и стоны [48].
Персов пало в этом бою, по Курцию, 40 тыс., македонян- около 300 человек[49]. Эти данные не согласуются с данными Арриана. Оба источника не согласуются также и относительно численности войск, участвовавших в битве. Численность македонского войска Курций совсем не упоминает, а численность персов определяет в 45 тыс. всадников и 200 тыс. пехотинцев[50].
В ключе клитарховской традиции излагает указанное событие и Диодор, хотя по некоторым вопросам у него и есть с ней расхождение. Прежде всего, в этом источнике мы находим новое количество войска персов: 800 тыс. пехотинцев и не меньше 200 тыс. всадников[51]. Здесь имеется также и не соответствующее другим источникам число погибших воинов; у персов пала вся их конница и 90 тыс. пехотинцев, у македонян - 500 человек погибших и очень много раненых [52]. Диодор считает Дария опытным военачальником, сумевшим хорошо вооружить своих воинов, вести ее по богатой стране с достаточным для них провиантом и щедрым кормом для животных, избрать для сражения равнину, удобную для маневрирования, делать ежедневные смотры своим войскам, укреплять их дисциплину и преданность[53]. Весь последующий ход подготовки к сражению, дислокация войск на поле боя, его ход, применение и действия колесниц, непосредственная борьба царей и победа Александра, бегство побежденных и погоня за ними - изложено, как у Курция. Ничего нового, по сравнению с ним, Диодор не сообщает [54].
Еще более кратким предстает рассказ Юстина. Он ничего не добавляет к нашим сведениям об этой битве, которую считает самой кровопролитной [55]. Все то немногое, что им изложено, может лишь подтвердить факт принадлежности автора к традиции, идущей от Клитарха [56].
Таким образом, в источниках о Гавгамельском сражении мы можем отчетливо различать три традиции, ведущие свои истоки от Птолемея, Каллисфена и Клитарха и поэтому дающие разнообразные толкования отдельных сторон этого важнейшего события восточных походов. Эти особенности далеко не всегда учитывают представители буржуазной историографии [57].
Много внимания сражению при Гавгамелах уделил Ф. Энгельс, который подчеркивал, что для таких противников, каких Александр имел перед собой в этом сражении, его две большие фаланги явно были непобедимыми [58]. Исход сражения решили катафракты, которые использовались Александром для решающего маневра[59]. Ф. Энгельс здесь определяет общие принципы кавалерийской тактики и решающее значение конницы в разгроме персидского войска в этой битве, указывает на взаимодействие различных родов войск в бою. Он отмечает, что Гавгамельское сражение было наиболее славным для македонской конницы, которая составляла крайнее правое крыло боевого порядка армии Александра, в то время как фессалийская конница составляла ее левое крыло. Попытки персов обойти его с фланга натолкнулись на смелый маневр Александра, в решительный момент выдвинувшего свежие силы из тыла, чтобы в свою очередь обойти противника. Кроме того, Александр устремился в промежуток, создавшийся у персов между левым крылом и центром, отделил их левое крыло от остальной части армии, совершенно смял его и преследовал на значительное расстояние. Вынужденный прийти на помощь своему собственному левому флангу, он очень быстро собрал свою конницу и, пройдя позади вражеского центра, обрушился с тыла на персидское правое крыло. Сражение было, таким образом, выиграно, и Александр с той поры считается одним из лучших кавалерийских командиров всех времен. Он хорошо усвоил и умело осуществлял основные принципы кавалерийской тактики: нападать на пехоту, когда она находится в походном порядке или во время ее перестроения, атаковать конницу преимущественно во фланг; пользоваться каждой брешью в линии противника, чтобы, устремившись в нее и развертываясь затем вправо и влево, обойти с фланга и с тыла войска, расположенные около этого прорыва; закреплять победу стремительным и беспощадным преследованием разбитого врага[60].
Эта решающая битва обогатила военную практику новым опытом ведения бои [61]. Этот опыт включал в себя не только хорошую предварительную подготовку, разведку, учет конкретной обстановки, но и согласование действий всех частей боевого порядка, комбинированное применение пехоты и конницы. Успех, достигнутый последней, был своевременно закреплен и развит гоплитами, что позволило захватить решающие пункты позиций противника и укрепиться в них. В этом бою усложнился боевой порядок, а в связи с этим усложнилось и руководство боем. Появились впервые в (истории военного искусства прообразы резерва, в виде второй линии македонского боевого порядка. Это, а также использование конницы для преследования побежденного противника были важными тактическими нововведениями Александра.
Битва при Гавгамелах знаменует собой важную веху в стратегических и тактических экспериментах македонского царя.


[1] Diod. XVII, 53, 3.
[2] Curt. IV, 9, 2—5; Diod. XVII, 53, 1—2.
[3] Curt. IV, 9, 7—8.
[4] Arr. III, 7, 2.
[5] Curt. IV, 9, 14.
[6] Arr. III, 7, 3.
[7] Там же, 7, 4.
[8] Curt. IV, 9, 16.
[9] Там же, 9, 22.
[10] Arr. III, 7, 5; ср. Diod. XVII, 55, 1—5.
[11] Curt. IV, 9, 23—24.
[12] Arr. III, 8, 1—2.
[13] Там же, 22, 2,
[14] Там же, 12, 5.
[15] Arr. III, 8, 6.
[16] Там же, 3—6.
[17] Там же, 7. После боя победителями в царском лагере было найдено описание расположения персидских войск, поэтому расположение войск Дария на Гавгамельской равнине нам довольно точно известно. (См, U. Wileken. Op. cit., p. 124).
[18] Arr. III, 11, 7.
[19] Arr. III, 3.
[20] Там же, 1—2.
[21] Там же, 9, 4.
[22] Там же, 8.
[23] Там же, 10, 1—2; ср. Plut. Alex. 31.
[24] Arr. III, 10, 3—4.
[25] Там же, 12, 1.
[26] Там же, 13, 2,
[27] Arr. III, 3—4.
[28] Там же, 5.
[29] Там же, 14, 3--4.
[30] Arr. III, 14, 5
[31] Там же, 15, 2.
[32] Там же. 15, 3.
[33] Arr. III, 15, 4.
[34] Там же, 5.
[35] Там же, 6.
[36] Plut, Alex. 32.
[37] Plut. Alex. 33.
[38] Curt. IV, 13, 15—25.
[39] Там же, 14, 1—7.
[40] Там же, 11.
[41] Там же, 15.
[42] Там же, 14,
[43] Curt. IV, 25.
[44] Там же, 15, 4.
[45] Там же, 14—17.
[46] Там же, 15, 20.
[47] Там же, 32.
[48] Curt. IV, 16, II—15.
[49] Там же, 26.
[50] Там же, 12, 13.
[51] Diod. XVII, 53, 3.
[52] Там же, 61, 3.
[53] Там же, 53, 1—4; 61, 1.
[54] Там же, 56, 1—3; 57, 1—6; 58, 1—5; 59, 1—7; 60, 2—3.
[55] Just. XI, 4, 2.
[56] Там же, 13, 1—11; 14, 1—5; ср. Polyaen, IV, 3, 6; 17 и сл.
[57] U. Wilcken. Op. cit., S. 122—125. Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 221.
[58] См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 16 Ф. Энгельс численность армии Александра в Гавгамельском сражении исчисляет в 56 тыс. человек. Она состояла из двух больших фаланг гоплитов (около 30 тыс. человек), двух полуфаланг пелтастов (16 тыс.), 4 тыс. конницы и 6 тыс. иррегулярных войск (там же, стр. 17).
[59] Там же, стр. 17, 26.
[60] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 298—299. Ф. Энгельс обращает внимание на то, что после Александра мы уже не слышали об этой превосходной греческой и македонской коннице. В Греции снова стала преобладать пехота, а в Азии и Египте конные войска быстро пришли в упадок.
[61] См.: И. Е. Разин. Указ. соч., стр. 231—234; А. А. Строков. История военного искусства, т. 1. М., Воениздат, 1955, стр. 76—77.

§ 2. Крушение Древнеперсидского государства (330 г. до н. э.)

Битва на Гавгамельской равнине была одной из самых тяжелых и ответственных во всей войне Александра на Востоке. Эта битва уничтожила основные силы персидской армии, нанесла смертельный удар персидской государственной машине и открыла победителю жизненные центры самой Персии[62].
Побежденный Дарий, отчаявшись, оставил на поле сражения свои сокровища, колесницу и оружие и бежал в коренные области своего государства. Все основные источники единогласно утверждают, что персидский царь сначала бежал в Мидию. Имеются разночтения лишь по вопросу о том, почему он держал путь именно туда. Из приверженцев апологетической традиции лишь один Арриан объясняет это тем, что в Мидию большому войску пройти трудно. Кроме того, Дарий якобы полагал, что Александр после победоносного сражения отправится в Сузы и Вавилон и проникнуть в Индию сможет с большим опозданием [63]. Тем временем Дарий предполагал уйти дальше вглубь страны, к парфянам, в Гирканию, вплоть до Бактрии, уничтожая все на пути, создавая невозможные условия для дальнейшего продвижения противника [64]. Была также надежда на заговор против македонского царя среди его непосредственного окружения [65]. Дарий надеялся также на дальнейшее развитие греческого движения против Александра, которое, однако, в 331 г. до н. э. уже потерпело поражение. Керст считал вероятным, что оно могло повлиять на решение персидского царя отступать дальше на Восток[66]. У Курция имеются определенные указания на то, что Дарий, потерпев поражение при Гавгамелах, остается непреклонным в своем решении продолжать борьбу. После битвы он собрал друзей и воинов, перед которыми изложил свой план действий. В какой-то мере он напоминает отвергнутый им и его сатрапами план Мемнона в начале войны, который мог тогда существенно изменить ход всей кампании, но который уже не мог ничего решить на последнем ее этапе. Уверенный в том, что Александр, ненасытный в добыче, будет домогаться захвата самых богатых городов, Дарий рассчитывал оставить последние завоевателю, а самому отправиться в нетронутые далекие области его царства, где без особого труда можно найти силы для организации сопротивления [67]. Пусть Александр захватит его сокровища и золото! Отягощенный добычей, он ослабит свою военную мощь [68]. И хотя воины и друзья приняли этот план Дария с явным недоверием, как признак полной безнадежности, он не переставал поучать их, что потеря богатейших городов Вавилона и Суз еще не есть потеря всего, что "войны ведутся не золотом, а железом; нужны люди, а не кровли городов" ("ferro geri bella, non auro; viris, non urbium tectis") [69]. Даже после того, как Александр захватил важнейшие центры Персидского царства, Дарий больше готовился к битве, чем к продолжению бегства [70]. Он имел с собой более 40 тыс. воинов, в том числе 38 тыс. пехотинцев и 3300 всадников, преимущественно бактрийцев [71]. Он убеждал их выступить против чужеземного врага[72]. Обещал им, что сам живым не откажется от власти, надеялся на поворот судьбы, умолял их проявить мужество.
Диодор, хотя и очень кратко, но довольно определенно говорит о намерении персидского царя не сдаваться. В Экбатанах он собрал всех, кто уцелел после битвы и бегства, вооружил безоружных, начал переговоры с соседними племенами, укрепляя свои позиции в Бактрии и в глубине Азии[73].
Таким образом, в исторической традиции вырисовываются две точки зрения: апологетическая - отрицает решимость Дария организовать сопротивление, признает лишь возможность отхода вглубь страны и внутренних социальных потрясений в лагере Александра, как факторов, тормозивших продвижение завоевателя; оппозиционная - наоборот, подчеркивает непреклонную волю побежденного царя к победе над врагом. Нам понятны истоки этих двух версий, одна из которых возвеличивает македонского полководца и умаляет роль и значение его противника, другая -в критическом плане представляет первого и отводит достойное место второму. Конечно, приходится всегда учитывать это своеобразие источника и при установлении его объективности принимать во внимание логическую связь событий, предшествовавших данному факту и последовавших за ним.
Дарий уходом в Мидию оставлял противнику южные области своего государства, прежде всего важные столицы Вавилон и Сузы. Он правильно предвидел и разгадал дальнейший план Александра, который из Арбел направился прямо в Вавилон. Курций говорит об ограблении Александром царского дворца в Арбелах, полного богатой персидской казны; там было взято 4 тыс. талантов и много ценных вещей [74]. Диодор указывает в числе захваченных трофеев большое изобилие съестных припасов, немало драгоценностей и персидскую сокровищницу, в которой находилось 3 тыс. талантов серебра [75]. Арриан и Плутарх, по уже понятным нам причинам, об этом эпизоде ничего не говорят, так как этот факт может набросить тень на их "непогрешимого" героя.
Что касается пребывания Александра в Вавилоне, то все источники обращают внимание на хорошую встречу там греко-македонского войска со стороны местного населения. Александр приблизился к городу с войском в полном боевом порядке, готовый вступить в открытую борьбу с возможным сопротивлением. Но последнего не последовало. Арриан указывает, что навстречу Александру всем народом вышли вавилоняне с правителями и жрецами, каждый с дарами. Город, кремль и казна были сданы [76]. Он объясняет этот факт тем, что вместо непопулярной политики персов в этой стране, проявивших нетерпимость к религиозным чувствам ее жителей, Александр, наоборот, эти чувства поддержал, создал условия для их укрепления, ничего существенно не менял в общественной жизни города.
Более красочно встречу Александра с вавилонянами описывает Курций. Многие из них, ожидая скорее увидеть македонского царя, стояли на стенах, еще больше их вышло навстречу. Среди них был и хранитель крепости и царской казны Багофан. Последний, чтобы не отстать в усердии от сатрапа Мазея, перешедшего на сторону македонян и сдавшего Александру крепость (конец октября 331 г. до н. э.), устлал весь путь цветами и венками; стада мелкого скота, табуны лошадей, львы и пардусы в клетках были преподнесены в качестве подарков; маги, халдеи, всадники, роскошно украшенные, приветствовали Александра, который, стоя на колеснице, торжественно вступил в город, а потом и в царский дворец. На другой день он осматривал имущество Дария и денежные запасы [77]. О радостной встрече македонской армии в Вавилоне упоминает и Диодор [78].
В Вавилоне Александр провел больше 30 дней[79]. Оппозиционная к нему традиция отмечает, что царь задержался в этом городе дольше, чем где-либо, потому что здесь имелся достаток во всем необходимом и располагало радушие жителей. Верная своим принципам, она обращает внимание на отрицательные стороны пребывания там Александра. Испорченные нравы, пьянство, разврат, царившие в Вавилоне, причинили большой вред военной дисциплине македонских войск. Последние оказались бы расслабленными, если бы перед ними был настоящий враг[80].
Из Вавилона Александр отправился в столицу Элама Сузы, куда он дошел (в декабре 331 г. до н. э.) за 20 дней [81]. Согласно Арриану, Александр по дороге встретил сына сузийского сатрапа и гонца с письмом от Филоксена, который был македонским царем сразу же после сражения отправлен в Сузы. В этом письме извещалось, что жители Суз сдадут город и казну [82]. Лишь у Диодора имеется одна подробность о походе в направлении Суз. Македонское войско через шесть дней достигло области ситакенов, в которой оно провело много дней.
Здесь было большое обилие всего необходимого, армия могла отдохнуть от усталости; здесь Александр укрепил войско людским пополнением и хорошими военачальниками, внимательно распределил награды, улучшил снабжение солдат, возвысил своих командирш. Этими мерами, по утверждению Диодора, он еще больше расположил свое войско к себе, сделал его послушным и дисциплинированным, рвущимся к подвигам[83].
Источники единодушны в подтверждении той легкости, с которой Александру удалось взять Сузы. Сатрап Сузнаны перс Абулит отдал город без всякого сопротивления. Заслуживает внимания указание автора оппозиционной версии о том, что Абулит сделал это по приказу самого Дария, чтобы искусно отвлечь Александра захватом города и сокровищ, держать его в бездеятельности и тем самым дать возможность персидскому царю приготовиться к войне [84]. Это еще раз подтверждает позицию оппозиционных к Александру историков, стремившихся доказать решимость Дария бороться со своим противником до конца. Между тем Александр пытался из захвата Вавилона и Суз извлечь не только военные, но и политические последствия. Опираясь на эти два города, он отсюда мог надеяться принудить Дария, лишенного основных корней власти, отказаться от нее. Если бы персидский царь попытался организовать новое сопротивление, то его противник, будучи хозяином южных областей Персидского государства, получил бы широкие возможности для дальнейших наступательных операций [85]. Забрав огромные драгоценности и сокровища (в январе 330 г. до н. э.), он покинул Сузы и отправился в коренные области Персии навстречу персидскому царю. Через четыре дня его войска подошли к реке Тигр, называемой местными жителями Пассатигр. Она начинается в горах уксиев и впадает в Персидское море[86]. Переправившись через реку, македонская армия вошла в плодородную землю уксиев, которую с большим войском охранял родственник Дария Мадат [87].
После покорения области уюсиев Александр разделил свои военные силы с Парменионом. С ним он послал менее подвижную часть своего войска, весь обоз, фессалийскую конницу, союзников, наемников и тяжеловооруженных эллинских гоплитов. Эта часть войска направилась по удобной широкой проезжей дороге, которая вела прямо в сердце персидской области [88]. Сам Александр с отрядом легковооруженных воинов, по Курцию, с пехотой, конницей "друзей", всадниками- $1бегунами", агрианами и лучниками, по Арриану, двинулся через горы и вступил в Перейду, где ему преградил путь Ариобарзан, ее стратег и полководец Дария [89]. По свидетельству Арриана, Ариобарзан, имея до 40 тыс. пехотинцев и до 700 всадников, преградил ворота Персии стеной и расположился перед ней лагерем, чтобы не пропустить здесь Александра [90]. Курций называет их Сузскими воротами, а Диодор - Сузиевыми скалами[91]. Оба историка указывают на другое количество войск у персидского сатрапа: 25 тыс. человек пехоты и 300 всадников-по Диодору, и такое же количество пехоты без всадников - по Курцию [92]. Характерно увеличение количества войск у Ариобарзана в апологетической традиции. О том, что это сопротивление было исключительным, свидетельствуют все источники. Арриан вынужден признать, что Александр не мог взять стену штурмом, что многие солдаты были ранены недоступным сверху врагом. Он вынужден был оставить в лагере Кратера с его полком, полком Мелеагра и небольшим числом лучников и всадников для продолжения штурма стены, а сам с войском пошел по трудной и узкой дороге в обход, как ему указали пленные. Ему удалось перебить сторожевые посты противника, который попал между двух огней. С одной стороны, на персов нажимал Александр, с другой - солдаты Кратера, поведшего людей на штурм стены. Многие персы были перебиты или погибли, срываясь в паническом бегстве с крутых обрывав[93]. Правда, Плутарх отмечает, что в то время, когда Дарий находился в бегах, Перейду защищали самые благородные и мужественные из персов [94]. В антиалександровской традиции сложность операции и тяжесть борьбы с. персами излагается более отчетливо. Так, Курций оставил нам красноречивое, возможно, несколько преувеличенное, описание военного (столкновения, которое поставило Александра в затруднительное положение. Воины Ариобарзана скатывали на македонскую армию с высот огромные камни, которые при своем падении увлекали за собой другие части горных пород, и все это с большой силой падало и давило не только отдельных людей, но и целые отряды. Летели в них также со всех сторон камни из пращей и стрелы. Их избивали, как диких зверей. С гневом и яростью македоняне хватались за выступы окал и, поддерживая друг друга, старались подняться, чтобы настигнуть врагов. Но сами скалы, охваченные множеством рук, отрывались и обрушивались на тех, кто за них ухватился. Курций говорит о страдании македонского царя от огорчения и стыда, что так опрометчиво завел войско в это ущелье "Персидских ворот". Счастье его непобедимости здесь сильно пошатнулось. Не имея другого выхода, он вынужден был дать сигнал к отступлению[95]. Попытка лобовой атакой взять штурмом перевал потерпела поражение. С этим рассказом Курция полностью согласуются указания Диодора, в которых также подчеркивается бессилие Александра перед лицом мужественного сопротивления персов [96].
Нетрудно заметить сгущение красок у Курция и Диодора, хотя все историки, которые сообщают об этом событии, черпают сведения о нем из одного и того же источника [97]. О том, что для всех них существовал один и тот же источник, может свидетельствовать дальнейшее изложение этого события - о том, как Александр мучительно искал выход из создавшегося положения и этот выход ему подсказали пленные. Арриан говорит об этом кратко, подчеркивая превосходство военной стратегии македонского царя. Курций отмечает, что в поисках выхода последний стал суеверным и только при помощи пленника-ликийца прошел через лесные тропинки. Пленник вел отряд Александра через труднопроходимые скалы и откосы, на которых внезапно терялся след. Отряд увязал в снегу, наметенном ветрам. Характерно указание историка, что только от верности и настроения одного пленника зависело спасение царя; если бы он обманул, то македонян можно было бы захватить, как диких зверей ("...quasi feras bestias ipsos posse deprehendi")[98]. Но пленник не обманул. При этих обстоятельствах царь оставил Филоту, Кена, Аминту и Полиоперхонта с отрядом легковооруженных, чтобы они продвигались медленно, а сам с оруженосцем и агемой пошел вперед по крутой тропинке, претерпевая много мучений. Путь оказался трудным, воинов охватило отчаяние, они с трудом удерживали слезы. Но, преодолев страх, они вошли на выступающую вершину, подошли к врагам с тыла и убили вступивших с ними в сражение. В это же время выводил своих воинов для занятия теснины Кратер, а Филота с Полиеперхонтом, Аминтой и Кеном, которым было приказано идти другим путем, навели на врагов страх[99]. Интересно и другое указание Курция. Хотя со всех сторон сверкало македонское оружие, персы, теснимые с двух сторон, все же дали примечательное сражение ("memorabile tarnen proelium edunt") [100]. Безоружные пополняли ряды вооруженных. Они валили македонян на землю и пронзали их отнятым у них же оружием. Сам Ариобарзан с 40 всадниками и 5 тыс. пехотинцев прорвался через строй македонян, учинив там большое кровопролитие. Стремясь занять столицу области город Перcелоль, он возобновил сражение, в котором погиб [101]. В таком же ключе, как и Курций, только с меньшими подробностями, рассказывает этот эпизод Диодор [102].
Покончив с трудным сопротивлением персов, Александр спешно двинулся на Персеполь, захватив там и в Пасаргадах царскую казну [103]. Курций и Диодор, верные своей концепции, подчеркивают, что Александру удалось легко захватить эти главные персидские города вследствие измены хранителя персидской казны Тиридата. Диодор называет его правителем Персеполя. В письме Тиридата, посланном Александру, указывалось, что если он опередит войска, которые идут сохранить город для Дария, то он овладеет городом, который Тиридат ему выдаст. Александр, оставив пехоту, со всадниками прибыл к Араксу, спешно перекинул мост через него из бревен разрушенных им близлежащих селений и переправился через реку [104].
В источниках совершенно определенно говорится о решимости Александра строго наказать персов. Даже Арриан признает, что он действовал безрассудно, сжигая дворец персидских царей и не внимая благоразумному совету Пармениона не губить собственное имущество и не восстанавливать против себя местное население [105]. Но Александр ответил, что он желает наказать персов за их вторжение в Грецию, за разрушение ими Афин, за зло, причиненное грекам. Более подробно об этом говорит Курций: македонский царь на совещании командиров войск тщательно поясняет необходимость разрушения столицы персидских царей, откуда выходили бесчисленные полчища и начинались преступные войны против Европы [106]. Курций рисует алчность и жестокость македонян и их царя в городе. Между самими македонскими воинами имели место вооруженные столкновения из-за добычи. Они разрывали на части царские одежды, мечами разбивали дорогие художественные сосуды, рубили пленных, умерщвляли бедных, насиловали женщин. Пощады не было никому. Сами жители целыми семьями бросались со стен и погибали или поджигали свои дома и в них заживо сгорали [107]. Захваченную здесь добычу сам Курдий считает невероятно большой, ибо сюда персы свезли богатство со всей Персиды; золото и серебро лежали грудами, одежд было великое множество, утварь собрана не только нужная для употребления, но и ради роскоши. В сокровищнице этого города было 120 тыс. талантов. К этой сумме прибавилось после занятия Паеаргад еще 6 тыс. талантов. Для того, чтобы вывезти эти деньги, Александр приказал пригнать вьючный скот и верблюдов из Суз и Вавилона [108]. Впрочем, Курций указывает, что царь вскоре израсходовал почти все, что взял в этом городе, на награды [109]. О страшном избиении пленных победителями сообщает и Плутарх. Он не упоминает о точном количестве денег, найденных в Персеполе, но ограничивается общим указанием о том, что их было столько же, сколько в Сузах; прочее добро и утварь вывезли на 10 тыс. подвод и 5 тыс. верблюдов[110]. Указания Диодора о грабеже Персеполя и расправе с его населением в общем совпадают с данными Курция и являются лишним подтверждением их принадлежности к одной историографической традиции. Самый богатый из всех существовавших под солнцем городов был подвергнут безжалостному ограблению. Диодор сообщает, что опьяненные победой македоняне, врываясь в дома, убивали всех мужчин и расхищали огромное имущество и драгоценности. Унесено было много серебра и золота, множество роскошных одежд. Жадность победителей, занимавшихся грабежом, была настолько ненасытна, что они вступали в драку друг с другом; некоторые, разрубив мечом самые роскошные материи, забирали свою долю; некоторые, не помня себя в гневе, отрубали руки тем, кто хватался за вещи, бывшие предметом спора. Женщин в их уборах волокли силой, уводя в рабство [111]. Диодор упоминает так же, как и Курций, о 120 тыс. талантов золотом и серебром, взятых Александром в сокровищницах столицы Персидского царства. Желая взять часть этих денег с собой для военных нужд, а другую поместить на сохранение в Сузах, он потребовал из Вавилона, Месопотамии, а также из Суз караван мулов и 3 тыс. вьючных верблюдов. Они и перевезли все в указанные места [112].
Таким образом, все источники не оставляют сомнений в жестокой расправе Александра и его войск с самым враждебным из азиатских городов. Завершением этой расправы было сожжение дворца персидских царей. Арриан только упоминает об этом событии [113]. Плутарх говорит о нем с подробностями, подчеркивая, что у Александра не было специально продуманного намерения уничтожить персидский дворец, что это совершилось внезапно, в состоянии аффекта во время пирушки, под воздействием пьяных слов любовницы Птолемея гречанки Фаиды. Последняя сказала, что за все страдания, которые она претерпела, скитаясь по Азии, она будет юз награжден а, когда сможет поиздеваться над гордыней персидских царей, и предложила поджечь дом Ксеркса, сжегшего Афины; ей самой хотелось бы подложить огонь; пусть пойдет молва, что женщины сильнее отомстили персам за Элладу, чем знаменитые военачальники Александра. После этих слов поднялись крики одобрения, и сотрапезники стали уговаривать и подгонять друг друга. Царь, увлеченный общим порывом, с венком на голове и факелом в руках, пошел впереди. Спутники его окружили дворец. Узнав, в чем дело, с факелами сбежались и остальные македоняне. Они надеялись, что уничтожение царского дворца положит конец походу. Плутарх сообщает, что Александр пожалел об этом поступке и велел тушить пожар [114].
По существу, ничего нового по этому вопросу мы не найдем в антиалександровской версии. Курций и Диодор сообщают те же самые сведения, что и Плутарх, правда, с оттенком большего осуждения действий Александра, послушавшего пьяную распутницу, проявившего больше алчности, чем сдержанности. Царь первым поджег дворец и тем самым дал пример воинам бросать в огонь горючий материал [115].
Характерно, что все авторы, кроме Арриана, подчеркивают, с одной стороны, внезапность этого поступка, с другой - его греческую направленность. Зажженный многочисленными светильниками "дворец и все вокруг" было результатом мести за кощунство, совершенное Ксерксом, царем персидским, на афинском акрополе[116]. Что касается македонян, то они принимали участие в этом предприятии или просто подражая царю, или в надежде на быстрое возвращение домой [117].
При более внимательном анализе античной традиции о поведении македонян в Перееполе и о поджоге царского дворца, в ней обнаруживается ряд противоречий [118]. Прежде всего, вызывает недоумение жестокое обращение Александра с персидской столицей, которая ему не оказала ни малейшего сопротивления. Почему он не ограничился оккупацией города, а принял решение его уничтожить, за исключением царских памятников? Существует мнение, что в этом акте отражено сострадание македонского полководца при виде изуродованных греков. Эпизод о последних имеется только в антиалександровской традиции. Так, Курций рассказывает, как навстречу Александру вышел жалкий отряд людей - греческие пленники, числом до 4 тыс. (по Юстину и Диодору, их было 800 человек), которых персы подвергли мучительным пыткам; у одних они отрезали ноги, у других - руки и уши, на теле третьих выжгли буквы варварского языка, тем, кто знал какое-нибудь ремесло и был мастером своего дела, оставили только члены, которыми они работали, все остальные отрубили. Вследствие этих издевательств они потеряли обычный облик людей; человеческим в них можно было признать только голос[119]. Эта картина вызвала чувство сострадания у македонского царя, который даже не мог удержать слез и обещал отправить их на родину. Выйдя на вал, греки стали обсуждать, чего им просить у царя: одни хотели места для поселения в Азии, другие-возвращения домой. Мнение первых выразил кумеец Евктелеон, который подчеркнул, что дома их ждут насмешки, что семьи в Греции их давно забыли, что они обзавелись семьями здесь, которые нельзя бросить. Кроме того, путь на родину слишком долог и тернист для инвалидов [120]. Афинянин Фаэтет высказал противоположную точку зрения. Он говорил, что им надо стремиться вырваться из этой неволи на родину, к родным нравам, святыням, к родному языку. Но это мнение разделяли немногие. В преобладающем большинстве греки решили остаться на Востоке [121]. Александр согласился с ними, выдал каждому по 3 тыс. драхм, прибавил к этому по 10 одежд, а также крупный и мелкий скот и семена, чтобы отведенные им земли могли быть обработаны и засеяны [122]. Диодор еще добавляет, что они были освобождены от всех царских податей, правителям было отдано приказание следить за тем, чтобы их не обижал никто [123].
Если этот эпизод и имел место, то вряд ли он давал право Александру жестоко расправиться с Персеполем, все население которого не могло быть ответственным за это злодеяние над пленными греками. Не могут объяснить этого поступка и трудности и потери, которые испытывал Александр от войск Ариобарзана. Само по себе вполне закономерное, решительное сопротивление захватчикам имело не один прецедент; результатом их не было разрушение городов (за исключением Фив и Галикарнаса).
Как уже было сказано выше, сам Александр мотивировал свой поступок стремлением удовлетворить "предков" греков за грабежи и злодеяния армии Дария и Ксеркса в различных эллинских городах в период греко-персидских войн. Но известно, что сама Македония вовсе не пострадала от нашествия персов, а имела с ними тесные контакты, в то время как сам Александр позднее показал свою исключительную жестокость по отношению к греческому городу. Кроме того, неясно, почему он пощадил Сузы, где эллины были оскорблены и унижены. По этому поводу П. Клоше выдвигает следующую гипотезу: обеспокоенный бурным волнением в Греции и, не зная еще о его конце, он хотел привлечь общественное мнение эллинов, отомстив за их предков, которые подвергались персидской агрессии. Разрушение города, откуда исходила часть этой агрессии, ярко бы показало "филэллинизм" Александра. В то же время его армия, уже сильно пострадавшая, которую ожидало новое длительное напряжение сил, обогатилась бы обильными ресурсами [124]. После ужасов резни и грабежа город познал ужас пожара, в результате которого был сожжен царский дворец. По мнению Клоше, сравнительно недавние раскопки в Иране частично опровергли изложение Диодора: замысел поджога возник не во время оргии, а в результате зрелого размышления [125]. Это согласуется с уже ранее высказанными предположениями Карста о том, что пожар царского дворца был. мероприятием продуманным, рассчитанным как на эллинов, так и на восточные народы. Эллинам оно должно было показать, что цель панэллинского похода достигнута, злодеяния, совершенные Ксерксом над эллинскими святынями, отомщены [126]. Жителям Востока это должно было служить знаком, что власть Ахеменидов закончилась, что персидское ярмо разбито и на его место вступает теперь новое великое царство. Поджог дворца был не столько поступком личной мести Александра, сколько символическим актом [127]. Несколько позднее, вступив в столицу Мидии, Александр проделал еще один шаг в этом направлении. Он отпустил фессалийскую конницу и эллинские союзные контингента на родину, оставляя у себя на службе добровольцев [128]. Уволенные солдаты достигли побережья под руководством одного македонского командира, а затем с помощью гиппарха Менея перебрались на Эвбею. Это мероприятие, проведенное в ответственный момент тяжелого преследования Дария, должно было означать, что война, которую "Александр и эллины" вели против персов, закончилась, что панэллинская цель похода достигнута, искупление обид, нанесенных эллинам Ксерксом, исполнено. Теперь войну больше не ведет Коринфский союз, и Александр больше не является союзным полководцем эллинов; его дальнейшие военные предприятия не имели больше никакой связи с панэллинскими идеями и целями. В политике Александра более отчетливое выражение получало не македонское начало, как думает П. Клоше, а восточное [129]. Новое азиатское царство не нуждалось даже в моральном тыловом прикрытии в виде Эллинского союза, особенно после того, как было подавлено антимакедонское восстание в Спарте. Собственные цели Александра встали в резкое противоречие с панэллинской программой. Она не согласовывалась с его открытым стремлением стать наследником завоеванной и побежденной державы Ахеменидов.
В Персии Александр пробыл около четырех месяцев. Это время он использовал частью для того, чтобы дать македонскому войску отдых, частично для подчинения непокорных со времен персидской власти воинственных племен и народностей в пограничных местностях[130]. Весной, приблизительно в апреле 330 г. до н. э., Александр вновь отправился в Мидию против разбитого персидского царя. По пути он вторгся в землю паретаков и подчинил их [131]. По Диодору, одними персидскими городами он овладевал силой, другие привлек к себе добротой [132]. Прибыв в Мидию, Александр узнал, что у Дария нет боеспособного войска, что его союзники скифы и кадусии своего обещания не сдержали и на помощь к нему не пришли, поэтому Дарий решил бежать. Это вызвало поспешное его преследование со стороны Александра. По сообщению Бисфана, сына Оха, царствовавшего над персами до Дария, у последнего было 6 тыс. пехотинцев, 3 тыс. всадников и около 7 тыс. талантов, взятых у мидян [133]. Это указание Арриана о количестве войск у персидского царя находится в большом противоречии с данными Курция, который количество его войск увеличивает в 5 раз [134]. Это связано с общей тенденцией Арриана показать неспособность Дария к дальнейшему сопротивлению. Когда последний вскоре бежал из Экбатан, Александр занял этот город, где собирался предпринять важные решения. В частности, деньги, вывезенные из Перееполя, он поручил Пармениону переправить в Экбатаны, положить их в кремль и передать Гарпалу [135]. Сам же царь с конницей из "друзей", наемными всадниками, которыми командовал Эригий, с македонской пехотой, с лучниками и агрианами продолжал преследовать Дария. За 11 дней он достиг Раги (юго-восточнее Тегерана), местности, расположенной в 80 км от Каспийских ворот. Узнав, что Дарий уже перешел Каспийские ворота, удаленные на один день пути, Александр разрешил войску пятидневный отдых, после чего продолжал преследование персидского царя. Преследование оказалось тяжелым, солдаты были измучены и отставали, лошади падали. Но Александр, невзирая ни на что, спешил вперед, дошел до Каспийских ворот, перешел через них и продвигался, пока страна была обитаемой.
Что же происходило в это время в лагере персидского царя? Одно ясно, что Дарий не использовал возможности, предоставленной ему задержкой Александра, не собрал новых войск ни в Мидии, ни в южных провинциях и бежал в восточные сатрапии. Арриан указывает, что многие из тех, кто бежал вместе с Дарием, покинули его и вернулись каждый к себе домой; немало было и таких, которые сдались Александру [136]. К последнему прибыли из Дариева лагеря один из знатных вавилонян Батастан и с ним Антибел, один из сыновей Мазея. Они сообщили, что Набарзан, хилиарх в коннице, бежавший с Дарием, Бесс, сатрап Бактрии, и Барсаент, сатрап арахотов и дрангианов, арестовали Дария. Это известие заставило Александра еще более торопиться. Он взял только "друзей" и всадников- $1бегунов", отобрал в пехоте самых сильных людей, снабдив их двухдневным продовольствием, и двинулся, не ожидая отряда Кена, еще раньше посланного за фуражом. Кратеру с оставшимися войсками было приказано следовать за ним. Достигнув лагеря, откуда к нему выезжал Багистан, он узнал, что Дария, как арестованного, везли в крытой повозке. Его власть при поддержке бактрийской конницы и прочих варваров, бежавших вместе с персидским царем, перешла к Б сосу. Артабаз, его сыновья и греческие наемники противились этому, но, будучи бессильны воспрепятствовать намерениям Бееса и его сторонников, свернули с большой дороги и ушли в горы [137].
Согласно сообщениям Арриана, план персидских заговорщиков состоял в следующем: в случае преследования их Александром выдать ему Дария, за что они надеялись получить щедрую награду. Если же преследование будет прекращено и Александр повернет обратно - собрать большое войско, при помощи которого сообща закрепить за собой власть. До реализации этого плана всем распоряжается Бесс как родственник Дария и как сатрап страны, на территории которой происходят эти события[138]. Узнав об этом плане, Александр ускорил погоню, несмотря на крайнее утомление людей и лошадей. По указанию местных жителей он избрал труднопроходимую, но более короткую дорогу и устремился вперед с небольшим отрядом. Основное войско следовало за ним. Настигнув беглецов, которые шли без оружия и в беспорядке, Александр легко преодолел сопротивление немногих из них, а большинство бежало без боя [139]. Бесс и его единомышленники старались увезти с собой в повозке Дария, но когда Александр уже совсем настигал их, Сатибарзан и Барсаент нанесли Дарию множество ран, бросили его и сами бежали с 600 всадников. Персидский царь умер от ран раньше, чем его увидел Александр [140]. Последний отослал его тело в Персию, распорядившись похоронить его со всеми почестями в царской усыпальнице [141]. Таков был конец Дария, погибшего от козней самых близких к нему людей.
Общая картина преследования у Плутарха такая же, как у Арриана. И здесь упоминается исключительная трудность пути по безводной местности, но с некоторыми подробностями, характерными для плутарховых жизнеописаний. Плутарх довольно подробно рассказывает о благородном поступке Александра, изнемогавшего от жажды и отвергнувшего воду нескольких македонян, везших ее для своих сыновей, потому что этой водой он не мог напоить весь свой обоз [142]. Зато мы ничего не найдем у него о той трагедии, которая разыгралась в лагере Дария накануне его гибели. Сообщаются некоторые сведения о смерти персидского царя, которые имеют цель идеализировать характер и поведение победителя. Один воин из его отряда Полистрат нашел в повозке исколотого дротиками умирающего Дария, который попросил у него воды. "Самое большое из моих несчастий - сказал Дарий Полистрату, - в том, что я не могу отплатить добром за добро. Александр отблагодарит тебя. Александру же воздадут боги за его доброту к моей матери, жене и детям". Плутарх указывает, что Александр опечалился несчастьем Дария, завернул его тело в свою хламиду и отослал к его матери, а Бесса-убийцу, захватив впоследствии, казнил лютой смертью: два стройных дерева согнули вершиной к вершине, убийцу привязали к обоим, затем деревья отпустили, они стремительно выпрямились, разорвав тело пополам [143].
В рассказе Диодора - лишь одно упоминание об отступлении Дария, о пленении его Бессом и об изменническом убийстве [144]. Упоминается также о царском погребении Дария Александром. Впрочем, приводится мнение двух историков, что Александр застал еще персидского царя живым, выслушал его просьбу о наказании убийц и обещал эту просьбу выполнить. Он отправился в погоню за Бессом, но тот значительно опередил преследователей и бежал в Бактрию. Александр повернул обратно, отказавшись от преследования [145]. Между тем Бесс вместе с Набарзаном, Барсаентам и многими другими добрался до Бактрии и стал призывать ее население к защите своей свободы. Заявляя, что будет предводителем в этой борьбе, он объявил себя царем; набирая солдат, заготовлял много вооружения и ревностно занимался тем, что насущно требовалось в данный момент [146]. Позднее, во время среднеазиатского похода, когда Бесс был предан его собственным приятелем Гобареном и выдан Александру, последний отдал Бесс а на казнь брату Дария и другим его родственникам. Они всячески издевались над ним и изувечили его: разрубали тело на мелкие куски и стреляли кусками из пращей[147].
Подробное описание всех этих событий дает Курций. В этом описании совершенно отчетливо вырисовывается не только стремление Дария бороться с Александром, но и наличие в непосредственном окружении персидского царя двух разных мнений относительно дальнейших действий [148]. К первому относился бывший сатрап Фригии Геллеспонтской Артабаз и греческие наемники, ко второму - Набарзан и Бесс. Артабаз, один из старейших друзей царя, сразу заявил, что он последует за царем в бой, победит или умрет вместе с ним [149]. Начальник греческих наемников Патрон приказал своим надеть на себя оружие, находившееся в обозе, и быть готовыми исполнять его приказания [150]. Сам он убеждал Дария положиться на него, поставить царский шатер в греческом лагере и доверить ему охрану царя. Как чужестранец, он не просил бы этого, если бы был уверен, что другие ее хорошо выполнят. ("Si crederem alium posse praestare"). Патрон указывал, что они остаются верными Дарию, как и прежде, что они потеряли Грецию, что у них нет никакой Бактрии и вся их надежда на него [151]. Он предупреждал о кознях Бесса и Набарзана. Но Дарий не принял предложения наемника, мотивируя это тем, что он никогда не отступится от своих единомышленников и любую превратность судьбы предпочитает испытать среди своих и не станет перебежчиком [152]. Персидский царь ко всему этому понимал, что людей, со стороны которых нужно было бояться преступлений, было 30 тыс., у Патрона же - всего 4 тыс.; если бы он доверился ему, осудив вероломство соплеменников, он, как ему казалось, этим оправдал бы собственное убийство [153]. Отказавшись от греческой защиты, Дарию не на кого было опереться. В это время Набарзан и Бесс заключили между собой преступный союз и решили с помощью тех войск, которые находились под их командованием, схватить царя и заключить в оковы. Они имели намерение или передать царя живым Александру, если он их настигнет, получив за свое предательство благодарность и большое вознаграждение, или в случае возможности избежать встречи с македонским полководцем - убить Дария, захватив его власть, и возобновить войну [154]. Уверенность в успехе их замысла внушали им те области, которыми они управляли, со своими богатыми людьми, оружием, обширностью пространств [155]. Подготовляя этот замысел, Набарзан поставил Дарию определенные условия: передать на время власть и командование Беосу, пока враг не уйдет из Азии. Только таким путем можно было добиться победы над врагом. Бактрия еще не тронута, инды и саки остались верны, множество народов, армий, много тысяч пехотинцев и всадников готовят силы для возобновления войны (ad renovandum) [156]. Это предложение было Дари ем с негодованием отвергнуто. Он готов был заколоть предателя, если бы его не окружили бактрийцы с Бессом [157]. Последний вместе с Набарзаном отделил свои войска от прочих воинских частей, готовясь тайно выполнить свой план. Их попытка увлечь за собой персов не увенчалась успехом. Персы единодушно подтвердили свою верность царю. Артабаз, выполнявший все обязанности главнокомандующего, проверял их готовность, а Дария, предавшегося печали и отчаянию, успокаивал и ободрял.
Это обстоятельство затрудняло Бессу и Набарзану осуществить свои намерения. Открыто схватить царя при помощи воинов-бактрийцев оказалось невозможным. Поэтому они притворно принесли раскаяние в своем стремлении отделиться и просили прощения у царя. Одновременно их агенты тайно вели агитацию среди персов, убеждая их не подставлять свои головы под всеобщее крушение, а перейти на их сторону, следовать за ними в Бактрию, которая готова принять их с подарками и таким изобилием, какого они себе не представляют [158]. Своим раскаянием они усыпили бдительность царя и получили возможность снова к нему при близиться. Даже после того, как Дарий, сам почувствовав назревание заговора, поведал Артабазу о предложении греческого наемника Патрона перейти в лагерь греков, он, выслушав его разумный совет о необходимости принять это предложение, не принял никаких мер предосторожностей. Вскоре по лагерю пошел слух о том, что Дарий покончил с собой. Этот слух вызвал замешательство и переполох среди персов, которым воспользовались Бесс и Набарзан. Они захватили царя, заковали его и посадили в грязную повозку. Деньги и имущество его были разграблены. Персы, оставшиеся без царя, на третий день присоединились к бактрийцам, а Артабаз с греческими наемниками направился в Парфию. Между тем Александр, узнав от перебежчиков и особенно от вавилонянина Багистана о пути следования Дария и его пленении, ускорил преследование. Перед своими командирами он поставил совершенно конкретную задачу: захватить Дария живым [159]. К Александру стали приходить перебежчики, которые, осудив преступника Бесса, указали точное его местопребывание. Беспорядочное войско Бесса, хотя по численности имело преимущество, но при приближении Александра обратилось в бегство. При таких обстоятельствах Бесс и другие соучастники его замысла убеждали Дария с повозки пересесть на коня и спасаться бегством. Он отказался. Тогда они забросали его копьями, убили двух слуг царя и сами скрылись - Набарзан в Гирканию, а Бесс с немногими всадниками - в Бактрию. Их отряды, оставшись без предводителей, стали рассеиваться. Часть из них, оказавшая сопротивление, была уничтожена конницей Никанора, другая часть взята в плен. Курций говорит, что пленных было больше, чем тех, кто мог их пленить. Рассказ о том, как македонянин Полистрат обнаружил повозку с персидским царем, внезапно обрывается, так как конец V книги Курция в рукописях не сохранился. Уже в следующей VI книге, в которой излагается среднеазиатский поход, имеются указания на дальнейшую судьбу Бесса. Александр в речи перед воинами подчеркивает преступление Бесса, который убил своего царя и хочет захватить свободный престол, поэтому он желает раздавить его, пока тот напуган и едва владеет своим рассудком, и хочет скорее видеть его распятым на кресте [160]. Тем временем Бесс объявил себя царем Артаксерксом и собрал скифов и другие народы, жившие по реке Мксарт [161]. Вскоре он был изолирован. Его единомышленник Набарзан сдался добровольно Александру и был им прощен, а Барсаент, боясь наказания, бежал в Индию [162]. При приближении македонского царя бактрианцы разбежались по своим селам, покинув Бесса, который переправился с кучкой друзей через Оке и стал собирать новое войско в Согдиане[163]. Там он вскоре был пленен Спитамином, Датафсрном и Катеном и выдан Александру [164]. Последний передал Бесса брату Дария Оксафру, чтобы его распяли на кресте и, отрубивши уши и нос, пронзили его стрелами, а потом сохранили труп, не позволяя садиться на него даже птицам. Оксафр обещал выполнить его приказание. Впрочем, Александр отсрочил эту казнь, чтобы совершить ее на том месте, где Бесс убил Дария [165]. Катастрофа персидского царя в античном предании, особенно исходящем от Клитарха, изображается в романтическом освещении как превратность судьбы последнего Ахеменида, не только побежденного в открытом бою, но и изменнически преданного своими приближенными. Его судьба противопоставляется судьбе победоносного, достигшего вершины человеческой славы, власти и счастья македонского царя [166]. Рассказы о конце Дария, главным образом, в подробном описании Курция, в своей сущности могут являться сообщением из кругов греческих наемных отрядов Дария, сопровождавших его в бегстве и в то же время прославлявших своими известиями свою собственную верность [167]. В этих сообщениях немало риторически украшенных частностей, которые мешают выяснению существа самого события и в позднейшей историографии вызвали два крайних подхода к изложению этого материала. Так, Дройзен совершенно некритически использует его, а Низе вовсе отбрасывает эти сообщения как не заслуживающие доверия [168]. Ни одну из таких точек зрения принять нельзя.
Если попытаться выяснить действительные причины этой катастрофы, нужно учесть ту роль, которую играли среднеазиатские сатрапы в системе Персидского государства. Военное поражение Дария после Гавгамел ускорило внутренний распад его царства. Измена сатрапов - яркое тому подтверждение. Даже в последнее время перед трагической развязкой царя предали персидский сатрап Персеполя Тиридат и начальник города Пасарга-ды Гобар [169]. Сам Дарий, обращаясь к воинам, которые бежали вместе с ним, сетовал на то, что предатели и перебежчики царствуют в его городах [170]. Что касается восточно-иранских сатрапов, то их зависимость от персидского царя всегда была относительной, особенно в период развала Персидского государства. Но планы и намерения нового македонского завоевателя их пугали и страшили. Керст полагает, что в это время началась общая национально-иранская (national-iranische) реакция против македонского завоевания, которая затем продолжалась особенно в Бактриане и Сузиане [171]. Это же подчеркивает и Берве, который считает, что вокруг Бесса как сильнейшей личности образовалось национальное движение сатрапов и знати восточных стран - Набарзана, Барсаента, Сатибарзана, Оксиарта и др., целью которых было энергичное сопротивление македонскому вторжению [172]. Не считая Дария способным к сопротивлению, они решили покончить с ним и передать Бессу руководство этим антимакедонским движением[173]. Но неожиданно быстрое продвижение Александра не оставило Бессу времени, чтобы собрать силы, а принудило к поспешному бегству. Когда летом 330 г. до н. э. около Гекатомпила Сатибарзан и Барсаент по его поручению убили Дария, они тут же отправились в свои сатрапии, чтобы организовать дальнейшую борьбу против македонян [174].
Смерть Дария избавила Александра от всякого препятствия к его стремлению стать законным преемником персидского царя и даже позволила ему действовать как "мстителю" за его убийство. Он не замедлил осудить поступок Бесса, объявить борьбу с ним как с изменником персидского царя. Это было важно как для своей армии, так и для местного населения.
Погоня за убийцей законного представителя персидской царской власти, с одной стороны, и желание стать полным хозяином всего персидского наследства-с другой, определили последующий среднеазиатский поход Александра.


