Деяния Диониса

Διονυσιακά

Автор: 
Нонн Панополитанский
Переводчик: 
Голубец Ю.
Источник текста: 

Издательство "Алетейя". Санкт-Петербург. 1997

Нонн Панополитанский

Автор: 
Захарова А.В.

ὄνομα μεῦ Νόννος· πάντων δ' ὑπερέχον ἀοιδῶν

τόσσον, ἐπιχθονὶων ὄσσον ἐπουράνια

Имя мне Нонн; поэтов же всех я выше настолько,

Сколько небесная твердь выше предметов земных.

(Эпиграмма Христиана Аврелия, часто помещавшаяся в изданиях Нонна Франциском Нансием в его издании парафразы Евангелия, Лейден, 1589 год, с. **3)

Часто говорят, что первое впечатление — самое верное, и сейчас, когда «Деянья Диониса» первый раз печатаются на русском языке, кажется уместным вспомнить о том, как впервые встретился с типографским станком оригинал поэмы и с какими чувствами представлял ее читателю первый издатель.

Этим издателем был Герхард Фалькенбург, напечатавший «Деянья Диониса» в Антверпене в 1569 году.
[1] Фалькенбург, как пишет он сам в предисловии, стал восторженным поклонником Нонна после знакомства с другой его поэмой, парафразой Евангелия от Иоанна (которая уже была к тому времени неоднократно издана); многие годы он мечтал найти рукопись «Деяний Диониса», которую наконец отыскал его друг Иоанн Самбук. В греческой эпиграмме, подражая нонновскому стилю, Фалькенбург описывает покупку Самбуком драгоценной рукописи и ее прибытие в «геликонийскую Фландрию»: теперь «Музы–Нонниады» огласят своей песней холодный Антверпен:
[2]

Здравствуйте, Нонновы Музы, благое Гомерово сердце;

Весь мой дом целиком пеньем наполньте своим!

Восторгаясь Нонном, Фалькенбург настойчиво сравнивает его с Гомером, вечным образцом великого поэта: как неизвестна жизнь Гомера, так же и жизнь Нонна; Нонн, как кажется Фалькенбургу, настолько проникся гомеровским духом, что можно говорить о некоем переселении души. И наконец: «Мне кажется, что, если бы Гомер был утерян… то все, чем мы обычно восхищаемся в нем, могло бы быть почерпнуто и восстановлено из Нонна».
[3]

Фалькенбург восхищен своеобразием нонновского мастерства: «Удивительным образом услаждают меня и равномерность речи, и изумительная схожесть звучащих слов, и изящество небывало длинных эпитетов,… настолько, что то, что другие, быть может, сочли бы пороком, я отнес бы непонятным толпе достоинствам. Ибо это огромное и возвышенное сочинение столь верно себе повсюду, столь прозрачно, столь, наконец, сладостно, что кажется составленным без малейшего труда и излившемся само собою….Не буду даже говорить ничего о тех стихах, которые с полным правом могут стать пословицами. А раз все это так, то я хотел бы, чтобы излишне суровые судьи, прежде чем выносить приговор этому поэту, второй и третий раз прочитали и перечитали бы всю поэму».
[4]

* * *

За полуторатысячелетнюю историю поэзия Нонна изведала самые разные оценки читателей и ученых: усложненный язык, вычурная образность, склонность поэта к символизму и мистицизму делали ее привлекательной для эпохи Ренессанса и особенно для барокко, когда она удостоилась высоких похвал Анджело Полициано, Меланхтона и Юлия Скалигера, а также для романтизма и для XX века; в другие времена она порицалась или вообще погружалась в забвение («Деянья Диониса» не издавались около двухсот лет, все время господства классицизма). Мало интереса до сих пор вызывал Нонн в России: он впервые переводится на русский, нет посвященных ему книг. Если что–либо и вызывало интерес к панополитанскому поэту, автору двух, языческой («Деянья Диониса») и христианской (парафраза Евангелия от Иоанна), поэм, то обычно это был вопрос о его конфессиональной принадлежности, от решения которого в последнее время исследователи все чаще уклоняются, тем более что интерес к парафразе Евангелия, на протяжении столетий далеко превосходившей «Деянья Диониса» известностью, числом изданий и исследований, в XX веке угас.
[5]

Последний крупный представитель древнегреческого эпоса, в своей реформе эпической поэзии Нонн почти не имел ни предшественников, ни последователей. Наверно, из всех греческих поэтов Нонн в наибольшей степени соответствует новейшим представлениям о поэтическом творчестве как о процессе индивидуальной переплавки и перековки языка, превращающей его в нечто неповторимое. Неудобопонимаемость, неудобопереводимость, частое впечатление ложной многозначительности и навязчивого самоповторения — побочные результаты этого процесса, те самые недостатки, которые Фалькенбургу хотелось расценивать как «непонятные толпе достоинства»; понадеемся вместе с ним, что тот, кто послушается его совета и «второй и третий раз перечитает всю поэму» (равную по объему обеим гомеровским вместе взятым), так свыкнется с Нонном, что проникнет в его поэзию изнутри и увидит «сколь верно себе повсюду, сколь прозрачно и сладостно это огромное сочинение».