[62] W. Tarn. Op. cit., vol. I, p. 51.
[63] Arr. III, 16, 1—2.
[64] Там же, 19, 1.
[65] Там же.
[66] J. Kaerst. Geschichte des hellenistischen Zeitalters, Bd. I, 1901, S. 314,
[67] Curt. V, 1, 4—5.
[68] Там же, 6.
[69] Там же, 7—8.
[70] Там же, 8, 2.
[71] Там же, 3—4.
[72] Там же, 10—12, 16.
[73] Diod. XVII, 64, 1—2.
[74] Curt. V, 1, 10.
[75] Diod. XVII, 64, 3.
[76] Arr. III, 16, 3.
[77] Curt. V, 1, 19—23.
[78] Diod. XVII, 64, 4.
[79] Curt. V, 39; ср. Diod. XVII, 64, 4.
[80] Curt. V, 1, 36—39.
[81] Αιτ. III, 16, 7.
[82] Там же, 6.
[83] Diod. XVII, 65, 2—4.
[84] Diod. XVII, 65, 5; ср. Curt. V, 2, 8.
[85] J. Kaerst. Op. cit., S. 307.
[86] Curt. V, 3, 1—2; Diod. XVII, 67, 2.
[87] Curt. V, 3, 4.
[88] Arr. III, 18, 1.
[89] Arr. III, 18, 1—2; Curt. V, 3, 16—17.
[90] Arr. III, 18, 2.
[91] Curt. V, 3, 17; Diod. XVII, 68, 1. Как у Курция, так и у Диодора здесь географическая неточность: собственно Персия находится позади Сузских ворот, а не перед ними.
[92] Там же.
[93] Arr. III, 18, 3—9.
[94] Plut. Alex. 37.
[95] Curt, V, 3, 17—23.
[96] Diod. XVII, 68, 2—3.
[97] Античная традиция о покорении персидской племенной области остается не совсем ясной. Известие Арриана (III, 18, 3 и сл.) романтически приукрашено, видимо, исходя из Клитарха. Описание Диодсра (XVII, 68) и особенно Курция (V, 3, 16 и сл.) некоторыми историками признается сомнительным. (См. J. Kaerst. Op. cit., S. 310).
[98] Curt. V, 4, 19.
[99] Там же, 2—4, 10—30.
[100] Там же, 31.
[101] Curt. V, 4, 32—34. По Арриану, Ариобарзан не погиб, а бежал в горы. Трудно решить, основывается ли то, что сообщает Курций (V, 4, 30) об атаке группы войск, находившихся под командованием Филоты, Аминты и Кена, на смешении с атакой Птолемея (Arr. III, 18, 9), или мы видим здесь обычную путаницу Клитарховской версии, изложенной у Арриана (ср. Polyaen, IV, 3, 27).
[102] Diod. XVII, 68, 4—7.
[103] Arr. III, 18, 10.
[104] Curt. V, 2—4; Diod. XVII, 69, 1—2.
[105] Arr. III, 18, 11.
[106] Curt. V, 6, 1.
[107] Curt. V, 6, 4—6.
[108] Там же, 3, 9.
[109] Там же, 19.
[110] Plut. Alex. 37.
[111] Diod. XVII, 70, 2—6.
[112] Diod. XVII, 71, 2—3.
[113] Arr. III, 18, 11.
[114] Plut. Alex. 38. Из этого сообщения возникла традиция, которая подчеркивала раскаяние царя в этом поступке.
[115] Curt. V, 7, 3—7, 10—11; Diod. XVII, 72, 1—6. Сообщение Курция довольно противоречиво, особенно если учесть его антиалександровскую направленность. Его указание (V, 7, 10), что македоняне стыдились поступка своего царя, опровергается Плутархом (Plut. Alex. 38) и находится в странном контрасте с собственным рассказом Курция о грабеже со стороны македонских солдат.
[116] Plut. Alex. 38; Diod. XVII, 72, 6.
[117] Curt. V, 7, 6—7; Plut. Alex. 38.
[118] См. М. Уилер. Пламя над Персеполем. М., 1972, стр. 22—23.
[119] Curt. V, 5, 5—7; Diod. XVII, G9, 2—4.
[120] Curt. V, 5, 9—16.
[121] Там же, 17—23.
[122] Там же, 24.
[123] Diod. XVII, 69, 8.
[124] См. P. Cloché. Alexandre le Grand, p. 55.
[125] Там же, стр. 57.
[126] Arr. III, 18, 12; Strabo, XV, 3, 6, стр. 730.
[127] J. Кaerst. Op. cit., S. 310.
[128] Arr. III, 19, 5 и сл.; Diod. XVII, 7, 4, 3. Ошибочно относят отправку эллинов ко времени после смерти Дария.
[129] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 59.
[130] То, что Курций (V, 6, 17 и сл.) сообщает об этом, в известной степени, подтверждается Неархом у Страбона (XI, 13, 6, 524) и у Арриана (Ind. 40, 6 и сл.).
[131] Arr. III, 19, 2.
[132] Diod. XVII, 73, 1.
[133] Arr. III, 19, 5.
[134] Curt. V, 8, 3—4.
[135] Arr. III, 19, 5—7.
[136] Там же, 20, 2.
[137] Arr. III, 20, 2.
[138] Там же, 21, 5.
[139] Там же, 20, 2.
[140] Там же, 21, 10.
[141] Arr. III, 22, 1.
[142] Plut. Alex. 42.
[143] Там же, 43.
[144] Diod. XVII, 73, 1—2.
[145] Там же, 3—4.
[146] Diod. XVII, 74, 1—2.
[147] Там же, 83, 7—9.
[148] Ср.: A. R. Burn. Op. cit., p. 166.
[149] Curt. V, 9, 1.
[150] Там же, 11, 1.
[151] Там же, 5—6.
[152] Curt. V, 11, 11.
[153] Там же, 12, 4.
[154] Там же, 9, 2.
[155] Там же, 10, 3.
[156] Там же, 9, 2—7.
[157] Клоше ошибается, указывая на то, что в конечном счете Дарий принял предложение Бесса. (См. P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 58).
[158] Curt. V, 9, 7—9.
[159] Там же, 13, 4.
[160] Curt. VI, 3, 14—15.
[161] Там же, 13. У Курция вместо реки Яксарт (совр. Сыр–дарья) ошибочно указывается Танаис.
[162] Там же, 4, 8—14; 7, 36.
[163] Там же, VII, 4, 21.
[164] Там же, 19—26.
[165] Там же, 5, 40, 43.
[166] J. Kaerst. Op. cit., S. 322.
[167] H. Berve. Op. cit., Bd. II, Kq 212, S. 106.
[168] И. Г. Дройзен. Указ. соч., стр. 372 и сл.; Niese, I, 101, 1.
[169] Curt. V, 5, 2—4, 6, 10; Diod. XVII, 69, 1-2.
[170] Curt. V, 8, 9.
[171] J. Kaerst. Op. cit., S. 322.
[172] H. Berve. Op. cit., Bd. II, № 212, S. 106—107.
[173] См. речь Набарзана у Курция (V, 9, 3 и сл.) Мысль о том, что Бесс думал выдать Дария, чтобы завоевать благосклонность Александра (Arr. III, 21, 5; Curt. V, 9, 2) не подтверждается дальнейшим поведением его. Бесс позднее, уже будучи пленен, действительно дал такое объяснение Александру (Arr. III, 30, 4). Но это объяснение не выражало его истинных намерений.
[174] О том, что Бесс имел крепкие позиции в восточном Иране, свидетельствует его влияние среди местной и даже индийской знати. Так, у него искал помощи индийский царь Сисикотт (Arr. IV, 30, 4), к нему обратился Сатибарзан после своего бегства из Арии (Arr. III, 23, 2; Diod. XVII, 78, 1; Curt. VII, 4, 40); Бесс сам стал назначать сатрапов.

Глава третья. ПУТЬ К ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫМ САТРАПИЯМ

§ 1. Среднеазиатский и индийский походы (330-326 гг. до н. э.)

Среднеазиатский поход отражен в источниках довольно противоречиво и не всегда согласованно [1]. В известной мере это объясняется тем, что именно на это время падает полоса острых конфликтов в самой армии Александра и крупных выступлений местного населения против него. Эти события заинтересовали античных историков гораздо больше, чем само передвижение частей македонской армии по среднеазиатским землям.
Арриан сообщает, что, придя в Экбатаны, Александр послал Пармениона с чужеземцами, фракийцами и прочей конницей через землю кадусиев в Гирканию. Клиту, который остался в Сузах по болезни, он приказал явиться в Экбатаны, взять македонян, которые были там оставлены для охраны денег, и идти к парфянам, куда он сам собирался направляться[2]. Сам же тем временем устремился за Дарием[3]. Затем Александр пошел на парфян. В первый день расположился лагерем у Каспийских ворот; на второй прошел через ворота и двигался вперед, пока страна была обитаема. Он запасся здесь провиантом, услышав, что дальше лежит пустыня[4]. Узнав об аресте Дария, Александр отобрал в пехоте самых сильных и выносливых людей и двинулся в погоню [5]. Когда же он узнал о гибели персидского царя, то, дождавшись своих войсковых частей, оставшихся во время погони под руководством Кратера, отправился в Гирканию, чтобы подчинить тапуров [6]. Против них он послал Кратера с его полком, полком Аминты, лучниками и немногочисленной конницей; сам же повел большую и наиболее легкую часть войска по самой короткой и очень трудной дороге; Эригий получил приказ идти с чужеземцами и остальной конницей по самой длинной проезжей дороге. Таким образом, македонская армия была разделена на три части, каждая из которой решала свою тактическую задачу. Когда эти задачи были выполнены, армия снова объединилась в самом большом городе Гиркании Задракарты [7]. После этого Александр пошел на мардов, прошел значительную часть их страны, затем снова вернулся в Задракарты, где пробыл 15 дней. Спустя две недели он пошел к парфянам, а оттуда к границам Арии и в Сузию, город Арии[8].
Таким образом, по Арриану, вовсе не следует, что имел место сначала поход в Парфию, а потом в Гирканию. В Гирканию и к парфянам были направлены одновременно отдельные подразделения армии под командованием Парменион а и Клита. Сам же Александр отправился туда на завершающем этапе покорения Гиркании.
У Плутарха поход в Гирканию был осуществлен не во время преследования Дария, а после его трагической гибели, и не с частью войска под руководством Парме-ниона, а с "войском самьим свежим" под его собственным руководством[9]. Тут он увидел морской залив с пресной водой. Это был северный залив Гирканского, или Каспийского моря. Отсюда Александр снарядился в Парфию [10].
С известием Плутарха о том, что Гирканский поход был предпринят после смерти Дария, согласуются данные Диодора [11]. Согласно этим данным, Александр сам отправился в Гирканию и через три дня расположился лагерем возле богатого города, называемого Гекатомпилом. Затем он подчинил себе Гирканию и смежные с ней племена. Он завладел всеми городами этой страны, вплоть до Каспийского моря, которое иногда называют Гирканским [12]. Пройдя по побережью Гиркании, он вторгся в страну мардов, земли которых опустошил огнем [13]. После этого Александр снова возвращается в Гирканию, где произошла его встреча с царицей амазонок [14]. Диодор ничего не говорит о Парфянском походе.
Что касается Курция, то по его утверждению Александр сам отправился к парфянам после смерти Дария[15]. Через Парфию он проник к границам Гиркании. Для защиты Парфии оставил Кратера с отрядом Аминты, придав им подразделение из 1200 воинов- $1всадников и лучников. Сам же со своей фалангой и конницей стал лагерем в долине, подводящей к Гиркании [16]. Он прошел по обширной ее равнине, подойдя к городу Арвы, который Арриан называет город Задракарта [17]. Здесь он соединился с Кратером и Эригием, которые привели с собой главу племени тапуров - Фрадата [18]. Вступив в крайние районы Гиркании, Александр встретился с Артабазом [19]. Наконец, у границ Гиркании он совершил поход против мардов [20]. Известие о встрече царя с предводительницей амазонок полностью совпадает с данными Диодора[21]. После этого события Курций отправляет Александра в Парфию [22]. Таким образом, хотя у древних авторов имеются несогласованные известия, тем не менее бесспорным остается пребывание Александра в Парфии и к северу от нее в Гиркании.
Все источники, за исключением Плутарха, согласуются в том, что последующий поход македонских войск в Арию - область к югу от Бактрианы-вызван изменой сатрапа ариев Сатибарзана, который пошел со своим войском к Бессу. Александр, желавший предпринять поход на Бактрию, вынужден был, по словам Арриана, измелить свое решение, и вместе с конницей "друзей", всадниками-дротометателями, лучниками, агрианами и полками Аминты и Кена спешно двинулся на Сатибарзана и ариев. Через два дня он подошел к Артакоане[23]. После расправы с ариями он с войском, которое оставил с Кратером и которое теперь прибыло, пошел в землю зарангов против управлявшего их страной Барсаента - одного из убийц Дария и соратника Бесса [24]. При приближении македонян, Барсаент бежал к индам, которые выдали его Александру.
Поход в Арию совершенно отсутствует у Плутарха, как, кстати, и другие среднеазиатские походы.
Диодор сообщает те же сведения о выступлении Александра против Сатибарзана, которые имеются у Арриана. Диодор только добавляет, что в течение целого месяца царь овладел всеми городами в этой сатрапии и отправился в Гирканию [25]. Там он поселился во дворце Дрангены и дал отдых войску.
Получив известие о прибытии Сатибарзана из Бактрии с большим конным войском в Арию, Александр выслал против него часть своего войска под начальством Эригия и Стасанора, а сам за несколько дней подчинил область Арахозию [26]. За этими действиями последовало выступление против парапамисадов - жителей Парапа-миса, страны, лежащей на крайнем севере, заваленной снегом, недоступной для других народов по причине чрезвычайных холодов [27].
После осады множества других городов, уничтожив сопротивляющихся, Александр подошел к утесу по названию Аорн [28]. Взятием этой недоступной местности Диодор приводит армию Александра непосредственно в Индию[29].
С Аррианом и Диодором согласуются известия и Курция относительно Сатибарзана, его измены и борьбы с ним[30]. Курций упоминает о штурме скалы, которую осаждал Кратер, а затем сам Александр, о взятии этой скалы при помощи большого пламени, образовавшегося в результате вспыхнувших от палящего солнца деревьев[31]. В отличие от Диодора, это событие имело место раньше похода против парапамиоадов. Приняв новое пополнение, царь вступил в страну воинственного племени дрангов, сатрап которого Барсаент, боясь наказания, бежал в Индию[32]. Поставив нового сатрапа над армиями, Александр велел объявить поход в страну аримаспов, где пробыл два месяца. Затем он покорил арахозиев и дал им нового наместника [33]. Наконец, перед походом в Бактрию Александр отправился в суровую холодную страну парапамисадов, где его войско терпело голод, холод и отчаяние. Многие погибли от непривычного холодного снега, многие обморозили ноги, у большинства же людей пострадали глаза[34].
Итак, все источники упоминают о походе Александра в Гирканию. С некоторыми разночтениями Арриан, Диодор и Курций говорят о парфянском походе и о походе в Арию. Далее, Диодор прибавляет выступление в Арахозию и Паранамис, а Курций - поход против дрангов (у Арриана - зарангов), в страну аримаспов и к парапамисадам.
Следует отметить, что области Парфии, Гиркании, Арии, Дрангианы, Арахозии и Парапамиса являются областями, близко соприкасающимися со Средней Азией, но не собственно Средней Азией. Это было укрепление тыла для вступления македонской армии в среднеазиатские области, на территории которых развернулись особые драматические события. О них будет сказано дальше. Здесь же мы хотим отметить лишь основные маршруты войск Александра и подчеркнуть, что продвижение его войск по непосредственной территории Средней Азии определялось не столько намерениями самого царя, сколько необходимостью противостоять мощной волне антимакедонских выступлений. Более определенно эти маршруты очерчены у Арриана.
Арриан указывает, что, покончив с заговором Филоты, Александр пошел в Бактрию. Сделать это вынудили его опасные действия Бесса [35]. Он прибыл в Драпсак, дал войску отдохнуть и повел его на самые большие города в бактрийской земле Аорн и Бактры, которые взял с ходу[36]. После этого двинулся к реке Оке (Амударья), которую форсировал в течение пяти дней[37]. Преодолев эту трудную глубоководную преграду, он спешно направился туда, где по его сведениям, находился Бесс с войском. Пленение Бесса приостановило продвижение греко-македонского войска в этом направлении. Вынужденное обстоятельствами, оно двинулось к столице Согдианы - в Мараканду. Оттуда взяло курс к реке Танаис[38]. В связи с усилившимся антимакедонским движением в центре Согдианы Александр решил укрепить свой тыл взятием ряда городов[39]. После этого отправил в Мараканду часть войск, а сам переправился через Танаис для борьбы со скифами [40]. Однако, узнав о печальной участи своих войск в Согдиане, Александр был вынужден пойти к Мараканде, чтобы преследовать Спитамена до самой пустыни. Повернув обратно, он, опустошая, прошел по всей стране, которую орошает Политимет [41].
Прибыв к Зариаспу "пока зима не сломалась", Александр решает идти обратно в Согдиану с частью войска, а командиров Полисперхонта, Аттала, Горгия и Мелеагра оставляет в Бактрии, приказав им следить за страной [42]. После гибели Спитамена войско Александра расположилось на отдых в суровое зимнее время в окрестностях Наутаки[43]. В самом начале весны под руководством своего полководца оно пошло к согдийской скале, где собралось много согдийцев. С огромным трудом овладев согдийской скалой, а несколько позднее и скалой Хориена, Александр пошел на паретаков [44]. Оставив на их усмирение Кратера и других командиров, сам он двинулся в Бактрию, куда через некоторое время вернулся и Кратер. Из Бактрии в конце весны 327 г. до н. э. Александр с войском пошел на индов [45].
В целом рассказ Курция о среднеазиатском маршруте Александра менее четкий, чем у Арриана, хотя основные направления движения войск совпадают. Это Бактрия и Согдиана, это действия Бесса и Спитамена, это переправа через Танаис и борьба с азиатскими скифами [46]. Курций описывает весьма подробно захват скалы согдийца Аримаза, захват, который принес Александру "больше известности, чем подлинной славы"[47]. Историк говорит о походе в страну Базаира (область Бактрианы), в Ксениппы, (северо-западная часть Согдианы), на даков, в область Согдианы Габаза, находящуюся к востоку от Наутаки, где македонское войско пережило страшную бурю, обрушившуюся с громадной силой и погубившую 2 тыс. воинов [48]. Всех этих подробностей нет у Арриана. Они, эти подробности, акцентируют внимание на трудности похода и сложности обстановки, в которой оказался здесь честолюбивый полководец. Покончив со всеми делами в этих местах, говорит Курций, Александр "направил свои помыслы на войну с Индией" [49]. Весной 327 г. до н. э. был предпринят важный по своему значению поход в Индию, к которому он тщательно готовился. В эту подготовку включались разведка и дипломатия.
Уже во время войны 328 г. до н. э. мы находим определенные указания на проект индийской экспедиции. Арриан прямо говорит, что тогда мысли Александра были заняты Индией [50]. Персидский сатрап в индийской пограничной области Сисикотт перешел от Бесса к Александру и стал его верным, преданным советчиком. Еще в Согдиану явилось посольство от Таксила, первого большого индийского владыки на той стороне Инда, чтобы предложить ему свою поддержку при походе в Индию. Сын Таксила и наследник его власти Мофис известил Александра, что он будет воевать вместе с ним против непокорных индов [51].
С начала лета 327 г. до н. э. Александр пошел по кратчайшему пути - через Гиндукуш в Александрию на Парапамисе и оттуда в Никею. Перейдя реку Копен, он предложил местным вождям присоединиться к нему и поддержать его мероприятия. Александр был намерен, использовав вражду племен, завоевать Индию при помощи самих индов. Это, конечно, не означает, как думает П. Клоше, что македонский царь собирался идти в Индию не как завоеватель, а как соратник местных князей [52]. В действительности, интересы Александра и ряда индусских вождей здесь совпадали. Первый надеялся при помощи вторых завоевать страну, вторые при помощи первого - бороться со своими соперниками внутри страны. Этим объясняется, почему многие из них, прежде всего Таксил, пришли к нему с ценными подарками и со слонами [53].
Александр разделил свое войско на две колонны. Первую колонну под командованием Гефестиона и Пердикки он послал по прямой дороге к Инду с определенной задачей приготовить все для переправы через реку. Все земли, лежавшие на их пути, им было приказано покорять силой или присоединять на договорных началах [54]. В эту часть македонского войска входили полки Горгия, Клита и Мелеагра, половина конницы "друзей" и вся наемная конница. Ей были приданы отряды Таксила и других индусских вождей. Поставленную македонским царем задачу эта колонна выполнила без особого труда. Она покорила после 30-дневной осады сильнейший опорный пункт противника, оставила крепость и укрепления для защиты связи, построила корабли, которые можно было легко разбирать, перевозить на повозках, а затем снова собирать. Наличие многих рек в этих местах делало такой способ кораблестроения необходимым[55].
Другая колонна, возглавляемая царем и включавшая большую часть тяжелой пехоты, половину конницы гетайров, лучников и копьеносцев, двигалась вдоль левого северного берега Копен а. Ей приходилось в конце лета, осенью и зимой 328-327 гг. до н. э. преодолевать с трудом мужественное сопротивление защитников городов и горных крепостей.
После месячного отдыха армия Александра весной 326 г. до н. э. была готова перейти Инд. В своих дальнейших операциях македонский царь надеялся опереться на могущество и влияние царя Таксила, государство которого лежало непосредственно восточнее реки Инд. Его владения, как рассказывает Плутарх, не уступали величиной Египту, отличались большим плодородием и превосходными пастбищами [56]. Это был тот самый царь, который еще раньше послал послов к Александру в Согдиану с богатейшими дарами [57]. Теперь же он поспешил навстречу его армии. Ранее он с почестями принял Гефестиона и бесплатно отпустил хлеб для его войска, а несколько позднее отправил Александру много крупного скота и около 3 тыс. быков, а также 56 слонов [58]. Это добровольное присоединение одного из сильнейших индийских царей к македонскому царю было вызвано прежде всего желанием использовать военные силы завоевателя для ослабления или полного сокрушения своих могущественных соседей. Такими соседями были, в первую очередь, Пор (греки называли его Паурава), который по ту сторону Гидаспа владел значительным государством, и владетель области Кашмира Абисар. Пор и Абисар были в союзе и враждовали с Таксилом. Отсюда готовность последнего опереться против них на помощь извне.
Когда весной 326 г. до н. э. Гефестион, проявивший хорошие качества организатора, успешно наладил переправу через Инд и уже начал строительство флота, Таксил оказал помощь строительству моста доставкой продовольствия, послал после завершения этого строительства свою конницу с богатыми подарками. Подойдя к Инду, Александр увидел мост, уже наведенный Гефестионом, два 30-весельных корабля и множество судов поменьше. Сюда от Таксила прибыли дары: талантов 200 серебра, 3 тыс. быков, годных на убой, больше 10 тыс. овец, 30 слонов, 700 всадников. Ему сообщили, что этот индийский царь в знак дружбы и расположения обязался отдать Таксилу - главный, самый большой и богатый из городов, расположенный между Индом и Гидаспом. Александр совершил жертвоприношение и устроил у реки состязания, конные и гимнастические[59].
На рассвете Александр перешел Инд и, вступив на землю индов, прежде всего направился к Таксиле, где его дружественно приняли, за что Александр дал им окрестной земли, сколько они пожелали [60]. Это был первый индийский город, мирно встретивший македонян, если не считать город Нису, который был основан, по греческим легендам, Дионисом, а потому Александром пощажен и объявлен по просьбе жителей свободным [61]. Город Таксила был расположен на холме, у подножья которого протекала река; вокруг простиралась плодородная земля, вдали возвышались снежные цепи Гималаев. Это было бойкое место: здесь скрещивались торговые пути верхних стран через долину Кабула с западными странами. Благодаря своему положению и присоединению к государству Александра, город имел перспективу вырасти в один из важных торговых центров всей империи [62].
В Таксиле к Александру прибыло посольство Абисара, царя горных индов. Будучи тайным союзником Пора, он сам не отважился явиться, а послал своего брата и знатнейших людей. С богатыми дарами пришли также послы от номарха Доксарея [63]. Упорствовал лишь один Пор, который решительно отклонил требование Александра о покорении: Он был храбрым воином, владел на востоке Гидаспа обширным плодородным районом и мог выставить огромную армию. Кроме своих военных сил, Пор надеялся на поддержку Абисара, которая не оправдалась, а также на климатические условия, которые должны были задержать македонскую армию.
Когда Александр объявил Пору, что он должен уплатить дань и встретить его у границы своего государства, Пор ответил, что лишь одно из этих требований будет исполнено: он встретит вступающего в его страну царя, но сделает это с оружием в руках [64].
Предстояла битва не только между Александром и Пором, но также между македонской и индийской техникой оружия, техникой боя. Индийское военное искусство уходило корнями ко времени эпохи Вед. Позднее была создана конница и для атаки использованы конные отряды, но вместе с тем не выходил из употребления старый способ борьбы на колесницах, правда, с течением времени значительно усовершенствованный. Все это требовало конного ведения боя. Очень опасными для противника представлялись боевые слоны. Медлительные в самостоятельной атаке, они, однако, значительно укрепляли ряды сражающихся, являлись важным заслоном для наступающей пехоты и отражали любую атаку конницы[65]. При умелом обращении слоны могли прорваться сквозь любую пехоту. Управление слонами требовало высокого мастерства и большого искусства. В противном случае раненый слон в ярости мог столь же успешно топтать своих.
Полагают, что слоны были танками в античные времена. В действительности, они имели в войске три применения: 1) служили заслоном от конницы врага; 2) атаковали вражескую пехоту; 3) врывались в укрепления. Лишь последнее действие можно сравнить с действием танка [66].
Явное превосходство над врагом инды имели в стрельбе из лука. Они достигли в этом деле такой точности, ловкости и дальнобойности, что стрела пробивала и щит, и нагрудную броню, сражая противника наповал. Именно такой стрелой был ранен в Индии сам Александр; пущенная с близкого расстояния, она пробила панцирь и вонзилась глубоко в ребро, оставив опасную рану, чуть не оказавшуюся смертельной [67].
В мае - июне 326 г. до н. э. Александр направился к Гидаспу во главе многочисленных воинов, из которых 5 тыс. индов были присланы Таксилом и его соседями [68]. Это была пора сильных ливней и бурь, когда дороги превращались в сплошные рытвины и грязь. В это время Гидасп из Гималаев нес значительные массы воды с большой силой, разливаясь в бурное море. Пор стал лагерем по ту сторону реки со всеми своими войсками, чтобы не пустить врага через реку или напасть на него во время переправы.
Александр послал Кена обратно к Инду, чтобы разобрать суда, на которых они преодолели этот водный рубеж, и доставить их к Гидаспу. Этот приказ царя был с точностью выполнен: суда были разобраны по частям и на подводах доставлены до самого берега Гидаепа, где они снова были собраны и готовы для выполнения боевой задачи [69]. Кроме того, Александр позаботился о создании плотов из кожаных мешков, наполненных сеном. Однако он не осмелился форсировать широкую и бурную реку на виду вражеского войска и слонов. Ему приходилось готовиться к переправе тайно, стремясь усыпить бдительность противника. Он разделил свою армию на множество отрядов, часть из которых под его началом совершала различные рейды по стране, опустошая ее как вражескую, и одновременно изучая возможность наиболее удобной и наименее опасной переправы. Другие отряды были разосланы в разные направления[70]. Эта маневренность отдельных воинских подразделений не давала Пору ни минуты покоя, держала его и воинов в постоянном напряжении и в то же время придавала ему уверенность в том, что противник решил остаться на берегу реки, пока вода не спадет, и переправа не станет возможной в разных местах[71]. Однако эта уверенность обманула его. Мероприятия Александра по форсированию реки - тайком, стремительно, незаметно - были своевременно не поняты противником. На этом и был построен весь план переправы. Она исключалась в том месте, где на берегу Гидаcпа расположился лагерем Пор. Множество слонов и хорошо вооруженное большое войско легко могло напасть на выходящих на берег македонян, а слоны своим могучим видом и ужасным ревом перепугали бы лошадей. Чтобы обмануть противника относительно места и времени переправы, Александр ночью разослал по берегу в разные стороны всадников и приказал им имитировать попытку форсирования реки воинственными криками, шумом и грохотом, какие бывают при переправе. Пор вынужден был подходить к этим местам со своими слонами, чтобы противодействовать форсированию, но каждый раз убеждался, что эти действия были ложными, и возвращался в свой лагерь. Когда Пор перестал реагировать на эти действия македонской конницы и ограничился только выдвижением сторожевых постов по берегу, Александр начал тщательную подготовку к переправе. Берег в месте форсирования был покрыт лесом и кустарником, а посреди реки находился остров, лесистый и совершенно безлюдный, который хорошо маскировал переправу войск.
Чтобы окончательно ввести в заблуждение Пора и создать видимость, что здесь находится вся македонская армия, в главном лагере была оставлена часть ее вместе с 5 тыс. индов под начальством Кратера. Ему было приказано вступить в бой, если противник устремится против главных сил Александра, или же в случае победы и бегства Пора [72]. Между главным лагерем и местом форсирования реки расположились наемная конница и пехота под руководством Мелеагра, Аттала и Г оргия. Эти отряды должны были начать переправу, когда будет замечено, что инды уже ввязались в битву[73].
Ночью, в кромешной тьме, во время сильной грозы и проливного дождя началось форсирование реки Гидасп на мехах и судах. Наблюдательные посты Пора заметили македонское войско только тогда, когда оно обогнуло остров и было уже совсем близко от берега [74]. Александр первым вступил на берег, а вслед за ним 5 тыс. всадников и 6 тыс. гипаспистов с легкой пехотой. Но здесь обнаружилась неожиданная трудность. Из-за незнания местности македонская армия оказалась не на левом берегу реки, а на втором большом острове, отдаленном от земли протоком. Поднявшаяся от ливня вода затрудняла поиск брода, а когда он был найден, идти через него оказалось трудно [75]. Едва это препятствие было преодолено и войско выстроено в полном боевом порядке, как появился противник. Александр думал, что он имеет перед собой всю армию Пора, но это была лишь небольшая часть ее во главе с его сыном. О численности этого отряда и его действиях Арриан приводит три версии: 1) версия, идущая от Аристобула и повествующая о том, что сын Пора явился с 60 колесницами к переправе, когда Александр еще не завершил ее, но они не помешали ему спокойно переправиться на берег и без особого труда были обращены в бегство; 2) согласно второй версии (авторы ее не называются), инды во главе с сыном Пора вступили в сражение с Александром, в результате которого он был ранен, а его конь Буцефал погиб; 3) версия, идущая от Птолемея (ей следует и Арриан), согласно которой Пор послал своего сына с 2 тыс. всадников и 120 колесницами навстречу переправлявшейся македонской армии [76].
Выяснив в точности силы индов, Александр стремительно обрушился на них своей конницей и одержал над ними полную победу. В этом столкновении пало 400 индов вместе с их предводителями. Были захвачены колесницы, которые оказались очень тяжелыми, бесполезными в сражении и беспомощными в отступлении по грязной, размытой земле [77]. Спасшиеся бегством всадники сообщили Пору о случившемся. Пор решил всей своей армией дать бой Александру. Так, в мае 326 г. до н. э. началась знаменитая битва при Гидаспе. Главное известие о ней, как и о предыдущих сражениях, приводится у Арриана на основании изображения Птолемея, который сам находился в окружении царя и опирался как на свои собственные воспоминания, так и на компетентные наблюдения своих современников.
Численность войска Пора Арриан определяет следующим образом: около 4 тыс. всадников, 300 колесниц, 200 слонов и около 30 тыс. пехотинцев[78]. Оставив в лагере несколько слонов и небольшое число воинов, чтобы отпугивать от берега всадников Кратера, Пор со своим войском устремился на Александра и выстроился для боя против македонской армии на ровном месте, удобном для конной атаки и маневрирования. В первой линии находились боевые слоны, во второй - пехота; часть пехоты была выстроена в интервалах между слонами. Пехота стояла также на флангах; по обеим ее сторонам была выстроена конница, а перед ней с обеих сторон находились колесницы [79].
Александр, видя сосредоточение сил индов в центре, где вперед были выдвинуты слоны, а в промежутках между ними стояли густые ряды пехоты, решил использовать свое превосходство в коннице и нанести удар по левому флангу противника. Против его правого фланга был выставлен Кен с гиппархией Деметрия и его собственной, в задачу которого входила атака вражеской конницы левого фланга с тыла в случае ее выдвижения вперед навстречу правому крылу македонской армии. Наконец, фаланга тяжелой пехоты под руководством Селевка, Антигена и Таврона имела приказ вмешаться в сражение в том случае, когда станет очевидным, что боевой порядок индов расстроен[80].
Битва началась с того, что Александр двинул против левого крыла индов около тысячи конных лучников, чтобы они тучей стрел и стремительным натиском привели в смятение вражеских воинов на этом фланге. Туда же кинулся он сам вместе с всадниками- $1друзьями", стараясь ударить на них, пока они еще в замешательстве не успели выстроить свою конницу[81].
Для того, чтобы отразить действия македонской конницы, Пор отовсюду стянул своих всадников, которые поскакали наперерез Александру, и конница Кена, как это предполагалось, оказалась у них в тылу. В результате инды вынуждены были действовать своей конницей на два фронта: большую и лучшую часть бросить против Александра, остальных - на Кена[82]. Это сразу же вызвало замешательство в рядах индов. На их левом крыле возникла бешеная давка из конницы, колесниц, пехоты и слонов, которые сами себе больше всего мешали. Использовав этот момент, Александр напал на центр вражеского войска. Не дожидаясь его удара, инды бросились врассыпную к слонам, "как к спасительной стене". В таких условиях начался специфический бой, отличный от всех предыдущих. Впервые в истории македонского военного искусства бой велся с применением большого количества слонов. Когда их вывели против конницы, македонская пехота двинулась против слонов, поражая их и их вожаков дротиками. В это время конница индов бросилась на конницу македонян, но одолеть их не смогла. Македонская конница, превосходя своих врагов силой и боевым опытом, стала маневрировать в зависимости от обстановки, то нападая на слонов, то отступая перед ними [83]. Арриан пишет, что когда слоны были оттеснены и загнаны в узкие места, то они, толкаясь и топча людей, наносили вред своим не меньше, чем врагам. Раненые слоны без вожаков беспорядочно бродили по полю битвы, бросались на тех и других, расталкивали людей, топтали и убивали их. Особенно от них пострадали сами инды, двигавшиеся между слонами, в то время как македоняне обычно разбегались, когда животные устремлялись на них, и копьями преследовали их, когда они поворачивались к своим. Наконец, говорит Арриан, животные устали, обессилели и начали, посапывая, отходить назад, повернувшись к врагу, словно корабли, которые идут вспять [84]. В этих условиях Александр окружил все вражеское войско своей конницей, а его пехота Шла в бой самым тесным строем, сомкнув щиты. Во взаимодействии этих частей он наседал на врага со всех сторон, многих перебил и обратил в бегство. Окончательно подавила сопротивление индов переправа Кратера и других македонских военачальников с отрядами македонской армии, оставленных на правом берегу Гидаспа. Видя победу Александра, они беспрепятственно переправились через реку и усилили избиение отступавших врагов [85]. Началось преследование.
В этом сражении, по несколько увеличенным данным македонской стороны, погибло и стало жертвой преследования индов-пехотинцев немногим меньше 20 тыс., всадников около 3 тыс. Погибли также два сына Пора, все командиры, вожаки слонов, возничие вместе с колесницами, которые все были изрублены[86]. Сам Пор, человек большого мужества и отваги, в отличие от персидского царя Дария, сражался до конца и раненым попал в руки Александра.
Арриан нарисовал довольно идиллическую картину встречи двух враждебных полководцев. Внешность, храбрость и энергия Пора произвели на Александра необычайное впечатление, и он пожелал спасти его. Посланный к нему, чтобы передать волю македонского полководца о прекращении сопротивления, Таксил едва не погиб от руки своего старинного врага. Но Александр стал посылать к нему одного человека за другим, пока тот не согласился идти к Александру. Последний вышел к нему навстречу и первый спросил его, чего он для себя хочет. Пор ответил: "Чтобы ты обращался со мной по-царски". Александр, которому понравился этот ответ, сказал, что он это сделает ради самого себя. "А ты попроси ради самого себя, что тебе мило". Пор ответил, что в ело просьбе заключено все. Александр вручил Пору власть над его индами и прибавил к его прежним владениям еще другие. С того времени стал Алексендру Пор верным другом [87].
Изложение этих событий у Плутарха дано в виде письма Александра, которое вряд ли можно рассматривать как достоверное [88]. Керст считает, что оно сочинено на основании хорошего, особенно птолемеевского и аристобуловского, предания[89]. Дельбрюк, наоборот, полагает, что оно написано безграмотным в военном отношении человеком [90]. В плутарховом, довольно кратком, изложении имеется ряд точек соприкосновения с Аррианом. Почти идентичным является описание подготовки и осуществления македонянами переправы через Гидасп, первой стычки с отрядом индов, непосредственного сражения с Пором, встречи Пора с Александром и укрепления последним его власти [91]. Можно указать лишь на различие в определении количества войск Пора, которое в сравнении с Аррианом сокращено. Плутарх указывает, что Пор выставил против македонян только 20 тыс. пехотинцев и 2 тыс. всадников и что с этим небольшим войском инды решительно сопротивлялись. Плутарх обращает внимание и на большое значение этой битвы в дальнейших судьбах восточных походов: она расхолодила македонян, которым уже не хотелось идти по Индии дальше [92].
Иное количество войск Пора мы встречаем у Курция. Оно определяется 85 слонами необычайной силы, 300 колесницами и почти 300 тыс. пехотинцев, в том числе стрелков с такими тяжелыми стрелами, что им было трудно стрелять. Самого Пора вез слон, который был выше остальных: оружие, украшенное золотом и серебром, делало еще более величественной и без того редкую по росту фигуру царя. Его дух соответствовал его физической силе [93].
Курций более отчетливо выражает трудности, с которыми встречались македоняне: их страшил не только вид врагов, но и стихия быстрой и бурной реки, которую им предстояло перейти. И река, и враг привели их в ужас, говорит историк [94].
В изображении самой битвы Курций среди ее участников приводит других действующих лиц, чем Арриан. Так, во главе отряда, высланного Пором против подходившего вражеского войска, был не его сын, а брат Гагес; против правого фланга индов Александр выслал Пердикку со всадниками, а в числе нападающих на центр их указано имя Леонната вместо Селевка у Арриана [95]. У Курция мы находим более подробное описание действий колесниц и слонов в боевой обстановке. На каждой колеснице ехало шесть человек: двое со щитами, двое стрелков, остальные возницы, тоже вооруженные. Когда дело доходило до рукопашной, последние бросали вожжи и метали в неприятеля множество дротиков. В день битвы сильный дождь размыл поля, и тяжелые, малоподвижные колесницы вязли в грязи. При первом столкновении с македонскими всадниками они сбивали их с ног, но в это же время сами колесницы застревали на скользких и непроезжих местах, и возницы соскальзывали с них. Испуганные кони опрокидывали некоторые колесницы не только в рытвины, но и в реку [96]. Беспорядочное движение колесниц по всей линии фронта заставило Пора разделить слонов, а за ними поместить пехоту и стрелков. Слоны, стоявшие среди воинов, издали были похожи на башни. Они вызывали у македонян страх и намерение бежать от них, внося смятение в ряды македонского войска[97]. Против них Александр выслал легковооруженных агриан и фракийцев, которые пустили в слонов и в их погонщиков массу стрел. Эти действия вызвали у слонов ярость. Они хоботом схватывали вооруженных смельчаков и через голову подавали их своим погонщикам. По утверждению Курция, битва оказалась безрезультатной: македоняне то преследовали слонов, то бежали от них. Этот переменный успех длился до того времени, пока воины Александра не стали топорами-копидами подрубать слонам ноги и хоботы. Обессилев от ран, слоны в бегстве валили своих, а погонщики падали на землю и были раздавлены. В итоге сами инды вынуждены были в страхе перед слонами, которых больше не могли укротить, бросать поле боя [98].
Более определенно, чем в других источниках, у Курция изображен Пор, решительный и смелый, не идущий на компромиссы. Покинутый многими, он продолжал сражаться, но и сам стал мишенью врагов. Уже девять раз его ранили в спину и грудь, он потерял много крови, и силы его были исчерпаны, но и в этих условиях продолжал он бороться, пока, весь израненный вражескими стрелами, не упал со слона и не попал вместе с остальными индами в руки победителей. Но когда македоняне захотели снять с Пора доспехи, его слон начал нападать на них, не допуская их к своему хозяину, которого он поднял себе на спину. Пор был захвачен только тогда, когда его слон был прикончен [99]. Остальные события, следующие за пленением Пора, и встреча его с Александром в общем не отличаются от данных Диодора.
Некоторые новые подробности мы находим в изложении Диодора. Прежде всего он дает совершенно иное количество войск индов в битве при Гидаспе. По его расчету, у Пора было: конницы около 3 тыс. человек, колесниц больше тысячи и 130 слонов [100]. Кроме того, Диодор указывает на союз Пора с соседним царем Амбисаром, войско которого было немногим меньше его собственного. Александр боялся их объединения и пытался напасть на Пора прежде, чем это объединение осуществится. Всю расстановку армии Пора перед битвой Диодор сравнивает с укрепленным городом: слоны в их грозном воинском уборе стояли как башни; солдаты между ними играли роль простенков [101]. Описание слонов в битве близко к изложению Курция. Слоны вступали в бой тогда, когда македонская конница уничтожила все колесницы. Используя огромную массу своих тел и свою могучую силу, слоны топтали врагов вместе с их оружием, других охватывали хоботом и, подняв вверх, швыряли на землю; люди умирали страшной смертью, многие были насквозь прошены клыками и тут же испускали дух[102]. Македоняне у Диодор а боролись против слонов теми же методами, о которых сообщил нам Курций. С ним согласуется и описание последних действий Пора [103].
Диодор приводит сведения о потерях, которые отличаются от других известий. По Диодору, в этом сражении индов пало больше 12 тыс., среди них двое сыновей Пора и самые славные военачальники; в плен взято больше 9 тыс.; поймано 80 слонов. Что касается македонян, то они потеряли всего 280 всадников и больше 700 пехотинцев [104].
Наконец, сообщения Юстина об этой битве очень фрагментарны. Юстин - единственный из историков, кто сообщает о поединке между Александром и Пором. Когда началось сражение, последний приказал своему войску напасть на македонян, а сам пожелал вступить с их царем в бой один на один. Александр не замедлил принять вызов, но в первой же стычке конь его был ранен, и он упал с коня на землю. Спасли его телохранители [105].
Поскольку в источниках имеются значительные разночтения по целому ряду вопросов этой битвы, в буржуазной историографии мы редко найдем ее конкретный разбор. Большинство буржуазных историков ограничиваются общей оценкой этого последнего большого сражения в военной деятельности Александра[106].
Совершив по случаю победы жертвоприношения и устроив гимнастические и конные состязания на берегу Гидаспа в том месте, где Александр перешел реку в первый раз со своим войском, он дал последнему 30-дневный отдых. Припасов было в изобилии [107].
После отдыха македонский царь двинулся во внутренние области Индии, продолжая свой поход в восточном направлении к реке Акеоину. Кратер с частью войска был оставлен для того, чтобы укрепить основанные в этих местах города, а сам Александр во главе половины конницы "друзей", отборных пехотинцев, всех конных лучников отправился в богатую, густонаселенную страну главгаников, по словам Аристобула, или главсов, по словам Птолемея. Здесь он без особого труда подчинил около 37 городов, многие из которых имели население более 10 тыс. Большое число селений, которые он взял, не уступали по многолюдству городам[108].
Эти приобретения Александр присоединил к государству Пора. Таксил, который до сих пор сопровождал войска, после примирения его с Пором был отослан домой. Вскоре был отослан к себе домой и Пор с определенным заданием-привести к Александру индийских рекрутов. Арриан сообщает, что в это время к Александру пришли многочисленные посольства: от Абисара, отдавшего себя и страну свою во власть македонского царя, от независимых индов и от Пора, другого индийского царька. Тогда же пришел сюда и Фратаферн, сатрап Парфии и Гиркании, и привел оставленных у него фракийцев [109].
Следуя за своими индусскими союзниками и верным сатрапом Фратаферном, Александр пошел дальше вдоль предгорья Гималаев в юго-восточном направлении. Вскоре подошел он к следующей большой индийской реке - к быстрому Акесину. Переправа через нее оказалась очень трудной. Переправлялись на судах и мехах. Особенно пострадали те, которые погружались на суда. Многие из тех судов вместе с воинами наскакивали на высокие подводные камни, разбивались и тонули [110]. С трудом переправившись через реку, Александр оставил здесь на берегу Кена, чтобы подготовить переправу для Кратера с остальными воинами, транспортом и провиантом [111].
Сюда должен был прийти и Пор с набранными воинами и слонами. Сам же он решил преследовать его племянника, который раньше давал ему обещания, а потом изменил им. Дорога была труднопроходимой. Не преграждали огромные девственные леса. В лесах вызывали удивление большие банановые деревья и дикие павлины. Но особенно многочисленны были ядовитые змеи, после укуса которых наступала мгновенная смерть[112]. От этих змей, которые кишели кругом, и на марше, и в лагере пострадало много воинов. Не зная, как с ними бороться, и чтобы уберечь себя от змеиного яда, они стали подвешивать постели к деревьям и большую часть ночи проводили без сна. Македонские врачи оказались бессильны против яда змей, и только инды могли помочь лечить их укусы. Узнав от местных жителей, какой корень служит противоядием, они избавились от своих страхов [113].
На всем пути следования Александр в подходящих местах ставил сторожевые посты, чтобы Кратер и Кен "в поисках продовольствия могли спокойно обойти значительную часть этой земли" [114]. Гефестион с частью войска был отправлен в землю отпавшего Пора для его покорения и присоединения его земель к государству другого Пора, оставшегося верным македонскому царю. Сам Александр переправился через следующую большую реку Гидраот с меньшим трудом, чем через Акесин.
Александр направился к Гифасису, предпоследней среди рек Пенджаба, и остановился на некотором расстоянии от крупного укрепленного города, который считался столицей царства софитов; глава его Софит в сопровождении большого кортежа и своих сыновей вышел к нему навстречу в пурпурном платье, украшенном золотом, и в сандалиях, усыпанных драгоценными камнями. Он вручил Александру скипетр и много подарков, чем и сохранил свое царство, богатое соляными копями, серебрянными и золотыми рудниками[115]. Покорился Александру и сосед Софита Фегей [116]. Именно от него Александр узнал подробности о стране, лежащей по ту сторону Гифасиса: этот обширный район омывается величайшей из рек всей Индии - Гангом - и населен мужественными и трудолюбивыми племенами праойев и Гайдаров. Их царь Ксандрам владеет обильными ресурсами, а также большой военной силой: 20 тыс. всадников, 200 тыс. пехотинцев, 2 тыс. колесниц и 4 тыс. боевых слонов [117]. Пор подтвердил эти сведения. Эти рассказы, говорит Арриан, еще больше подстрекнули Александра в его желании идти дальше, достичь Ганга и, плывя по нему, достигнуть океана, где, по мнению некоторых авторов VI и V вв. до н. э. заканчивается обитаемый мир [118].
У берегов Гифасиса войско Александра опять соединилось вместе. Прибыли сюда Кратер и Кен с их подразделениями и транспортом, а также Пор. Позади оставались все трудности, которые доставляли переправа через реки, болезни, дикие леса и ядовитые змеи. С переправой через Гифасис должен был начаться последний отрезок завоевания всего Востока. Но эта задача оказалась невыполненной. Его войско отказалось от продолжения похода. В силу этих обстоятельств он вынужден был прекратить поход и отдать приказ о возвращении.