[1] Nonni Panopolitae Dionysiaka, nunc primum in lucem edita ex Bibliotheca Ioannis Sambuci Pannonii. Cum lectionibus et coniecturis Gerarti Falkenburgii Noviomagi, et indice copioso. Antverpiae, ex officina Christofori Plantini, 1569.

[2] Χαὶρετε, Νοννιάδες Μοῦσαι, φὶλον ἡτορ Ὁμήρου

πλῆσον ἐμὸν μολπῆς οἷκον ἅπαντα τεῆς

[3] «Ego crediderim si Homerus amissus esset… ea omnia, quae in illo admirari solemus, ex hoc fonte hauriri posse et restituì».

[4] «Ita mihi orationis aequabilitas, et similitudo admirabili sonantium verborum, et epithetorum sesquipedalium elegantia …, et iucunditate perfusa mirum in modum placet, adeo ut quod illi forsan vitio vertant, ego in minime vulgari laude ponam. Nam haec grandis et elata compositio tam ubique sibi constat, tam dilucida, tamque suavis est, ut nullo labore conquisita et sua sponte fusa videatur… ne quid interim de illis versibus dicam, qui ìurc optumo proverbiorum vice usurpari poterunt. Quae cum ita se habeant, optarem severiores illos aestimatores, antequam iudicium de hoc auctore faciant, bis terque universum opus legere et relegere».

[5] Последнее издание парафразы: Nonni Panopolitani Paraphrasis s. Evangelii loannei. Ed. A. Schneidler. Lips., 1881; последнее посвященное ей исследование: Golega J. Studien über die Evangeliendichtung des Nonnos von Panopolis. Ein Beitrag zur Gcschichte der Bibeldichtung im Altertum. Breslau, 1930.

Биография

Время и обстоятельства жизни Нонна Панополитанского практически неизвестны; в большинстве рукописей обеих его поэм даже не проставлено имя автора.

Однако один из важнейших рукописных источников все–таки подписан; это так называемый «Берлинский папирус»,
[1] который Рудольф Кайделль датирует шестым веком, а Людвих,
[2] Чемберлен
[3] и Линд
[4] — седьмым; он содержит конец четырнадцатой и начало пятнадцатой песни «Деяний Диониса» и называет автора поэмы:

ΤΕΛΟΣ ΤΟΥ ΙΔ ΠΟΙΗΜΑΤΟΣ ΤΩΝ

ΔΙΟΝΥΣΙΑΚΩΝ ΝΟΝΝΟΥ

ΠΟΙΗΤΟΥ ΠΑΝΟΠΟΛΓΓΟΥ

…ΑΡΧΗ ΤΟΥ ΙΕ ΠΟΙΗΜΑΤΟΣ ΤΩΝ

ΔΙΟΝΥΣΙΑΚΩΝ ΝΟΝΝΟΥ ΠΟΙΗΤΟΥ

(КОНЕЦ XIV ПЕСНИ

«ДЕЯНИЙДИОНИСА». НОННА,

ПАНОПОЛИТАНСКОГОПОЭТА

… НАЧАЛО XV ПЕСНИ

«ДЕЯНИЙ ДИОНИСА» НОННА ПОЭТА…)

Таким образом, нам известно имя и родной город поэта, Панополь (коптский Хеммис, современный Ахмим) в северной Фиваиде, священный город египетского итифаллического бога Мина, отождествлявшегося греками с Паном. Неизвестно, были ли родители поэта греками или коптами. Имя Нонна, неизвестное классическому периоду, становится относительно распространенным в последние века Империи в ее азиатских и африканских провинциях.
[5]

Родившись в Панополе, Нонн, возможно, жил в Александрии, на что указывает как строка из вступления к его поэме (I, 13: Φαρῶι παρὰ γείτονι νήσωι — у соседнего острова Фароса), так и эпиграмма из «Палатинской антологии» (похоже, пародирующая во второй строке нонновский стиль), автор которой видит в Нонне александрийца и автора «Гигантомахии»:

Именем Нонн, из города Пана, в фаросских пределах

Звучным копьем из гортани исторг я рожденье Гигантов.
[6]

Некоторые предполагали, что речь идет о несохранившейся поэме Нонна, но еще Гейнсий в XVII веке назвал вторую песню «Деяний Диониса» «Битва с Тифоном», или «Гигантиада». Также считал Якобе: «Ошибочно некоторые заключают из этой эпиграммы, что Нонн написал «Гигантомахию». Подразумевается та часть «Деяний Диониса», в которой идет речь о борьбе с Тифоном».
[7] Немного по–другому объяснял этот заголовок Лилий Гиральд: «…следует выслушать тех, кто из–за этих двух стихов придумал некую другую «Гигантомахию» Нонна, хотя он сам в «Деяньях Диониса» называет индийцев гигантами».
[8]

Высказывались и предположения, что Нонн жил в Бейруте, воспетом им в «Деяньях Диониса», возможно, учился в тамошней знаменитой юридической школе. Не меньше оснований предполагать, что образование Нонна было риторическим — так много элементов риторики в его поэмах. Во всяком случае, это образование было обширным, как о том свидетельствует насыщенность его текста всевозможными географическими, мифологическими и научными сведениями.
[9] Неясно, в какой степени Нонн владел египетским и латинским языками (с этим связаны споры о том, был ли он знаком с поэмами Овидия и Клавдиана).

В словаре «Суда», источнике многочисленных биографических и хронологических данных, нет статьи «Нонн»; зато под словом νόνναι содержится следующее: «Следует знать, что есть и собственное имя Нонн. Он был панополитанец из Египта, ученейший, тот, что переложил стихами Иоанна Богослова».
[10] Вариант этой библиографической справки сохранился и в «Violarium» императрицы Евдокии Макремволитиссы (1059—1067), фальсификацию Константина Палеокаппы, напечатанную им в Париже в 1512 году. Сходная фраза стоит на рукописи парафразы из королевской библиотеки в Париже (Ра), датируемой XIII или XIV веком: «Следует знать, что этот Нонн был красноречивейший египтянин, тот, что переложил героическим стихом Иоанна Богослова».
[11] Ясно, что составитель этой кочевавшей по рукописям справки знал Нонна только как перелагателя Евангелия.

Две поэмы — языческая и христианская — всегда ставили перед исследователями вопрос о некой биографической перипетии. Уже не может считаться бесспорным простейший ответ, казавшийся само собой разумевшимся на протяжении пяти столетий от первых читателей Нонна в Европе до Пьера Коллара и Рудольфа Кайделля, а именно, что Нонн, написав (по Кайделлю — не дописав) «Деянья Диониса», обратился в христианство и стал покорно, стараясь неотступить от текста, перелагать святое писание христиан (причем Кайделль видел в парафразе симптомы творческого упадка). Вполне возможен и обратный вариант (случаи «обратного» обращения детей родителей–христиан известны; так было, например, с Аммонием Саккасом, учителем Плотина): родившись в семье христиан и в молодости неуверенной рукой юноши переложив Евангелие, очарованный языческой эллинской поэзией копт посвятил годы творческой зрелости воспеванию Диониса.
[12] Наиболее осторожные исследователи напоминают, что поэтические произведения не обязательно являются манифестацией конфессиональной принадлежности автора,
[13] а также что острота религиозной борьбы притупилась к пятому веку (острой была в это время борьба христиан друг с другом, а не с язычниками), и многочисленные александрийцы и африканцы позднеимперского времени смешивали в своём творчестве языческие и христианские мотивы (Синезий, Клавдиан, Сидоний Аполлинарий, Паллад и Драконтий): церковь была христианской, но школа оставалась языческой. Ф. Виан прямо называет вопрос об обращении Нонна «ложной дилеммой».
[14] Однако обе поэмы Нонна кажутся слишком насыщенными религиозным чувством, чтобы можно было без оговорок принять такую точку зрения. Любопытно также, что, как будет показано далее, на протяжении прошедших полутора тысячелетий в зависимости от меняющихся вкусов эпох то одна, то другая поэма Нонна выступает на первый план; «переложив» своими стихами два взаимоисключающих взгляда на мир, Нонн сумел найти точки соприкосновения с отрицавшими друг друга эпохами — со средневековьем и с Возрождением, с классицизмом и с романтизмом. Из этого же следует, что Нонна редко принимали целиком: классицизм не мог простить ему явно антиклассического языка и «варварской» образности «Деяний Диониса», романтизм и современность — «рабского» следования евангельскому оригиналу. Эпоха барокко является счастливым для панополитанского поэта исключением.


[1] Papyrus Berolinensis [P. 10567].

[2] Ludwich A. Praefatio. I. De auctore carminis // Nonni Panopolitani Dionysiaca / Rcc. A. Ludwich. Vol. I. Leipzig, 1909.

[3] Chamberlayne L. Ρ. Α study of Nonnus // SPh, XIII, 1916. P. 40–68.

[4] Lind L. R. The Date of Nonnos of Panopolis // SPh, XXIX 3, 1934. P. 69–73.

[5] Ф. Виан считает его греческим прозвищем, ставшим впоследствии личным именем. Других носителей этого имени (св. Нонна, крестившего св. Пелагею, и Ноннов, упоминаемых в письмах Синесия (ер. 43), у Дамаския (Vita Isidori, frg. 138) и др. (ср. Aet. Amid., latr. 114), также нет оснований однозначно считать коптами, хотя они могли и быть таковыми. Нонн, участвовавший в Халкедонском соборе, был епископом Эдессы в Сирии.

[6] Novvos ἐγώ· Πανὸς μὲv ἐμὴ πόλις· ἐv Φαρίῃ δὲ / / ἔγχει φωνήεντι γονὰς ἤμησα Γιγάντων — ΑΡ, IX, 198.

[7] «Falso nonnulli ex hoc epigrammate colligebant Nonnum scripsisse gigan–tomachiam. Intelligenda est pars Dionysiacorum, quae Typhoei pugnam complectitur» — Epigr. Anthol. Pal / Ed. Dübner, 2, 185.

[8] «…sunt audiendi, qui aliam ex illis duobus versiculis Nonni gigantomachiam commenti fuerunt, cum ipse in Dionysiacis Indos gigantes appellet» — Lilius Gyraldus. Historìa poetarum. 1545.