[1] Этому вопросу посвящена третья глава кандидатской диссертации Р. М. Рахмановой «Средняя Азия V–IV вв. до н. э. и поход Александра Македонского» (Л., 1964).
[2] Arr. III, 19, 7, 8.
[3] Там же, 20, 1.
[4] Там же, 3—4.
[5] Там же, 21, 2.
[6] Arr. III, 23, 1—2.
[7] Там же, 23, 6—7.
[8] Там же, 24, I; 25, 1.
[9] Plut. Alex. 43—44.
[10] Там же, 45.
[11] Diod. XVII, 74, 1, 3
[12] Diod. XVII, 75, 1; 76, 1.
[13] Там же, 76, 2, 5.
[14] Там же, 77, 1.
[15] Curt. VI, 2, 12.
[16] Там же, 4, 2—3.
[17] Там же, 4, 15, 20, 23; ср. Arr. III, 23, 6.
[18] Curt. VI, 4, 24.
[19] Там же, 5, 1.
[20] Там же, 11—12, 17, 20—21.
[21] Там же, 24—26; Diod. XVII, 77, 1.
[22] Curt. VI, 5, 32.
[23] Arr. III, 25, 5-6.
[24] Там же, 8.
[25] Diod. XVII, 78, 1—2, 4.
[26] Там же, 81, 3; 83, 4—6.
[27] Там же, 82, 1.
[28] Там же, 85, 1.
[29] Там же, 86, 1.
[30] Curt. VI, 6, 20—22.
[31] Там же, 23—31.
[32] Там же, 36.
[33] Там же, 7, 3, 1, 4—5.
[34] Там же, VII, 3, 6—12.
[35] Arr. III, 28, 1.
[36] Там же, 1.
[37] Там же.
[38] Там же, 30, 6, 7.
[39] Там же, IV, 2, 2—6.
[40] Там же, 3, 6; 4, 4—6.
[41] Там же, 6, 5—6.
[42] Там же, 7, I ; 15, 7; 16, 1.
[43] Там же, 18, 1—2.
[44] Там же, 18, 4—7; 19, 1—6; 21, 1—10.
[45] Arr. III, 22, 2-3
[46] Curt. VII, 4, 22; 5, 1, 13—19; 6, 10; 8, 30—39, 10, 10.
[47] Там же, VIII, 1, 1.
[48] Там же, I, 7, 10; 2, 14; 4, 1—8, 13.
[49] Там же, 5, 3.
[50] Arr. VI, 15, 5.
[51] Diod. XVII, 86, 5.
[52] P. Cloché. Alexandre le Grand, p. 85—86.
[53] Arr. IV, 22, 6; cp. Curt. VIII, 10, 1; Strabo, XV, стр. 697.
[54] Arr. IV, 22, 7.
[55] Curt. III, 10, 3. Местные жители Индии не были знакомы с македонским способом ведения войны, но и сами македоняне не знали форм военных действий этих народов. По свидетельству греческих писателей Элиана, Ктесия, Филострата и Фемистия, они в то время, по–видимому, обладали даже какими–то пиротехническими средствами, использовавшимися в военных целях. В состав этих средств в больших количествах могла входить селитра. (См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 196—197).
[56] Plut. Alex. 59.
[57] Arr. IV, 22, 5; Diod. XVII, 86, 3.
[58] Curt. VIII, 12, 6, 11.
[59] Arr. V, 3. 5. Ни Птолемей, ни Аристобул, которым следует Арриан, не говорят о том, как был построен мост через Инд. Арриан предполагает, что мост наводили на судах (Arr. V, 7, 1).
[60] Arr. V, 8, 2.
[61] Arr. V, 1, 3—6: 2, 1—7; ср. Curt. VIII, 10, 10.
[62] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 345.
[63] Arr. V, 8, 3; cp. Curt. VIII, 13, 1.
[64] Curt. III, 13, 2.
[65] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 347.
[66] После смерти Александра индийские слоны стали монополией Селевкидов. Другие—Карфаген и Птолемей—употребляли африканских слонов. (См.: W. Tarn. The Hellenistic military and naval Developments. New–Jork, 1966, p. 93—95).
[67] См. Д. Косамби. Культура и цивилизация древней Индии. М., «Прогресс», 1968, стр. 142.
[68] Arr. V, 8, 5.
[69] Там же, 4—5; 12, 4.
[70] Там же, 9, 2.
[71] Там же, 3—4.
[72] Arr. V, 11, 3—4. Курций, не отрицая этого маневра Александра, дает ряд иных подробностей, чем Арриан. Он вообще не упоминает Кратера, а говорит о Птолемее и Аттале. Первый получил приказ царя на протяжении многих дней делать вид, что готовится переправа, а второй, внешне похожий на Александра, был одет в царский наряд, находился вокруг царского шатра, чтобы создать видимость присутствия здесь самого царя, не помышляющего о переправе. (Curt, VIII, 13, 18—22).
[73] Arr. V, 12, 1.
[74] Arr. V, 12, 4.
[75] Там же, 13, 3.
[76] Там же, 14, 2—6.
[77] Там же, 15, 2.
[78] Arr. V, 15, 4.
[79] Там же, 7.
[80] Там же, 16, 2—3.
[81] Arr. V, 16, 4.
[82] Там же, 17, 1.
[83] Там же, 2—4.
[84] Там же, 17, 7.
[85] Arr. V, 18, 1. Сведения о потере у македонян Арриан, наоборот, дает слишком заниженные. Так, из 6 тыс. пехотинцев Александра, принимавших участие в первой схватке, потеряно самое большее 80 человек; конных лучников, которые начали сражение, погибло 10 человек; всадников- $1друзей» около 20, прочих всадников человек 200. (Arr. V, 18, 3).
[86] Arr. V, 19, 1-3.
[87] Arr. V, 19, 1—3.
[88] См.: Ε. Ρridik. De Alexandra Magni epistolarum commercio. Berlin, 1893, S. 104.
[89] J. Kaerst. Op. cit., p. 364, примечание,
[90] Г. Дельбрюк. Указ. соч., стр. 190.
[91] Plut. Alex. 60.
[92] Там же, 62.
[93] Curt. VIII, 13, 6—7.
[94] Curt. VIII, 13, 8, 11; ср. Polyaen, IV, 3, 9, 22.
[95] Там же, 14, 5, 15.
[96] Там же, 7—8.
[97] Там же, 13, 22.
[98] Curt. VIII, 14, 30.
[99] Там же, 38—40.
[100] Diod. XVII, 87, 2,
[101] Там же, 5.
[102] Diod. XVII, 88, 1.
[103] Там же, 3—6.
[104] Там же, 98, 2—3.
[105] Just. XII, 8, 1—4.
[106] См.: J. Kaerst. Op. cit., S. 364; U. Wilcken. Op. cit., S. 170; W. Tarn. Alexander the Great, p. 350—351; Н. С. Голицын. Указ. соч., стр. 400—410; Г. Дельбрюк. Указ. соч., стр. 186—193. В советской военной науке эта битва рассмотрена у И. Е. Разина. (См. указ. соч., стр. 241—246).
[107] Arr. VI, 4, 2.
[108] Arr. V, 20, 4.
[109] Там же, 5, 6.
[110] Там же, 8, 9.
[111] Там же, 21, 1.
[112] Curt. IX, 1, 12; ср. Diod. XVII, 90, 6.
[113] Diod. XVII, 90, 7.
[114] Arr. V, 21, 4.
[115] Curt. IX, 1, 24—30; Diod. XVII, 91, 4—8; 92, 1; Strabo, XV, стр. 698—699.
[116] Там же, 1, 4.
[117] Diod. XVII, 93, 2; ср. Arr. V, 25, 1. Курций вместо «Гайдары» называет племя «гангариды», вместо царя Ксандрама называет царя Аграмма. Количество слонов исчисляет 3 тыс. (Curt. IX, 2, 3—4).
[118] Arr. V, 25, 2.

§ 2. Возвращение (326-324 гг. до н. э.)

Возвращение в Переднюю Азию македонского войска было сопряжено с большими трудностями как вследствие сложности пути, так и ввиду серьезного сопротивления местных племен и народностей. - Эти трудности усугублялись еще тем, что нельзя было в силу различных обстоятельств совершать поход, не разделив армии. Александр вынужден был решиться на разделение войска. В начале ноября 326 г. до н. э. закончилось строительство флота, экипаж которого под руководством Неарха, включавший эллинов, финикийцев и египтян, состоял из 33 триерархов (из которых 24 македонские). Александр посадил на суда 8 тыс. человек и сам сел на триеру [119]. Все суда двинулись в строгом порядке, на определенном расстоянии один от другого, чтобы избежать столкновений. Ни с чем нельзя было сравнить шум от плеска весел, пишет Арриан, от крика командиров и восклицаний гребцов; эхо разносилось по пустынным лесам, стоявшим по обе стороны реки. Вид большого количества лошадей на баржах потряс местных жителей [120]. Остальная часть войск во главе с Кратером, Гефестионом и сатрапом Индии Филиппом шла по берегу. Через несколько дней эти силы соединились там, где сливались Гидасп и Акесин, чтобы позднее снова разъединиться. В месте слияния этих рек образуются страшные водовороты, где вода кипит и вздымается волнами, как на море. Страшный рев ее и грохот изумил и устрашил воинов Александра. Предстояла решительная борьба с водной стихией. Особенно пострадали военные корабли; двое столкнулись и разбились; много людей погибло. Более легкие суда были выброшены на берег. В сильной быстрине чуть не погиб сам царь [121]. Лишь тогда, когда река расширилась, течение стало не таким быстрым, а водовороты не такими сильными, корабли смогли причалить к правому берегу и стать в тихой воде.
Поздней осенью 326 г. до н. э. Александр выступил со своим флотом из Гидаспа. По обеим сторонам реки двигались большие отряды под командованием Кратера и Гефестиона. Последних с их отрядами он отправил вперед, а сам поплыл вниз по реке [122]. Ему приходилось неоднократно приставать к берегу, чтобы сломить сопротивление живущих в этих прибрежных местностях народностей. По утверждению Арриана, Александр подчинил себе живущих по Гидаспу индов: одни покорились добровольно, тех, которые брались за оружие, он усмирял силой [123].
В январе 325 г. до н. э. Александр, которого тяжелое ранение вынудило на длительное бездействие, возобновил поход на юг, увеличив количество судов [124].
Когда в городе Пагтале, где Инд разделяется на два больших рукава, были устроены гавань и верфь, Александр решил спуститься по первому рукаву до его впадения в море [125]. Царь и его лучшие суда плыли вниз по западному рукаву дельты, по левому берегу которого сопровождал флот 10-тысячный отряд солдат. Это путешествие оказалось очень тяжелым. Прежде всего, оно не было обеспечено надежной разведкой; отсутствовали проводники, так как местные инды, хорошо знавшие лоцманское дело, демонстративно разбежались, не желая служить захватническим целям македонян [126]. У последних было смутное представление о пути, по которому следовали. Неизвестно было, далеко ли до океана, куда стремился Александр, какое живет здесь население, каковы особенности малоизвестной реки и возможности беспрепятственного плавания по ней военных судов.
Уже в самом начале путешествия стало очевидным, что тяжело ориентироваться во время марша без предводителей. К тому же большим препятствием стал юго-западный муссон, который на второй день принес сильную бурю. Эта буря вместе с начавшимся приливом погнала воду против течения. Сильный ветер метал суда в разные стороны, большая часть их была повреждена, а некоторые 30-весельные корабли совсем разбиты [127].
Только после того, как пострадавший флот был починен и македонские воины насильно заставили местных жителей выполнять роль лоцманов, экспедиция Александра нашла правильный путь к морю. Несколько воинов было спущено с корабля на берег, чтобы расспросить у кочевников подробности о стране. На вопрос, далеко ли море, кочевники ответили, что ни о каком море они не слышали, но что на третий день можно дойти до горькой воды, сменяющей сладкую; было понятно что так люди говорили о море, не зная его других свойств [128]. На третий день действительно подошли к морю. Проводники направили суда в канал, где и собрался весь флот. Неожиданно его настигло бедствие морского прилива и отлива, с которым македоняне не знали как бороться. Им казалось, что они видят чудеса или проявления гнева богов [129]. Море продолжало подниматься и набегать на берега. Волны разбросали весь флот. Началась паника и суматоха. Корабли стали сталкиваться и мешать друг другу, весла обламываться. Курций говорит, что создавалось впечатление не о стоянке одного флота, а о морском сражении между двумя вражескими флотами. Носы кораблей ударялись о кормы, задние корабли, напирая на передние, сбивали их с курса; в раздражении люди доходили до рукопашных схваток[130]. Спутников Александра повергло в еще больший ужас, когда вода неожиданно с шумом отступила, и суда оказались на мели. Корабли опрокидывались одни на нос, другие на борта. Берега были завалены снаряжением, оружием, обломками. По берегу ползли страшные морские чудовища. выброшенные морским прибоем. Когда затем вода поднялась и обрушился угрожающей волной прилив, поднятые суда, особенно те, которые не были прочно укреплены на месте, под напором воды или наскакивали друг на друга, или ударялись о берег и разбивались [131].
В этих условиях Александр, исправив прежнюю оплошность, послал два разведывательных судна, которые вывели флот к острову Киллуту. У Плутарха он назван Скилуотидой [132]. Этот остров был достаточно велик, имел воду и пристань [133]. Александр же с неповрежденными судами поплыл дальше и вышел в открытое море, где достиг другого острова, расположенного на востоке. На плотах и двух островах были совершены пышные жертвоприношения в честь Посейдона. Затем он вернулся обратно в Патталу, где застал сооруженную крепость и Пифона, выполнившего все данные ему поручения. Александр поручил Гефестиону приготовить все для укрепления гавани и построить верфь [134]. Сам же он спустился по другому восточному рукаву Инда, чтобы выяснить, каким рукавом легче доплыть до моря. Во время плавания он достиг большого лимана, образованного разливом реки, не испытывая тех препятствий, которые встречались в западном рукаве; затем осмотрел побережье с востока на запад, приказал рыть здесь колодцы для мореплавателей, после чего вернулся в Патталу. По его указанию на лимане началось строительство новой гавани и новой верфи. Здесь был оставлен гарнизон, собрано продовольствие для войска на четыре месяца, заготовлено все необходимое для берегового плавания [135]. Во главе флота был поставлен Неарх, которому вменялось в обязанность из Инда достичь Персидского залива. В конце октября 325 г. до н. э., когда подули восточные муссоны, благоприятные для плавания, флот отправился в путь. Еще раньше, в конце августа, Александр из Пат-талы пошел со всем войском по реке Арабию, где началось покорение местных жителей. Через неделю после оставления Инда Алекcандр беспрепятственно пересек страну арабитов, затем овладел плодородной областью оритов, большинство которых было убито или порабощено. Войско Александр разделил на три части: во главе одной поставил Птолемея, во главе второй - Леонната. Птолемею было приказано опустошать побережье; Леоннат с той же целью отправился вглубь страны; предгорья и горную область стал разорять сам Александр. Диодор указывает, что всюду пылали пожары, шли грабежи и убийства. Количество убитых исчислялось десятками тысяч. Гибель этих племен наполнила ужасом соседей, и они сдались царю [136]. После этого последний двинулся к гедросам, проникая таким образом в Гедрозию (Белуджистан). Это была знойная и безводная страна, которая подвергла македонских солдат ужасным страданиям от жары, голода и жажды.
Этот двухмесячный поход македонского войска по пустыне получил в античном предании яркое, но несколько утрированное описание. Прежде всего сильно преувеличенное изображение мы находим у Арриана. В этой пустыне, по рассказу Аристобула, росло много деревьев, дающих мирру. Финикийские торговцы, сопровождавшие войско, немало поживились древесной смолой с мирровых кустарников, которая грузилась ими на ослов и мулов. Финикийцы собирали также множество благовонных корней нарда. Была в этой части пустыни и другая растительность [137]. Но когда Александр оттуда пошел по побережью гадросов, оно оказалось совершенно пустынным. Посланный конный отряд в поисках колодцев и стоянки судов доложил ему о встрече нескольких рыбаков, живших в крохотных халупах, сложенных из раковин. Воды у них очень мало. Они с трудом достают ее, разрывая пальцами прибрежный песок с гальками [138]. Натолкнувшись внутри страны на запасы хлеба, Александр тотчас отправил его к побережью. Голодные солдаты разломали царские печати и разделили между собой этот хлеб. Это самовольное, но вынужденное действие царь оставил безнаказанным [139]. Солдаты резали лошадей и мулов, питаясь их мясом, командирам же докладывали, что животные пали от жары и от усталости. Александр должен был смотреть на это сквозь пальцы [140].
Все трудности, которые перенесло македонское войско в Азии, не идут ни в какое сравнение с теми, которые ему пришлось перенести здесь. Жгучий зной, отсутствие воды погубили много людей и еще больше животных. Как люди, так и животные увязали в раскаленном сыпучем песке. Войско по этому бесконечному морю могло продвигаться только с большим напряжением. Повозки застревали в песке, поэтому солдаты их изрубили в куски [141]. Длинные переходы очень утомляли солдат. Переходы совершали почти все время ночью, но потребность в воде шала их вперед. Для того чтобы достичь колодца или источника, эти переходы часто продолжались и днем. Поход совершался с исключительной быстротой, судьбой отдельных людей пренебрегали; кто не успевал, тот отставал и умирал. Вольные, измученные усталостью, зноем и жаждой не могли найти помощь и спасение. Арриан говорит, что большинство погибло в песках, утонув в них, словно в море [142]. Новая беда обрушилась на войска во время отдыха у мелководного горного ручья. Неожиданно из-за дождей в северных горах разразился ливень, долина наполнилась водой. Поток погубил много женщин и детей, сопровождавших войско. Солдаты с трудом спаслись, но сооружения и мулы исчезли с водой [143]. Во время похода не раз сбивались с пути. Определять его по звездам ночью и по солнцу днем проводники не умели. Среди глубоких, всюду одинаковых песчаных наносов не было ни одного признака, по которому можно было угадать дорогу [144].
Согласно Арриану, Александр переносил все тяготы вместе со своими воинами и стремился своим личным примером поднять их мужество. Когда несколько солдат в неглубоком овраге нашли немного застоявшейся воды и принесли ее в шлеме Александру, как настоящее сокровище, он поблагодарил их, но на глазах у всех вылил ее, так как она не могла утолить жажды всех воинов. Арриан хвалит Александра за этот поступок [145].
Преодолевая большие опасности, 60 дней пробивались через страшную пустыню македонские воины. Наконец, они дошли до Пуры, гедрозийской столицы, расположенной в богатом, плодородном месте, где им дали отдых [146].
О бедствиях, которые выпали на долю македонского войска в Гедрозии, сообщает нам и Страбон. В этом сообщении мы также находим указания о трудностях получения продовольствия, о голоде, о мучениях людей среди глубокого раскаленного песка. Дорвавшись до колодцев, люди бросались в них с полным вооружением и погибали. Погибали от солнечного удара, от волн горного потока, от диких растений, от ядовитых змей.
Сведения довольно общего характера об этом походе оставил нам Диодор [147]. Он пишет, что в пустыне, куда вступил Александр, вообще не было ничего, чем поддерживается жизнь. Многие погибли от голода; войско пало духом; сам Александр был во власти печали и заботы страшное зрелище представляла собой смерть этих людей, которые превзошли всех своей воинской доблестью. и теперь бесславно погибали в пустыне от голода и жажды.
Что касается рассказа Курция, то он и в этом случае находится в русле антиалександровской традиции. Он говорит о страшном голоде, который терпели македоняне в пустыне. Они вынуждены были питаться кореньями пальм, а когда этой пищи стало не хватать, закалывали вьючных животных, не жалели и лошадей; и когда не стало скота, чтобы возить поклажу, они предавали огню взятую у врага добычу, ради которой и дошли до этих крайних восточных стран. За голодом последовали болезни. Нездоровая пища, трудности пути и подавленное состояние духа способствовали их распространению. В связи с недостаточностью вьючного скота, солдаты сами тащили на себе оружие. Перед их глазами стояли ужасы предстоящих бедствий, от которых они старались быстрее уходить. На частые крики о помощи больных и отстающих не обращали внимания: сострадание заглушалось чувством страха. Основной причиной стольких страданий был, по твердому убеждению Курция, сам Александр. Поэтому его мучили горе и стыд. Он вынужден был обратиться за помощью к сатрапу парфян Фратаферну и другим начальникам ближайших сатрапий, чтобы спасти от голода войско. Только эта помощь и спасла его [148].
Все источники подтверждают, что этот поход по пустыне стоил многих усилий и жертв. Плутарх говорит, что Александр погубил столько людей, что из боеспособного войска не вывел из Индии и четвертой части [149]. Эти данные, возможно, сильно преувеличены, однако потеря большого количества личного состава армии никем не оспаривается.
Из Пуры в конце ноября 325 г. до н. э. Александр двинулся в Карманию. Арриан приводит рассказ некоторых писателей, что Александр объехал всю Карманию на колеснице в сопровождении своих гетайров, играя роль нового Диониса. Арриан считает этот рассказ не заслуживающим доверия, так как об этом не упоминают ни Аристобул, ни Птолемей, чьим свидетельствам он следует [150]. Лишь одно признает историк, полагаясь на Аристобула, что Александр принес в Кармании благодарственную жертву за победу над индами, за спасение своего войска в земле гадросов, а также организовал мусические и гимнастические состязания [151].
Плутарх упоминает об этом событии, как о действительно имевшем место. Праздничная процессия через Карманию длилась семь дней. Александр, его "друзья" и солдаты днем и ночью предавались пьянству; по всей дороге солдаты из больших бочек черпали вино чашами, рогами, фракийскими кубками и пили за здоровье друг друга; одни шли вперед, другие укладывались тут же наземь. Вся местность была полна звуками свирелей, флейт, лир и возгласами вакханок. Беспорядок в этом бродячем шествии соединялся с вакхической разнузданностью [152]. Еще более ярко эту вакханалию изображает Курций. И в этом случае выделяется отчетливо антиалександровекая направленность. Александр, в его интерпретации, вознесся в своей гордости выше человеческого предела, о чем свидетельствуют эти разнузданные вакханалии. Дороги, через которые проходил его путь, были устланы венками из цветов, у дверей домов поставлены сосуды с вином. В течение семи дней командиры и солдаты предавались излишествам. Курций подчеркивает, что вследствие этого их военная мощь так ослабла, что они легко могли стать добычей побежденных, если бы среди последних нашлось мужество выступить. Одна тысяча трезвых воинов была вполне достаточна, чтобы захватить всю эту праздную армию [153].
Вероятность этого события полностью отрицать вряд ли возможно, особенно если принять во внимание преодоление тех трудностей, которые претерпели македонские воины во время похода по Гедрозии. Отсутствие упоминания об этом в источниках Арриана еще ничего не говорит, так как стремление апологетической традиции уменьшить теневые стороны деятельности Алкесандра вполне понятно.
В Кармании Александр соединился с отрядами Кратера. Вскоре он узнал о судьбе своего флота, связь с которым на время была прервана. Прибывшие адмирал Неарх и кормчий Онесикрит известили, что флот благополучно провел свое плавание и весь экипаж остался невредим.
Об отважном морском предприятии, о плавании Неарха от Инда до Персидского моря и до устья Тигра, Арриан обещал написать особо, следуя собственному сочинению Неарха [154]. Это обещание он выполнил в своей работе "Индика"[155]. Главным образом из нее узнаем, что флот покинул Патталу немного раньше, чем намечалось. После ухода оттуда Александра начались открытые антимакедонские выступления местного населения, в результате которых была блокирована дельта. В этих условиях не оставалось никакого другого выбора, как начать в конце сентября поход и переждать северо-восточный муссон в гавани, расположенной западнее восставшей области. Поход вдоль побережья оказался трудным. Он пролегал частью между берегами и островами, часто по мелям, подводным камням и при сильном прибое; опасно было путешествие из-за приливов и отливов. Отсутствие достаточных знаний о побережье и должного транспорта в большей части и создавали эти навигационные трудности. К ним прибавились трудности, связанные с проблемой продовольствия и координацией действий с сухопутными войсками. Лишь единственный раз Неарх получил помощь от сухопутного войска. Это было еще в стране оритов, где, несмотря на бурю в конце октября 325 г. до н. э., он, добравшись до их побережья, встретил Леонната, который снабдил его продовольствием на 10 дней [156]. После этого всякая связь с Александром прекратилась, налево простиралось море с его дельфинами и стадами китов, направо - побережье, на котором росли одинокие пальмы. В пути редко встречались с людьми.
Несмотря на эти трудности, путешествие Неарха было проведено образцово. Македонский флот без особых потерь прошел мимо пустыни в Карманию. Несмотря на рифы, волнения на море и другие морские опасности, Неарх в конце ноября добрался до Карманийского побережья, где встретил радостную весть, что Александр со своим войском находится внутри страны на расстоянии около пяти дней пути. Неарх приказал тотчас разбить лагерь, а сам с македонянином Архием и несколькими другими сопровождающими отправился искать царя [157]. В это время гиппарх данного района, солдаты которого случайно набрели на флот Неарха, сообщил об этом Александру [158]. Высланная им навстречу поисковая команда вскоре встретила наварха. Его самого и его спутников трудно было узнать. Они обросли волосами, были покрыты грязью, одежда их была просолена от морокой воды, сами они выглядели до крайности изможденными и измученными, бледные от бессоницы и всяких других лишений [159]. Когда они 20 декабря 325 г. до н. э. появились перед Александром после почти четырехмесячного отсутствия, царя охватила большая радость от того, что вместе с Неархом спаслись и флот, и войско. Это известие обрадовало его больше, чем оккупация всей Азии, - так клялся он Зевсу эллинов и Амону ливийцев [160]. Прибывшие воины рассказывали о трудностях своего плавания, о невероятной величине приливов и отливов, о сильных порывистых ветрах, об огромных морских животных, погружавшихся в море от солдатского крика, грохота оружия и звука труб [161]. В честь благополучного возвращения был устроен большой праздник с играми и торжественным шествием [162]. В сопровождении большого кортежа Александр и Неарх шли рядом, увенчанные цветами, венками, под ликующие возгласы солдат. Адмиралу и его подчиненным вручили роскошные подарки.
Когда празднества завершились, было решено, что Неарх проведет флот в Сузы через Персидский залив и устье Пассатигра. Гефестион должен будет двигаться туда по дороге, идущей вблизи побережья с основным ядром армии. Сам Александр с легкой пехотой и конницей отправится дальше на север и дойдет до места назначения через города Пасаргады и Персеполь.
В марте 324 г. до н. э. все собрались опять вместе. Неарх повел свои корабли вдоль персидского побережья, где повсюду имелись деревни, даже города, под руководством надежного местного лоцмана, хорошо знавшего весь путь следования. Даже перед устьем Тигра, богатым мелями, стояли предупредительные знаки [163]. Большую часть войска Гефестион из-за зимы провел через южную Персию. Сам Александр шел дорогой через горы выше Пасаргад и Персеполя.
Со вступлением в Сузы всех частей войска экспедиция была завершена. Длительное отсутствие Александра и проникавшие известия о многочисленных тяжелых испытаниях, выпавших на долю македонян в Индии и на обратном пути, основательно пошатнули основы его власти, для восстановления и упрочения которой были приняты экстраординарные меры.
Из Суз Александр вместе с войском посетил устье Тигра, затем летом отправился через Опис в Экбатаны. После того, как следующей зимой Александр расправился с горными племенами косеев, он разбил лагерь в Вавилоне [164]. По сообщению Страбона, именно Вавилону было отдано предпочтение по сравнению с другими резиденциями персидских царей. Сюда Александр собрал захваченные персидские сокровища, которые сначала находились в Экбатанах. По-видимому, Вавилон он намеревался сделать столицей своего огромного государства [165]. В этом городе в основном прошел последний год его жизни.