[9] Рудольф Кайделль в статье о Нонне в Realencyclopaedie сделал попытку обрисовать его круг чтения. Кроме Гомера, Гесиода и Пиндара, упоминаемых Нонном в тексте поэмы, Кайделль находит реминисценции и заимствования из «Агамемнона» Эсхила (XIII, 114; V, 149), «Аякса» Софокла (XXIII, 75); «Финикиянок» и «Меланиппы» Еврипида (VIII, 236), Каллимаха, Арата, Аполлония Родосского со схолиями к нему, Оппиана, Никандра, орфиков, а также астрологов Дорофея, Манефона и Максима. Нонн обнаруживает свое знакомство с орфической поэмой «О камнях», упоминает целительные заклинания (XVII, 374) и культовые волшебные гимны (IV, 272, Bogner Н. // Gnomon, VII, 181). Кайделль предполагает также знакомство Нонна с платоновским учением о душе (X, 25); с романом Ахилла Татия (II, Í2 — об изобретении пурпура, Dion. XL, 306; рассказ о слонах XXVI, 297); а в рассказе о изобретениях Кадма Нонн мог использовать Овидия.

[10] Ίστίον δὲ ως ἔστί καί Nόvvos κύριον Πανοπολί'της ὲξ Αιγύπτου λογιώτατος· ό καὶ τὸν παρθὲνον Θεολόγον παραφράσαῃ δι᾿ ἐπίῶν.

[11] Ίστέον, ὄτι ό Νόννος οὗτος Αὶγύπτιος ὤν λογιώτατος· ό καὶ τὸν παρθένον Θεολόγον παραφράσας δι᾽ ἑπῶν ἡρωικῶν.

[12] Аргументом в пользу того, что парафраза написана ранее «Деяний Диониса», Богнер считает сопоставление строк 9, 10 Евангелия от Иоанна (πῶς οὗν ηνεῷθησάν σου οί οφθαλμοί) и 9, 55 нонновской парафразы (πως δὲ τεαὶ προβλῆτες άνωίχθησαν οπωπαί;) и XXV, 284 — 285 «Деяний Диониса» (… ἀρυομενου δὲ προσώπου // οἱνωπὰς ραθάμιγγας άνωίγθησαν οπωπαί). Согласно Богнеру, Нонн заимствует выражение из Евангелия и видоизменяет получившуюся формулу в «Деяньях Диониса».

[13] Например, Йозеф Голега (Golega J. Studien über die Evangeliendichtung des Nonnos von Panopolis. Ein Beitrag zur Geschichte der Bibeldichtung im Altertum. Breslau, 1930).

[14] «Un faux dilemme» — Nonnos de Panopolis. Les Dionysiaques. Texte établi et traduit par F. Vian. T. I. Paris, 1976. P. XIV.

Датировка

Самое бесспорное основание датировки времени жизни Нонна — цитата из его поэмы у Агафия Миринейского,
[1] чей труд датируется временем правления Юстиниана (527—565 гг.): «Об этом ведь и древние поэты пели, и новые, переняв у них, подпевают; в том числе и Нонн, тот, что был из Панополя в Египте, в одной из своих поэм, которую он назвал «Деянья Диониса», рассказав немного об Аполлоне (не знаю точно сколько, ведь я не припомню предыдущих стихов), так заканчивает: …» (следуют стихи I.42–43 «Деяний Диониса»).
[2]

Воспетая же Нонном Беритская юридическая школа была закрыта в 551 году; таков безусловный terminus ante quem.

Более точное его определение связано с поиском подражаний Нонну в ранневизантийской поэзии. К «нонновской» школе Ф. Виан относит поэтов времени Анастасия (491—518): Мусея, Коллуфа Ликополитанского, Христодора Коптского и Драконтия. Еще более ранние (около 470 года) тексты, демонстрирующие, возможно, влияние Нонна — это приписываемый Пампрепию элогий Феагена Афинского и эпический фрагмент, посвященный Ираклию Эдесскому.
[3]

* * *

Terminus post quem более шаток; он основывается на доводах предполагаемых литературных влияний. Многие исследователи связывают написание поэмы Нонна с греческой «Гигантомахией» Клавдиана (написанной до 394 года, переезда Клавдиана в Рим из Александрии) или даже с его латинским «Похищением Прозерпины» (396—402?).
[4]Так, Кун, Брауне
[5] и Рудольф Кайделль,
[6] находя у Нонна следы влияния Клавдиана, считают, что terminus post quem для «Деяний Диониса» — 397 год, когда Клавдиан прервал работу над своей поэмой. Фридлендер,
[7] проведя сравнение греческой «Гигантомахии» Клавдиана и XLVIII песни «Деяний Диониса», находит у него заимствования из раннего, «александрийского», периода творчества Клавдиана (а не зрелого, латинского). Однако не следует забывать, что Маргарет Римшнайдер
[8] и Дженнаро д'Ипполито
[9] предполагают, наоборот, зависимость Клавдиана от Нонна и соответственно изменяют их взаимную датировку.

Издатель Нонна Людвих
[10],а также Йозеф Голега,
[11] находя у Нонна много общего с Григорием Назианзином, считали, что Нонн подражал ему. Так как Назианзин умер в 389—390 году, это предположение подтверждает предыдущую датировку (terminus post quem — конец IV века). Наоборот, Квинтино Катауделла
[12] пытался в своей работе доказать, что Назианзин заимствует у Нонна некоторые художественные приемы; таким образом, период написания поэмы Нонном закончился до 381 года, что согласуется с датировкой Римшнайдер и д'Ипполито.

Существуют и «отрицательные аргументы» такого же рода: согласно Ф. Виану, поэты V века Кир Панополитанский (435—457) и Прокл (410—485) не показывают никакого знакомства с Нонном ни в стиле, ни в метрике. Начало одной из эпиграмм Кира
[13] буквально совпадает со стихами XVI.321 и XX.372 «Деяний Диониса». На основании этого факта высказывается предположение, что 441–442 гг. от Р. X. — terminus post quem для Нонна (хотя вряд ли столь простая фраза может свидетельствовать о заимствовании). Виан склоняется к выводу, что парафраза, более раннее произведение Нонна, написана вскоре после 431 года, «Деянья Диониса» же относятся к периоду между 450 и 470, причем скорее ближе к концу этого отрезка.

Людвих считал также, что Евнапий в «Жизнеописаниях софистов» имеет в виду Нонна, говоря: «Относительно его занятий риторикой достаточно сказать, что он был египтянин. Ведь этот народ совершенно безумным образом относится к поэзии. Гермес же серьезности их покинул».
[14] Если это так, то это тоже свидетельство в пользу «ранней» датировки Нонна (до конца IV века), потому что книга Евнапия датируется 405 г. Р. X. Кун, Коллар
[15] и Виан отрицают, что здесь имеется в виду Нонн; возможно, речь идет о Евсевии из Александрии. В любом случае текст Евнапия любопытно характеризует литературную среду Нонна.

Виктор Штегеманн
[16] основывал датировку парафразы Нонна на употребляемом им слове θΐότοκος, «Богородица». Это слово было предметом спора во время появления несторианства. Эфесский собор 431 года признает это слово православным. Это слово, встречающееся у Нонна несколько раз,
[17] хотя и не в полемическом смысле, дает основание предположить, что парафраза была написана уже после 431 года и осуждения несторианства как ереси. Однако как раз в александрийской, антинесторианской, церкви, слово «богородица» могло использоваться даже тогда, когда Несторий «запретил» его в Константинополе, если даже не допускать того вытекающего из сопоставления контекстов вывода, что Нонн использует красивый и парадоксальный эпитет вне всякой связи с его догматическим значением.

Ружена Досталова–Еништова
[18] находит еще один аргумент в пользу поздней датировки поэмы Нонна, а именно упоминание им племени блемиев как мирного (XVII.385–397). Этот кочующий народ в V и VI веках часто совершал набеги на территории Верхнего Египта, к которому относится и Панополь. В «Деяньях Диониса» Нонн изображает блемиев вполне дружелюбно, что дает основание предположить, что поэма была написана уже после победы над ними и заключения столетнего перемирия в 451—452 годах.
[19] Кроме того, она указывает, что Бейрут стал особенно знаменит в 449—450 годах, и с этого времени профессора в тамошней школе права стали называться τῆς οἰκουμένης διδάσκαλοι, «вселенские учителя».

Барбара Абель–Вильманнс
[20] подводит итоги дискуссии о времени жизни Нонна в своей книге и завершает рассмотрение этого вопроса, приводя восходящие к трем германским филологам (к которым мы присоединим и других) три основные версии датировки (конец IV, первая половина V, вторая половина V веков):

1. Людвих датировал «Деянья Диониса» после 390 г. (использование Григория Назианзина) — до 405 г. (место из Евнапия). К этой или еще более ранней дате присоединяются Римшнайдер, Катауделла и д'Ипполито.

2. Кайделль считал, что «Деянья Диониса» написаны между 397/402 (Клавдиан прерывает работу над поэмой «De raptu Proserpinae») и 470 годом (первые тексты нонновской школы принадлежат времени Анастасия, см. стр. 11); скорее всего, это вторая четверть пятого века. С ним согласны Кун, Брауне и Голега. Парафраза, согласно Штегеманну, написана после Эфесского собора 431 года.

3. Фридлендер считал, что «Деянья Диониса» написаны после 440 (Нонн использует Кира из Панополя; Аммоний и гимны Прокла не имеют ничего «нонновского») и до 470 или даже 490 года («нонновская» школа). С этой, самой поздней, датировкой, в общих чертах согласны Досталова–Еништова и Ф. Виан.


[1] Hist. IV, 23, 5.

[2] Ταῦτα γὰρ όί τε πρότερον ποιηται ἄιδουσι καί οι νέοι παραλαβόντες συνάιδουσιν. ὧν δὴ καί Νόννος, ό ὲκ τῆς Πavos τῆς Αίγυπτίας γεγενημενος, ὲv τινι των οὶικεὶιων ποιημάτων, ἄπερ αύτῶι Διονυσιακά έπωνόμασται, ούκ οἷδα ὲφ᾿ ὄτωι ολίγα ἄττα του Άπολλονος περί άφηγησάμενος (ού γαρ δὴ τῶν προηγουμένων ὲπῶν έπιμεμνημαι) είτα επάγει

εξότε Μαρσύαο θεημάχον αύλὸν ελέγξας

δέρμα παρτῃώρησε φυτῷ κολπούμενον αὔραις.

[3] Die griechischen Dichterfragmente der römischen Kaiserzeit / Ed. E. Heitsch. 1963. V. I. P. 104, 118.