[119] Количество кораблей флота Александра в источниках указывается по–разному. Арриан, ссылаясь на Птолемея, указывает, что кораблей было множество, 30–вёсельных около 80; всех же судов — грузовых и военных, старых и вновь построенных — было немногим меньше 2 тыс. (Arr. VI, 2, 4). Но тот же Арриан в другом месте (Ind. 19, 7) ограничивает количество судов в целом 800. Керст объясняет наличие двух сведений у одного автора совпадением в звучании этих чисел (J. Kaerst. Op. cit., S. 367; ср.: K. Müller. Geographi Graeci minores, Bd. I, S. 35). Курций (IX, 3, 22) и Диодор (XVII, 95, 5) дают в общем одинаковые сведения о числе кораблей: они считают, что их было 1 тыс.
[120] Arr. VI, 3, 2—4.
[121] Там же, 4, 4—5; 5, 1—3; Curt. IX, 4, 9—13.
[122] Arr. VI, 4, 1—2.
[123] Там же, 2.
[124] Arr. VI, 4, 14, 4.
[125] Там же, 18, 2. Александр верил, что Инд впадает в Нил. Он утвердился в этом мнении, когда на Инде и Гидаспе были обнаружены крокодилы, а на Акесине — цветы лотоса. Однако, на основе известий, поступивших от местных жителей, вскоре стало ясно, что речная система Инда несет свои воды в исключительно большое море, что не может быть речи о его впадении в Нил. Александр должен был отказаться от полюбившейся ему гипотезы. (См. Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 366, 377).
[126] Arr. VI, 18, 4; Curt. IX, 9, 9.
[127] Arr. VI, 18, 4.
[128] Curt. IX, 9, 6.
[129] Там же, 10.
[130] Там же, 9, 16—17.
[131] Arr. VI, 19, 2.
[132] Plut. Alex. 66.
[133] Arr. VI, 19, 3.
[134] Arr. VI, 20, 1.
[135] Там же, 5.
[136] Diod. XVII, 104, 6,
[137] Arr. VI, 22, 4—7.
[138] Там же, 23, 2—3.
[139] Там же, 4—5.
[140] Там же, 25, 1.
[141] Там же, 2.
[142] Arr. VI, 25, 3.
[143] Там же, 5.
[144] Там же, 26, 4.
[145] Там же, 2—3.
[146] Там же, 27, 1.
[147] Diod. XVII, 105, 6—7.
[148] Curt. IX, 10, 11-19; ср. Diod. XVII, 105, 7.
[149] Plut. Alex. 66.
[150] Arr. VI, 28, 1—2.
[151] Там же, 3.
[152] Plut. Alex. 67.
[153] Curt. IX, 10, 25—27.
[154] Arr. VI, 28, 6.
[155] Arr. Ind. 20 и сл.; ср.: K. Müller. Geographi Graeci minores. Bd. I, S. 332, u. a.; см. ВДИ, 1940, № 2, стр. 219—263.
[156] Arr. Ind. 23, 5 и сл.
[157] Arr. Ind. 33, 5, 7.
[158] Там же, 34, 1.
[159] Там же, 7.
[160] Там же, 35, 8.
[161] Diod. XVII, 106, 4—7; Curt. Χ, 1, 10—15.
[162] Arr. Ind. 36, 3.
[163] Arr. Ind. 38, 8; 41, 2.
[164] Arr. VII, 15, 1—3.
[165] Ф. Шахермейр считает, что Вавилон не был столицей государства Александра, так как в нем не было аппарата государственных служб, верховного управления государством. Осуществлял управление сам царь и его лагерь с соратниками. Поэтому столица была там, где был царь, а постоянной столицы государство не имело, поскольку лагерь Александра был подвижным. По мнению историка, Александр, учитывая географическое, торговое, культурное положение города, его религиозное значение, намеревался сделать Вавилон не столицей, а огромнейшим центром всей Передней Азии. Через него было решено установить сиязь по морю с Евфратом, он был связующим пунктом между Западем и Востоком, был выходом к океанской торговле, началом морского пути в Индию. (Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 417—420).

Часть вторая. МЕРОПРИЯТИЯ, ПОЛИТИКА, ИДЕИ

Глава первая. НОВОВВЕДЕНИЯ АЛЕКСАНДРА НА ВОСТОКЕ

§ 1. Организация управления

Среди большой, можно сказать, необозримой литературы о восточных походах нельзя указать ни одной работы, которая бы специально освещала вопрос об организации управления в огромном государстве Александра Македонского [1]. Он обычно попутно решается в связи с изложением самих восточных походов, причем до сих пор нет единого мнения о характере и значении этой организации. Так, Ю. Белох, нигилистически относящийся к Александру, вообще отрицает за ним всякую инициативу в административном устройстве его империи[2]. Другие историки считают, что хотя Александр и не смог сокрушить принципы персидского управления, но в их применение он внес совсем новый дух, более логичные и гуманные взгляды[3], свободно перестраивал установленный порядок сатрапий и до самой смерти трудился над улучшением организации своего огромного государства [4]. Однако все эти высказывания не являются достаточно убедительными, так как базировались на очень ограниченном материале; их авторы рассматривали вопрос в общем виде, без конкретного выяснения особенностей в самом административном строении государства на разных этапах македонского завоевания.
Организация управления завоеванными территориями, упорядочение старой или создание новой администрации были одним из важных вопросов политики Александра на Востоке. Сложность этой задачи в том, что в создаваемом огромном государстве уже сложились и устоялись различные формы правления, соответствовавшие местным традициям. Строго обдуманного плана в этом отношении у Александра не было и быть не могло, так как процесс государственной организации находился на стадии своего становления и, по существу, остался полностью не завершенным. Македония и Греция составляли самую незначительную часть государства Александра. Его господство простиралось на обширные и различные по своим социально-экономическим и этническим признакам области, прежде входившие в состав крупных восточных империй. В этих условиях власть Александра не могла основываться ни на принципах, которые удерживали его гегемонию в Греции, ни на традициях, которые в Македонии укрепляли его царскую власть.
Государство Александра состояло из трех крупных комплексов: в первый входили страны восточной части Средиземноморского бассейна - Греция, Малая Азия, Сирия, Египет; ко второму относились области центральной Азии - Иран, долина Тигра и Евфрата; третий представляли дальневосточные земли. Каждый из этих комплексов не имел единства в управлении. Образовавшиеся в результате завоеваний, они стали поэтапно объектом административных экспериментов Александра, поиска приемлемых форм господства над покоренным населением. Земли, которые включали в себя Малую Азию, Сирию и Египет, образовывали географическое и политическое целое, находились на берегах Средиземного моря. Море разделяло и соединяло их в одно и то же время. Ф. Альтгейм считает, что объединение восточно-средиземноморского бассейна под македонским руководством достигло действительного единства и длительного существования [5]. Но на самом деле такого единства не было ни в экономическом, ни в социальном, ни в общественном отношениях.
Завоевание восточно-средиземноморских стран завершилось в 331 г. до н. э. В ходе завоеваний Александр не был в состоянии отменить административные принципы империи и сохранил прежние сатрапии. Вначале он ограничивался простой заменой персидского сатрапа македонским, который назначался обычно из числа гетайров. Так, одним из первых македонских сатрапов был Калас, сын Гарпала. Он принадлежал к знатному роду элимиотидов; в 336/35 гг. до н. э. ушел в Малую Азию с Парменионом как преемник Аттала[6]. После перехода македонских войск через Геллеспонт командовал фессалийской конницей, стоявшей первой на левом фланге[7]. Калас был назначен сатрапом Геллеспонтской Фригии [8], которой до него управлял Артабаз. Летом 333 г. до н. э. в подчинение Каласу вошла Пафлагония, сатрапия знатного перса Ароита [9]. Согласно Арриану, Арсит, руководивший при Гранике пафлагонской конницей, сбежал с поля битвы во Фригию и там покончил с собой, так как персы считали его виновником своего тогдашнего поражения [10]. Пафлагонцы прислали к Александру посольство с заявлением, что народ их сдается ему, вступает с ним в переговоры, но просит не входить в их землю с войском [11].
Другого знатного македонянина, по-видимому, брата Пармениона, Асандра, Александр назначил в 334 г. до н. э. правителем Лидии и остальных областей, подвластных Спифридату. Асандр получил столько конницы и легковооруженных солдат, сколько при данных обстоятельствах казалось нужным [12]. Позднее, летом 331 г. до н. э. Асандра заменил один из его "друзей" -Менандр[13]. Оставив свою сатрапию, он по поручению Александра стал заниматься набором войска [14]. Характерно, что и здесь не было смешения персидского сатрапа. Последний без боя оставил столицу Сарды, ее цитадель и казну, после чего жители прекратили сопротивление. Нам, наконец, известно, что сатрапом Великой Фригии был назначен македонский полководец, будущий активный участник борьбы диадохов Антигон[15]. Правда, источники не говорят, при каких обстоятельствах это назначение произошло.
Как видим, в Малой Азии на первых порах македонянами замещались только те сатрапии, которые в силу разных причин оставались без управителей. В других случаях Александру, выдававшему себя в этих местах за освободителя порабощенных народов, приходилось считаться с тем аппаратом управления, который сложился здесь до него, как это было в Карии, Каппадокии и Киликии. Так, Карию он отдал Аде, дочери Гекатомпа, местной правительнице. В результате династических раздоров она удержалась только в одной части страны - Алинде. Когда Александр вторгся в Карию, Ада вышла ему навстречу. Александр вернул ей Алинду, не пренебрег именем сына, ибо это делало его законным наследником старой Ады, а когда взял Галикарнас и завладел остальной Карией, то вручил ей правление всей страной [16]. Правда, верховная власть осталась за Александром. Ада получила только гражданские функции. Военное руководство было поручено македонянину. Это отделение гражданского и военного управления, которое Александр здесь впервые совершил, проявилось и позднее[17]. В данном случае он поручил "окраину" Карии своему командиру Птолемею с 3 тыс. наемников и 200 всадников с задачей овладеть цитаделями Галикарнаса. По завоевании Каппадокии Александр оставил часть ее территории под властью местного правителя; другая часть осталась за Сибиктой - каппадокийским царьком, по мнению одних, а по мнению других, - человеком персидского происхождения [18]. Согласно Курцию, Александр в начале 333 г. назначил наместником Каппадокии Абистамена, выдававшего себя за перса [19].
При завоевании Киликии Александр встретил упорное сопротивление со стороны ее сатрапа, знатного перса Арсама[20]. Персидский полководец Арсам, руководитель киликийской конницы при Гранике, решил, правда, с опозданием, применить отвергнутый в начале войны план Мемнона. Он стал опустошать Киликию огнем и мечом, уничтожать все, что может оказаться полезным неприятелю, превращать все в пустыню, чтобы голой и бесплодной оставить землю, которую он не мог защитить[21]. Не имея возможности сохранить для персов Таре при стремительном приближении Александра, Арсам поспешно бежал оттуда к Дарию[22]. В сражении при Иссе он был убит [23]. Лишь после этой битвы Александр назначил сатрапом Киликии своего телохранителя Балакра, сына Никанора [24]. В этом случае выдвижение на пост руководителя сатрапии македонянина произошло в результате ожесточенного сопротивления, оказанного Александру персидским сатрапом, и только после его гибели, когда фактически Киликия оказалась без представителя власти.
Сказанное выше свидетельствует о том, что в то время Александр не имел никакого плана создания своей администрации. Он действовал по обстоятельствам[25]. Следует учесть, кроме того, что не вся Малая Азия даже к концу восточных походов была завоевана. Александру приходилось даже в захваченных сатрапиях поручать своим сатрапам заканчивать покорение. Так, сатрапу Фригии Каласу пришлось применить силу против пафлагонцев, которые лишь притворились, что покорились Александру[26]. В то же время самому Каласу вифинцы под предводительством своего династа Баса нанесли тяжелое поражение[27]. В Каппадокии власть Александра не распространилась за Галис и была очень шаткой; Ариараф всегда считался хозяином гор и имел свою столицу в долине Ириса в Гризиуре; Антигон был вынужден разбить ликийиев, которые, спустившись с гор, заняли равнину между Каппадокией и Фригией; катонийцы остались независимыми; мизенцы, граничившие с сатрапией лидян, проявляли непослушание. Позднее киликийский сатрап Балакр погибнет при попытке взять писидийские крепости Ларанда и Изора [28].
При такой сложной ситуации Александр вынужден был проводить гибкую политику, подчиненную нуждам македонского государства. Она, конечно, не предполагала идеи содружества между Александром и восточными народами, как об этом думает Клоше[29], а в большей мере вызывалась потребностями момента, стремлением укрепить свои позиции и удержать варварские силы на далеком расстоянии от Эгейского моря и европейских областей, подчиненных Македонии. Из семи малоазийских сатрапий по существу только одна Каппадокия, что по эту сторону Галиса, управлялась представителем местной знати. Царство старой Ады, находившееся под протекторатом Александра, здесь не в счет. Все остальные сатрапии оставались за македонянами и лишь одна за греком, давно связавшим свою жизнь с Македонией [30]. Персидской администрации вовсе не остается, поэтому разделения гражданской и военной функций в управлении мы здесь еще не видим. Назначенные македонские сатрапы объединяли гражданскую и военную власть, отделялись только финансы, о чем говорит то, что наряду с этими сатрапами не упоминаются стратеги. Это обстоятельство непосредственно подтверждается для Каласа, Антигона, Асандра, Балакра, Менона, Аминты[31].
Обращает на себя внимание и тот факт, что в Малой Азии военно-административные функции в управлении Александр пытается закрепить за македонянами. Характерно, что греки Европы не получили ни одной сатрапии. Критянин Неарх, назначенный сатрапом Ликии и Памфилии, был близким другом Александра. Зато в управление финансами допускались греки. Так, в Лидии взимание налога было поручено греку Никию. Но казной армии заведовал знатный македонянин Гарпал, возможно, при сотрудничестве людей греческого происхождения. Когда он бежал, то был заменен македонянином и неким Филоксеном. Это значит, что Александр, широко рекламируя свободу малоазийским грекам, на деле ограничивал эллинскую власть в Малой Азии, что особенно ярко видно в его отношении к малоазийским греческим городам. По существу ни один из них не пользовался полной независимостью. Многие из них, объявленные автономными, могли свободно управлять своими делами. Но обладание этим преимуществом зависело от воли Александра. Другие города платили дань, выдавали заложников и содержали македонский гарнизон. Никакой союзный договор не связывал царя с азиатскими греками, и они не имели даже той слабой юридической гарантии, какую имели греки Европы в "Лиге эллинов". Кроме того, они утратили (за некоторым исключением) право чеканить монету. Александр завладел монополией на чеканку золота и серебра, и его монетное дело имело полную власть в Малой Азии. Наконец, предоставленные части азиатских греков преимущества не были их исключительной привилегией, так как наряду с ними разные варварские народы тоже были объявлены автономными или освобождены от налогов [32].
Осуществляя окружение восточного Средиземноморья, Александр должен был искать новые формы правления для Сирии и особенно для Египта.
Сведения авторов об управлении Сирией в период восточных походов довольно туманны и местами неверны [33]. Сирия включала три района: на юге - Палестину, затем Келесирию и Сирию "между двумя реками". Во времена персидского владычества страна в целом образовывала сатрапию с несколькими наместничествами. Эти три района были в свою очередь объединены с финикийскими городами и, вероятно, с Киликией, которые древние скорее связывали с Сирией, чем с Малой Азией. Полностью эта обширная сатрапия не была подчинена македонской администрации. Так, Иерусалим остался верен Дарию. Даже после взятия Газы Александру пришлось проявить благорасположение к иерусалимскому населению, чтобы укрепить свое влияние в этих местах. Административным центром сатрапии была Келесирия. Именно ее Александр передал в управление Андромаху [34]. При нем мы впервые встречаем открытое недовольство местного населения господством македонян. Судьба Андромаха оказалась трагической. Его сожгли заживо самариты. Курций говорит, что царь был сильно опечален известием о гибели Андромаха. Предав казни лиц, погубивших его военачальника, он поставил на место погибшего сатрапа Менона, сына Кердима[35], знатного македонянина, участника восточных походов с самого их начала. Характерно упоминание Арриана о том, что Менон был назначен сатрапом только что завоеванной Сирии, названной Келесирией, в конце 333 г., после битвы при Иссе [36]. Это значит, что данная сатрапия полностью не была покорена македонянами, которые должны были военной силой удерживать свою власть: Менону Александр придал для охраны страны союзную конницу [37].
Сатрапы, вероятно, менялись Александром довольно часто, в скором времени Менона сменил Аримна, который оказался недостаточно расторопным, слишком вяло занимался приготовлением того, что было приказано ему приготовить для войска, направляющегося в глубь страны. Вскоре он был заменен Асклепиодором, сыном Эвники. Этот сатрап находился на посту более продолжительное время. Еще в 327 г. во время заговора "пажей" в Средней Азии Асклепиодор упоминается как сирийский сатрап, сын которого Антипатр принимал участие в выступлении против македонского царя [38].
Управление Сирией показывает всю сложность положения македонской администрации в завоеванной стране. Здесь и недовольство местного населения завоевателями, и затруднения, связанные с интересами завоевательных походов. Для обеспечения верности сатрапий Александр пытался ставить во главе их македонян, преданных ему друзей, которые, однако, не всегда оказывались на высоте положения и часто сменялись. Смена вызывалась также потребностями общей системы руководства, когда тот или иной сатрап должен был быть перемешен в другую область, а чаще всего выполнять важное военное поручение царя. Но частая смена руководителей завоеванных областей не создавала крепких традиций в управлении, мешала выработке определенных, более устойчивых норм его.
Тир, который постигла ужасная участь Фив, и его район стали управляться македонским сатрапом Келесирии [39].
Когда македонскому царю добровольно сдался финикийский город Сидон, он, как утверждает Курций, сменил царствовавшего там Стратона, поддерживаемого Дарием. Хотя Стратон сдал город, он был отстранен от управления под предлогом того, что он это сделал не столько по своей воле, сколько по воле народа. Гефестиону было поручено поставить там царем человека из сидонцев, которого он признает достойнейшим [40]. Далее Курций излагает рассказ о приглашении на царство Абдолонима, которому Александр передал не только все царское имущество Стратона, но и многое из персидской добычи, подчинив его власти и область, прилегающую к городу[41]. Рассказ о приглашении на царство Абдолонима передают и другие авторы [42].
Эта романтическая история, если в ней вообще есть какая-то истина, может свидетельствовать о том, как Александр при организации управления должен был учитывать местные особенности, обычаи и традиции.
Завоеванием Египта, распространением своего господства на берега Нила Александр закончил окружение восточного Средиземноморья.
Занимая исключительно важное положение, Египет, став позднее сатрапией, подчинялся особому режиму. Он не имел сатрапа и пользовался наибольшей автономией [43], с децентрализованным управлением. Такой политикой Александр надеялся лучше обеспечить доходы для государства от этой богатой страны[44]. После отделения западных и восточных пограничных областей, Ливии и граничащей с Аравией области управление страной было доверено лицам египетского происхождения, наделенным исключительно гражданскими полномочиями. Интересно, что Александр сначала имел намерение возродить разделение на верхний и нижний Египет, назначив двух номархов - египтян Долоаспа и Петисия, и только после того, как последний отказался от своей должности, этот план не был проведен в жизнь. Македоняне получили командование главными гарнизонами (в Пелузе и Мемфисе), флотом и действующими войсками. Гарнизоном Мемфиса командовал Панталеон из Пидны, а гарнизоном в Пелузе - Полемон из Пеллы Наемники находились под командованием этолийца Ликида [45]. В стране было оставлено сравнительно большое количество солдат, важнейшие пункты заняты гарнизонами завоевателей, флот предназначался для защиты побережья. Стратегами войска, оставшегося в Египте, Александр назначил Певкета, сына Макартата, и Балакра, сына Аминты [46]. Управление соседней Ливией получил Аполлоний, сын Харина, а управление Аравией - Клеомен из Навкратиса. Оба они были греками. Последнему было приказано оставить номархов управлять их номами по местным обычаям, самому же ведать податными сборами, собирать налоги с этих земель, а также со всего Египта [47]. По существу Клеомен стал во главе вновь созданного центрального финансового управления страны [48]. Вследствие своего происхождения из Навкратиса Клеомен был близко знаком с египетскими условиями жизни, имел большой опыт. Должность финансиста выдвигала его на первое место. В конечном итоге Клеомен присвоит или получит полномочия сатрапа [49].
Подобную Египту организацию финансовой администрации получили финикийско-сирийские и малоазиатские области, благодаря чему сделались едиными сбор налогов и налоговое управление в этих странах[50]. Эти финансовые центры давали возможность более эффективно использовать налоги, взимаемые с новых подданных.
Арриан указывает, что Александр имел в Египте и своих "наблюдателей". Известны секретарь Эгност и два инспектора. Историк объясняет факт разделения власти над Египтом между многими людьми как следствие особых природных условий египетской земли. Египет представляет собой естественную крепость. Поэтому Александр и счел небезопасным вручить управление им одному человеку [51].
Итак, довольно широкое участие в административном управлении Египтом принимали туземцы и греки, но военная власть оставалась в руках завоевателей. Персидской администрации здесь тоже не видно,
В течение 331-330 гг. до н. э. Александр завершил завоевание центральной Азии, вследствие чего встал вопрос об организации управления в центральных областях. Ассирия и Вавилония, которые при Дарии являлись 11-м номом, при Александре составили две сатрапии, само сердце империи и, может быть, ее самую богатую часть, при персах платившую громадный налог [52].
Вавилон был самым большим и богатым городом государства с разношерстным населением. Он платил высочайшую дань, содержал во время каждого четвертого месяца в году гвардию и двор и сверх этого вносил налог сатрапу. Вавилон вел большую транзитную торговлю. Он имел высокоразвитое ремесло, хорошо орошенную и поэтому плодородную землю.
Своим географическим положением Вавилония через Евфрат и Оронт была связана с центральной Азией дорогой, которая пересекала горы Загра и скалы Багистана, вела к Экбатанам, Бактриане и границам Индии. Благодаря таким связям Вавилон во времена расцвета мог распространять свое влияние на восток и запад. Море, которое омывало болотистые берега Вавилонии, было самым теплым и богатым на земле, так как там добывали драгоценные жемчужины; и это море связывало Вавилон с Аравией и даже Индией. Наконец, земля в Вавилонии была самой благоприятной для возделывания зерновых культур, и в этом смысле ее можно было сравнить с Египтом [53].
Когда Александр прибыл в Вавилон, один из лучших персидских полководцев Мазей - сатрап Месопотамии- сдал крепость победителю (конец октября 331 г. до н. э.) и показал примерную преданность, что обеспечило ему управление сатрапией до конца жизни. Он не только сохранил сатрапию, но даже получил право чеканить монету [54].
Благосклонность Александра к Мазею и его сыновьям Курций объясняет двумя причинами: во-первых, при несдаче крепости македонянам предстояла бы трудная осада столь укрепленного города; во-вторых, добровольный переход на сторону победителя столь знатного и прославленного в недавних сражениях полководца мог своим примером побудить к такому же поведению и других[55]. Это был первый случай, когда Александр передал сатрапию персу, случай знаменательный, как первое звено в той системе мероприятий, которая должна была проложить путь к сближению между греко-македонянами и азиатским населением [56]. Правда, здесь еще идея сближения не получила более определенного выражения. Поэтому вряд ли правомерно, как это делает Альтгейм, говорить о политике примирения, с которой будто бы в это время выступил Александр [57]. Малообоснованным нам кажется и мнение Вилькена о том, что уже в поступке с Мазеем налицо стремление Александра перетянуть на свою сторону персидское дворянство (?!?) и вообще поставить персов рядом с македонянами [58]. Идея сближения лишь позднее воплотится в реальную действительность. К осуществлению этой задачи Александр подходил очень осторожно. Оставляя власть персидским сатрапам, он ограничил ее только гражданскими функциями. Передав в руки персов гражданское управление сатрапией, Александр, как и в Египте, военную власть оставил в руках своих соотечественников. Один из них, Агафон из Пидны, командовал 700 македонян и 300 наемников, размещенными в цитадели. Аполлодор из Амфиполя и Менета из Пеллы были поставлены стратегами Вавилонии и всех сатрапий до Киликии [59]. Особый чиновник был поставлен во главе налогового сбора и управления. Арриан указывает, что этим чиновником был Асклепиодор, сын Филона [60].
Так, под контролем македонской власти складывались отношения завоевателей центральной Азии с одной из самых передовых цивилизаций Востока[61]. Такую политику разделения власти Александр проводит в большинстве других центральных областей, как было, например, в Сузиане, сатрап которой не сопротивлялся победителям. По указанию Курция, управлявший этой областью при Дарии Абулит выслал навстречу Александру своего сына с обещанием сдать Сузы, а затем встретил его сам с обильными подарками [62]. Среди них были быстрые в беге вьючные верблюды и 12 слонов, вывезенных Дарием из Индии. Войдя в город, Александр взял из сокровищницы невероятное количество денег - 50 тыс. талантов чистого веса серебра в слитках[63]. Оставив мать Дария и его детей в этом городе, он возвратил сатрапию Абулиту. Ему были оставлены, как и сатрапу Вавилонии, административные функции, но и на этот раз македоняне сохранили за собой военную власть. Гарнизон города Сузы в 3 тыс. македонских ветеранов Александр передал под командование своему приближенному, знатному македонянину Архелаю, сыну Феодора, назначив его стратегом; фурархом на акрополе назначил одного из его друзей Мазара, по Курцию - Ксенофила; охрану сокровищ поручил Калликрату[64]. Что касается самой Персии, то при Ахеменидах она, естественно, не была сатрапией и не платила дани. При Александре она фактически стала сатрапией, во главе которой вначале был оставлен персидский сатрап, позднее замененный Певкестом, македонянином из Миезы, одним из тех, кто с наибольшим усердием проникся идеями Александра[65]. Эта же политика не изменилась и в отношении других сатрапий центральных областей: Кармании, Паратасены, Мидии. Сатрап Кармании покорился Александру и потому сохранил свои функции. В это время Кармания находилась под управлением Аспастея, покорившегося в 330 г. до н. э., затем отдана Сибиртию, который вскоре получил новое назначение и на посту сатрапа Кармании был заменен одним из друзей Александра - активным участником восточных походов Тлеполемом, сыном Пифонакса, правившего сатрапией еще в 323 г. до н. э.[66]. Сатрапия Паратасены была доверена сыну послушного сатрапа Сузианы - Оксафру [67]. Даже Мидия, этот прекрасный источник рекрутских - наборов и коней, поставляемых всей Азии, Мидия с ее особенно живучими традициями Ахеменидов, сохранила персидского сатрапа. На этот пост Александр назначил летом 330 г. до н. э. знатного перса Оксидата.
Доверие к нему было вызвано тем, что Дарий посадил его в тюрьму, содержал в оковах и хотел казнить. В 331/30 гг. он был освобожден Александром и получил в управление Мидию[68]. Лишь позднее ею правил один из преданных Александру людей.
Через плоскогорье, простиравшееся от севера Экбатан до юга Аракса, Мидия соприкасалась с Арменией, населенной тогда иранским народом, по крайней мере до Евфрата, а к западу от него, в том районе, который позднее будет назван Малой Арменией, - армянами и ассирийцами. Александр там никогда не был, тем не менее он поручил управление ею персу Мифрену, сдавшему ему крепость в Сардах [69]. Таким образом, в центральных областях империи характерно преобладание персидских правителей.
В 330-327 гг. до н. э. Александр начал покорение восточных сатрапий. В этих местах политика широкого привлечения к управлению прежней персидской администрации заменялась политикой использования местных туземных сил одновременно с силами македонскими. Македоняне, главным образом, сменяли мятежных и недоброжелательных персов. Так, в Парфии и Гиркании, объединенных, кажется, одним правлением, сатрапом назначен был знатного происхождения парфянин Атминапа, до этого всемерно содействовавший упрочению македонского влияния на Востоке. Будучи изгнан по неизвестным причинам царем Артарксерксом Охом, он прибыл в Македонию к царю Филиппу и, по-видимому, приобрел там много друзей [70]. В 332 г. до н. э. мы видим его в Египте, где вместе с Мазеем он развил успешную деятельность по присоединению страны к Александру[71]. Во время пребывания царя в Мемфисе он присоединился к нему и находился при нем, а в 330 г. до н. э. получил в управление свою родную область. Но и к этому туземному помощнику своих завоеваний Александр приставил одного из гетайров в качестве "надзирателя". Позднее в Парфии мы видим верного македонскому царю сатрапа Фратаферна. Зато в Арахозии, простиравшейся к востоку от Дрангианы, ее мятежный сатрап Барсаент был заменен знатным македонянином Меноном, располагавшим 4600 солдат[72]. Он сохранил эту сатрапию до своей смерти в 325 г., после ею управлял Сибиртий, долгое время находившийся при штабе македонской армии[73]. Укрепление данной сатрапии македонским руководством было в известной мере обусловлено военными соображениями. Задача укрепления пограничных областей требовала людей особых военных знаний и в то же время проверенной политической надежности, требовала объединения всех сил в военном командовании. Опыт, приобретенный Александром в борьбе с мятежными сатрапами, побудил его поставить Арахозию под исключительно македонское управление. Восстание Сатибарзана в Арии явилось для Александра уроком, заставившим его в пограничных областях чаще прибегать к помощи македонских гетайров [74]. Даже в Бактрии и Согдиане, подчиненных в то время одному руководителю, сатрапом был Артабаз, ранее приближенный Дария, потом преданный друг Александра. После увольнения от должности вследствие старости он был заменен македонянином Клитом, а после гибели последнего - Аминтой, сыном Николая [75]. Александр оставил в распоряжение Аминте 10 тыс. пехотинцев и 3500 всадников[76], что является свидетельством большой важности поста, доверенного ему и показывает, какое большое войско требовалось для гарнизонов во вновь завоеванных областях. В 323 г. до н. э. сатрапия находилась под главенством Филиппа.
Проникнув в 327 г. до н. э. в долину Кабула и организовав сатрапию Парапамисадов, Александр покинул иранский мир, чтобы вторгнуться в индийский. В Индии, где имели место неоднократные восстания против Александра, он вынужден был проводить двойственную политику: оставлять владения за теми, кто выражал ему свою преданность и почтение, и жестоко наказывать тех, кто выступал против его господства. Так, Таксил, который уже ранее посылал послов к македонскому царю в Согдиану и при его вступлении в Индийскую страну приветствовал его личным появлением и богатыми подарками, какие у индусов считались ценнейшими, сохранил за собой все свои владения, да еще увеличил их [77]. Однако, несмотря на исключительную послушность Таксила, Александр, тем не менее, разместил гарнизон в его столице и одновременно основал в стране восточнее Инда сатрапию, управление которой доверил Филиппу, сыну Махатьт[78]. Территория, ему подвластная, включала земли маллов и оксидраков, союзников царств Пора, Абисара и Таксила [79]. На него возлагались по существу военные задачи[80]. Александр указал ему, что сатрапия его доходит до впадения Акесина в Инд, и для охраны ее оставил ему всех фракийцев, лучников, сколько было необходимо[81]. Другой соотечественник Александра - Пифон - получил в сатрапию страну от слияния Инда с Акесином до моря. К ней была придана и вся береговая полоса индийской земли [82].
На индийской почве, по-видимому, имело место аналогичное отделение военного командования от гражданской администрации, как это вообще проводилось в бывшем Персидском государстве. Только в Индии местные вожди, поставленные сатрапами, пользовались, вероятно, большей самостоятельностью, хотя они и должны были участвовать в войске Александра [83].
Даже Пор, организовавший крупное сражение против македонян, будучи побежден ими, не потерял господства над своими землями. Но Александр жестоко расправился с Астисом, Муссиканом и другими, которые не хотели покориться и поднимали против него восстания [84].
Положение в Индии заставило Александра отдать ряд сатрапий под управление македонян: одному из его друзей Никанору; Филиппу, сыну Махата; Пифону, сыну Агенора [85].
Таким образом, организационные принципы административного устройства огромного государства не были одинаковыми для всех частей его и не были слепо заимствованы от предшественников Александра. Эти принципы создавались постепенно с учетом особенностей завоевания тех или иных областей и отношения их населения к этим завоеваниям.
Административной единицей державы Александра в целом оставалась, как и при персидских царях, сатрапия. Но Александр пытался совершенствовать управление ею, закрепить в ней свое господство. Это совершенствование имело цель уничтожить безграничную и часто бесконтрольную власть сатрапов, какой она была при господстве персов. Этим объясняется разделение власти сатрапов и ограничение их функций. Поэтому нельзя считать правильным утверждение С. И. Ковалева о том, что македонские сатрапы получали все права и обязанности старых сатрапов [86].
Еще в царстве Ахеменидов, особенно в раннем его периоде, гражданское управление, главным образом взимание налогов, было в известной степени отделено от военного командования. Над властью стоявших во главе провинций сатрапов существовал центральный контроль, в основном через царских посланцев, так называемых офтальмоев [87]. Но, как мы указывали раньше, этот центральный контроль был в большинстве своем лишь номинальным. В Персидской державе сохранилась большая независимость отдельных сатрапов, что таило в себе величайшую угрозу для состояния государства. Сатрапы все более объединяли все полномочия власти в своих областях и даже присваивали себе высшее военное командование и право чеканки собственной монеты[88]. Такой самостоятельности Александр не допускал. При нем функции сатрапа, как правителя данной местности, урезываются, вводится принцип разделения власти. Разделение власти было мероприятием, направленным против господствовавшей до сих пор персидской системы, которая позволяла отдельным сатрапиям вырастать в большие единовластные округа [89]. Теперь сатрап уже не исполнял сразу и военные, и административные, и финансовые, и фискальные функции; он выполнял одну из них, в лучшем случае - две, очень редко - три, но почти никогда - все. Во многом это зависело от военно-стратегического значения той или иной области и от "благонадежности" сатрапа, возможно, и от географического положения данного района. Особенно стремится Александр отделить налоговое управление от военного командования.
Принцип разделения власти более регулярно начал применяться со времени оккупации Вавилона, когда сатрапия впервые отдавалась под управление персов[90]. В это время были разделены три функции власти: гражданская, военная, финансовая. Персы никогда не имели военной власти [91]. Было бы, однако, ошибкой считать, что этот принцип введен только потому, что обстоятельства требовали привлечения к административному управлению персов. Нам известны случаи, когда разделение власти применялось в областях, где сатрапами были македоняне[92], разделение власти имело принципиальное значение, выражающееся в том, чтобы ослабить самостоятельность местной администрации за счет усиления руководящей власти царя.
Для выполнения этой задачи из прерогатив сатрапа изымается финансовое и налоговое управление, что значительно ограничивало его власть.
В большинстве случаев финансовые полномочия были у сатрапов изъяты. Рядом с сатрапом находилось должностное лицо, взимавшее налоги и контрибуцию; таким был Никий в Лидии, Асклепиодор в Вавилоне, Калликрат в Сузиане, Тиридат в Персии[93]. Возвращаясь из Египта, на пути к Арбелам Александр обнаруживает намерение образовать более широкие финансовые округа; Каран из Берои должен был взимать налоги в Финикии, а Филоксен - в завоеванной Азии [94].
Таким образом, на Ближнем и Среднем Востоке функционировали четыре финансовых директора, отвечавшие вместе с тем за связь и за снабжение: Клеомен в Египте, Филоксен в Малой Азии, Менее в Сирии и Киликии и Антимен, управлявший вместо Гарпала финансами Вавилона, Сузианы, Мидии и Персии. Эти финансовые директора были независимы от сатрапов [95].
Следует, однако, отметить, что политика налогообложения была довольно гибкой. Она дифференцировалась в зависимости от разных обстоятельств [96].
Во главе сатрапий Александр пытался ставить своих людей, если прежний правитель очень провинился, погиб или сбежал, или же оставлял бывшего там сатрапа, если он сдавался ему добровольно и обещал верно служить. Особенно характерна в этом отношении судьба Артабаза, приближенного Дария, поддержавшего плененного царя даже тогда, когда Бесс со своими сторонниками замышлял его убийство [97]. В Гиркании Артабаз прибыл к Александру со своими сыновьями и был ласково принят царем [98]. Он поставил его сатрапом Бактрии. В этой должности Артабаз находился до тех пор, пока сам не попросил уволить его по старости: ему шел 95 год [99]. Но уйдя с поста сатрапа, он, как указывает Курций, подвел своих девять сыновей к руке царя, моля богов, чтобы "они жили, пока будут полезны Александру" [100]. Однако плохая работа и особенно мятежные настроения и действия сатрапов были достаточной причиной не только смещения, но и безжалостной расправы с ними. Так, например, сатрап Сирии Аримна был смещен и заменен Асклепиодором за то, что он слишком вяло занимался приготовлением всего, что было приказано ему приготовить для войска, направляющегося вглубь страны [101]. Сатрап гадросов Аполлофон был уволен с должности за то, что не выполнил ни одного поручения Александра [102]. Абулита и его сына Оксафра Александр велел казнить за худое управление Сузами [103].
Когда сатрапы пытались выйти из повиновения, занимались грабежом и насилием, допускали всевозможные безобразия по отношению к покоренным народам, Александр принимал более крутые меры наказания. Источники изобилуют множеством фактов расправ Александра с непокорными сатрапами, причем среди них бывали иногда и македоняне. Так, узнав о том, что сатрап Мидии Оксидат "против него злоумышлял", Александр заменил его сразу Антипатром [104]. Заподозрив сатрапа Кармании Аспаста в том, что он затевал какой-то переворот во время пребывания царя в Индии, последний учинил тщательную проверку доноса, чтобы потом предпринять суровые меры воздействия [105]. Особенно жестокой была расправа Александра с сатрапами Арии - Сатибарзаном и Арсаком. В свое время Сатибарзан - знатный перс, участник битвы при Гавгамелах, принадлежавший к группе Бесса, убившей Дария [106]. Он получил от македонского царя в управление сатрапию, которой раньше управлял, так как явился к нему добровольно и сообщил важные сведения об антимакедонских действиях Бесса [107]. Но, оставив ему сатрапию ариев, которой он владел еще при Дарии, Александр, по утверждению Арриана, счел нужным послать туда одного из "друзей" своих - Анаксиппа, которому дал около 40 всадников-дротометателей, чтобы поставить по селениям сторожевые посты во избежание обид, которые могли причинить ариям войска, проходящие мимо [108]. Однако вскоре Александр узнал, что Сабитарзан изменил ему. Он убил Анаксиппа и его всадников, вооружил ариев и решил идти со своим войском к Бессу, чтобы вместе с ним напасть на македонян. Александр поспешил в погоню за Сатибарзаном [109]. С новым появлением Сатибарзана на земле ариев там началось целое антимакедонское восстание. На его подавление были посланы, кроме "друзей" Александра - Эригия и Карана, перс Артабаз и сатрап Парфии Фратаферн. Между македонянами и ариями произошла жестокая битва, в которой погибли как Сатибарзан, так и Эригий [110]. За подавлением восстания последовала жестокая расправа, обращение в рабство участников антимакедонских выступлений. Сатрапом ариев был назначен знатный перс Арсак[111], но его управление длилось недолго. Вскоре Александр приказал одному из своих "друзей" Стасанору арестовать Арсака и занять его место. Поводом для ареста послужило подозрение Александра, что Арсак злоумышляет против него [112]. Когда Александр вступил в землю мусиканов, ему сообщили о поведении назначенного им сатрапа Парапамиса Териольта. Он учинил ему допрос и, уличив во многих "проявлениях алчности и высокомерия", приказал казнить [113]. Сатрапом назначил Оксиарта. В наказание за мятеж во владениях индийского царя Самба, подстрекаемого мусиканами, Александр разрушил города, продал в рабство туземцев, вешал или распинал мусиканов и брахманов.
Примеры эти говорят о том, что организация управления никогда не выходила из поля зрения Александра. Жестокие меры, которые он применял по отношению к сатрапам, накладывали на них большую ответственность за свои поступки, заставляли быть предельно точными и держали в страхе, что больше всего гарантировало от отпадения сатрапий.
Такие суповые меры применялись Александром не только в отношении сатоапов, но и по отношению к стратегам. Так, он казнил Клеандра и Ситалка, на которых жаловались местные жители и войско. Арриан указывает, что они разрывали могилы, грабили храмы, дерзко относились к подданным, творили всякие несправедливости [114]. Александр узнал об этом от их собственных войск и нашел жалобы на них правильными. Виновных пытали и предали смерти; царь не принял во внимание, что Ситалк происходил из фракийской знати, а Клеандр был македонским аристократом, братом Кена, что они в свое время выполнили ответственное задание Александра по физическому устранению Пармениона. Казнь этих важных стратегов произвела большой эффект на других правителей [115]. Стратег Герокон вначале был оправдан. Но когда затем жители Суз уличили его в ограблении храма, он не избег казни [116]. На Орксина, управлявшего Персией после смерти Фрасаорта, много жаловались. Его обвиняли в том, что он грабил храмы, царские гробницы, несправедливо казнил многих персов. Когда обвинение подтвердилось, Александр приказал казнить Орксина, а на его место поставить Певкеста, своего телохранителя, человека, преданного ему, проверенного в сражениях с маллами, когда он своим телом прикрыл царя и спас его от гибели[117]. Арриан указывает, что кроме устрашения назначенных сатрапов и стратегов, эта мера внушала уважение к царю покоренных народов и добровольно сдавшихся на милость победителя[118]. Арриан, следуя за апологетической традицией, пытается доказать, что македонский царь такими мерами стремился внушить народу мысль о том, что в государстве, подвластном Александру, правители не могут обижать подданных[119]. Судя по Арриану, можно предположить, что жестокая расправа над отдельными сатрапами проводилась из-за любви к своим подданным. Но это далеко не так. Прежде всего Александр заботился об укреплении своей власти в огромной державе, для чего не остановился бы и перед истреблением целого племени [120].
На особом положении в державе Александра находились так называемые независимые племена, или "автономные области". Арриан говорит об автономных племенах оксидраков, абастанов, согдов, ориотов и других [121]. Эти племена признавались Александром независимыми после того, как они изъявляли ему свою покорность и приносили дары. Однако предоставленная независимость не избавляла их ни от податей, ни от гарнизона. Сбор податей, поставка военных сил, допуск гарнизона - все это оставалось в руках победителей, вернее, во власти царя.
Государство Александра оказалось весьма разношерстным. Оно не было однородным организмом и состояло из различных частей.
Македония осталась вне нового государственного образования. Александр доверил ее Антипатру, как своему заместителю [122].
В состав нового государства не входила и Греция. Коринфский союз формально был автономным, но Александр являлся гегемоном его исполнительной власти и стратегом в войне с персами. Поэтому Греция должна была подчиняться его приказам [123].
Греки Малой Азии не входили в Коринфский союз, Александр выделил их из управления сатрапами и дал им своеобразную независимость, но под верховным надзором своего ставленника. В процессе завоеваний создавались и укреплялись сатрапии.
В связи с этим государственно-правовое положение самого Александра было различно. В Македонии он считался царем, в Греции - гегемоном, в Азии - повелителем, в духе Ахеменидов [124].
Несмотря на это, а может быть, именно поэтому в личности царя сосредоточивались все важнейшие государственные функции. Он стремился править сам и лично отдавать приказы, осуществлять в государстве высшую власть.
Совет 10 телохранителей был не только штабом, но и чем-то вроде министерства.
Внутри армии Александра вызревали многие институты, предназначавшиеся позднее стать государственными учреждениями [125]. В его штабе сплетались не только нити военной и политической администрации, но и совершались экономические и торговые акции [126].
Ф. Шахермеир считает, что империя должна была органически развиваться, однако не по пути государственной бюрократии, а по пути личного управления Александром [127]. В действительности, бюрократический, чиновничий аппарат стал создаваться и расширяться.
Македоняне, которым царь передал управление завоеванными областями, должны были быть не чем иным, как его чиновниками, орудием царской власти. Несмотря на то, что крупные дела империи решались вокруг Александра его военным советом, мы находим в управлении и чисто гражданские должности: кроме института "хилиархии", совмещавшего в себе и военные, и гражданские обязанности, - архиграмматика, царскую канцелярию, руководителя финансов [128].
Руководителем финансов был Гарпал, который считался главным казначеем государства. Ему подчинялись финансовые управители, каждый из которых отвечал за область из нескольких сатрапий [129].
Характерно, что в источниках свидетельства о назначении финансовых чиновников ограничиваются сатрапиями с давно сложившейся государственной властью, как Мидия, Финикия, Египет, Вавилония [130]. Что касается окраинных сатрапий, то там, вероятно, специальных чиновников для сбора налогов не было. Там население вносило дань, которую определял непосредственно сам Александр [131].
Однако централизация финансового дела не могла уничтожить многочисленных злоупотреблений, которые тяжелым грузом ложились на плечи налогоплательщиков. Коррупция и хищения со стороны чиновников не исчезли и при новом правителе.
Не отвергал вымогательства сам Гарпал. Будучи начальником казны, он ее неоднократно обкрадывал. Руководитель финансов Египта Клеомен разорял египетских купцов, грабил греческие города, наживался при помощи всяких злодеяний [132]. Преемник Гарпала Антимен сделал попытку ввести систему страхования, которая должна была предотвратить эти беспорядочные вымогательства [133], но она работала плохо, особенно в отсутствие Александра [134].
Став хозяином огромных персидских денежных богатств, Александр решил в 330 г. до н. э. разделить военную и государственную казну, которые до этого времени следовали вместе с войском. Последняя была оставлена в Экбатанах под руководством Гарпала, который должен был не только стеречь эти богатства, но и заниматься чеканкой денег [135]. Прежнюю систему накопления сокровищ персидскими царями Александр принципиально отбросил. Миллионные драгоценности, которые ему достались в резиденциях, он пустил в обращение путем чеканки золотых и серебряных монет, причем вместо разнообразных чеканок Александр создал единую государственную монетную систему, способствовавшую развитию денежного хозяйства на Востоке [136]. Сложность здесь заключалась в том, чтобы урегулировать десятичную систему персидских монет с двенадцатиричной системой Филиппа II. В Персии обращающейся монетой был золотой дарик, в Македонии - золотой статер. Александр прежде всего в сатрапиях ввел монометаллизм, установив монополии на серебро. Монета должна была быть исключительно серебряной; впоследствии он принял аттические стандарты, как более простые: 1 статер = 20 драхмам. Они были приняты в Азии, чем Александр избежал конкуренции с афинскими монетами и практически сделал их торговым партнером [137]. Из обращения было изъято персидское золото, так как когда запасы богатства Дария поступили в обращение, золото упало в цене.
Приведение монет к единой системе способствовало развитию торговли. Явным доказательством большого влияния этой денежной реформы на экономическую жизнь служит тот факт, что тетрадрахма Александра чеканилась еще несколько столетий после его смерти [138].
Александр продолжал использовать почти все существовавшие персидские монетные дворы, кроме Тира и Газы [139]. Эти монетные дворы, видимо, контролировались царскими служащими, но кому они подчинялись, неизвестно [140].
Основываясь на изложенном выше, следует сделать вывод, что уже при Александре были заложены основы будущей бюрократической системы эллинистических государств.


[1] Этот вопрос попутно рассматривает немецкий историк Берве. См. H. Berνe. Das Alexanderreich auf prosopographischen Grundlage. Bd. II. München, 1926.
[2] J. Beloch. Griechische Geschichte. Bd. IV. Berlin — Leipzig, 1927, S. 290—294
[3] P. Jouguet. L'imperialisme macédonien et l'hellenisme de l'Orient, p. 126—127
[4] U. Wilcken. Griechische Geschichte. Berlin, 1962.
[5] Fr. Althelm. Alexander und Asien. Tübingen, 1953, S. 65.
[6] H. Berve. Op. cit., Bd. II, № S. 397.
[7] Arr. I, 14, 3; Diod. XVII, 4.
[8] Arr. II, 4, 1—2.
[9] Arr. I, 17, 1; Curt. III, 1, 24.
[10] Arr. I, 16, 3. Характерно, что Александр дал Каласу не македонский титул, а древнеперсидский титул «сатрап», который был известен населению уже сотни лет. С этим титулом Калас получил те полномочия, которые имел Арсит. (См.: U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 81).
[11] Arr. II, 4, 1.
[12] Там же, I, 17, 7.
[13] Arr. III, 6, 8.
[14] В 329/28 гг. до н. э. Асандр прибыл в Зариаспу вместе с Неархом во главе 3 тыс. пехотинцев и 500 всадников, большей частью, вероятно, наемников (Arr. IV, 7, 2; Curt. VII, 10, 12). После прибытия к Александру в Бактрию мы больше ничего не слышали об Асандре; то ли царь ближайшему родственнику Пармениона больше не поручал никакой службы, то ли Асандр выбыл из–за своей болезни или смерти из войска.
[15] Курций ошибочно называет Антигона сатрапом Лидии вместо Великой Фригии. Ср. Arr. I, 29, 3.
[16] Arr. I, 23, 7—8.
[17] См.: U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 85,
[18] См.: P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 21—22.
[19] Curt. III, 4, 1; ср. Arr. II, 4, 2.
[20] Η. Berνe. Op. cit., Bd. II. S. 4
[21] Curt. III, 4, 5. Правда, то, что сообщает Курций о планомерном опустошении страны Арсамом, не согласуется с Аррианом, который об этом событии умалчивает (см. Arr. II, 4, 5).
[22] Arr. II, 4, 5.
[23] Arr. II, 11, 8.
[24] Arr. II, 12, 2; ср. Η. Berνe. Op. cit., Bd, II, S. 200; Diod. XVIII, 22, 1.
[25] Ср.: Marcello Fortina. Alesandro Magno e l'ellenismo in: Nuove questioni di storia antica. Milano, 1968, p. 222.
[26] Arr. II, 4, 1; ср. Curt. III, 1, 23.
[27] Мемной. FHG. III, сто. 536 и сл.; Strabo. XVII, стр. 563.
[28] Diod. XVIII, 22, 1.
[29] P. Cloche. Op. cit., p. 26—27.
[30] Фригия Геллеспонтская (Калас); Лидия (Асандр, затем с 331 г. Менандр), Кария (царство старой Ады, затем сатрапия Асандра); Ликия (Неарх); Великая Фригия (Антигон); Каппадокия (Сибикта); Киликия (Балакр, затем Сократей).
[31] Arr. I, 17, 7; II, 13, 7; IV, 22, 3; Diod. XVIII, 22, 2.
[32] P. Cloche. Op. cit., p. 29—30.
[33] Arr. II, 13, 7; III, 6, 8; 8, 6; IV, 7, 2; 13, 4.
[34] H. Berve. Op. cit., Bd. II, S. 76.
[35] Curt. IV, 8, 9. Курций ошибается, назвав Менона Мемноном. Ср. H. Berve. Op. cit., Bd. Il, S. 514.
[36] Arr. II, 13, 7.
[37] Там же.
[38] Arr. III, 6, 8.
[39] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 35—36.
[40] Curt. IV, 1, 16.
[41] Там же, 17—23.
[42] Just. XI, 10, 8 и сл.; Diod. XVII, 46, 6, 47; ср. Liv. III, 10.
[43] Arr. III, 5, 6; Curt. IV, 8, 5.
[44] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 199—200. После ухода Александра из Египта последний был разделен на три административных района: собственно Египет (дельта и долины), ливийские границы Дельты и аравийские границы ее (т. е. район перешейка и, может быть, Синай). Ливийские границы не имели никакого отношения к Киренаике, которая не считалась владением Александра. См.: «L'Antiquité classique». Brüssel, I960, t. XXIX, 2. Pasc., p. 374—372.
[45] Наемники составляли гарнизон Дария; они иногда получали участки земли. (См. W. Tarn. Alexander the Great, p. 44).
[46] Arr. III, 5, 1-6. Ср. Curt. IV, 8, 4. Курций вместо Балакра называет родосца Эсхила.
[47] Arr. III, 5, 6; Curt. IV, 8, 5.
[48] Характерно, что тот самый Клеомен, которому Александр передал финансовое правление с целью сохранения своего положения, позднее также встал на сторону Птолемея. (См. Just. XIII, 4, III).
[49] Ф. Шахермейр, характеризуя Клеомена как чрезвычайно опытного финансиста, ростовщика, спекулянта и проныру, неправомерно полагает, что в основе его деятельности «лежали капиталистические принципы и методы» (Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 200).
[50] Arr. III, 6, 4.
[51] Там же, 5, 7.
[52] Herod. III, 82.
[53] Herod. I, 193; Slrabo, XVI, 1, 9. стр. 739.
[54] Arr. III, 16, 4.
[55] Fr. Altheim. Op. cit., S. 67.
[56] J. Kaerst. Op. cit., S. 308; Stringtellow Barr. The Will of Zeus. A history of Greece from the origins of Hellenic culture to the death of Alexander. New Jork, 1961, p. 408.
[57] Fr. Altheim. Op. cit., S. 67.
[58] U. Wilcken. Griechische Geschichte, 1962, S. 248.
[59] Arr. III, 16, 4; Diod. XVII, 64, 5; Curt. V, 2, 43.
[60] Arr. III, 16, 4.
[61] P. Cloché. Op. cit., p. 47—48.
[62] Curt. V, 2, 8—10.
[63] Там же, 11.
[64] Arr. III, 16, 9; ср. Curt. VI, 17, 2; 2, 16; Diod. XVII, 64, 4, 65.
[65] Arr. VI, 30, 2.
[66] Там же, 27, 1; Ind., 36, 8.
[67] Arr. III, 8, 5; 16, 6; 19, 2; VII, 4, 1; ср. Curt. V, 2, 8.
[68] Arr. III, 20, 3; IV, 2, 11.
[69] Arr. III, 16, 5; Diod. XVII, 64, 6.
[70] Curt. VI, 4, 25.
[71] Arr. III, 22. 1.
[72] Curt. VII, 3, 5; ср. Arr. III, 28, 1.
[73] Curt. IX, 10, 20.
[74] P. Jouguet. Op. cit., p. 94—95.
[75] Arr. IV, 17, 3; Curt. XIII, 2, 14.
[76] Arr. IV, 22, 3,
[77] Arr. IV, 22, 6; V, 8, 2.
[78] Arr. V, 8, 3.
[79] A. Robinson. Alexander the Great, 1947, p. 203.
[80] J. Kaerst. Op. cit., p. 362—363.
[81] Arr. VI, 15, 2.
[82] Arr. VI, 15, 4.
[83] Там же, V, 6, 5; 21, 2.
[84] Там же, IV, 22, 8; VI, 17, 1.
[85] Arr. IV, 28, 6; V, 8, 3; VI, 15, 4.
[86] С. И. Ковалев. Александр Македонский. Л., 1937. стр. 33—34.
[87] Xen. Cyrop. VIII, 6; Oecon, 4, 5 и сл.
[88] Arr. III, 6, 8; J. Kaerst. Op. cit., S. 260.
[89] J. Kaerst. Op. cit., S. 309.
[90] Так, наряду с сатрапом–персом Мазеем известны стратеги Апиолодор и Меней, которые командовали войсками сатрапии, а Арифен из Пидны командовал цитаделью. (Arr. III, 16; Diod. XVII, 64, 5; Curt. V, 1, 40—44). Этот же принцип встречаем в Сузиане, где Абулит — сатрап, а гетайр Мазар — фрурарх; в управлении Парфией и Гирканией, где рядом с гражданским правителем Амминасием находился Тлеполем, носивший, может быть, титул «епископа» («episcopo») или инспектора войск (Arr. III, 16, 9; III, 22, 1); в Парапамисадах, где вначале правил персидский сатрап Тирпасп, затем Оксиарт, а новая столица Александра имела правителя Никанора (Arr. IV, 22, 5). В Арии Анаксипп выполнял функции сатрапа рядом с сатрапом Сатибарзаном (Arr. III, 25, 7).
[91] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 52.
[92] Например, в Лидии Павсаний командовал крепостью в Сардах, тогда как Асандр был сатрапом (Arr. I, 17, 7); Филипп, сын Махата, управлял Пекелангисом, в то время как Никанор был сатрапом Западной Индии и Тоас, армией командовал Леоннат (Arr. VI, 22, 2—3).
[93] Arr. I, 17, 7; III, 16, 4; Curt. V, 2, 16.
[94] Arr. III. 6.
[95] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 441.
[96] См.: О. М. Зельдина. Налоги и подати в державе Александра Македонского. — «Вопросы истории СССР и всеобщей истории». Сб. студенческих научных работ. Пед. ин–т им. А. И. Герцена. Ученые записки, т. 470. Л., 1971, стр. 103—110.
[97] Curt. III, 13, 13; V, 9, 1; ср. Arr. III, 21, 4.
[98] Arr. III, 23, 7; Curt. VI, 5, 1—6.
[99] Arr. III, 29, 1; IV, 17, 3.
[100] Curt. VI, 5, 1—6.
[101] Там же, III, 6, 8.
[102] Arr. VI, 22, 2; 27, 1.
[103] Там же, VII, 4, 1.
[104] Arr. IV, 18, 3.
[105] Curt. IX, 10, 29.
[106] Arr. III, 8, 4; 21, 9—10.
[107] Curt. VI, 5, 3, 13; Arr. III, 25, 1—2.
[108] Arr. III, 25, 1—2.
[109] Curt. VI, 6, 3, 20, 25; Arr. III, 25, 5—6.
[110] Arr. III, 28, 2; Curt. VII, 3, 2; VII, 4, 33—37.
[111] Arr. III, 25, 7.
[112] Arr. III, 25, 5; IV, 18, 1, 3.
[113] Curt. IX, 8, 8—9.
[114] Arr. VI, 27, 3—4.
[115] A. R. Burn. Alexander the Great and the hellenistic Empt–ria. London, 1947, p. 234.
[116] Arr. VI, 27, 5.
[117] Там же, 30, 1—2.
[118] Там же, 27, 5.
[119] Arr. VI, 27, 5.
[120] Там же, V, 19, 6.
[121] Там же, VI, 4, 5; 15, 1.
[122] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 213.
[123] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 140.
[124] U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 230.
[125] P. Jouguet. Op. cit., p. 90.
[126] J. Kaerst. Op. cit., S. 407.
[127] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 411, 458.
[128] Институт «хилиархии», введенный Александром в последние годы его жизни, был заимствован у персов, Это было должностное лицо, которое командовало тысячью телохранителей царя царей. Возможно, Александр поручал хилиарху командование конницей гетайров или, по крайней мере, всей агемой; некоторые же историки склонны считать, что хилиарх — нечто вроде премьер–министра. в последние годы эту должность занимал Гефестион. У нас нет основании считать, что эта должность имела только военный характер. Архиграмматик — первый секретарь царя. Этот пост занимал Эвмен Кардийский, отец которого в свое время примкнул к Филиипу. Эвмен является инициатором и издателем официального журнала, где были описаны все действия царя, который стал позднее известен под названием «Царские эфемериды». Ежедневная запись царских действий была в обычае у персов, но вполне возможно, что такой же обычай существовал при македонском дворе, по крайней мере, со времени правления Филиппа. Он укоренился при эллинистических дворах. Эвмен не только вел журнал, но следил за всей перепиской даря. Позднее, при дворе Птолемея, наряду с гипомнемалографом, который ведал актами, мы находим эпистолографа, прототипом которого, вероятно, и был Эвмен.
Наряду с царской канцелярией существовала казна, охрану которой Александр поручил одному из своих друзей, знатному македонянину из Элимиотиды Гарпалу, физические несовершенства которого делали его непригодным к военной службе. Гарпал был настоящим руководителем финансов. Александр удерживал ею на этом посту, несмотря на его первую измену во время Иссы, до того дня, когда в 325 г. до н. э. он бежал из Вавилона в Грецию. Центральная касса государства размещалась вначале в Сузах, затем в Экбатанах, а потом в Вавилоне.
[129] A. Robinson. Op. cit., p. 215; Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 239
[130] Arr. I, 17, 7; III, 6, 4; Curt. IV, 8, 5.
[131] Arr. V, 29, 5; IV, 14, 2. См. О. М. Зельдина. Указ. соч., стр. 108.
[132] Arr, VII, 23, 6.
[133] См. Arist. Oec. 11, 34.
[134] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 128.
[135] В Экбатанах казна состояла из 180 тыс. талантов. (См, Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 239).
[136] U. Wilcken. Griechische Geschichte, S. 260. Профессор Гарвардского университета Ричард Фрай выступает против этого установившегося традиционного мнения, с его точки зрения Александр не ввел, да и не был в состоянии ввести единою монетную систему в своей державе. (См. Р. Фрай. Наследие Ирана, М., 1972, стр. 181—182).
[137] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 130.
[138] J. Kaerst. Op. cit., S. 406.
[139] Главный двор был в Амфиполе, второй по значению — в Вавилоне; следующие — финикийская группа (Сидон, Библ, Дамаск); Тарс и Александрия на Иссе с независимым киприйским монетным двором; Александрия Египетская. Существовали еще и многие другие дворы, включая Пеллу — македонскую столицу.
[140] W. Tarn. Op. cit. p. 130—131, N. L. Hammond. A history of Greece to 322   Oxford University Press, amen Hause. London (Glasgow, New Jork, Toronto, Melbourge, Wellington), 1959, p. 596.