[4] К вопросу о том, мог ли Нонн читать по–латински, см. обширную литературу о нем и Овидии: Eller К. Н. Die Metamorphose bei Ovid und Nonnos // Der Altspràchliche Unterricht. Arbeitshefte zu seinem wissenschaftlichen Begründung und praktischen Gestalt. Stuttgart, 1982; также Bezdechi St. Nonnos Si Ovidiu. Sibiu, 1941; также Herter H. Das Diluvium bei Ovid und Nonnos // Illinois Classical Studies, VI, 1981; также Fauth W. Eidos Poikilon. Zur Thematik der Metamorphosen und zum Prinzip der Wandlung als dem Gegensatz in den Dionysiaka des Nonnos von Panopolis //Hypomnemata, XLVI, 1991, Göttingen.

[5] Braune J. Nonno e Claudiano // Maia, I, 1948. P. 176–193.

[6] Keydell R. Nonnos // RE 33. S. 904–920.

[7] Fridlander Р. Die Chronologie des Nonnos von Panopolis // Hermes, XLVII, 1912. S. 53 ff.

[8] Riemschneider M. Die Rolle Aegyptens in den Dionysiaca des Nonnos und Probleme der koptischen Literatur. Halle, 1968/1.

[9] D'Ippolito G. Studi Nonniani. L'epillio nelle Dionisiache // Atti della Academia di Palermo. Ser. 4, vol. 21, 2, 1964.

[10] Ludwich A. Krit. Miszelle, wissenschaftliche Beilage zum Vorlesungverz. für das Winterhalbjahr, 1899. Rheinisches Museum 27, 385, 34, 357.

[11] Golega J. Studien über die Evangeliendichtung des Nonnos von Panopolis. Ein Beitrag zur Geschichte der Bibeldichtung in Altertum. Breslau, 1930.

[12] Cataudella Qu. Cronologia di Nonno di Panopoli // SIFC N. S. XI, 1934, 15 — 33

[13] Àíδε πατήρ μ' έδίδαξε — АР IX, 136.

[14] Επει τα γε κατά ρητορικὴν ίξαρκει τοσοῦτον εὶπεῖν ὄτι ἧν Αίγύπτιος. τὸ δὲ ἔθνος ὲπὶ ποιητικῆ μὲν σφόδρα μαίνονται ό δε σπουδαῖος Ἔρμῆς αὐτῶν άποκεχώρηκεν — Χ, 7, 12.

[15] Collart Ρ. Nonnos de Panopolis. Etudes sur la composition et le texte des Dionysiaques // Recherches d'archéologie, de philologie et d'histoire. Cairo. 1930.

[16] Stegemann V. Astrologie und Universalgescbichte. Studien und Interpretationen zu den Dionysiaka des Nonnos von Panopolis. Leipzig & Berlin, 1930.

[17] В форме θεήτοκος (θεότοκος невозможно в гекзаметре), как эпитет, всегда в III–IV стопе, перед буколической диэрезой, трижды в парафразе (2, 9; 2, 66; 19, 135) и дважды в «Деяньях Диониса»: применительно к морю, родившему Афродиту (XLF, 112) и к Рее (XLV, 98).

[18] Dostálová–Jenistova R. Baje о eponymovi Blemyu u Nonna ζ Panopole // LF IV 2, 1956, 174–177.

[19] Перемирие было прервано лишь при императоре Тиверии II (578–582), при котором блемии были окончательно побеждены.

[20] Abel–Wilmanns В. Der Erzahlaufbau der Dionysiaka des Nonnos von Panopolis. Frankfurt am Main; Bern; Las Vegas, Lang, 1977.

«Египтяне, помешавшиеся на поэзии»

Произведения, посвященные мифам дионисического цикла, относительно редки в классический период, зато число их разрастается в эллинистическое и римское время. Гомер, как известно, почти не упоминает Диониса.
[1] Эпических поэм, посвященных Дионису, не существовало вплоть до эллинизма. Зато мифы, связанные с Дионисом, активно разрабатывают трагики. Эсхил написал трилогию о Ликурге,
[2] а также трагедию «Семела, или водоносицы»
[3] и сатировскую драму о кормилицах Диониса, воскрешенных Медеей;
[4] существовали и драмы других трагиков.
[5] Еврипид в «Вакханках» указывает Бактрию, как крайнюю точку похода Диониса. Представления о его походе в Индию зафиксированы только в эллинистическое время.

В александрийское время поэму о Дионисе написал Эвфорион Халкидский;
[6] некую «Дионисиаду» написал Неоптолем Парионский,
[7] отождествляемый с Неоптолемом Паросским, жившим в третьем веке до Р. X., автором трактатов «О надписях в Халкедоне», «Об изяществе выражений», а также некой гекзаметрической поэмы «Трихтонии» или «Эрихтонии».
[8] Афиней, который упоминает Неоптолема, сообщает также и о «Деяниях Вакха» Феолита из Мефимны.
[9] К середине третьего века до Р. X., согласно новейшей датировке, относится мифологический роман Дионисия Скитобрахиона «Поход Диониса и Афины».
[10]

В римское время дионисическая тема становится чрезвычайно популярна. Персии, высмеивая пустых и модных поэтов, приводит строки, посвященные вакханкам, барсам, тирсам и прочим атрибутам дионисийства, столь частым в поэме Нонна.
[11] Возможно, он имеет в виду поэму Нерона о Дионисе. Важнейшим из греческих предшественников «Деяний Диониса» был Дионисий, написавший поэму «Бассарика» не менее чем в восемнадцати песнях,
[12] а также «Гигантиаду» не менее чем в семнадцати.
[13] Датировка жизни автора поэм основывается на папирусной находке; папирус, содержащий фрагменты «Гигантиады», датируется второй половиной второго века от Р. X.
[14] Из словаря Стефана Византийского, много раз упоминающего Дионисия в связи с разными географическими названиями, можно заключить, что поэма описывала поход Диониса во Фригию и Индию; в третьей песни содержался каталог войск Диониса и Дериадея;
[15] Дериадей, индийский царь, главный противник Диониса у Нонна, упоминался и в поэме Дионисия (это самое раннее известное упоминание Дериада). Еще одним из предшественников Нонна был египтянин Сотерих из Оазиса, написавший поэму «Бассарика» или «Деянья Диониса» в четырех книгах, как сообщает словарь «Суда».
[16] О нем, очевидно, упоминает и Стефан Византийский.
[17] Другую поэму о Дионисе написал некий Юлий, которого дважды цитирует Стобей.
[18] В сохранившемся фрагменте Агава выносит на своих плечах старика Кадма, возможно, из их дома, объятого пожаром, вызванным смертью Семелы.

* * *

Несомненно, говорилось о Дионисе и в поэме в шестидесяти песнях Писандра из Ларанды Ἠρωικαί θεογαμίαι,
[19] относящейся к началу третьего века. Она была, вероятно, подобно «Метаморфозам» Овидия, описанием всей мифологической эпохи, причем организующим принципом ее выступали союзы богов со смертными женщинами, от которых рождаются герои (таков же был принцип осмысления мифологического прошлого в «Великих Эоях» Гесиода). Этой поэме Нонн, по мнению Кайделля и Виана, следовал не только в истории Кадма, которая только в поэме Писандра была связана с борьбой Зевса и Тифона,
[20] но и в перечне двенадцати смертных возлюбленных Зевса в седьмой песне.

Неизвестно, насколько были близки к нонновским стих и стиль Писандра. Из сохранившихся эпиков по лексике ближе всего к Нонну Оппиан, по метрике — Трифиодор. В последние десятилетия знания об обоих претерпели существенные изменения. Благодаря работам А. В. Джеймса и В. Шмитта
[21] стало принятым различать двух Оппианов: умершего относительно молодым Оппиана из Аназарбы в Киликии, автора поэмы «О рыбной ловле», написанной не позднее 180 года от Р. X., при Марке Аврелии и Коммоде, и Оппиана (или Псевдо–Оппиана) из Апамеи в Сирии, написавшего поэму «Об охоте» при Каракалле, между 212 и 215 гг. Хотя Нонн не пользуется оппиановской уникальной версией мифа о превращении кормилиц Диониса, сестер Семелы, в барсов,
[22] которые одни из всех зверей пьют вино, этот поэт (вполне возможно, в то время два Оппиана уже считались одним) был для Нонна не просто известен, но любим, как показывают многочисленные заимствования редких слов и оборотов.

Что касается Трифиодора, то папирусная находка заставляет теперь датировать его творчество более ранним временем, чем творчество Нонна:
[23] из «последователей» он перешел в «предшественники», и те метрические правила, которые являются общими для обоих поэтов, можно теперь называть не «нонновскими», а «трифиодоровскими». Согласно «Суде», Трифиодор, как и Нонн, происходил из Египта; кроме дошедшего «Взятия Илиона» он написал поэмы о марафонской битве, о сватовстве к Гипподамии; особенно прославился
[24] он своей «Одиссеей без буквы» (λειττογράμματος), то есть таким переложением гомеровской поэмы, в первой песни которой («альфа» по традиционной нумерации) отсутствовала буква альфа, во второй («бета») бета и так далее.
[25] Другая статья «Суды» сообщает о другом (или том же?) Трифиодоре, который писал «парафразы Гомера» (т. е. ту же «липограмматическую Одиссею»?). Сравнив эти сведения с новейшей датировкой времени жизни Трифиодора, можно именно к нему отнести фразу Евнапия о «египтянах, взбесившихся на поэзии». С Нонном же Трифиодора объединяет не только метрика, но и поэтика парафразирования.

Раньше Нонна жил, вероятно, и традиционалист Квинт Смирнский, автор «Продолжения Гомера» в пятнадцати песнях (его творчество Ф. Виан
[26] датирует III веком н. э.), также иногда причислявшийся к «последователям» Нонна, однако являющийся скорее его антиподом в языке, стиле и мировоззрении.

Другого эпика родом из Египта, Коллуфа из Ликополя в Фиваиде, много раз издававшегося и описывавшегося «в паре» с Трифиодором, отделяло от последнего 200–300 лет; согласно «Суде», он был современником императора Анастасия (491—518). Кроме сохранившегося «Похищения Елены», он написал поэмы о калидонской охоте в шести песнях, о персидской войне (?) и сборник гекзаметрических энкомиев. К Нонну «Похищение Елены» близко только метрикой, хотя Коллуф и причисляется иногда к «Нонновской школе».

Еще одним плодовитым эпиком родом из Египта был Христодор из Коптоса, крупным сохранившимся произведением которого является гекзаметрическая экфраза статуй гимнасия Зевксиппа, составляющая вторую книгу «Палатинской антологии». «Суда» относит его, как и Коллуфа, ко времени Анастасия. Он написал поэму об Исаврийской войне, многочисленные πάτρια разных городов — Константиноноля, Фессалоник, Афродисиады, Тралл, Милета; два стиха из его гекзаметрических «Лидиака» сохранились в схолиях к «Илиаде».
[27] «Суда» говорит и о другом эпике Христодоре, из египетских Фив, авторе поэмы «О птицеловстве» и описания чудес святых бессребренников Косьмы и Дамиана.