§ 2. Градостроительная деятельность

Среди хозяйственно-экономических мероприятий по устройству империи Александра большое значение имело градостроительство. Для этой стороны деятельности македонский царь не нашел образца в империи Ахеменидов. Поэтому проблему урбанизации он должен был решать самостоятельно, своими непроторенными путями [141]. По этим путям позднее пошли эллинистические цари, особенно сирийские.
Во время восточных походов Александр не только разрушал непослушные города, а подчинившиеся ему укреплял и благоустраивал, но и воздвигал на важных стратегических местах и торговых путях новые.
Участь Фив - красноречивый пример безжалостного отношения к тем городам, которые пытались отстоять свою независимость. Сопротивляющийся город был срыт до основания, земля его разделена между союзниками македонян, а жители проданы в рабство [142].
Что касается малоазийских городов, то отношение к ним определялось общими принципами македонской политики в Малой Азии. Придерживаясь этих принципов, Александр возрождал те города, которые в его время утратили былое величие. Так, в Илионе, после битвы при Гранике, он украсил храм Афины и обещал поднять поселение до уровня полиса, восстановить его постройки, жителей объявить независимыми и свободными от податей, храм сделать знаменитым и учредить священные игры [143]. Смирна представляла собой лишь группу деревень, город был почти пуст. Но мезийцы просили Александра восстановить город[144]. Ионийцы возобновили свои собрания на Панионе в Микале. Клазомеиы, которые из-за страха перед персами располагались лишь на острове, обрели доверие и восстановили свои кварталы на континенте [145]. В Эритрее начались работы по строительству высокого мыса Мим аса для соединения с островом [146]. В Приене Александр построил храм Афине. Эфес-цам он предложил за свой счет восстановить храм Артемиды, сгоревший в 356 г. до н. э. в день его рождения, но при условии, что его имя будет отмечено в надписи. Эфес отказался. Но Милет добился поддержки Александра, чтобы закончить реставрацию храма Бранхидов.
Александр пытался всюду оказывать знаки внимания эллинским традициям. Города Малой Азии и архипелага, рассматривались им как союзники и входили в Коринфскую лигу. Трудность заключалась в том, чтобы примирить автономию этих маленьких государств с суверенной властью царя. У последнего не было одинакового отношения ко всем городам. Правда, все эти города даже под властью персов пользовались эллинской конституцией, поэтому не было никакого резона ее отменить. Но обычно персидские сатрапы покровительствовали олигархии и особенно тирании. Поэтому Александр был вынужден, чтобы придать своему походу антиперсидский характер, всюду восстанавливать демократию и выступать как враг тиранов. В борьбе за овладение островами тираны то свергались, то возводились в зависимости от того, на чью сторону переходили города: Александра или персов [147]. Вождей антимакедонской партии он ссылал на далекую Элефантину.
Неодинаковое отношение Александра к малоазийским городам выразилось в разной степени их зависимости от него. Многие, как Митилена, Тенедос, как будто имели даже договор с Александром [148]. Арриан, который указывает на это, не приводит никаких доказательств того, что эти договоры были основаны на равноправных началах. В наших источниках нет ни одного города, с которым бы обращались как с союзником. Существование многих так называемых автономных и свободных городов доказывало, что все остальные не были таковыми. Имела место различная степень независимости и подчинения этих городов, определить которую с достаточной достоверностью мы не в состоянии.
Самым убедительным знаком подчинения городов могло казаться наличие и содержание в них царского гарнизона. В общем, вначале Александр старался воздерживаться от того, чтобы ставить своих солдат в греческие города без стратегической необходимости (см. Митилена, Приена). Позднее, когда вспыхнут конфликты между царской властью и свободой городов, первая попытается опереться на вооруженные силы. Наконец, в последние годы жизни Александра под надзором гарнизона проходило возвращение изгнанников с Хиоса, а в момент смерти царя имелся македонский отряд на Родосе[149].
Другим признаком подчинения городов был налог - форос. В принципе облагать налогом свободную землю было нельзя. Обложению могла подвергнуться земля, которая считалась собственностью царя. Так, эдикт подтверждал, что "приенцы в налоге" пользуются автономией и свободой, но жители территории, которую царь рассматривал как собственную, платили форос [150]. Освобождены от фороса были Илион, Эритрея и повсеместно ионийские и эолийские города [151]. Но аспендийцы, наказанные Александром, от него не избавились [152].
Все свободные города на общие нужды платили σννταξῚς. Этот синтаксис свидетельствует о том, что и свободные города подчинялись воле царя и власти его сатрапов. В ежедневную жизнь городов царь старался не вмешиваться, позволяя им решать ряд своих внутренних задач. Свои решения он передавал городам через послов. Иногда города получали царские указы, которые воспринимались ими, как приказы, или, по меньшей мере, превращались в декреты конституционным путем. Видимо, царь осуществлял высший надзор за законодательством и руководством каждого города. Известно, что Хиос для проведения реформы конституции учредил номографов, но их решения должны были утверждаться самим Александром.
Так обстояло дело с городами Малой Азии, на землях которых Александру приходилось широко популяризировать демагогический лозунг освобождения греков от персидского гнета.
Выйдя за пределы Малой Азии и укрепившись в районе Средиземного моря, Александр начал политику основания новых городов. Этой политике суждено было иметь важные последствия. Ее углубили и расширили последователи Александра, особенно селевкидские цари [153]. В исторической литературе существует мнение о том, что македонский царь Филипп, будучи сам ревностным основателем городов, внушил эту страсть сыну, который свою первую "Александрию" основал во Фракии уже в 340 г. до н. э. Эту точку зрения отстаивает Хэммонд[154]. Плутарх действительно указывает, что когда Филипп отправился в поход против византийцев, 16-летний Александр остался полноправным распорядителем македонских дел и государственной печати. Он покорил во Фракии восставших медов, взял их город, изгнал оттуда жителей и, заселив его переселенцами из различных мест, назвал его своим именем - Александрополем [155]. Здесь, по существу, имело место не основание нового города, а лишь переименование старого. Поэтому это событие не может считаться началом градостроительства Александра.
Ф. Шахермейр предполагает, что Александр вынашивал мысль о градостроительстве в первые годы своего правления, но не позднее. Он считает, что первый город, который в Передней Азии носил имя Александра, находился в заливе Исса. Город был основан там, где великая персидская государственная дорога, идущая из глубины страны, подходила к морю. То, что этот город не играл такой важной исторической роли, как его египетская сестра, была, по мнению Шахермейра, связано с тем, что европейская торговля в Передней Азии не была никогда такой значительной, как европейская торговля в Египте [156]. Но предположения историка об основании Александром новых городов в Передней Азии, в частности, Александрии при Иссе - спорны и основаны на ненадежных сведениях традиции [157].
В первом ряду основанных городов следует отметить Александрию Египетскую. Об основании этого города более или менее подробно извещают все основные источники [158]. Арриан указывает, что Александр из Мемфиса поплыл вниз по реке к морю, там он избрал место, чрезвычайно подходящее для основания города, который, по его мнению, должен был здесь процветать. Он сам разметил знаками, где должны быть установлены агора и храмы, по каким местам должна проходить городская стена [159]. Арриан считает достоверным рассказ о том, что царь описал круг, по которому рассчитывал обвести город стенами, мукой, привезенной воинами в бочках. По мнению прорицателя, это предсказывало городу богатство и изобилие [160].
Плутарх пишет, что Александр захотел оставить о себе память в виде большого и многолюдного города, названного его именем. И далее рассказывается легенда о том, что Александр, выбрав приблизительно место для города, ночью увидел удивительный сон, как к нему приходит старец и показывает, где лучше 'всего построить город, - на острове Фарос. Проснувшись утром, Александр поспешил к данному острову и действительно увидел замечательнейшее место для построения задуманного города. После этого он приказал разметить место и составить план построения будущего города [161].
Некоторые новые детали приводят Курций и Диодор. Согласно известию первого, Александр хотел построить этот город на самом острове Фаросе, но он ему показался мал Для большого города. Тогда он выбрал для него место между морем и болотом, :все это пространство охватил стенами длиной в 80 стадиев и оставил там людей наблюдать за постройкой города. Как и Арриан, Курций приводит предание, правда, с другими подробностями, о том, что когда царь, по македонскому обычаю, ячменем обозначал черту будущих стен города, налетели птицы и поклевали ячмень. Прорицатели разъяснили, что этот город всегда будет убежищем многим чужеземцам и будет снабжать много земель продовольствием [162].
Что касается Диодора, то он добавляет важные подробности. Александр приказал построить город своего имени, недалеко от гавани Фарос, между озером и морем, в очень удобном месте. Он сам вымерил место и умело разделил его на кварталы. Благодаря искусному расположению улиц, удивительных по своим размерам и красоте, удобству места, выбранного для постройки, город разросся, стал многолюдным, красивым и богатым, так что впоследствии многие считали его первым в мире. Александрия выделялась размерами, обилием предметов роскоши, красотой дворца, роскошными домами и храмами [163].
Из всех этих сведений можно сделать вывод, что построенный по плану знаменитого родосского архитектора Дейнократа, на чрезвычайно удачном месте у устья Нила, город должен был стать лучшим портом Египта, хорошо защищенным от морских ветров и песка, важнейшим узлом торговых путей, ведущих из Средиземного моря далеко на восток и юг [164]. Это обстоятельство определило быстрый рост нового города и превращение его в крупнейший экономический и культурный центр древнего мира [165]. Египетский порт будет затем разделен на две части (торговый порт на западе, более обширный военный порт на востоке) плотиной, соединяющей город с островом Фарос. Канал свяжет морской порт с внутренним портом, расположенным на озере Мерестис. По другим каналам корабли из Нила попадут в Красное море. В 280 г. до н. э. будет построен знаменитый маяк.
Лишь один этот город был создан на западе: все другие, большие и малые Александрии, а также военные укрепления - на восток от Тигра в Персии, Средней Азии, Индии, на пустынных берегах Гедрозии [166].
Два города основал Александр после битвы при Гав-гамелах[167]. Одной фразой Арриан упоминает кавказскую Александрию, которая была основана тогда, когда Александр подошел к горе Кавказ [168]. В древнее время кавказскими обычно называли горы Ирана и Гиндукуш.
Согласно указанию Курция, город был основан после перевала через Кавказ у подножья горы, к которой, по древним преданиям, был прикован Прометей [169].
По сведениям Диодора, Александр построил здесь два города - Александрию Кавказскую большую и на расстоянии одного дня от нее, у пещеры Прометея, второй город, тоже Александрию [170]. Плиний старший упоминает и другие города: Картана (Гариана), Астуразия Критская, колония Кадрузия[171].
На реке Танаис была основана Александрия Танаисская [172]. Вернувшись к берегам Танаиса, Александр решил основать на реке город, обвел стенами все место, занятое лагерем. Сами воины, соревнуясь друг с другом строили город и построили его очень быстро. На 17-й день после возведения укреплений были отстроены городские дома [173].
Ряд городов Александр основал на землях Бактрии и Согдианы. Страбон говорит о 8 городах, которые македонский полководец заложил в этих местах. Юстин упоминает 12 городов [174]. Это различие немецкий историк А. Гутшмид объясняет механической ошибкой переписчика. Он высказал предположение, что вместо 8 городов Страбона у Юстина первоначально фигурировали 7 городов плюс Александрия на Танаисе, но переписчик вместо VII ошибочно написал XII. Такую ошибку графически допустить совсем не трудно [175]. Против этого предположения решительно выступил Э. Мейер, хотя серьезных возражений выдвинуть не смог. В советской науке предположение А. Гутшмида признается вполне правдоподобным [176].
Если возможно таким образом сблизить указания двух наших античных источников, то 8 названий городов и военных колоний можно указать. Из них, однако, мы имеем определенные сведения об основании Александром в пределах границ Средней Азии всего лишь 3 городов: Александрии на Оксе (т. е. Амударье), Александрии на Яксарте (Сырдарье) и Александрии в Маргиане. Курций сообщает о походе Александра через реки Ох и Оке к Маргиане, где было основано 6 крепостей - 2 к югу, 4 - к востоку от города Маргония (Мерв) - на близком расстоянии друг от друга, чтобы взаимная помощь могла быть оказана быстро [177]. Среди этих городов были Александрия и Гераклея [178]. Для этой цели к Мерву была специально отправлена Александром македонская экспедиция. Керст, однако, полностью отрицает как возможность такой экспедиции в оазис Мерв, так и строительство в этом регионе городов. С его точки зрения, поход от Амударьи туда через туркменскую пустыню был связан с такими трудностями, что не был бы обойден нашими источниками полным молчанием [179].
Такую точку зрения разделяет в советской науке Й. Н. Хлопин, который приходит к выводу, что Маргиана, окруженная пустынями, избежала греко-македонского нашествия, в первую очередь, из-за своего окраинного и захолустного положения в империи Ахеменидов [180].
Как Керст, так и Хлопин, не учитывают, однако, того обстоятельства, что бывали случаи, когда экспедиция, в которой Александр сам лично не участвовал, оказывалась вне сферы особых интересов древних авторов. Очевидно, это был тот случай, когда поход был совершен одним из полководцев Александра, а поэтому, как и в других подобных случаях, не привлек внимания историков [181].
Керст, а за ним И. Н. Хлопин считают совершенно искаженным сообщение Курция об основании в этом месте 6 городов. По мнению Керста, в этом сообщении имеются в виду те же самые основания городов, которые упоминаются у Арриана и Диодора [182]. Керст и Хлопин сомневаются даже в таком надежном источнике, как Плиний, который определенно сообщает о постройке Александрополя в Маргиане [183]. Между тем правильность этого сообщения подтвердили проведенные разведочные раскопки в 1938 г. в старом Мерве и в 1953 г. в Серахсе [184]. Раскопки обнаружили в основании этих городов слой, датируемый временами македонского завоевания, подтвердив тем самым достоверность известий античных и среднеазиатских авторов о постройке македонянами в этих местах Александрии[185]. В соседних областях были основаны: Александрия арианская в Арии, Александрия в Арахозии, Александрия-Бактры [186]. Последняя со временем стала настолько мощной, что была в состоянии около 208 г. до н. э. целых два года сопротивляться натиску Антиоха III[187]. Были на среднеазиатских землях созданы и другие города-укрепления. Ряд городов был построен в Индии. В окрестностях Базир Александр возвел ряд укрепленных пунктов, среди которых выделялся построенный Гефестионом и Пердиккой город Оробатида [188]. На том месте, где произошло сражение с Пором, Александр приказал Кратеру основать 2 города в государстве Пора, там, где можно было бы контролировать проход Гидаспа: на восточном берегу новый город был назван Никией ("город Победы") в честь недавней победы на Гидаспе, а другой на западном берегу - Букефалами ("город Коня") в память о павшем от старости и изнурения во время азиатского похода любимом коне македонского полководца[189]. Плутарх говорит, что другому новому городу Александр дал имя своей любимой собаки Периты, которую он сам вырастил [190]. Александр основал города своего имени в наиболее важных пунктах Нижнего Инда. Перейдя через Гидраот, он застал уже выстроенный город, построить который поручил Гефестиону [191]. По приказу Александра был также построен город и верфи в устье слияния реки Акесина в Инд [192]. На самом Инде Александр также укрепил город и построил другую верфь [193]. Еще один город, названный Александрией, был заложен перед походом в землю мусиканов [194]. Были созданы и другие города и укрепления, которые в большинстве своем были стерты с лица земли в период завоеваний Чандрагупты [195].
Новые города выросли на пустынных берегах Гедрозии после возвращения македонской армии из индийского похода. Среди них город, построенный Гефестионом на земле оритов [196]. По плану Александра, основанный на этом удобном месте город должен был стать большим и богатым. Имелась Александрия в устье Арбия, у ихтиофагов. Новую Александрию Александр основал в Кармании, где македонский полководец останавливался по возвращении из Индии, после драматического перехода через пустыню Гедрозии [197].
Сколько всего городов построил Александр, достоверно неизвестно. Ссылаясь на Плутарха, ему приписывают основание 70 городов. К этому свидетельству нужно относиться весьма осторожно. Здесь имеет место явное преувеличение. Возможно, что в это число включены и многочисленные опорные пункты и незначительные поселения, которые сравнительно быстро создавались, а затем бесследно исчезали. В это количество могли войти и ранее существовавшие города, которые были Александром Македонским модернизированы. Не исключена вероятность, что в раздорах и бурях последующих времен известия о многих городах были потеряны. И лишь такие города, как Герат, Кандагар, Ходжент и др., показывают с достаточной ясностью, что многие города, созданные во время восточных походов, не были эфемерными, а в трансформированном виде даже дошли до наших дней.
Впрочем, число 70 принимается лишь некоторыми из современных исследователей. Безоговорочно признает это число американский историк Робинсон [198]. Его поддерживает американский ученый Хэммонд, который, однако, добавляет, что в число городов могут войти не только те, которые Александр основал, но и те, которые он предполагал основать [199]. Мортимер Уилер, крупный специалист по истории культур древнего Востока в Америке, сомневается в утверждении Плутарха о 70 городах, но с уверенностью указывает, что "число их было велико" [200]. Преобладающее же большинство ученых не признает за достоверное указание Плутарха. В советской науке высказывается мнение, что Александр основал немногим более десятка городов[201]. В буржуазной историографии Г. Лэмб называет 13 Александрий или более [202]. В. Тарн полагал, что 16 Александрий были определенно, другие возможны [203]. А. Боннар считает возможным принять максимальное число в 16 городов [204]. В литературе приводится и число 34, хотя среди них существование многих названных городов поставлено под сомнение [205].
С какой целью была предпринята Александром политика градостроительства, политика, которая затем представляла целую эпоху в истории эллинизма? В исторической науке нет единого мнения о причинах градостроительной политики Александра. Проводилась ли эта политика по заранее намеченному плану, или она вытекала из насущных потребностей самих восточных походов? Дройзен впервые высказал мнение, что градостроительство было глубоко продуманной мерой для того, чтобы соединить воедино Запад и Восток. Благодаря новым городам, писал он, Эллада "насытилась сверхизобилием Азии", а Азия "утолила жажду греческого гения" [206]. Это мнение Дройзена в разных вариантах принималось последующими историками. Американский историк Робинсон полагает, что в основу градостроительства Александра легла его идея объединения народов, что эта идея служила политической цели - "амальгированию империи" [207]. Другой американский историк С. Барр считает, что во время своих походов Александр планировал города, которые должны были служить торговле и защищать завоеванное [208]. Французский историк Бенуа-Мешен указывает, что построенные города служили как бы золотыми застежками на широкой мантии империи и являлись административными, культурными, военными и торговыми центрами, играя роль администраторов и объединителей. От этих городов, как от двора, исходили лучи влияния, которые пропитывали постепенно если не все население, то, по крайней мере, господствующие классы. Между ними установился длительный обмен материальными изделиями, моральными концепциями и эстетическими формами [209].
Исходя из таких рассуждений, во французской историографии А. Боннар и П. Клоше, в немецкой историографии Г. Бенгтсон полагают, что при постройке городов их основатель с гениальным взором предусмотрел их будущее. В качестве доказательства ученые приводят города: египетскую Александрию, Александрию в Арии, в Арахозии и на Яксарте, которые получили высокое развитие[210]. А. Боннар, в частности, указывает, что Александрия Египетская, по замыслу Александра, построившего ее в результате гениальной интуиции, согласно требованиям зарождавшегося урбанизма, должна была стать центром греко-варварского края, послужить "мостом" между Востоком и Западом [211].
По мнению А. Робинсона, Александрия Египетская должна была стать коммерческим и административным центром бассейна Средиземноморья и вместе с тем звеном связи между Западом и Востоком [212]. Кроме того, она по существу заменила торговую деятельность Тира[213]. Ее основание было вызвано большой ролью, которую Александр придавал Средиземному морю как связующему фактору своего мирового государства. Этот город, по мнению Ф. Шахермейра, прежде всего должен был стать торговым. Поэтому Александр издал указ о том, что все перегрузки товаров из устья Нила должны совершаться здесь. Так, через Александрию предполагалось снабжать эллинов египетским зерном, а греческое вино и оливковое масло доставлять в Египет через Александрию; папирус и слоновую кость хотели здесь обменивать на изделия греческого ремесла. Тем самым эта чудесная надежная совокупность обоих торговых партнеров благодаря Александрии должна была стать плодотворной действительностью[214]. П. Клоше подчеркивает, что Александр, запланировав двойной порт, приказав соорудить плотину от берега до острова Фарос, хотел сделать Александрию не простым административным и военным пунктом, а конкурентом и наследником Пирея, Родоса и Сиракуз[215]. Александрия действительно вскоре стала большим городом, открытым рынком, на котором встречались все народы тогдашнего мира. Спустя 75 лет после смерти Александра этот город стал уже величайшим городом Востока после Карфагена и Антиохии. Там было большое население, которое, по Диодору, достигло 300 тыс. человек. Не зря тогдашние писатели считали его вторым городом после Рима[216]. Бесспорен тот факт, что блестящие успехи Александрии привели к упадку Пирея в III в. до н. э. и что основание крупного египетского порта, так способствовавшего обогащению страны Нила, очень серьезно угрожало интересам Родоса, Сиракуз и старой греческой колонии Навкратис[217]. Но действительно ли Александр хотел, чтобы его инициатива имела такие последствия? Для ответа на этот вопрос у нас нет никаких свидетельств.
По мнению других ученых (в немецкой историографии- Ф. Тегера; в английской - В. Тарна), политика градостроительства имела, главным образом, культуртрегерскую миссию. Эти города должны были, по их мнению, стать центрами греческой культуры, слияния Востока и Запада. Так, Ф. Тегер строительство новых городов Александром на Востоке связывает исключительно с желанием македонского полководца создать новые центры греческой культуры и искусства [218]. Таким образом, акцентируется его культуртрегерская роль. Александр, по М. Уилеру, разбрасывал города, словно сеятель, предпочитая пустынные, малообитаемые области Азии. Эти города, по мнению американского историка, стали не столько окраинными пунктами новой власти на обширных завоеванных территориях, сколько центрами распространения эллинистического гуманизма. Их руководящая роль сводилась к умиротворению, но не столько мерами карательными, сколько методами цивилизации [219]. Это мнение, по существу, разделяет и Тарн, который утверждает, что в Средней Азии "Александр достиг части мира, где города были почти неизвестны". Отсюда вытекает, что урбанизация этого региона имела немаловажное культурное значение. Города должны были стать центрами эллинизма на Востоке: должны были способствовать распространению греческой культуры и науки. По образному выражению Тарна, города Александра были предназначены для того, чтобы ускорить "сплавление" Европы и Азии на базе греческой культуры [220]. Однако, рассматривая этот вопрос с точки зрения своей пресловутой теории "братства народов", Тарн не учел того обстоятельства, что факты, на которых он строит свои выводы, противоречат действительности: даже из письменных источников видно, что в Средней Азии и прилегающих областях еще до восточных походов Александра было множество городов[221]. Среди них военно-административный центр Бакт-ры, Мараканда; торговые центры: Кирополь в Согде и др.[222] Археологические данные подтвердили наличие ряда поселений городского типа еще в первой половине I тыс. до н. э. во многих областях Средней Азии, например, Кюзели-Гыр в Хорезме, Гяур-Кала в Маргиане, Елькен-теке в Парфии, Шурбашат в Фергане и др. [223]. В античных источниках немало сообщений о среднеазиатских городах, которые были очагами сопротивления [224]. Все это говорит о самостоятельном пути экономического развития среднеазиатского населения, которое градостроительство Александра не воспринимало как культурную миссию. Это "культуртрегерство" не применимо не только к Средней Азии, но и к Индии. Раскопки в Мохенджо-Даро и открытие городов в долине Инда свидетельствуют о том, что городская жизнь и отлично организованная система городского устройства в долине Инда уже была известна в III тыс. до н. э.[225]. Индийские исторические предания относят возникновение такого города, как Таксила, к глубокой древности. Арриан называет Таксилу величайшим и наиболее процветающим из всех городов между Индом и Гидаспом [226].
Специалисты-индологи подчеркивают, что вторжение Александра Македонского в Пенджаб вообще не оказало продолжительного влияния на жизнь, культуру и историю Индии. Только небольшая часть ее, и притом окраинная, попала под власть завоевателей и то ненадолго. Поэтому их влияние здесь оказалось несравненно меньшим, чем в других странах Азии; показателем этого является отсутствие в индийских источниках каких-либо упоминаний о вторжении в Индию Александра.
Есть ученые (в американской историографии В. Уилер, в немецкой - У. Вилькен и Ф. Шахермейр), которые определяют основную причину градостроительства как экономическую. Так, Уилер утверждал, что покровительство торговле и оживленному сношению народов всегда было заветной мечтой Александра [227], Вилькен обращал внимание на торговую роль новых городов, особенно города, основанного на египетском берегу. Само избрание места для этого города было свидетельством того, что в данном случае исключался военный мотив. По мнению Вилькена, тот, кто хотел завоевать Египет, должен был концентрировать свои военные силы не на побережье, а в Мемфисе или около него. Локализация города на побережье имела главным образом торговую цель [228]. Построенные города и судовые верфи у южного края Пенджаба, утверждает Шахермейр, должны были в бассейне Инда управлять судоходством и вместе с тем способствовать западно-восточной торговле из Арахозии со странами Ганга [229].
Большая· группа ученых разных направлений и политической ориентации (из американской историографии - Катрлз, Хэммонд, Лэмб; немецкой - Керст; советской - Ф. Я. Коське, Кркяшарян, Г. М. Бонгард-Левин, Г. Ф. Ильин) видят в градостроительстве средство для контроля коммуникаций Александра и политики окружающих народов, для связи сельской местности с гарнизонами, барьер против кочевников. Исходя из этого подчеркивается военная цель при строительстве новых городов, которые выполняли функции опорных пунктов греко-македонских. войск.
Так, американский античник Катрлз полагает, что новый город на реке Яксарт (Сырдарья), основанный Александром, был призван служить центром операций для вторжения в Скифию и барьером против кочевников, населявших обширную страну за рекой [230]. Александрия Эсхата, по мнению Хэммонда, была основана как база для "вторжения в Скифию" [231]. Наконец, Л. Лэмб утверждает, что в Средней Азии города, окруженные степями и вооруженные гарнизонами, были основаны в качестве стратегических постов [232]. Такую же функцию выполняло и градостроительство в Индии [233]. По существу, эту же мысль еще ранее высказал Керст, который считал, что в пограничных областях города служили прежде всего военными опорными пунктами для власти Александра. Правда, он добавляет при этом, что в дальнейшем они должны были стать носителями культуры и центрами новой жизни [234]. Города в наиболее важных пунктах нижнего Инда должны были также стать центрами и бастионами системы власти, основанной на личности Александра, который с помощью этих городов надеялся связать устье Инда со всем своим остальным государством [235].
Военную цель в строительстве Александрии Маргианской подчеркивает в советской науке Ф. Я. Коське. Маргиана занимала военное стратегическое положение на пути к прежде покоренным областям Арии, Арахозии и Гиркании. Эти области играли активную роль [236].
В действительности строительство городов отвечало задачам сегодняшнего дня, военным, административным и экономическим потребностям того времени.
Прежде всего, по мере продвижения по стране в условиях постоянного и жестокого антимакедонского движения Александр вынужден был создавать опорные военные поселения с греко-македонскими гарнизонами[237]. Поэтому в первую очередь города имели военно-административное значение (исключением была Александрия Египетская, которая решала как бы двойную задачу - экономическую и стратегическую одновременно). Затем, в зависимости от обстоятельств, они решали следующие задачи.
1. Защита от возможных нападений соседей. Так, например, основанные на Гиндукуше города и соседние крепости должны были контролировать коммуникации, обеспечить связь сельской местности с гарнизонами. Как утверждает Арриан, Танаис был построен как защита от возможного нападения скифов. Этот город должен был стать для страны оплотом против набегов живущих за рекой варваров [238]. Согласно Курцию, основание крепостей в Маргиане, двух из них к югу, четырех - к востоку от этого города, на близком расстоянии друг от друга, было связано с необходимостью оказания взаимной помощи. Расположенные на высоких холмах, они должны были служить уздой для покоренных племен. Ныне, указывает Курций, забыв о своем происхождении, они служат тем, над кем когда-то господствовали[239]. Основанная новая Александрия на арабской границе должна была усилить защиту Халдеи от набегов кочевников.
2. Укрепление важнейших стратегических путей. Так, строительство Александрии Кавказской на перекрестке трех военных дорог, ведущих к востоку, к Пенджабу, как и ряда других городов на территории будущего Афганистана, объясняется важностью этой страны, где сосредоточивались важнейшие стратегические пути и располагались все вспомогательные службы македонской армии. Через эти пути шло снабжение продовольствием во время военной кампании в Индии [240]. Нужно было здесь заложить прочные основы, поселить своих людей, поставить своих управителей, потому что все эти пункты должны были служить опорой новой власти на Востоке[241].
3. Надзор за завоеванной страной. Эту функцию выполняли главным образом города, основанные в Индии. По словам Арриана, Александр превратил многие города, построенные в Индии (Оры и Массаги, Оробатида и др.), в укрепленные пункты для надзора за страной [242]. Он надеялся, что новые города, заселенные колонистами, окажут сопротивление всем попыткам нападения [243].
Вместе с этим, как указывает тот же Арриан, Александр использовал также для своих целей и уже существовавшие города, предварительно укрепив их. Так, было приказано укрепить город Патталу, где Инд делится на несколько рукавов, и построить здесь значительные судовые верфи и крупный порт. Город стал центром связи между океаном, Индией и Персией.
Пифону Александр поручил заселить отстроенные города, навести порядок среди местных, кое-где восставших индов и вернуться к нему в Патталу [244]. Выстроить в Паттале крепость поручалось Гефестиону. Одновременно с этим были посланы в близлежащую пустыню люди рыть колодцы, чтобы сделать эту землю пригодной для заселения [245]. Очевидно, в Индии Гефестион построил обычные укрепленные придорожные города вдоль пути, служившие средством надзора за этой обширной страной [246].
Все эти примеры не оставляют сомнения в том, что основанные Александром города имели в первую очередь военно-административное значение.
В соответствии с вышеуказанными задачами для основания городов выбирались места, которые с полным основанием могли служить этой цели: на берегах судоходных рек, на пересечении больших транспортных путей [247]. Об этом красноречиво говорит строительство Александрии Египетской. Знаменитый родосский архитектор Дейнократ, вызванный из Эфеса, где он восстанавливал храм Артемиды, был известен размахом и дерзостью своих конструкций [248]. После основательного обсуждения с местными знатоками было найдено лучшее место для нового города, западнее рукава Нила, недалеко от острова Фарос. Последний представлял морскую гавань, защищенную от северных и западных прибоев. Вместе с тем это была единственная на всем побережье гавань, которой не угрожали идущие с нильской дельты массы ила [249]. Учитывались здесь также и здоровый климат, и хорошее снабжение питьевой водой, и надежное положение между морем и озером Мареотис [250].
План строительства города был набросан Демократом по обычной в те времена схеме, которую ввел в V в. Гипподам из Милета: в основе лежали две широкие улицы в форме креста, обрубленного с правого угла. К ним параллельно примыкали остальные узкие улицы, так что целое состояло из прямоугольного или квадратного квартала домов.
Весь город имел форму македонской хламиды[251]. Александр сам определил важнейшие улицы города, расположение рынка и храмов [252]. На скалистом мысе, который стоял напротив восточной точки Фароса, он приказал соорудить царский дворец Локенай, где надеялся бывать иногда в будущем. Оттуда до порта на озере Меотис должна была пролегать, с севера на юг, широкая улица. Она пересекала под прямым углом Канонийскую улицу, длиною в 3 км, которая должна была перерезать город с востока на запад. Между берегом моря и Канонийской улицей должны были возвышаться храмы и общественные постройки. Сам город должен был быть разбит с запада на восток на три квартала: на западе - египетский квартал Ракотис, в центре - только греко-македонский квартал; что касается восточного, то, возможно, Александр думал его заселить сирийцами и финикийцами. В действительности, он был заселен главным образом евреями [253].
Как правило, города строились на новых местах, в ряде случаев около существовавших населенных пунктов, в которых продолжало жить и прежнее население[254]. Прежние поселения укреплялись, обносились стеной, в пределах которой закладывались новые государственные и общественные здания. Так, сама Александрия Египетская присоединилась к уже существовавшему поселению, к маленькой египетской рыбацкой деревне по имени Ракотис [255]. Александрия в Маргиане была также, вероятно, основана на месте уже существовавшего поселения [256]. Александрия Эсхата возникла на территории населенного пункта, созданного уже в первой половине IV в. до н. э. местными уструшанско-сакскими племенами[257]. В стране оритов новый город был построен возле деревни Рамбакия[258]
Силами войск, обычно по приказу Александра, строились только городские стены, а дальнейшее строительство поручалось самим колонистам [259]. Исключением может служить опять-таки Александрия Египетская. В ее строительстве участвовали много греческих строителей, техников, художников различного рода [260]. Если Дейнократ осуществлял общий план строительства, то автором городской канализации был лучший специалист по гидротехнике - Калас [261].
О том, что новые города, как правило, строились в удобных и выгодных местах, с учетом их стратегического назначения для защиты от нападения врагов, а также природных условий, которые способствовали экономическим связям с другими городами для укрепления единства всей империи, подтверждается решением трудной проблемы локализации этих древних городов. Трудность этой проблемы заключается в том, что далеко не все Александрии археологически исследованы, а те, которые подвергались такому изучению, не дали ожидаемых результатов. Лучше других исследована советскими археологами Александрия Эсхата (дальняя или крайняя), представлявшая собой чрезвычайно важный пункт на стыке важнейших местных и международных караванных дорог, на путях, уходивших через Среднюю Азию в Китай[262]. Еще 1832 г. в русской историографии было высказано мнение, что этот город находился на месте Ходжента (современный Ленинабад) [263]. Эту точку зрения два года спустя высказал Дройзен, указывая, что именно этот пункт по своему стратегическому положению, а также как узел торговых путей больше всего соответствовал планам Александра. Эта точка зрения, по существу, не поколеблена и в современной науке [264]. Специально занимающийся этим вопросом проф. Н. Н. Негматов вначале помещал Александрию Эсхату точно на цитадели города Ленинабада (Ходжента), но затем пришел к выводу, что локализовать ее надо в пределах всего современного города Ленинабада или же его ближайших восточных или западных окрестностей [265]. Простор для исследований в части подобных заключений суживается наличием реки Сырдарьи (Яксарта) к северу от Ленинабада. Поиски останков этой Александрии Эсхаты пока оказались безуспешными[266].
О локализации других городов мы знаем гораздо меньше. Так, Александрию Кавказскую Керст локализует вблизи современного Чарикара, недалеко от реки Кабул [267]. П. Клоше предполагает, что этот город находился на территории современного Баграма, в 40 км от Кабула [268]. М. Уилер утверждает, что на месте современного Баграма находилась туземная столица Ка-писа, возле или в пределах которой была основана Александрия Кавказская [269].
Александрия на Оксе (Амударье) локализуется предположительно в районе нынешнего Куляба Таджикской ССР [270]. Александрия Арийская, основанная на возвышенной местности, могла гордиться своим поистине царским положением, которое обеспечивало ей дальнейшую жизнь вплоть до сегодняшних дней под именем Герат[271]. Город Бактры, расположенный у высохшего ныне притока Окса в северной части Гиндукуша, на степных, некогда плодородных равнинах теперешнего Афганского Туркестана, в наше время представлен городком Балх [272]. В каких-нибудь 40 милях к северу от него, на другом берегу Окса, где сейчас круто поднимаются высокие холмы, возможно, была еще одна Александрия. Она была основана на месте доалекоандровской Тарматы или Тармиты. Это имя впоследствии возродилось в названии современного Термеза [273].
Другие известные нам города локализуются следующим образом: Александрия в Арахозии - у современного Кандагара; Александрия на Акесине - в окрестности Вазиробада; Александрия у устья Акесина - у Панкинада; Александрия в дельте возле Патталы - у Хайдарабада; Александрия в Кармании - у современного Галахкирда (или Гулажирда); Александрия у устья Арбия- возле Максата (Махкида) и т. д.
Указанные выше задачи учитывались и при заселении вновь построенных городов, состав населения которых нам, к сожалению, известен явно недостаточно. Так, о населении Александрии Египетской мы можем судить лишь по источникам более позднего времени. Какое было население в первое десятилетие основания этого города, нам, по существу, неизвестно. Лишь позднее состав населения становится (настолько разнородным, что принимает интернациональный характер, соединяя население трех континентов, которые обрамляли Средиземное море и империю Александра [274]. Наряду с македонянами, греками город должен был принять в большом количестве и аборигенов, если не в качестве полноправных граждан, то во всяком случае в качестве свободных поселенцев. Прежде всего это были египтяне соседних областей, а также иудеи и сирийцы, проживавшие в Египте, и другие иностранцы [275].
Более или менее точные сведения о составе населения мы имеем собственно только об Александрии Кавказской и Александрии на Танаисе (Яксарте). Курций указывает, что в Александрии Кавказской получили разрешение поселиться 7 тыс. македонских ветеранов и, кроме того, воины, уже непригодные для военной службы [276]. Эти сведения Ю. Керст считает преувеличенными [277]. Но такое значительное количество поселенцев упоминает и Диодор. Последний указывает, что в Александрии Кавказской и в другой Александрии на расстоянии одного дня пути были поселены 6 тыс. варваров и 3 тыс. из числа людей, сопровождавших войско, и тех наемников, которые пожелали здесь обосноваться [278].
В Александрии на Танаисе, согласно Арриану, Александр хотел собрать массу поселенцев [279]. Она была заселена эллинскими наемниками, теми из соседей-варваров, которые пожелали там поселиться, и теми македонскими солдатами, которые уже не годились для военной службы или считались начальством "мятежными" [280]. По Курцию, в городе поселили пленников (incolae novae urbi dati Captivi), которых Александр выкупил у их господ[281].
По Диодору и Курцию следует, что в восточных областях, особенно в Бактрии и Согдиане, было поселено большое число эллинских наемников [282]. Так, Александрия Зсхата в Согдиане (Ходжент) была населена отрядом греческих наемников, освобожденными от службы македонскими ветеранами и всеми местными жителями, которые пожелали там поселиться. Таким образом, население города было смешанным; оно одновременно включало и македонских ветеранов, и греческих наемников, и туземцев.
Арриан оставил нам некоторые сведения и о населении других городов. Так, в Александрию, основанную на земле парапамисадов, было переселено некоторое число окрестных жителей, а также солдаты, которые уже не годились для военной службы [283].
В городах, построенных в Индии (город Аригей, города у Акесина и Паллаконы и др.), Александр поселил окрестных жителей по желанию, а также солдат и наемников, которые по старости или болезни не могли быть использованы для военной службы [284].
Таким образом, население вновь построенных городов было довольно пестрым. Оно состояло из македонских, греческих и местных элементов. Обычно это были ветераны, уже непригодные к активному несению службы, мятежные солдаты, греческие наемники и местные элементы, собранные с окружающей территории. В городах Средней Азии Александр оставлял особенно много людей, недовольных его политикой. Для выявления недовольных проверялись письма, посланные воинами на родину. Ненадежные люди расселялись обычно в самых отдаленных колониях [285].
Если александровская традиция обычно говорит о добровольном переселении людей в города, то антиалександровская традиция подчеркивает насильственное переселение, указывает на то, что в городах оставлялись "мятежные" солдаты.
Вероятно, заселение городов было не только добровольным, но и принудительным. Чаще всего этой мере подвергались греческие наемники, затем некоторые македоняне, которые уже больше не были пригодны к военной службе или же были включены после заговора Фи-лоты в отряд штрафников. Теперь они были сосланы в далекую Азию без надежды возвратиться домой. Они стали, в сущности, изгнанниками. Это произошло против их воли, и если даже царь спрашивал их согласия, то это не было настоящей добровольностью, а было мерой вынужденной. Теперь они должны, были жить среди совершенно чужих людей, в не менее чужой стране, в трудных климатических условиях, не понимая причин своей сложной судьбы.
По мнению Ф. Шахермейра, все это произошло потому, что жил один человек, достигший сверхчеловеческого и осмеливающийся на сверхчеловеческое, чувствующий себя бошм и думающий превзойти всех героев [286].
О там, что принудительные переселенцы были недовольны своим положением, свидетельствуют следующие факты. Когда в 325 г. до н. э. до греческих поселенцев Бактрии и Согдианы дошло обманчивое известие о смерти Александра, тотчас восстали 3 тыс. самых недовольных, захватили Бактрию и стремились с оружием в руках добиться возвращения на родину. Диодор указывает, что эллины-поселенцы в Бактрии и Согдиане, уже давно с трудом терпевшие житье среди варваров, теперь, когда до них дошел слух, что Александр опасно ранен в борьбе с маллами и оксидраками или даже убит, восстали. Они перенесли много трудов, чтобы вернуться домой [287]. Добивались они возвращения и после этого события, о чем свидетельствует указание Диодора, что после смерти Александра они стремились осуществить свое намерение и что были перебиты македонянами 23 тыс. колонистов [288]. Об этом мятеже греков свидетельствует и Курций. Когда Александр боролся в Индии, греческие солдаты убили нескольких влиятельных лиц из своей среды, стали пускать в ход оружие, захватили считавшуюся в безопасности и поэтому плохо охранявшуюся крепость Бактры. Вожаком их был Афинодор, присвоивший себе имя царя не столько ради ' власти, сколько чтобы вернуться на родину[289]. Хотя Афинодор был убит своим соперником неким Бикином, но и последний имел цель вернуться на родину, в Грецию, что он и осуществил вместе с другими, покинувшими колонию, предоставленную им царем [290]. Таким образом, спокойствие этого региона полностью не было восстановлено. Когда в 323 г. до н. э. Александр действительно умер, то среди поселенцев имелись восставшие, которые были готовы продолжать борьбу за возвращение домой [291].
Источники, к сожалению, не дают возможности подробно проследить соразмерность отдельных этнических групп городского населения в первые годы градостроительной политики Александра.
В речи Кена, произнесенной в Индии, указывается, что в основанных Александром городах были поселены эллины [292]. В Бактрии греков было так много, что когда они восстали после смерти Александра, то смогли создать армию в 20 тыс. пехотинцев и 3 тыс. всадников [293]. Это дало возможность французскому историку П. Жуге с определенностью говорить о бесспорном греческом характере заселения новых городов [294]. Но приведенные выше примеры достаточно ясно говорят о том, что наряду с греками поселенцами были македоняне, наемники различных мест и местные жители. Последние должны были срастаться с македонскими и эллинскими поселенцами, объединяться с ними интересами общего местожительства, городской жизнью. Керст с уверенностью утверждает, что заселение новых городов находилось в связи с "политикой смешения" Александра и было предназначено, в основном, для того, чтобы служить эффективным средством этой политики [295]. Конечно, при такой пестроте населения частые смешения греко-македонских элементов с местными были неизбежны, в результате чего возникло много брачных союзов. Такие браки, естественно, могли облегчить политику объединения, слияния и смешения народов, к которой стремился Александр. Последний, согласно Тарну, имел в виду в дальнейшем прислать новых жителей, и более всего европейских женщин, чтобы покончить с риском, что города станут совершенно азиатскими [296]. Американский ученый Гарольд Лэмб утверждает, что существовал суровый и тщательно продуманный план заселения новых городов [297]. Однако у нас нет достаточных доказательств, убедительно подтверждающих мнение о том, что у македонского завоевателя имелась строго продуманная программа слияния и смешения народов. Лишь Диодор приводит эту программу, намеченную в царских инструкциях, которые Пердикка зачитал македонянам после смерти царя. Они содержали план будущего. По этому плану, Александр предполагал "объединение многих городов в один, перемещение людей из Азии в Европу и обратно, чтобы объединить два великих континента браками и союзами, и чтобы жили они в согласии, дружбе и родстве" [298].
Если мы знаем не много о составе городского населения, то не больше мы знаем о внутреннем устройстве этих городов. До нас не дошла ни одна их конституция. Нам неизвестно, одинаковыми ли правами пользовались там жители различного происхождения или нет. Можно с большой долей вероятности предположить, что в городах не было социальной гармонии. В них происходила острая социальная и политическая борьба. Она, видимо, определялась тем, что разные слои городского населения пользовались не одинаковыми правами. Об этом хотя бы может свидетельствовать тот факт, что местное население не принадлежало к числу граждан нового полиса, а граждане составлялись исключительно из греков и македонян [299]. Македонян было меньшее количество. Основой оставались греческие наемники. По мнению американского историка Робинсона, они своим образом жизни внушали варварам необходимость и превосходство греческой культуры [300]. Но даже среди самих греков не было равенства. В их среде имели место частые распри. На это указывает Курций, когда рассматривает греческое восстание в Бактрах[301]. Тогда рядовые греки убили несколько влиятельных лиц из своей среды и побудили варваров присоединиться к мятежу.
Большинство из того, что мы знаем о городах Александра, относится к Александрии Египетской. Она была основана на царской земле и состояла из греческой корпорации и, вероятно, других корпораций - фракийцев, персов и др.; каждая имела определенные автономные права. Возможно, македоняне были в несколько привилегированном положении. Греческая корпорация имела наибольшее значение; греки были "горожане$1 - александрийцы. Конституционный закон, данный Александром, создал официальных служащих греческого типа и установил их обязанности. Их власть распространялась на весь город. Тарн полагает, что там не было ни consilium'a, ни ассамблеи (собрания), но существовали автономные суды, которые независимо от царя учреждали частные законы, сформулированные "городским законом" и царским предписанием. Первый базировался или был взят из кодекса какого-нибудь ведущего греческого города и мог быть выработан специальной комиссией [302]. Характерно, что все обитатели были практически подчинены не только царскому предписанию, широко базирующемуся на греческих представлениях, но также и "городскому закону", который в (принципе был персональным законом греческих "горожан". Таким образом, развивался местный закон, охватывающий весь город. И, возможно, Александр намеренно хотел использовать греческий закон, как и политические права, как одну из мер объединения смешанного городского населения.
Таким образом, Александрию Египетскую Александр организовал как греческий полис с одновременным поселением местных жителей, не давая им, однако, греческого "гражданского права [303]. По поводу этой Александрии Ф. Шахермейр указывает, что новая Эллада высадилась у ворот дельты, открыла Египту ойкумену и подчинила себе ее богатства [304]. С точки зрения автора, Александрия Египетская должна была стать представительным рассадником греческой полисной (городской системы, со всей ее богатой культурой и ее цивилизаторскими достижениями [305]. Выяснилось нечто новое, пишет Ф. Шахермейр, чего не было ни в Персии, ни в Мидии, ни в Гиркании и ни в Парфии, - греческий полис должен был играть свою роль зародышевой клетки, будущей государственной цивилизации (курсив мой. - А. Ш.) не только на переднем Востоке, но и в Иране. Таким образом, полисная цивилизация предусматривалась и по отношению к иранцам. Она должна была произойти из мест, населенных воинами-ветеранами, и распространяться среди местных жителей [306].
Несколько иное мнение высказывает американский историк Г. Лэмб [307]. Он выступает против мнения тех историков, которые указывают, что Александр устанавливал греческую систему в Азии. Его новую империю он называет македоно-персидской. С точки зрения Г. Лэмба, Александр, стремясь заселить новые города по новому образцу, никогда не забывал своего раннего опыта с неподатливыми и богатыми городами собственной Греции. Он хотел устроить азиатские Афины на этих плодородных землях, но он не хотел делать дубликат подлинной Пеллы или Афин, или особенно Спарты [308].
Немецкий историк Вилькен считает, что основанные Александром города в Египте, Восточном Иране и Индии назывались полисами [309]. Все источники, как правило, построенные Александром города называют термином "полис" или "urbs". Но, видимо, в них вкладывался смысл, не идентичный с понятием города-государства классической Греции [310]. Кроме того, Арриан в одном случае, когда речь идет о поручении Гефестиону в Патталах выстроить крепость, вместо слова "полис" употребляет термин "α῎κρα", т. е. именно крепость, а не город[311]. Курций же в трех случаях вместо "urbs" употребляет слово "oppidum", т. е. военное укрепление. В первом случае он говорит о крепостях, построенных в Маргиане[312]; в остальных двух - когда речь идет о построении городов в Индии [313].
Положение новообразованных городов было различно. Некоторые города называли себя городами-государствами, а другие были военными колониями, которые управлялись согласно конституции, которую получили от Александра [314].
Возможно, что одним из различий между городами и военной колонией было то, что город был абсолютным владельцем земли, в то время как участок земли колонии оставался царским. Царь сохранял право конфискации.
Мы не можем утвердительно сказать, намеревался ли Александр дать городам автономные греческие права, которые они действительно получили позднее [315]. Многие города были, вероятно, не автономными греческими городами, а городами смешанного типа. Можно согласиться с П. Жуге, который полагает, что перед царской властью не могло быть и речи об их независимости. Александр был слишком ревнив к своей власти, чтобы пожертвовать тем могуществом, которое отдавали в руки монарха азиатские традиции, и он, конечно, не отказался бы от всех царских владений, которые непосредственно находились под его властью [316]. Царская власть была представлена правителем - образцом, (ἓπί τἧς πόλεως и στρατήγός τἣς πόλεως), который позднее встретился в Александрии и других местах. Арриан называет гиппарха Александрии Кавказской; когда этот гиппарх был смещен, городом стал управлять Никанор.
Известно, что большое число образованных городов получило греческие институты (советы, собрания городских чиновников). Кроме Александрии Египетской, муниципальные институты греческого типа имели города Александрия в Арии, Арохозии, Маргиане и Согдиане [317]. Тем не менее эти города существенно отличались от старых городов Эллады. В отличие от последних, которые считались суверенными государствами, они подчинялись власти правителя, которого назначал царь[318]. Ему они платили налоги. Во многих городах стояли македонские гарнизоны. Их автономия, постоянно отменяемая, ограничивалась управлением местными делами. Кто избирался на общественные должности и кто допускался к участию в народном собрании, остается неизвестным.
На жизнь и своеобразие новых городов не мог не иметь влияния и внешний фактор. Эти города находились в сложном окружении в большинстве своем. первобытной периферии племенного мира, а также местных, враждебно настроенных обществ [319]. Стремление Александра установить взаимодействие городов с этими силами далеко не всегда достигало цели. Нередки были (случаи военного нападения на эти города. Сам Арриан вынужден был признать, говоря об Александрии на Танаисе (Яксарте), что варвары, жившие. по соседству с рекой, захватили и перебили гарнизоны македонских солдат, стоявших по их городам [320]. Вследствие антимакедонской борьбы многие города (были разрушены и сожжены. Такую участь испытали из наиболее значительных македонских центров Александрия Маргианекая и Александрия в Нисейе на территории Северной Парфии[321]. Основанные македонянами в областях Парфиены и Маргианы города-крепости, как показывают археологические данные, были уничтожены вскоре после отхода основной армии завоевателя [322].
Более тщательное археологическое исследование городов, несомненно, расширит круг наших представлений относительно ряда еще мало исследованных проблем политики градостроительства Александра. Только археология может ответить на вопрос о преемственности, т. е. показать, что было на месте городов до их строительства и как они продолжали свое развитие в эллинистических государствах. Только археология может выяснить планировку, архитектурные формы, общие и различные черты отдельных городов. Только археология уточнит и углубит наши познания об имущественной дифференциации, социальном строе и экономическом развитии городов, об их связях с варварской хорой.


[141] Еще Исократ советовал Филиппу II построить города в Азии и поселить там бездомных купцов (Isocr. Phil. § 106), а также тех, кто лишен ежедневного пропитания (§§ 120—121). Но отец Александра не осуществил этого пожелания Исократа.
[142] Arr. I, 9, 9. Так Александр действовал и позднее. Вовремя его пребывания в Индии у реки Хой, где он был ранен при взятии первого города, попавшего ему на пути, куда скрылись беглецы, он приказал срыть город и так же поступать с другими, которые не будут сдаваться добровольно (Arr. IV, 2, 2—3).
[143] Strabo, XIII, 1, 26—27, стр. 594.
[144] Plin. Sec. V, 3; Paus. VII, 5, 2.
[145] Paus. VII, 3, 5.
[146] Там же, II, 1—5.
[147] P. Jouguet. Op. cit., p. 101—102.
[148] Arr. II, 1, 4; 2, 2.
[149] Diod. XVIII, 1.
[150] Там же, IX, 1.
[151] Diod. X, 37.
[152] Arr. II, 26, 2; 27, 3.
[153] См.: А. Ранович. Александр Македонский и греческие города Малой Азии. — «Вопросы истории», 1947, № 4, стр. 63; W. Tarn. Alexander the Great. Vol. I, p. 133.
[154] См.: N. L. Hammond. A history of Greece to 322   Oxford University Press; amen House. London (Glasgow, New Jork, Toronto, Melbourge, Wellington), 1959, p. 596,
[155] Plut. Alex. 9.
[156] Fr. Schachermeyr. Alexander der Grosse, S. 201.
[157] См.: U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 108.
[158] К сожалению, археологические данные не дают нам столь ощутимых результатов, которые получены при раскопках Олинфа, Делоса, Приены, Помпеи или Остии (см. Антонио Гарсио–и-Бельидо. Социальные проблемы урбанизации в античном Средиземноморье. М., «Наука», 1970, стр. 9—10).
[159] Arr. III, 1, 4—5.
[160] Arr. III, 2, 1—2.
[161] Plut. Alex. 26.
[162] Curt. IV, 8, 1—2, 6.
[163] Diod. XVII, 52.
[164] См.: С. И. Ковалев. Александр Македонский. Л., 1937, стр. 54.
[165] К. Маркс и Ф. Энгельс в «Международных обзорах» (обзор первый), сравнивая города в разные исторические эпохи, для древнейшей эпохи выделяли три важнейших города, среди них — и Александрию. То, что в древности представляли Тир, Карфаген и Александрия, в средние века Генуя, Венеция, чем до сих пор были Лондон и Ливерпуль, — центрами мировой торговли, — этим становятся теперь Нью–Йорк и Сан–Франциско, — отмечали основоположника марксизма. (Соч., т. 7, стр. 232).
[166] См. История таджикского народа, т. 1, М., 1963, стр. 272.
[167] A. Robinson. Alexander the Great, p. 130.
[168] Arr. III, 28, 4; ср. V, 1, 5.
[169] Curt. VII, 3, 19, 22.
[170] Diod. XVII, 83, 1.
[171] Plin. Η. Ν., VI, 61.
[172] Arr. IV, 1, 3; 3, 6; 4, 1; ср. Plin. VI, 43; Ptol. I, 11, 7.
[173] Курций (VII, 6, 25, 26) и Юстин (XII, 5) указывают срок в 17 дней, Арриан (IV, 4, 1)—20 дней.
[174] Strabo, XI, 11, 4, стр. 517; Just. XII, 5, 13; ср. Arr. IV, 16, 3.
[175] A. Gutschmid. Geschichte Irans und seiner Nausariänder von Alexander dem Grosse bis zum Untergang der Arsaciden. Tübingen, 1888.
[176] История таджикского народа, т. 1, M., 1963, стр. 272—273.
[177] Curt. VII, 10, 15.
[178] Plin Η. Ν., VI, 16, 18.
[179] J. Kaerst. Op. cit., S. 346.
[180] См. И. Н. Хлопин. Александр Македонский в Маргиане. — Сб. «Античность и современность». М., «Наука», 1972, стр. 190.
[181] См.: W. Tarn. Alexander the Great, vol. II, 1948; Ф. Я. Коське. Племена Северной Парфии в борьбе с македон ским завоеванием. —ВДИ, 1962, .№ 1, стр. 123.
[182] Ср. у Диодора указатель содержания кн. XVII, 8 с Curt. VII, 10, 16. Переход Окса упоминается в этой связи в точности, как у Арриана (IV, 15, 7). Рассказ о завоевании замка Аримаза входит у Курция в общую, в основном, с Аррианом традицию (ср. Curt. III, 1, 1, сл. и Arr. IV, 16).
[183] Plin. Ν. Η. VI, 47. Большинство советских ученых не отрицает сведений этого источника. См.: М. Е. Массой. Новые данные по древней истории Мерва. — ВДИ, 1951, № 4, стр. 95; История Туркменской ССР, т. I, кп. 1. Ашхабад, 1957, стр. 73; 3. И. Уеманова. Эрк–Кала. — Тр. ЮТАКЭ, т. XII, Ашхабад, 1963, стр. 85—87; она же. Новые данные к археологической стратиграфии Эрк–Калы. — Тр. ЮТАКЭ, т. XIV. Ашхабад, 1969, стр. 47; Р. М. Рахманова. Средняя Азия V–IV вв. до н. э. и походы Александра Македонского. Автореф. канд. дис. Л., 1964, стр. 21 и другие работы.
[184] См.: Б. Б. Пиотровский. Разведочные раскопки на Гяур–Кале в старом Мерве. — Материалы ЮТАКЭ, I, стр. 36; А. Марушенко. Старый Серахс, стр. 198—199.
[185] Ф. Я. Коське. Указ. соч., стр. 124.
[186] В. Бактриане, где Зариаспа стала Бактрой, по утверждению Птолемея, основаны 3 Александрии (см. Ptol. VI, 12, 6; Curt. VIII, 23, 14).
[187] М. Уилер. Указ. соч., стр. 51.
[188] Arr. VI, 28, 4.
[189] Arr. V, 19, 4; Curt. IX, 1, 6; 3, 23; Diod. XVII, 95; Plut. Alex. 61.
[190] Plut. Alex. 61.
[191] Arr. V, 29 2_3.
[192] Arr. VI, 15, 2; Steph. Bys. S. V. Ἀλεζάνδρεἱα, 5.
[193] Arr. VI, 15, 4; Steph. Bys. S. V. Ἀλεζάνδρεἱα, 14.
[194] Curt. IX, 8, 8.
[195] W. Tarn. Alexander the Great, vol. II, 1948, p. 237.
[196] Arr. VI, 21, 5. Основание города Александрии в этой области упоминается Диодором (XVII, 104, 8; ср. Curt. IX, 10, 7; Plin. H. N. VI, 97).
[197] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 99—100.
[198] A. Robinson. Alexander the Great, p. 218.
[199] N. L. Hammond. Op. cit., p. 639.
[200] Мортимер Уилер. Пламя над Персеполем, стр. 45.
[201] См.: История таджикского народа, т. 1. М., 1963, стр. 272; ср. «Всемирная история», т. II. М, 1956, стр. 222—223.
[202] Harold Lamb. Alexander of Macedon. Garden city, New Jork, 1950, p. 132.
[203] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 133; vol II, p. 234.
[204] А. Боннар. Указ. соч., стр. 171.
[205] См.: Dr. Tscherikower. Die hellenistischen Stadtegrundung. Leipzig, 1927, S. 145—146; P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 118.
[206] И. Г. Дройзен. История эллинизма, т. 1, стр. 376 и сл.
[207] C. A. Robinson. Alexander the Great. New Jork, 1947, p. 218.
[208] Stringfellow Barr. The Will of Zeus. A history of Greece from the origins of Hellenic culture to the death of Alexander J. B. Lippincott Campany Philadelphia and New Jork, 1961, p. 417.
[209] Benoist–Mechin. Alexandre le Grand on la Réve depasse Ciairfontaine, Lauzanne, 1964, p. 188.
[210] H. Bengtsοn. Griechische Geschichte von den Anfangen bis in die Römische Kaiserzeit. München, I960, S. 351—352.
[211] См.: А. Боннар. Указ. соч., стр. 167—168.
[212] A. Robinson. Указ. соч., стр. 111.
[213] После разрушения Тира Александрия Египетская должна была стать центром средиземноморской торговли, тем более, что она могла легко иметь связь с Египтом по канонийскому рукаву. Это имело также большое значение для Красного моря и всего Востока (см. Collection Genies et Prealites Alexandre le Grand, ί962, p. 84—85).
[214] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 202.
[215] P. Cloche. Op. cit., p. 39.
[216] См. В. Уилер. Александр Великий. СПб, 1899, стр. 107. В конце эпохи Птолемеев Александрия растянулась более чем на 5 км и имела в окружности 18 км. Ее общая площадь была, таким образом, примерно такой же, как и Рима. См. Антонио Гарсиа–и-Бельидо. Социальные проблемы урбанизма в античном Средиземноморье. М., 1970, стр. 9—10.
[217] До Александра город Навкратис посредничал в торговле между Египтом и Эгейским морем. Но теперь, когда Александр дал стране морскую гавань, которая имела большую экспортную способность и могла выгодно использовать огромные богатства страны, был положен конец длительной изоляции Египта. См.: U. Wilcken. Op. cit., S. 109.
[218] Fr. Taeger. Das Altertum, S. 411; cp,: U. Wilcken. Op. cit., S. 261.
[219] М. Уилер. Указ. соч., стр. 45, 88.
[220] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 134.
[221] См. В. А. Лавров. Градостроительная культура Средней Азии. М., 1950, стр. 16—20.
[222] Греки, вступившие в пределы Зеравшанской долины, признали, что уже тогда Самарканд был цветущим городским поселением, имел цитадель, особую внешнюю стену протяжением около 10,5 км. Город был расположен возле крупной реки Политимет (совр. Зеравшан), орошавшей долину. Сохранилась легенда о том, что когда Александр осмотрел Самарканд, он воскликнул: «Все, что я слышал о красотах города — все правда, за исключением того, что он более прекрасен, чем я мог представить себе». См.: Ю. Н. Алескеров. Самарканд. Ташкент, «Узбекистан». 1967, стр.9, 24; И. В. Пьянков. Мараканда. — ВДИ, 1970, №1, стр. 43; он же. Город Средней Азии ахеменидского времени по данным античных авторов. — В кн. «Древний Восток. Города и торговля». Ереван, 1973, стр. 127—130.
[223] См.: История таджикского народа, т. 1, М., 1963, стр. 273; Р. М. Рахманова. Средняя Азия V–IV вв. до н. э. и поход А. Македонского (автореф. канд. дис.). Л., 1964, стр. 9.
[224] См. Б. А. Литвинский. Древний среднеазиатский город (местные традиции и иноземные модели). — В кн. «Древний Восток. Города и торговля (III–I тыс. до н. э.)». Ереван, 1973, стр. 112.
[225] См. Д. Касамби. Культура и цивилизация древней Индии. М., «Прогресс», 1968, стр. 64.
[226] См. Г. Ф. Ильин. Древний индийский город Таксила. М., Изд–во вост. лит–ры, 1958, стр. 6—7.
[227] В. Уилер. Александр Великий, стр. 107.
[228] U. Wilcken. Op. cit., S. 108.
[229] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 376.
[230] A. J. Cutrules. Op. cit., p. 226.
[231] N. L. Hammοnd. Op. cit., p. 628.
[232] H. Lamb. Op. cit., p. 256.
[233] H. Lamb. Op. cit., p. 302.
[234] J. Kaerst. Op. cit., S. 342.
[235] Там же, стр. 369—370.
[236] Ф. Я. Коське. Указ. соч., стр. 123; ср. М. М. Дьяконов. Очерк истории древнего Ирана. М., 1961, стр. 159.
[237] Там же, сгр. 120.
[238] Arr. IV, 1, 3.
[239] Curt. VII, 11, 16—17.
[240] Collection Genies et Prealités. Alexandre le Grand. Hachette, 1962, p. 198—199.
[241] С. И. Ковалев. Александр Македонский. Л., 1937, стр. 78.
[242] Arr. IV, 28, 4.
[243] Curt. Χ, 2, 8.
[244] Arr. VI, 17, 4.
[245] Там же, 18, 1.
[246] Ф. Я. Коське. Указ. соч., стр. 302.
[247] W. Tarn. Alexander the Great, p. 133—134.
[248] Collection Genies…, p. 83—84.
[249] U. Wilcken. Op. cit., S. 108.
[250] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 202.
[251] Collection Genies…, p. 83—84.
[252] U. Wilcken. Op. cit., S. 109; Fr. Schachermeyr. ct., S. 202.
[253] Collection Genies…, p. 83—84.
[254] U. Wilcken. Op. cit., S. 243.
[255] Там же, стр. 110.
[256] История таджикского народа, т. 1. М., 1963, стр. 173.
[257] Н. Н. Негматов в своей докторской диссертации «Ходжент и Уструшана в древности и средневековье» (М., 1968, рукопись) отрицает основание Александром Македонским Александрии Эсхаты по той причине, что этот населенный пункт существовал до греко–македонских походов (стр. 57). Но использование существовавших поселений и уже обжитых мест для новых городов широко практиковалось македонским полководцем, охотно дававшим этим новым городам свое имя.
[258] Arr. VI, 21, 5.
[259] U. Wilcken. Op. cit., S. 243.
[260] Там же, стр. 110.
[261] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 203.
[262] История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в. Изд–во ЛГУ, 1958, стр. 25.
Александрией дальней или крайней она называлась только потому, что Александр признал персидскую границу вдоль Сырдарьи границей своих завоеваний на северо–востоке. Хронологически же самая дальняя Александрия заложена в 326 г. до н. э., когда Александр на последней стадии своего похода перевалил Гиндукуш и проник в глубину Пенджаба (см. М. Уилер. Указ. соч., стр. 45).
[263] См.: А. Левши и. Описание Киргиз–Казачьих или Киргиз–Кайсацких орд и степей, ч. I. СПб, 1832, стр. 244.
[264] История таджикского народа, т. 1, стр. 256. Исключением является мнение американского историка Л. Каммингса, находящееся в явном противоречии с данными источников. Он считает, что Александр просто переименовал Кирополь в Александрию Эсхату. Единственный аргумент, который историк выдвигает при этом, заключается в том, что военные цели, которые стояли перед основателем Кирополя и основателем Александрии, якобы были одинаковы, и этим целям соответствовало стратегическое положение местности современного Ходжента–Ленинабада. (См. L. Cummings. Alexander ihe Great, p. 286—288).
[265] Н. Н. Негматов. Ходжент и Уструшана в древности и средневековье. Автореф. докт. дис. М., 1968, стр. 9.
[266] См. Б. А. Литвинский, Н. О. Турсунов. Ленинабадский картер и луврская ваза Сосибия. — ВДИ, 1971, № 3, стр. 92.
[267] Kaerst. Op. cit., S. 339—340.
[268] P. Cloche. Alexandre le Grand, p. 68.
[269] М. Уилер. Указ. соч., стр. 64. Историк при этом оговаривается, что у нас пока нет точных сведений о том, что город стоял на месте Каписа, равно как нет определенных указаний на то, что он там не стоял.
[270] Б. Гафуров. История таджикского народа, т. 1. М., 1949, стр. 62.
[271] J. Kaerst. Op. cit., S. 332; Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 257.
[272] В. В. Григорьев. Поход Александра Великого в Западный Туркестан. — ЖМНП, ч. 217, сентябрь — октябрь, 1881, стр. 39.
[273] М. Уилер. Указ. соч., стр. 51.
[274] Collection Genies…, p. 83—84.
[275] U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 110; Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 203. Испанский историк Антонио Гарсиа–и-Бельидо, специально занимающийся проблемой урбанизма в античном Средиземноморье, указывает, что в Александрии Египетской жили представители всех рас — прежде всего греки и евреи, затем эфиопы, индийцы, китайцы, негры, германцы, и, естественно, египтяне. В двух из пяти кварталов города жили евреи. Большое предместье Ракотис (к западу от города), плотно заселенное мелкими торговцами и ремесленниками, в непосредственной близости от порта Киботос, населяли евреи. Еврейское население к началу II в. до н. э. находилось также на востоке города в квартале Регия. (См. Антонио Гарсиа–и-Бельидо. Указ. соч., стр. 10).
[276] Curt. VII, 3, 23.
[277] J. Kaerst. Op. cit., S. 342.
[278] Diod. XVII, 83, 2.
[279] Arr. IV, 1, 4.
[280] Arr. IV, 4, 1; Just. XII, 5, 12.
[281] Curt. VI, 7, 27.
[282] Diod. XVII, 99, 5; Curt. IX, 7, 1 и сл.; ср. Paus. I, 25, 5; VIII, 52, 5.
[283] Arr. IV, 22, 5.
[284] Arr. IV, 24, 7; V, 29, 3; VII, 21, 7; cp. Diod. XVII, 102, 4; Curt. IX, 8, 8.
[285] Just. XII, 5, 8; ср. Diod. XVII, 80, 4; Curt. VII, 2, 35—38.
[286] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 291.
[287] Diod. XVII, 99, 5-6.
[288] Diod. XVII, 99, 5-6.
[289] Curt. IX, 7, 1-2.
[290] Там же, 7, 11.
[291] Diod. XVIII, 7, Г. А. Кошеленко считает, что события 325 и 323 гг. до н. э. представляют собой два этапа одного и того же движения среди греческих колонистов. См. Г. А. Кошеленко. Восстание греков в Бактрии и Согдиане 323 г. до н. э. и некоторые аспекты греческой политической мысли IV в. до н. э. — ВДИ, 1972, № 1, стр. 60.
[292] Arr. V, 27, 5.
[293] См.: P. Jouguet. Op. cit., p. 124—126.
[294] Там же, стр. 104. Вилькен также указывает, что в основанных городах в качестве колонистов были поселены прежде всего греческие воины, многие тысячи которых оставались в этих новых городах; македоняне оседали в незначительном числе, вероятно, больше всего ветераны. (U. Wilcken. Op. cit., S. 243).
[295] J. Kaerst. Op. cit., S. 342.
[296] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 134.
[297] H. Lamb. Alexander of Macedon. New–Jork, 1950, p. 256.
[298] Diod. XVIII, 4, 4.
[299] U. Wilcken. Op. cit., S. 243; ср. Р. Фрай. Наследие Ирана, стр. 183.
[300] A. Robinson. Op. cit., p. 218.
[301] Curt. IX, 7, 1—11.
[302] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 135.
[303] U. Wilcken. Op. cit., S. 110.
[304] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 204.
[305] Там же, стр. 202.
[306] Там же, стр. 258.
[307] H. Lamb. Op. cit., p. 241.
[308] H. Lamb. Op. cit., p. 257.
[309] U. Wilcken. Op. cit., S. 110.
[310] А. Даватур полагает, что военные города представляли собой «правильно организованные греческие полисы». (См. А. Даватур. Политики и полития Аристотеля. M. — Л., 1965, стр. 34). Г. А. Кошеленко, наоборот, считает, что в этих городах вообще не было полисного устройства. Была единоличная власть поставленных Александром гипархов, ответственных только перед ним и сменяемых только им. Именно это положение ущемляло интересы греков, которые в городах вместо полисного самоуправления получали единоличную власть, вместо господства над покоренным местным населением оказывались вместе с ним в одном городе. Это приводило к разным столкновениям. Г. А. Кошеленко ищет причины восстания в Бактрии и Согдиане в страстном желании греков найти в Азии греческий образ жизни, в стремлении быть гражданами полиса, членами полисного коллектива (Г. А. Кошеленко. Указ. соч. — ВДИ. 1, 1972. стп. 64, 71, 74—76).
[311] Arr. VI, 18, 1.
[312] Curt. VII, 10, 15.
[313] Там же, IX, 3, 23; 8, 8.
[314] A. Robinson. Op. cit., p. 218. Военные колонии были, например, в Сирии, там, где позднее будет основана Пелла–Апамея. Одними солдатами–инвалидами был основан город в Вавилонии. (См.: P. Jouguet. Op. cit., p. 104—105).
[315] W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 104-4105.
[316] P. Jouguet. Op. cit., p. 104—105.
[317] N. J. L. Hammοnd. Op. cit., p. 626.
[318] U. Wilcken. Op. cit., S. 243.
[319] См. А. М. Хазанов. Первобытная периферия античного мира (на примере Европы). — «Советская этнография», 1971, № 6. стр. 17 и сл.
[320] Arr. IV, 1, 4.
[321] Plin. Ν. Η. 47.
[322] Ф. Я. Коське. Указ. соч., стр. 124.

§ 3. Обожествление. Поиски социальной опоры

Шаткость государства, основанного при помощи оружия, была довольно хорошо известна самому Александру. Поэтому он стремился найти новые, более действенные средства для укрепления жизнеспособности своей империи. Кроме мероприятий по организации своей администрации и градостроительной деятельности, Александр нашел эти средства в своем обожествлении, в использовании восточных обычаев, в привлечении персов к управлению, в кровном смешении народов.
Среди 'буржуазных ученых можно встретить немало высказываний о том, что в обожествлении Александра нужно усматривать его религиозность и суеверие, его благоговейное отношение ко всяким небесным знамениям, его стремление услышать ответ о своем божественном происхождении. Французский историк Жак Мадель даже считает возможным видеть в Александре языческий прообраз Христа, похожего на персонажей Ветхого завета [323].
Однако все мероприятия по обожествлению Александра имели более глубокую почву и определялись более вескими причинами. Характерно, что после битвы при Гранике Александр послал в афинский Парфенон 300 комплектов персидского воинского снаряжения в качестве подарка с надписью: "Александр, сын Филиппа, и все эллины, кроме лакедемонян, взяли от варваров, обитающих в Азии" [324]. Таким образом, тогда Александр назвал себя сыном Филиппа и вовсе не думал об обожествлении. Тарн указывает, что идея обожествления зародилась у Александра задолго до того, как он прибыл в Азию, под влиянием двух главных политических деятелей его юности - его учителя Аристотеля и Исократа [325]. Так, Исократ писал Филиппу, что если он (Филипп) завоюет Персию, ему ничего не останется делать, кроме как стать богом [326]. Аристотель говорил, что Александр не имеет равных [327]. Он утверждал, что высший правитель должен себя держать как бог среди людей [328]. Однако эти утверждения - явно недостаточные доказательства для того, чтобы признать стремление Александра к обожествлению в начале своей деятельности. Эта мысль пришла к нему позднее, когда встал вопрос о проведении в жизнь восточной политики.
Как известно, .масть восточных правителей покоилась на божественном праве. В Египте они считались богами, в Вавилонии и Ассирии выдавали себя за представителей местного бота, у персов они почитались за божественное происхождение их могущества [329].
Это божественное право, не характерное для эллинского мира, Александр пытался использовать для укрепления своей власти. Одним из проявлений этой политики была забота о местных богослужениях и культах, которая отчетливо носила антиперсидский характер. Так, в Тире Александр совершил торжественное жертвоприношение Гераклу, который тирийским населением почитался как бог Мелкарт. Андре Боннар видит в этом поступке лишь величие македонского царя, который сам имел божественное происхождение. "Разве бы он, пораженный своим собственным гением, - восклицает швейцарский ученый, - стал это требовать, если бы действительно не был сыном Зевса?" [330]. В действительности же здесь имелись в виду совсем земные цели.
В Вавилоне Александр поднял престиж местного культа, униженного персами со времен Ксеркса. При них храм Бела-Мардука был превращен в развалины, а золотая статуя бога украдена Ксерксом [331]. В первое свое пребывание там Александр приказал восстановить разрушенное Ксерксом святилище [332]. Он также. принес жертвы богу страны по местному ритуалу. Этим он пытался завоевать симпатии населения [333].
Александр проявил большое уважение к египетским божествам. Он принес жертву в храме Мемфиса богу-быку Апису, по египетскому обычаю, а также другим божествам, в том числе и греческим богам, распространенным в этой стране. Этот поступок находился в подчеркнутой противоположности с поведением персидских царей Камбиза или Артаксеркса III, которые преступно зарезали Аписа. Естественно, что подобные церемонии весьма способствовали склонению на его сторону жрецов, обладавших большой силой и влиянием. В принципе только фараон имел право приносить такие жертвы.
А. Боннар не видит в этих акциях никакого политического расчета Александра. Он объясняет это тем, что македонский царь был глубоко религиозен, поэтому проникся верой в других богов. В Египет он прибыл не только за тем, чтобы, окружив Средиземное море, лишить перш всякой морской базы, а себе приобрести редкий титул фараона. Он прибыл прежде всего за тем, чтобы найти ответ на вопрос, который волновал его с детства. Имела ли божественное начало его мать Олимпиада, беспрестанно предававшаяся божественным экстазам, и он сам, ее сын? Боннар полагает, что именно это Александр хотел знать, именно поэтому он предпринял путешествие в храм Зевса-Амона [334]. Вилькен выводит поход в оазис Сива из религиозной потребности Александра спросить оракула Амона о своем будущем перед предстоящей решающей битвой с Дарием [335]. Шахермейр полагает, что паломничество к Амону только из религиозной потребности для такой пылкой и вольной натуры, как Александр, нельзя считать невозможным. Вместе с тем он указывает и на другие моменты, среди которых важное место занимает настойчивое желание македонского царя разрешить непостижимую и невероятную задачу о своем предназначении [336]. Более прав старый Ю. Керст, который усмотрел в обожествлении Александра, политический смысл, связанный с обширными планами его завоеваний [337]. Трудная экспедиция через пустыню в храм не была только приключением или романтическим порывом. Керст полагает, что отправиться в путь, полный опасностей, чтобы у оракула Амона узаконить себя как наследника древних фараонов от бога, Александра побудило не внимание к египетскому населению. Чтобы утвердиться на троне египетских фараонов, ему не нужно было совершать поход в пустыню; эту власть он получил уже в Мемфисе [338].
Античная традиция окружила поход Александра через песчаный океан в оазис Сива таинственной загадкой, которую историки пытаются объяснить по-разному.
Арриан говорит, что Александра охватило желание отправиться к Амону, предсказания которого "сбываются в точности..." [339]. Он отправился туда, рассчитывая, что в точности узнает о том, что его касается. До Паретония Александр шел по пустыне вдоль моря, откуда он повернул на юго-запад по направлению к святилищу. Дорога шла сыпучими песками среди безводной пустыни. Трудности марша умножались резким южным ветром, который нес навстречу македонянам песок, уничтожавший дорожные знаки. Из этого затруднительного положения, указывает Арриан, их вывело божественное вмешательство: обильный дождь принес облегчение от невыносимой засухи и жары, а две змеи (по Птолемею) или два ворона (по Аристобулу), появившиеся внезапно перед войском, взяли на себя функцию проводников и указали ему дорогу к оракулу и обратно [340]. Арриан дает довольно красочную характеристику местности и обстановки, в которой находился храм Амона. Он говорит о чудесном оазисе среди сплошной безводной пустыни. Этот оазис приводил Александра в восторг. Его восхищали плодовые деревья, маслины и финиковые пальмы, источник, вода которого в разное время суток бывает холодной, теплой и горячей; крупная и чистая, как хрусталь, соль, которую в готовом виде выкапывали из земли и отправляли по всей стране [341]. Но что было с Александром в самом храме, куда он так стремился, Арриан почти ничего не говорит. Он ограничивается только туманным указанием на то, что Александр вопросил бога и, услышав ответ, который, по его словам, пришелся ему по душе, вернулся в Египет [342]. Что он спросил у оракула и какой ответ получил от него, остается невыясненным.
Почти то же самое, что и Арриан, излагает Плутарх относительно пути Александра в оазис и о трудностях, с которыми ему пришлось на этом пути встречаться. Но у Плутарха мы уже имеем более подробные сведения о событиях, которые имели место в самом святилище. Он сообщает, что оракул Амона приветствовал Александра от имени бога, как от имени отца. На вопрос македонского царя, не скрылся ли от него кто-либо из убийц его отца, жрец ответил, что отец у него не смертный человек. На другой вопрос, сможет ли он стать владыкой всех людей, он получил удовлетворительный ответ. При этом жрец, желая из любезности обратиться к нему по-гречески "сын мой", спутался в буквах и сказал "сын Зевса", Александр обрадовался этой ошибке, - так и пошла молва, что он сын Зевса. После этого он принес богу великолепные дары, а людям раздал деньги. Плутарх указывает, что в письме к своей матери Александр сообщал, что получил какие-то таинственные предсказания, о которых он, вернувшись, расскажет только ей [343]. Так как последнего никогда не произошло, то Александр унес свою тайну с собой в могилу. Обращают на себя внимание два момента в изложении Плутарха. С одной стороны, сообщается, что Александр слушал в Египте философа Псаммона, который внушил ему, что бог правит всеми людьми, что он является отцом всех людей, что начало властвующее и управляющее есть начало божественное [344]. Здесь отмечается божественный характер власти. С другой стороны, подчеркивается, что Александр не был одурманен мыслью о своей божественности, но что он использовал ее в отношениях с варварами, и очень осторожно и редко в отношениях с греками. Божественность была для македонского завоевателя "средством для порабощения других" [345].
В антиалександровской традиции поход Александра к оракулу Амона описывается в общих чертах так же, как в апологетической традиции. У Курция тот же малодоступный по трудности путь, те же бесплодные, пышущие невыносимым жаром пески, тот же освежающий дождь, те же вороны, выполнявшие роль проводников [346]. Мы находим у Курция близкое к Арриану описание оазиса с его богатой растительностью, обильными источниками пресной воды, удивительно мягким климатом [347]. Курдий лишь сообщает (подробности об обитателях самого оазиса и их ближайших соседях.
Курций более определенно отвечает на вопрос, почему Александр предпринял эту сопряженную с большими трудностями экспедицию. Его побуждало страстное желание дойти до храма Амона, которого он считал своим прародителем, или хотел, чтобы его таковым считали [348]. Значит, Александр шел туда с заранее продуманной целью, которую там полностью достиг. События, разыгравшиеся в самом храме, излагаются, за исключением хронологической последовательности так же, как у Плутарха. Жрец устанавливает родство Александра с богом. Александр принимает с благодарностью это решение жреца, который, продолжая льстить ему, объявляет, что он будет правителем всех земель. На вопрос царя, наказаны ли убийцы его отца, он получил ответ, что убийцы Филиппа наказаны, но отец Александра недоступен для преступления, и что сам царь будет непобедим, пока будет жить [349]. В отличие от других источников, Курций указывает на то, что вопрошал оракула не только Александр, но и его друзья, которым разрешалось воздавать божеские почести царю-победителю [350]. Царь не только позволял называть себя сыном бога, но даже отдал об этом приказ; он хотел этим возвеличить славу своих подвигов [351].
Ничего нового по этому вопросу не сообщает Диодор. За исключением некоторой конкретизации и детализации, им передается та же версия о трудном пути по безводной пустыне, о прелестях оазиса, о жителях его и его окрестностей. В храме жрец приветствует Александра как сына бога, тот принимает этот титул только с условием, если бог даст ему власть над всей землей. Жрец объявил, что просьба эта будет исполнена [352]. Доказательством его рождения от бога будет его успех в великих предприятиях. Не знавший раньше поражений, он отныне будет вообще не победим [353].
Таковы самые общие сведения античных авторов о важном событии в истории восточных завоеваний. Получить ясную картину об этом событии при состоянии наших источников очень трудно. Мы находимся здесь под известным гипнозом той традиции, которая преувеличивала и приукрашивала легенды и выдумки, происходившие в основном из лести царю [354]. Подчеркнуто выразительное описание похода Александра к храму Амона, полное драматизма и божественного вмешательства, которое мы находим во всех источниках, в основных чертах исходит от Каллисфена [355].
Вполне допустимо, что поход в Ливийскую пустыню был очень трудным, и это предприятие, малооправданное в глазах современников, было не менее опасным, чем остальные. Многое казалось непонятным и вызывало удивление. Была ли нужда в том, чтобы Александру самому подвергаться опасностям пути? Разве нельзя было завоевателю отправить к оракулу Амона своих послов? Если этого не было, то, по-видимому, Александр, действительно, придавал слишком большое значение ответу оракула и всему этому мероприятию.
Разные источники сообщают, что Александру была предвещена богом постоянная победа и власть над миром. По существу это соответствует традиции фараонов, по которой бог обещает фараону победу, бросает к его ногам все страны и все чужие области, обещает ему разбить все народы, "соединенные в его руке". Поэтому, согласно египетским обычаям, вполне вероятно, что верховный жрец храма Амона сообщил Александру правовой титул и все прерогативы, связанные с ним, которые были обычны для египетских царей.
Но верховный жрец святилища не только приветствовал Александра как законного носителя власти. Почти вое источники (за исключением Арриана) сообщают, что Александр назван сыном бога. Именно это наименование было тем, за чем был совершен поход в оазис; потому что прежде всего в этой особой связи Александра с Амоном проявился божественный характер его власти. Именно в этом суть значения посещения храма Амона для политики Александра. Официальная версия, представленная у Арриана, эту суть скрывает.
А. Боннар, идя за этой версией, указывает, что когда Александр вышел из храма, друзья бросились расспрашивать его, о чем шел разговор внутри святилища. Но Александр ответил им молчанием. О чем говорило это молчание? Оно говорило, пишет Боннар, о душе, созерцавшей тайну, которая ей открылась. Только обнаружением божественности своего рождения, только убеждением, что он был сыном не Филиппа, а самого бога Амона-Ра, можно объяснить глубину царского молчания. Он узнал у бога, "все, что хотел узнать", - единственный ответ, который он процедил сквозь зубы [356]. Между тем в собственных интересах самого Александра было, чтобы тайна, окутывавшая его посещение святилища, была не полностью сохранена, ибо он хотел при помощи своего обожествления укрепить свою власть, представить ее в первостепенном величии, заставить в нее поверить подвластные народы. Религиозное обоснование, которое получила в Египте власть Александра, имело для него большое значение. Кроме того, македонскому завоевателю было также важно перетянуть на свою сторону жречество, игравшее большую роль в Египте и в странах Востока вообще. Это должно было облегчить ему задачу завоевания и создания нового государства.
Но почему именно обожествление произошло в Египте, в храме Амона? Керст высказывает мысль о том, что Александр хотел через оракула бога получить прежде всего эллинский мир для своего царства, а через посредничество греков также остальной мир [357]. Для этого египетский бог, который придал власти Александра святость своего авторитета, был очень удобен. Храм Амона в Ливийской пустыне, недалеко от крупной греческой колонии Кирены, был известен грекам не меньше, чем египтянам. Именно там был истинный синкретизм между эллинским Зевсом и египетским Амоном. Из Кирены его культ распространился по всей Греции. В то время как авторитет Пифии падал, авторитет Амона неимоверно возрастал. Таким образом, бог Амон считался не только египетским богом. Он толковался у эллинов как Зевс-Амон. Эта связь бога Амона с Грецией намечается с V в. до н. э. Она становится более активной в начале IV в. до н. э. Известно, что многие греческие государства и различные греческие общественные деятели неоднократно обращались к оракулу бога перед важнейшими, ответственными решениями. Так, афинский полководец Кимон, замысливший обширные военные планы и державший свой флот в водах Кипра, отправил послов к оракулу Амона, поручив испросить у бога некое тайное прорицание[358]. Во время Пелопоннесской войны, при подготовке сицилийской экспедиции, к Алкивиаду от Амона явились какие-то провидцы передать предсказание, что афиняне захватят всех сиракузян [359]. Еще более характерен пример Лисандра, одного из видных людей Спарты, который замыслил государственный переворот. Для проведения в жизнь задуманного он пытался подкупить Пифию и склонить на свою сторону додонских жриц. Но когда эта попытка потерпела неудачу, он отправился к Амону, у которого искал за щиты, за что обещал много золота его прорицателям [360]. Хотя эта попытка и не увенчалась успехом, но сам факт обращения греческого государственного деятеля к египетскому богу примечателен. Из сообщения Павсания мы узнаем, что культ Амона у лакедемонян вообще находился в особом уважении[361]. Что касается афинян, то они назвали одно из своих "святых" судов Амониасом [362]. В разных местах упоминается у них оракул бога Амона наряду с оракулами эллинов в Дельфах и Додоне [363].
Бог Амон благодаря своей связи с греческим миром поднялся до уровня эллинских богов. Александр вел свой род от Геракла. Как новый Геракл, он мог встать в подобные личные отношения с Амоном, как его божественный предок к Зевсу, и одновременно мог сохранить и усилить свою царскую власть, благодаря обожествлению, которое она получила от бога. В последний год своей жизни Александр проявил настойчивое желание иметь свой культ у греков [364].
В 324 г. до н. з. он был обожествлен декретом афинского народного собрания лишь городами Коринфской лиги. Но даже в этих городах он не признавался единственным богом или наивысшим божеством [365]. Весной 323 г. до н. э. к Александру пришли греческие послы и увенчали его венком, как нового бога. Однако они пришли от имени отдельного государства, а не от союза [366]. Обожествление Александра не отразилось на организации империи. Он ни в коем случае не был ее богом, официального культа не получилось.
В целом, стремление Александра своим обожествлением завоевать эллинский мир, успеха не имело. Греки восприняли этот акт безразлично или даже враждебно.
В "Пестрых рассказах" Элиана передается, что когда афинянин Демад предложил в народном собрании объявить Александра тринадцатым богом, все были возмущены, и Демад был приговорен к штрафу за такое неслыханное предложение [367]. В ответ на требование Александра, чтобы эллины объявили его богом, лакедемоняне вынесли постановление: "Если Александру угодно быть богом, пусть будет". Элиан подчеркивает, что это было сказано истинно по-лаконски, с насмешкой над безрассудством человека, уверовавшего в свою божественную природу [368].
Но если греческий мир в общем оставался равнодушен к идее обожествления Александра, то Восток, где доктрина о божественном праве царской власти получила широкое распространение, создавал благоприятную почву для укрепления единства в столь различных частях огромного государства Александра Македонского.
Александр стремился достигнуть укрепления своей империи не только обожествлением своей особы. Для этой цели он стал также широко использовать и вводить в быт восточные обычаи.
Рассеявшись по всей Азии, греки и македоняне могли и без ведома царя перенимать местные обычаи, нравы. Однако последний считал необходимым предпринять ряд специальных мер для сближения своих воинов с местным населением.
Чем была вызвана такая политика?
Тарн объясняет это тем, что Александр стремился ко всеобщему братству людей, к союзу рас, к миру и согласию (по-гречески - ὸμόννία) всего человечества [369]. По мнению Шахермейра, деятельность македонского полководца была направлена только на создание мирового братства, государства общественного вспомоществования, построенного на основе всеохватывающей дружбы и любви [370]. А. Боннар по существу поддерживает теорию Тарна о "всеобщем братстве". Он подчеркивает, что Александр хотел утвердить дружбу, провозгласить равенство и братство между греками и варварами, оформить высший греческий гуманизм [371]. Это его стремление ко всемирному братству, которое сопутствовало ему на протяжении всей его жизни, как и греческий гуманизм, были восприняты, по мнению Боннара, из греческой литературы [372]. Гомер, поэмы которого Александр страстно любил, перечитывал перед сном, клал их под подушку рядом с мечом, учил о братстве, которое перед лицом всеобщей смерти объединяет всех людей: греков и варваров, друзей и врагов - в единую общность. Произведения Эсхила, одного из трех великих трагиков Афин, Александр взял с собой в поход и перечитывал их много раз. Солдат Саламина Эсхил, среди развалин сожженных Афин, среди опустошенных захватчиком оливковых и виноградных рощ, написал поэму "Персы" - трагедию о жалости к персам, заставляя единодушно биться сердца своего народа в унисон рыданиям побежденного врага... Аристофан, смело выступивший в осажденных Афинах против яростных потоков демагогии, в своих пьесах поднял мечту о радостном мире, о мире для всех друзей и врагов. Этот гуманизм, - указывает Боннар, - провозгласивший любовь ко всем людям, вскормил своим молоком идею и дела Александра. Не будучи греком, он не имел того предрассудка, что люди делятся на две непримиримые расы - греков и варваров, и не разделял той шовинистической лихорадки, которая потрясла Грецию и проявилась в конце V и в IV вв. до н. э. В произведениях писателей и философов антагонизм между греками и варварами стал аксиомой. Даже в своем шедевре "Ифигения" Еврипид вложил в уста несчастной дочери Агамемнона стих, который оправдывал ее жертву: "Варвар рожден для рабства, а грек - для свободы". Платон в "Республике" указывал, что варвары "по природе" являются врагами греков. Ненависть, которую питают греки к ним, "естественна", нужно с ними воевать и беспощадно их уничтожать. Аристотель - наставник Александра - говорил, что варвары не только являются таковыми "по природе", но они, кроме того, являются "по природе" рабами. Поэтому в письме к самому Александру, отрывки из которого сохранились у Плутарха, Аристотель советовал царю "обращаться с греками как отец, с варварами - как властелин; с первыми- дружелюбно и фамильярно, а со вторыми так, как обращаются с животными или растениями". Александр не принял этой программы.
По утверждению Бонн ара, первый план и замысел экспедиции Александра уже показывает, что он имел намерение истинного философа, который не думал о приобретении богатств и земель, а стремился к обеспечению всеобщего мира, согласия, союза и связи между всеми людьми, живущими друг с другом. Расистская теория, как указывает Боннар, ставшая в Греции традиционной и углублявшая в эллинской душе пропасть между греками и варварами, была заменена самыми дерзкими и плодотворными революциями Александра, какие когда-либо знала история; они ввели новое понятие гуманности, где дискриминация осуществлялась между порядочными людьми и злодеями. Самой страстной мечтой Александра, по мнению Боннара, было устранить различие между греками и варварами и создать единство в пестром и покоренном им античном мире. Этот реалистический принцип, освященный богом, с которым он беседовал в тиши египетского храма, дал возможность Александру выработать простые понятия для конкретного действия. Эти понятия исходили из того, что бог является отцом всех людей, а все люди, независимо от того, греки они или варвары, являются братьями. Поэтому все народы, известные Александру, должны питать друг к другу одинаковые чувства и жить в согласии. Причем все люди должны быть не пассивными подданными царя, а участвовать вместе с ним в управлении государством [373].
Такова точка зрения на этот вопрос Андре Боннара. Прогрессивный швейцарский ученый, непримиримый враг расистской теории и практики современных расистов и шовинистов, создал для Александра идеализированную программу, главным содержанием которой является устройство утопического для классового общества государства на идеалах равенства и братства.
Для того, чтобы более объективно определить значение тех нововведений, которые осуществлены Александром на Востоке, надо прежде всего выяснить, что о них говорят источники - как те, которые относятся к апологетической традиции, так и те, которые относятся к антиалександровской традиции.
Арриан указывает, что введение восточных обычаев Александром осуществлено довольно поздно. До пребывания македонской армии в Средней Азии мы о них ничего не слышим. Лишь в эпизоде с Бессом и Клитом имеются указания об этом. Так, по восточным обычаям Александр казнил Бесса, приказав отрубить ему нос и кончики ушей, отвести его в Экбатаны и там казнить перед толпой мидян и персов [374]. Арриан осуждает такое жестокое наказание и не одобряет варварского обычая увечить человеческое тело. Историк также порицает царя за то, что он в это время увлекся мидийской и персидской роскошью и жизнью варварских царей, совершенно отличной от жизни подданных. Он сменил родную македонскую одежду на мидийскую, вместо головного убора надел тюрбан побежденных персов [375]. При изложении трагедии с К литом указывается на то, что у Александра вошло в привычку пировать по-новому, по-варварски и что вообще у него росла склонность к варварским обычаям [376].
По Плутарху, Александр лишь после смерти Дария, когда македонская армия отправлялась в Парфию, как-то на досуге впервые одел варварскую одежду. Этот факт Плутарх пытается объяснить желанием македонского царя приобщиться к местным нравам для достижения умиротворения, а македонян - примирить с переменой в их образе жизни [377]. Александр стал все более усваивать местный образ жизни; коренных же обитателей приучать к обычаям македонским [378].
Курций упоминает о пристрастии царя к иноземным обычаям, главным образом, к нездоровым попойкам и увеселениям, после сообщения о восстании Агиса и о натянутых взаимоотношениях Антипатра с Александром [379]. Только в Парфии последний дал волю своим страстям и сменил сдержанность и умеренность (eontinentiamque et moderationem) на высокомерие и распутство (in superbiam ac lasciviam vertit) [380].
Гражданская одежда македонских царей признавалась им уже не подходящей для его величия. Поэтому он надел на голову пурпурную с белым диадему, какую носил Дарий, и оделся в одежду персов, не боясь дурного предзнаменования от замены знаков отличия победителя одеждой побежденного[381]. Из сочинения Курция мы впервые узнаем, что Александр одел в персидские одежды своих друзей и всадников - командиров войск против их воли, хотя они и не решались протестовать [382]. Вместе с персидскими доспехами Александр перенял и персидские обычаи. В его дворце было 360 наложниц, как и у Дария, окруженных толпами евнухов [383].
По свидетельству Диодора, Александр после возвращения в Гирканию решил, что намерения его осуществлены и власть непоколебима. В это время ему начала нравиться персидская изнеженность и роскошь азиатских царей. Он надел персидскую диадему, хитон беловатого цвета, персидский пояс и прочие принадлежности персидского костюма, кроме штанов и кандии. Спутникам своим он дал багряные одежды, а на лошадей надел персидскую сбрую. По примеру Дария, он окружил себя наложницами, которых было не меньше, чем дней в году [384].
Наряду с применением Александром восточной одежды в источниках Арриана и Курция имеются указания о введении им проскинесиса - обычая, имевшего большое значение на Востоке. В связи с событиями, происшедшими в Средней Азии с Клитом, Арриан подчеркивает, что Александр не только восхищался обычаями персов и мидян, не только переменил одежду, но и переделал дворцовый этикет и потребовал, чтобы ему кланялись в землю [385]. Курций подтверждает наличие проскинесиса, но подчеркивает требование македонского царя, чтобы победители стольких народов, приветствуя его, падали ниц; постепенно Александр приучал их к обязанностям рабов, обращаясь с ними, как с пленниками.
Таким образом, идущее от Клитарха предание позволяет проследить решающие шаги, предпринятые Александром в Гиркании или Парфии по введению персидской одежды и персидского придворного церемониала. Эти мероприятия не являлись простыми, Александр не заблуждался насчет сопротивления, которое они могли вызвать у македонян. Поэтому он действовал со всей осторожностью, вводил восточные обычаи постепенно [386]. В новой одежде он показывался, прежде всего, перед варварами и дома, затем перед всеми остальными [387]. Эти мероприятия больше походили на нащупывания и попытки, чем на решение [388] .
Арриан не упоминает о нововведениях в одежде и церемониале до зимы 329/28 гг. до н. э., следовательно, до пребывания в Балхе. Как долго и последовательно вводились новшества, показывает то обстоятельство, что только с 329 г. до н. э. и пока в отдельных случаях, появляется царский титул на азиатских чеканках монет Александра.
В источниках отсутствует единодушие по поводу того, какой была новая царская одежда. Одни говорят, что она была персидской или мидийской, другие утверждают, что в ней были объединены элементы македонского и персидского происхождения. Македонскими были пурпурная хламида и головной убор. Белый хитон и диадема являлись персидскими. Таким образом, персидская диадема, белый с драгоценными камнями шерстяной пояс были объединены с типично македонским головным убором causia. Не употреблялись только персидские штаны, пальто с рукавами и тиара [389]. На смертном одре Александра положили вместе с македонской хламидой и персидский хитон. Голова была украшена персидской диадемой.
Плутарх замечает, что Александр убирал все необычные элементы, устранял все лишнее, слишком пышное и трагическое, все утрированное и бросающееся в глаза, вследствие своей скромности. Он объединил персидские и македонские элементы, чтобы как "правитель над обоими народами и как царь, любящий своих подданных, приобрести посредством почитания персидской одежды благосклонность побежденных". Александр желал, чтобы "они в продолжительной любви остались преданными македонянам, и чтобы они не ненавидели их подобно врагам". Целью его было примирение обоих народов.
Что касается нового церемониала в форме проскинесиса, то до сих пор существуют разные толкования по поводу конкретного выражения этого обряда [390]. Некоторую ясность вносят раскопки в Персеполе. На одном из рельефов изображена аудиенция персидского царя Дария, позади которого стоит Ксеркс. У их ног знатный перс, выделявшийся высоким головным убором, особым знаком выражает свое глубокое почитание, посылая царям воздушный поцелуй. Следовательно, проскинесис предполагал, как об этом. говорит этимология слова, не падение ниц, а жесты воздушного поцелуя, выражавшие почитание. Вероятно, Александр, учитывая, что этот обычай трудно навязать грекам и македонянам, и не требовал чего-либо другого.
На другом рельефе перед троном изображены два бруска с конусообразным текстом. Они имели форму сосуда для курения. В них горел священный огонь перед троном Ахеменидов. Перед троном Александра также находился очаг или алтарь, на котором в честь царя перед проскинесисом сжигали ладан[391].
Кроме этих обычаев, Александр перенял у персов некоторые звания и титулы.
Не исключено, что у македонского царя сохранился обычай присваивать титул благодетеля лицам, оказавшим большую услугу империи. Возможно, что некоторые придворные должности-камергер, великий раздатчик хлеба, великий виночерпий, - встречающиеся у диадохов, существовали уже при Александре и были либо персидского, либо индийского происхождения [392].
Подобно персидскому царю, Александр окружил себя "родственниками", - титул, который будет встречаться в эллинистических царствах.
Известно, что после бунта в Описе царь на третий день приказал прийти к нему знатным персам, разделил, исключая македонян, командующие места между персами и дал македонским отрядам, в особенности "эпигонам", по македонскому образцу имена: "персидская агема", "персидские педзетайры" и т. д.; многих персидских знатных людей он назначил своими "родственниками", которые по персидскому обычаю имели право приветствовать царя поцелуем. На празднике примирения, на котором участвовали 9 тыс. приглашенных, во время еды сидели македоняне вместе с Александром, затем шли персы и знатные люди из других племен.
Греческие жрецы и персидские "маги совершали вместе священнодействия. Царь совершал молитву, в которой вымаливал "согласие и общность власти для македонян и персов". Яснее не могла быть выражена мысль о государстве, которое ему мерещилось [393].
Параллельно с использованием восточных обычаев практиковалось привлечение персов к управлению государством. Это было связано не с тем, как думает Жуге, что Александр проникся чувством симпатии к своим новым подданным, особенно к персам, храбрость которых и лояльность по отношению к своему царю его восхищали [394]. Мероприятие это было вызвано более практическими соображениями. Оно диктовалось необходимостью управления огромным государством и укрепления завоеванных территорий.
Как уже было сказано, со времени пребывания в Вавилоне, Александр допускал персов к управлению страной. Постепенно они стали занимать все более и более высокое положение.
Принимая на службу персидскую знать, победоносный царь сначала выражал этим, что он не противостоит персидскому народу как враг, а только борется с разбитым персидским царем, который не хочет признать его высшее право победы, власть над Азией. Керст подчеркивает, что идея единого государства, которое должно объединить под властью Александра различные народности, проявилась уже сильнее, чем противоречия между эллинами и варварами, выросшие из персидской кампании [395].
Диодор указывает, что Александр завел в своем дворце жезлоносцев и поставил на эту должность уроженцев Азии, затем сделал своими телохранителями виднейших персов, в том числе брата Дария Оксафра [396]. По утверждению Курция, Гефестион получил приказание своего царя собрать всех пленных во дворце, отделить благородных от черни (ibi singulorum nobilitate spectata secrevit a vulgo, quorum eminebat genus) и только из первых выделить людей для своей администрации [397]. Это говорит о том, что он приближал только восточную знать и только ее представителей использовал в своих целях. Что касается самих восточных народов, то они интересовали его мало; он надеялся держать их в узде при помощи местной знати. Этот социальный водораздел четко и последовательно проводится Александром [398].
Персидская и местная знать не только участвовала в управлении государством, но и стала занимать важные посты в армии. Так, число македонских гетайров увеличилось за счет конных бактрийцев, согдов, арахотов, зарангов, ариев, парфян и персов. Они были зачислены по лохам в конницу "друзей" и влились в пятую гиппархию [399]. Кроме того, родственники персидской знати были приняты в царскую агему [400]. Когда македонские ветераны взбунтовались в Описе, Александр роздал командные посты персам и поставил персидскую личную охрану. Наряду с македонскими отрядами были сформированы персидская агема и персидские педзатайры и аргираспиды.
Вернувшись в Вавилон, Певкест, завоевавший сердце царя тем, что он, будучи македонянином, изучил персидский язык, облачился в мидийскую одежду, став преданным защитником восточной политики Александра. Он привел ему 20 тыс. персидского войска. Они были хорошо обучены, зачислены в македонские полки под руководством македонских командиров[401].
Наконец, на пути в Индию Александр приказал набрать из восточных сатрапий 30 тыс. юношей, вооружить их, обучить и привести к нему. Он хотел, чтобы они были заложниками и воинами [402].
Последним из мероприятий Александра в его восточной политике было заключение брачных союзов с представителями восточных народов, чтобы путем смешения крови соединить победителей и побежденных.
Первый пример показал сам Александр. Еще в 327 г. до н. э., когда он овладел опорными пунктами повстанцев в Бактрии и Согдиане, он женился на Роксане, которая считалась самой красивой девушкой в Персидском государстве. Она была дочерью Окскарта, бактрийца - по Арриану, перса-по Курцию [403]. Этот брак с Роксаной- хорошо известный исторический факт [404]. Но источники оценивают его по-разному. Арриан прямо указывает, что одобряет Александра за этот поступок [405]. С одобрением отзывается об этом браке Плутарх за то, что Александр варваров возвысил как одноплеменников своей жены, и они стали относиться к нему с большой любовью, уважая чистоту его поведения [406].
Отрицательно отзывается об этом браке Курций. "Царь Азии и Европы, - говорит он, - взял себе в жены девушку, приведенную для увеселения на пиру, с тем, чтобы от нее родился тот, кто будет повелевать победи-теля, ми. Стыдно было приближенным, что царский тесть был выбран во время пира и попойки из числа покоренных" [407].
Свою свадьбу с Роксаной Александр устроил по персидским обычаям [408]. Однако последователей у него в этом долгое время не было. Его пример оставался без подражания. Лишь несколько лет спустя, Александр приказал 80 близким друзьям жениться на дочерях из самых знатных домов Персии. Эти браки также были совершены по персидским обычаям, и одновременно Александр снова женился на двух ахеменидских принцессах; на старшей дочери Дария и младшей из дочерей Оха [409]. Как само собой разумеющееся, Александр воспринял восточную полигамию. Самых знатных девушек Востока он просватал за самых знатных македонян[410]. Так, Гефестион также женился на дочери Дария Дрипедиде, Кратер - на племяннице бывшего персидского царя Амастрине, дочери Оксиарта. Другие "друзья" породнились с семьями сатрапов. Пердикка получил в жены дочь сатрапа Мидии Атропата, телохранитель Птолемей и царский секретарь Эвмен - дочерей сатрапа Артабаза, Неарх женился на дочери Барсины и Ментора. Лишь один Селевк женился на Апаме, дочери Спитамена, злейшего и непримиримого врага Александра [411].
В это же время многие командиры и рядовые воины также женились на азиатских женщинах. Когда были составлены поименные списки, их оказалось больше 10 тыс.[412].
В феврале 324 г. до н. э. в Сузах были организованы исключительно пышные свадебные празднества, которые длились 5 дней подряд[413]. На них приглашено было 3 тыс. гостей [414], Вступившие в брак получали свадебные подарки в зависимости от своего сана или доблести. Кроме того, Александр заплатил из собственных средств солдатские долги [415].
Во всем этом У. Вилькен усматривает высокое политическое значение, жест примирения царя с его бывшими врагами, симптом того, что идея Александра об уравнении персов и других иранских народов с македонянами, идея, которая первоначально направлялась как необходимая в военной области, развилась в последние военные годы в мысль о смешении этих обоих народов [416]. Эта мысль повторяется у Марселя Ренара и Жана Серве, которые видят в этих браках примирение, слияние между персами и македонянами, оправдание идеи Александра объединить синкретическим образом греческую и восточную цивилизации [417].
А. Боннар полагает, что идею слияния народов Александр вынашивал со времени откровения, которое ему сделал оракул Зевса-Амона в Египте. Он осуществлял эту идею потому, что не хотел больше иметь подданных, а жаждал видеть людей, сочетавшихся в равенстве и счастье. Он был влюблен в человечество. Он говорил не о греке и варваре, - он говорил о человеке. Общие свадьбы Боннар квалифицирует как первые братания Востока с Западом, которые заложили основы согласия и дружбы. Александр хотел, чтобы они были вечны и всеобщи [418]. Эта идея о братстве продолжена Зеноном, Христом, французской буржуазной революцией [419].
Однако для такой идеализации восточной политики Александра источники оснований не дают. В официальной версии о причинах, вызвавших эти мероприятия македонского царя, почти ничего не говорится. Они отчетливо раскрываются в антиалекcандровской традиции. Так, Курций обращает внимание на то, что Александр сам не верил в прочность своих завоеваний и искал средства, чтобы укрепить узы непрочной империи [420]. Как земные плоды требуют времени, чтобы созреть, так и племена и народности, привыкшие к иной власти и иным нормам жизни, имевшие другую религию, другие нравы и язык, должны иметь время и возможность приобщаться к новым условиям. Победа над ними не обеспечивает прочности положения. Покоренных одерживает оружие, а не их расположение. Кто боится нас в нашем присутствии, говорит Александр, тот станет врагом в наше отсутствие. Он называет покоренных людей дикими зверьми, посаженными в клетки (cum feris bestiis res est, quas captas et inelusas) [421]. И брачный союз персов с македонянами Александр определяет не как шаг к слиянию. народов, а как меру для укрепления его власти (ad stabiliendum regnum pertinere) [422]. Александр вынужден признать, что столь большим государством нельзя управлять иначе, как передавая кое-что этим народам и учась у них [423].
Восточная политика, однако, не была самоцелью. Она была средством для достижения основной цели - мирового господства.


[323] Collection Genies et Prealités. Alexandre le Grand. Hachette, 1962, p. 84—85, 109—110;
[324] Arr. I, 16, 7.
[325] W. Tarn. Alexander the Great, 1948, vol. I, p. 79—80.
[326] Isocr. Epist. 3.
[327] Arist. Frg. 659.
[328] Arist. Pol. III, 13, 1284a, 10—13.
[329] P. Jouguet. Op. cit., p. 83.
[330] A. Bonnard. Op. cit., p. 166—167.
[331] Herod. I, 183.
[332] Arr. III, 16, 3; Strabo, XVI, с. 738. До конца жизни Александра эта работа по восстановлению храма не была завершена.
[333] См. Е. Э. Бертельс. Роман об Александре. М. — Л., 1948, стр. 11.
[334] A. Bonnard. Op. cit., p. 167—168.
[335] U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. III; U. Wilcken. Griechische Geschichte, S. 246.
[336] Fr. Schachermeyr. Alexander der Grosse, S. 204—206.
[337] J. Kaerst. Op. cit., S. 294.
[338] Там же.
[339] Arr. III, 3, 1.
[340] Там же, 3, 5.
[341] Там же, 4, 1—3.
[342] Там же, 4, 5.
[343] Plut. Alex. 27.
[344] Там же, 28.
[345] Там же.
[346] Curt. IV, 7, 6—15.
[347] Там же, 7, 16. Совершенно одинаково, как у Арриана, указывается на источник, меняющий температуру воды в разное время суток (Curt. IV, 8, 22).
[348] Curt. IV, 7, 8.
[349] Там же, 25—27.
[350] Там же, 28.
[351] Там же, 30».
[352] Diod. XVII, 51, 1—2.
[353] Там же, 3—4.
[354] J. Kaerst. Op. cit., S. 297.
[355] Не исключена вероятность, что Каллисфен, как и Птолемей, был среди сопровождавших Александра в храм Амона. (См.: Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 208).
[356] A. Bonnard. Op. cit., p. 168.
[357] J. Kaerst. Op. cit., S. 294. Вилькен считает, что египетский апофеоз Александра имел для него чисто локальное значение и что вне Египта не ощущалось никаких последствий его (U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 106, 197). Но это не совсем так. Хотя в Иране, как и в персидской Азии, не знали ни Амона, ни бога–царя, ни усыновления богом, однако, для Александра зажгли иранский царский огонь, как это делали прежде для Ахеменидов. Сдержанно вела себя большая часть македонян, на родине которых это понятие было чуждо. Правда, Филипп II во время свадьбы в Эгах (336 г. до н. э.) приказал нести перед народом свою собственную статую с изображением 12 главных македонских богов. Тем самым он приравнял себя к ним. В этом можно предположить греческое влияние Благосклонно отнеслись к почитанию царя греки Ионии, которые воспринимали Александра как их освободителя от персидского ига. (См.: Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 211, 434-436).
[358] Plut. Cimon, 18.
[359] Plut. Nikias, 13.
[360] Plut. Lys. 24—26.
[361] Paus. III, 18, 3.
[362] Arist. frgm. ed. Rose, frgm. 443; Polit. Ath. 617.
[363] Aristoph. Vögel, V, 619, 716; Платон. Законы, V, 9.
[364] Вилькен отрицает наличие этого намерения у Александра. (См. U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 196; U. Wilcken. Griechische Geschichte, S. 246).
[365] W. Tarn. Op. cit., S. 140.
[366] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 438.
[367] Claudii Aeliani Varia Historia ed. R. Hercher. Lipsiae MDCCCLVI, V, 12.
[368] Claudii Aeliani Varia Historia ed. R. Hercher. Lipsiae MDCCCLVI, II, 19.
[369] См. Н. А. Зенкина. В. Тарн и его «концепция братства». Авторско–читательская конференция журнала «Вестник древней истории». Тезисы докладов. М., 1972, стр. 23—24. См. более подробно в подготовленной автором под нашим руководством кандидатской диссертации «Историческая концепция В. Тарна» (1973).
[370] Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 496-406.
[371] Α. Βοnnard. Op. cit., p. 178—179.
[372] Там же стр. 181—182.
[373] A. Bonnard. Op. cit., р. 181-182.
[374] Arr. IV, 7, 3.
[375] Там же, 4.
[376] Там же, 8, 2, 4.
[377] Plut. Alex. 45.
[378] Там же, 47.
[379] Curt. VI, 2, 1.
[380] Там же, 6, 1.
[381] Там же, 4.
[382] Curt. VI, 2, 1, 7.
[383] Там же, 8.
[384] Diod. XVII, 77.
[385] Arr. IV, 9, 8.
[386] Diod. XVII, 77, 7.
[387] Plut. Alex. 46.
[388] Fr. Altheim. Op. cit., S. 81.
[389] Плутарх утверждает, что Александр никогда не носил тиары, широких панталон и обычно сохранял одеяние и манеры воинственного царя македонян (Plut. Alex. 45).
[390] См.: U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 158; W. Tarn. Alexander the Great, vol. I, p. 79; Fr. Schachermeyr. Alexander der Grosse, S. 304 u. w.
[391] Fr. Altheim. Op. cit., S. 83.
[392] P. Jouguet. Op. cit., p. 9.
[393] Fr. Aitheim. Op. cit., S. 84.
[394] P. Jouguet. Op. cit., p. 86—87.
[395] J. Kaerst. Op. cit., S. 308.
[396] Diod. XVII, 77, 4.
[397] Curt. VI, 2, 9.
[398] В буржуазной историографии обычно этот водораздел размыт. В ней именно подчеркивается мысль, что Александр не стремился использовать только господствующую верхушку, а хотел создать только один господствующий народ. (См.: Fr. Schachermeyr. Op. cit., S. 430).
[399] Arr. VII, 6, 3—4.
[400] Там же.
[401] Там же, 23, 1, 3—4.
[402] Curt. VIII, 5, 1; ср. Plut. Alex. 71.
[403] Arr. VII, 4, 4; ср. Curt. X, 4, 11.
[404] Strabo, IX, 11, 4; Plut. Alex. 47; Arr. IV, 19, 5; Diod. XVIII, 3, 3; Curt. VIII, 4, 23 и сл.; Just. XII, 15, 9; XIII, 2, 5 и сл.
[405] Arr. IV, 19, 5—6.
[406] Plut. Alex. 47.
[407] Curt. VIII, 4, 29—30.
[408] Этот ритуал свадебного обряда подробно описывает лишь один Курций (VIII, 4, 27). Он указывает, что царь приказал принести по отцовскому обычаю (Patrio more) хлеб, который разрезали мечом пополам и давали отведать жениху и невесте. У македонян это считалось священным залогом брака. Использование хлеба в брачном ритуале имело широкое распространение у многих народов См.: «Antiquité classique», Brüssel, 1955, t. XXIV, fasc. 1, 24 année.
[409] Arr, VII, 4, 4. Арриан называет дочь Оха Параситиду и старшую дочь Дария Барсину. Плугарх называет ее Статирой. (Plut. Alex. 70).
[410] Plut. Alex. 70.
[411] Arr. VII, 4, 4—6.
[412] Arr. VII, 4, 8.
[413] Элиан в своих «Пестрых рассказах» говорит, что свадьбы Александра и его друзей были необыкновенными. На них были приглашены представители всех родов войск, члены посольств и прибывшие на торжество эллины. Пиршество шло под звуки военной трубы: когда гостям надлежало явиться, трубили сбор, в конце праздника — отступление. Не было недостатка в музыкантах и актерах как комических, так и трагических, прибыли также и индийские фокусники, которые превзошли своим искусством всех своих соперников из других стран.
Палатку самого Александра разделяли и поддерживали потолок 50 позолоченных столбов. Потолок был вызолочен и украшен дорогими узорными тканями. Внутри в первом ряду было размещено 500 персов–мелофоров, воинов, вооруженных копьем, древко которого было украшено золотым яблоком. Эти воины были в пурпурных и оранжевых стелах. Дальше выстроились 1000 лучников, одетых в цвет пламени и крови, а впереди них — 500 вооруженных серебряными щитами македонян. В середине палатки стояло золотое кресло, сидя на котором царь, со всех сторон окруженный стражами, принимал посетителей. Снаружи вдоль стен кольцом располагались 1000 македонян и 10 тыс. персов. Никто не осмеливался приблизиться к Александру, так велик был страх перед ним с тех пор, как высокомерие и удача сделали из него тирана. (Элиан. «Пестрые рассказы», VIII, 7; IX, 3).
[414] Plut. Alex. 70.
[415] Arr. VII, 5, 1—3.
[416] U. Wilcken. Alexander der Grosse, S. 152.
[417] Antiquité classique, Brüssel, 1955, t. XXIV, fasc. 1, 24, année, p. 29—30.
[418] Α. Bonnard. Op. cit., p. 186—187.
[419] Там же, стр. 175—177, 189—190.
[420] Curt. VI, 3, 5—6.
[421] Там же, 3, 8.
[422] Там же, VIII, 4, 25.
[423] Там же, VI, 8, 13.

Глава вторая. ОСНОВНАЯ ЦЕЛЬ

§ 1. Идея мирового господства в завоевательных планах Александра

Основная и заветная цель Александра - достижение мирового господства. То, что такие миродержавнические устремления у него действительно были, признает преобладающее большинство историков. Особняком стоит здесь известный английский античник Тарн, вообще начисто отрицающий эту проблему. По его мнению, Александр к такой цели вовсе не стремился, и поэтому завоевания последнего не были направлены на создание мировой державы. Это простая выдумка "последующих дней, которая существует и в настоящее время"[1]. Он считает, что Александр пересекал Дарданеллы не с какой-либо точной целью захвата всей Персидской державы [2]. Подтверждением того, что Александр к мировому господству не стремился, Тарн считает тот факт, что, завоевав Пенджаб, он не сделал попытки удержать страну и вручил ее Пору как независимому монарху. Не так должен был поступить завоеватель мира. Он даже никогда не называл себя так, как это делали ахеменидские цари. "Едва ли можно предположить, - пишет английский историк, - что, желая объединить всех людей, он должен был желать сперва завоевать их". Это было бы простой спекуляцией, и история не имеет права приписывать такие идеи Александру[3]. Тарн не разделяет мнения многих ученых, полагавших, что завоевание Индии было связано с осуществлением миродержавнической идеи македонского полководца. Он указывает, что Индия Александру была неизвестна, но для него она представляла часть империи Дария I, и вторжение его туда было только необходимостью и неизбежным завершением его завоевания этой Персидской монархии. Поэтому индийский поход не имеет ничего общего с идеей завоевания мира, которую Александр не разделял [4]. Предположение, что Александр хотел удовольствоваться властью только над Персией, совершенно произвольно [5]. Оно находится в резком противоречии со всеми основными источниками, которые не оставляют сомнения в том, что у Александра была программа завоевания мира, а не только Персидского государства. Поэтому точка зрения Тарна на этот вопрос не может быть принята. Однако небезынтересно понять, 'почему такой знаток античных источников, как Тарн, заведомо искажает их, чтобы подтвердить свою точку зрения относительно отсутствия у Александра даже стремления к мировому господству. Дело в том, что признание миродержавнических устремлений Александра вошло бы в резкое противоречие с выдвинутой им концепцией "братства", которая предполагала союз с завоеванными, слияние народов и их партнерство в управлении государством. Не к мировому господству, по Тарну, стремился македонский полководец. Он мечтал о всеобщем благоденствии, мире и счастье, о "союзе сердец" (όμονοια), любви и гармонии между людьми[6].
Идея Александра о союзе с завоеванными, о всеобщем братстве людей заслуживает раздумий, пишет Тарн. "Она может разбить глупое, но широко распространенное мнение о том, что человек, чья жизнь была одна из удивительнейших в истории, простой завоеватель"[7].
Александр не был завоевателем. Он мечтал, как думал английский историк, о союзе с покоренными, о государстве, в котором восторжествуют мир и братство [8].
Весь исторический материал этой эпохи никак не подтверждает этой точки зрения Тарна.
Что касается большинства историков, признающих миродержавнические устремления Александра, то и среди них не существует единого мнения, главным образом по вопросу о том, когда и как сложилась идея. мирового господства в завоевательных планах Александра, претерпевала ли она эволюцию или была результатом заранее сложившейся продуманной программы. Этот вопрос оказался далеко не праздным.
Одни ученые считают, что Александр сразу же, с самого начала похода, заявил себя сторонником завоевания всей Азии, и никакой эволюции идея мирового господства не претерпевала [9]. К ним прежде всего относятся западногерманский античник Ф. Альтгейм и австрийский - Ф. Шахермейр. План завоевания мира, говорит, Альтгейм, Александр постоянно носил в своем сердце. И потом, что был бы за Александр без плана о мировом господстве и без мирового господства [10]. Немного раньше Шахермейр указывал, что "намерение завоевать всю Ойкумену появилось у Александра еще в юношеские годы"[11]. Оно возникло сначала как мечта, но "как мечта титана", которого позднее охватило желание "жить для осуществления этой мечты" [12]. Возвращаясь к этому вопросу в своем большом труде по греческой истории, Шахермейр уточняет, что мысль о завоевании мира не была самостоятельно оформлена Александром, а была перенята им от владык древнего Востока [13].
Предшественником Альтгейма и Шахермейра был Керст, в более осторожной форме полагавший, что Александр в начале своей персидской кампании Думал о крупных новых приобретениях, возможно, даже уже о завоевании Персидской державы [14]. К ним впоследствии примкнул французский ученый Левек, который считает, что в Александре уже в начале его экспедиции жила "мечта или скорее проект универсальной империи"[15]. В советской историографии К. С. Мусиенко в своей кандидатской диссертации, посвященной оппозиции в армии Александра, считает возможным утверждать, что мечта о мировом господстве возникла у группировки Александра даже перед его походом [16].
На чем основаны все эти утверждения? Большинство из упомянутых историков не приводит никаких доказательств в подтверждение своей точки зрения. Те же, которые пытаются их найти, не могут привести ничего надежного. Керст, например, делает свой вывод на основании того, что Александр перед походом на Восток очень щедро распоряжался царскими доходами в пользу своих друзей, назначил Антипатра своим заместителем в Маке-донии с весьма значительными полномочиями и воинскими силами. Это указывает, по мнению Керста, на намерение долгого отсутствия Александра и на план широко задуманных дел [17]. Первая часть доказательств Керста основана на известном указании Плутарха о том, что все царские доходы Александр перед походом роздал своим друзьям, охотно "удовлетворял просьбы берущих и просящих и таким образом растратил большую часть того, что имел в Македонии" [18]. Следует отметить, что это упоминание Плутарха не находит никаких подтверждений в других источниках, что не может не вызывать сомнений в его достоверности. Кроме того, если даже признать это утверждение Плутарха фактом, то в нем нельзя усмотреть наличия у македонского царя какой-то осознанной программы широких завоеваний. Об этом здесь Плутарх ничего не говорит. Щедрость Александра может быть объяснена его желанием задобрить друзей, идущих с ним в поход с целью грабежа и захватов, и и друзей, оставшихся дома, которым было вменено в обязанность охранять Македонское государство от внешних и внутренних врагов. Этим собственно и объясняется, почему Антипатр получил в Македонии особые полномочия и солидное военное подкрепление. О том, что Александр имел в виду именно это соображение, свидетельствуют последующие действия Мемнона, намеревавшегося перенести центр тяжести войны на территорию самой Македонии.
Другим доказательством наличия миродержавнических устремлений Александра на начальном этапе его восточных походов выдвигается легенда о "гордиевом узле". Так, французский историк Жан Реми-Паланк считает, что, разрубив мечом этот узел, Александр был уверен в победе. Древний оракул предсказал ему азиатскую империю, которая станет отныне его честолюбивой мечтой [19]. К. С. Мусиенко полагает, что эта легенда была предназначена обосновать притязания Александра на завоевание всей Азии[20]. Шаткость такого утверждения очевидна. Прежде всего, источники передают это не как действительный факт, но как легенду, поэтому все они употребляют слова: "рассказывают", "утверждают"[21]. Сам Арриан, от которого мы могли бы ожидать более определенных указаний, вынужден признать: "как действительно обстояло дело у Александра с узлом, я утверждать не могу" [22]. Кроме того, следовало бы установить время создания этой легенды. Указание К. С. Мусиенко о том, что она была создана во время посещения Александром Гордия или несколько позднее, является лишь логическим ударением, не подкрепленным фактами. Скорее всего эта легенда могла сложиться тогда, когда Азия была уже завоевана.
Все эти обстоятельства не дают нам права полагать, что у Александра был план мирового господства на начальном этапе восточных походов. В это время такого намерения у него не было даже по отношению к Азии, всему Персидскому государству[23].
Вторая группа ученых, также отрицающая эволюцию идеи мирового господства у Александра, считает, что эта идея отчетливо выступает перед нами только в конце похода, в Индии. Выразителем этой точки зрения является известный немецкий историк Вилькен. Он писал: "Александр хотел быть мировым владыкой, который измерял бы свое государство до естественных границ Ойкумены. Походом в Индию он хотел начать осуществлять идею мирового господства..." [24]. Вряд ли может быть принята эта точка зрения, отрицающая диалектику развития, сбрасывающая со счетов зигзаги и изменения в восточной политике в процессе завоеваний.
Третья группа историков, не отрицая миродержавни-ческих устремлений Александра, отказывается установить время возникновения этих устремлений. К 'ним относятся Л. Омо, Ж. Мадоль и др. Так, например, известный античник Франции Л. Омо, отмечая осторожный и трезвый план Филиппа II, ограниченный присоединением к Македонии Малой Азии, противопоставляет ему Александра, который, "применяясь к обстоятельствам, не замедлил заглянуть гораздо выше и дальше" [25]. Эти историки не пытаются проанализировать конкретный материал, определенно показывающий этапы в завоевательных планах Александра.
Четвертая группа историков полагает, что к идее мирового господства Александр пришел постепенно. Среди них: П. Жуге, П. Клоше, А. Эймар, Ж. Вольтер, Ж. Ромен, А. Боннар, М. Фортина и др. Александр, по словам Жуге, вынашивал самые широкие замыслы, но не мог в 'случае необходимости их не откладывать и приближался к цели постепенно [26]. Еще более определенно говорит об этом П. Клоше, который указывает, что в начале похода для Александра речь шла лишь о том, чтобы возобновить "прерванную попытку своего отца"[27]. К данной группе историков принадлежит и автор этих строк. М. Фор тин а приходит к выводу, что только в ходе развернувшихся событий и благодаря огромному успеху, который сопровождал действия на азиатской земле, Александр уточнил конечную цель, которой он добивался [28].
На основе критики источников и анализа апологетической и антиалександровской традиций мы приходим к выводу, что сначала Александр выступает с филэллинской программой и ею маскирует планы захвата малоазийских земель. Так, высадившись в Малой Азии, он принес жертву греческим богам и особые почести воздал героям эпической Греции Патроклу и Ахиллу, стремясь показать, что свое будущее он связывает с греческим прошлым и настоящим[29]. Скромное местечко Илион было провозглашено "автономным" и освобождено от налогов. Победив при Гранике персов, Александр отправил в афинский Парфенон 300 трофейных щитов; им отправлены на тяжелые работы 2 тыс. пленных греческих наемников, сражавшихся на стороне исконных врагов эллинов.
Победу при Гранике Александр широко объявил как победу Коринфского союза. Персов он называл по терминологии панэллинакой пропаганды варварами, а посылку греческих наемников на принудительные работы в Македонию мотивировал тем, что они сражались против эллинов на стороне варваров вопреки решению союза эллинов, хотя сами являлись эллинами [30]. Наконец, он восстанавливал демократические свободы и религиозные федерации в пользу городов Троады и освобожденной Ионии.
По мнению французского историка Жана-Реми Паланка, Александр до весны 333 г. до н. э. хотел в отместку за персидские войны вырвать у великого царя только азиатское побережье от Троады до Памфилии, или, по выражению Исократа, "от Киликии до Синопа". Дело изменилось, когда он пришел во Фригию. Там он решает продолжать свои путь на Восток. Паланк объясняет это двумя причинами: во-первых, получением подкрепления македонской армии и ободряющим известием о смерти Мемнона; во-вторых, тем, что разрубив мечом гордиев узел, он был уверен в победе, обещанной тому, кто его развяжет. Однако, как мы указывали выше, вряд ли можно считать эти причины основными в определений курса дальнейших завоеваний Востока.
Источники обеих традиций приводят первые указания о планах завоевания Азии Александром в связи с его выступлением перед воинами накануне битвы при Иссе. У Арриана эту речь Александр произносит не перед всем войском, а только перед командным составом [31]. Доказав стратегам, илархам и предводителям союзных войск важность победы в предстоящем сражении, он подчеркнул, что в отличие от битвы при Гранике, где борьба шла с сатрапами Дария, здесь под руководством самого персидского царя соберется самый цвет персов и мидян, племена, населяющие Азию и подчиненные им. Поэтому этим сражением завершится покорение Азии и будет положен конец многочисленным трудам греко-македонского войска [32]. В этих словах нельзя усмотреть определенно новой программы завоевания Азии. Речь идет только о том, что уничтожение основных сил Персии, естественно, приведет к завоеванию македонянами Азии. Стремление Александра господствовать над ней здесь не обнаруживается. Наоборот, подчеркивается мысль о том, что этим событием и завершается завоевание.
Другую картину нам рисует антиалександровская традиция. У Курция Александр выступает не перед командным составом, а перед воинами с разными речами, соответственно чувствам каждого: македоняне-победители в (многочисленных войнах Европы - отправились не только по его, но и по своей воле покорить Азию и самые дальние страны Востока (ad Subigendam Asiam atque ultima orientis) [33]. Они покорят себе не только персов, но и все остальные народы (omnibus gentibus imposituros iugum). Бактрия и Индия станут македонскими провинциями [34]. Победа откроет перед ними все. Весь Восток станет их добычей. Греков он воодушевлял к битве, призывая к отмщению персам за их дерзость, за разрушение и сожжение ими греческих храмов и городов, за нарушение ими всех божеских и человеческих законов[35]. Призыва к покорению всего Востока, обращенного к македонянам, в данном случае не наблюдается. Иллирийцам и фракийцам приказано смотреть на вражеское войско, сверкающее золотом и пурпуром, как на сулящее добычу. Они должны отнять ее у слабых народов и обменять свои голые скалы, промерзшие от вечного холода, на богатые поля и луга персов (campis agrisque) [36].
Таким образом, если в апологетической· традиции программа завоевания Азии еще отсутствует, то в антиалександровокой версии она отчетливо выражена. Зато во время мирных переговоров Дария мы имеем обратную картину. Арриан указывает, что в ответном письме персидскому царю Александр назвал себя владыкой всей Азии, требовал, чтобы он не обращался к нему как к равному, а считал его своим господином [37]. У Курция Александр, упрекая Дария в злых замыслах против Греции и Македонии, против его отца Филиппа, говорит, что он обороняется от войны, а не идет войной. Подчинив большую часть Азии, он обещает ему в случае покорности без выкупа возвратить плененную им царскую семью. В переписке Александр просит не забыть, что Дарий должен адресовать письма не просто царю, а своему царю[38]. Здесь уместно усмотреть известное смешение содержания речи Александра перед битвой при Иссе с его ответным письмом Дарию во время мирных переговоров. Характерно, что агрессивная программа завоевания Востока высказана в данном случае только Курцием. В других источниках она не получила отражения до событий в Финикии. Даже Диодор, который близок с Курцием по своей исторической традиции, сообщает, что только во время персидских переговоров Александр выражает свое намерение сражаться за единовластие; ибо при двух самодержцах мир не может пребывать в мире, как при двух солнцах вселенная не может сохранить своего строя и порядка [39]. При этом Александр в общем даже не возражает против того, чтобы Дарий продолжал царствовать, если он будет выполнять его приказания [40].
Стремление Курция представить огромные завоевательные планы Александра уже на раннем этапе его восточных походов понятно, если учесть его желание показать македонского полководца в критическом плане. Но исторически созданная Курцием речь перед воинами накануне второго крупного сражения с персами не может быть оправдана. В самом деле, на чем базировалось категорическое утверждение Александра до битвы при Иссе, что македонянам суждено не только покорить Азию, но и завоевать все остальные народы до Индии? Разве не считалось бы простым бахвальством молодого царя выдвижение такого грандиозного плана, когда врагу было дано только одно сражение, когда вражеская армия еще полностью сохранила свои силы, когда несметные богатства персов оставались еще нетронутыми? Положение изменилось во время осады Тира. Ей предшествовали победоносная для македонян битва при Иссе, поражение персов на Средиземном море, бегство Дария в коренные области своего государства. В этих условиях слова о покорении, т. е. завоевании Персидского государства, имели под собой известное основание[41]. Еще более отчетливо эти слова прозвучат перед битвой у Гавгамел, когда Александр объявит, что в сражении этом воины будут бороться не за Келесирию, Финикию или Египет, как раньше, а за всю Азию; решаться будет, кто должен править [42]. Характерно, что в данном случае у Арриана Александр так же высказывает эти мысли не войску, а своим военачальникам, которые должны ободрить своих подчиненных, подготовить их к решающей битве[43]. У Курция, наоборот, Александр здесь снова выступает перед воинами. Правда, его выступление непосредственно не касается вопроса завоевания Азии. Оно содержит указание об отчаянии персов, о неустройстве. персидского войска и о необходимости сохранить мужество в предстоящем сражении [44]. Обращает на себя внимание явное противоречие в изложении Курция. Перед битвой при Иссе, когда еще ничего по существу не было решено, Александр выдвигает грандиозную программу завоевания мира, а накануне последнего сражения у Гавгамел он утверждает совершенна обратное: македонские воины, пройдя столько земель, оставив позади себя столько рек и гор, должны теперь проложить себе путь на родину к пенатам своею собственной рукой ("...iter patriam et penates manu esse faciendum") [45]. Как бы то ни было, но когда Александр вел переговоры с Дарием, он потребовал лишь господства над Азией, т. е. над государством Ахеменидов. Тогда стояла перед ним только эта цель.
В источниках есть указание о том, что о больших завоевательных планах Александр поставил в известность египетских жрецов в храме Амона и просил у них помощи в их осуществлении. Так, Диодор указывает, что Александр высказал там свои требования иметь "власть над всей землей"[46]. Курций говорит, что египетский жрец, льстя ему, объявил, что он будет "правителем всех земель" [47]. По Юстину, жрец даровал Александру победу "во всех войнах и власть над всеми землями" [48]. Наконец, Плутарх сообщает, что жрец предсказал Александру будущее: "стать владыкой всех людей"[49]. Нетрудно заметить здесь неопределенность суждений. Кроме того, нельзя исключить и такой возможности, что эти предполагаемые переговоры в храме Амона были обнародованы позднее, когда миродержавнические устремления получили более определенное выражение. В связи с этим интересно высказывание Плутарха, который в Египте прочит Александру стать владыкой всех людей, а после битвы при Гавгамелах лишь провозглашает его царем Азии [50]. Кстати, и это утверждение не находит подтверждения в исторической традиции. Поэтому это единственное сообщение не дает права делать определенные выводы. Ф. Шахермейр полагает, что такое провозглашение царем Азии могло последовать только со стороны македонского войскового собрания и поэтому представляло собой акт государственно-правового значения. Вместе с азиатским царством ( Βασίλεἰα τἧς Ασἰας) имелся в виду сан "великого царя" Ахеменидов [51]. Но в действительности такого провозглашения македонским войсковым собранием не состоялось. Это собрание не могло назначить царя Азии законным преемником Ахеменидов, так как это находилось вне его компетенции. Царь Македонии и гегемон Коринфского союза не был совместим в понимании войска с царем Азии. Сам Александр, чтобы не отпугивать македонян, подходил очень осторожно к идее о мировом господстве. Об этом свидетельствуют многие факты. О подобном направлении говорит поведение Александра по отношению к Бессу, который после смерти Дария в 330 г. до н. э. или в начале 329 г. до н. э. действительно провозгласил себя царем Азии, т. е. Ахеменидского государства. Он надел стоячую тиару и персидскую столу великого царя, следовательно, провозгласил себя преемником убитого персидского царя. Когда Бесс попал в руки Александра, последний выступает как мститель за убитого Ахе'менида, а не как преемник того. Бесс был бунтовщиком, но бунтовщиком против последнего персидского царя, а не против Александра. Поэтому ему предусматривалось одно обвинение в неверности Дарию. Согласно этому был приведен в исполнение приговор победителя, а обвиняемый передан брату убитого для расправы с ним по восточным обычаям. Этот факт показывает, насколько Александр ловко маскировал от своих воинов свои миродержавнические притязания. В связи с этим характерен и другой факт. Спустя некоторое время после смерти Дария еще в Парфии Александр перенял перстень с печатью своего предшественника. Но для Европы он запечатывал указы собственным перстнем, а для Азии - перстнем Дария. Это говорит о том, что македонское царство и господство над Азией еще разделялись. То, что подходило для Европы, не подходило для Азии, и наоборот. Наконец, значение имеет тот факт, что вместе с победой над персидским царем Александр не сделал никакой попытки узурпации Ахеменидского царского титула. Он никогда не появлялся как "царь Вавилона". Он никогда не носил титула царя Азии[52], никогда не называл себя "царем царей"[53]. В надписях и монетах до 329 г. до н. э. появляется "царь Александр"[54]. Впервые в его надписи из Приены в мае 334 г. до н. э. отсутствует и название Македонского царства. Оно отсутствует и там, где его можно было бы ожидать-в надписи-посвящении в Линдах.
Ф. Альтгейм полагает, что в титуле "царь Александр" заложена идея мирового господства. По его мнению, этот титул противопоставляется царю царей Дарию и является более монументальным. Он не "царь царей", а просто царь. Ему и позднее не нужны были ни добавления, ни изменения. Кто так назывался, был с самого начала мировым владыкой. Тот факт, что этот титул и претензии на него появились уже в 334 г. до н. э., Альтгейм объясняет тем, что уже тогда в нем чувствовалось непосредственное будущее[55]. С таким утверждением согласиться нельзя. То обстоятельство, что Александр не менял своего титула с начала похода, свидетельствует о том, что он тщательно скрывал перед македонянами свои миродержавнические планы, подчеркивая свое неизменное отношение к соотечественникам, доказывая, что он не принял ахеменидcких титулов, которые символизировали господство над миром, а сохранил свой старый титул, в котором эта идея не выражена. Даже в 329 г. до н. э., когда наступило изменение на чеканенных