Уроженцем того же города, что и Нонн, был Кир Панополитанский, служивший при дворе императора Феодосия Младшего и занимавший многие важные должности. В 441 году он удостоился консулата. Особое расположение благодаря его поэтическому мастерству оказывала ему императрица Евдокия, жена Феодосия. После ее отъезда в Иерусалим Кир оставил службу при дворе и стал епископом Котиэи во Фригии. «Суда»
[28] и Евагрий
[29] говорят о нем как о эпическом поэте, не упоминая названий его поэм. В «Палатинской антологии» под его именем сохранилось несколько эпиграмм, стиль которых вряд ли можно назвать нонновским (IX, 136 напоминает немного своей концовкой «Деянья Диониса», XX, 372 слл.).
[30] Выше
[31] говорилось о попытках использовать одну из них для установления terminus post quem для «Деяний Диониса».

Может быть, единственный поэт, в творчестве которого заметно ощутимое, не сводимое лишь к метрике влияние Нонна — это Пампрепий, тоже панополитанец, живший, согласно «Суде», при Зеноне (474—491), то есть раньше Христодора и Коллуфа, но позже Кира. Он писал и прозаические, ученые трактаты («Добавление к этимологиям» и «Об Исаврийской войне»).
[32] Из остатков его поэзии, обнаруженных среди папирусов,
[33] выделяется достаточно крупный фрагмент, озаглавленный Хайчем «Описание осеннего дня», и уже упоминавшийся элогий Феагену. Многие его стихи могут сойти за нонновские. Однако тех лексических и эстетических тем, которые составляют специфику Нонна — пестроты, блуждания, отображения, в них незаметно. Другое сходное произведение — анонимный энкомий Ираклию Эдесскому.
[34]

Родом из Феневифиса, деревни под Панополем, был Гораполлон, знаменитый грамматик времени Феодосия, комментировавший, по сообщению «Суды», Гомера, Софокла и Алкея; он же, возможно, был автором знаменитой «Иероглифики», трактата, якобы написанного по–египетски, но сохранившегося в греческом переводе и содержащего символические толкования иероглифов (не имеющие ничего общего с их реальным значением).

Из Египта происходил и Клавдиан, споры о соотношении греческого и латинского творчества которого с творчеством Нонна упоминались выше.
[35] Независимо от того, повлиял ли Клавдиан на Нонна или наоборот, ясна общая теологическая и мистериальная направленность «Деяний Диониса» и «Похищения Прозерпины». Когда Клавдиан просит музу вдохновить его, его мысленному взору предстают торжественные шествия Элевсинских мистерий, Триптолем, Геката и Дионис;
[36] последний появляется со своими ритуальными атрибутами — шкурой леопарда и змеей, постоянно фигурирующими среди символов поэмы Нонна. Фригийское обиталище Рейи–Кибелы, одного из главных действующих лиц «Деяний Диониса», подробно описывается у Клавдиана
[37] с излюбленными Нонном барсами, тимпанами, корибантами и прочими оргиастическими атрибутами.
[38]

Общим для Нонна и Клавдиана является интерес к орфической поэзии: похищению Персефоны была посвящена одна из главных орфических поэм — «Нисхождение Коры».
[39] В поэму Нонна из орфической традиции попал «первый Дионис», Загрей, а из вдохновлявших Клавдиана элевсинских мистерий «третий», Иакх (упоминаемый и в «Похищении Прозерпины»). К другой орфической поэме, теогонии или «Священным речам», восходит образ «перворожденного» Фанета, несколько раз появляющегося в «Деяньях Диониса»: в него превращается Гермес, отдавая Диониса на воспитание Рейе–Кибеле,
[40] ему же Нонн приписывает создание вселенского астрологического календаря, предсказывающего судьбы мира и богов и висящего во дворце Гелите.
[41] Хотя гипотеза Альбрехта Дияриха, допускавшая, что орфические гимны созданы в Египте, была опровергнута Отто Керном,
[42] знакомство Нонна с религиозной орфической поэзией бесспорно.
[43]

Среди анонимных отрывков эпической поэзии римского времени, обнаруживаемых в египетских папирусах, часто встречаются мотивы нонновской поэзии. Известен отрывок, восхваляющий преподавателя Бейрутской юридической школы (прославление которой часто считалось специфическим для Нонна
[44] или буколический отрывок о Пане и Эхо (один из излюбленных мотивов Нонна);
[45] среди обнаруженных на папирусах магических гимнов имеются два гимна Тифону,
[46] ямбический и гекзаметрический, которые исследовались в контексте мистических верований поздней античности,
[47] но, кажется, не связывались с Нонном. В них заклинающий называет Тифона «богом богов», «громовержцем», «господином космоса», «вожатаем неба, земли, хаоса и Аида», а самого себя — его союзником в войне против богов, желающим вместе с ним «замкнуть двойные своды неба» и «остановить моря и потоки рек». Это весьма похоже на претензии Тифона и на поведение Кадма в «Деяньях Диониса». Налицо в гимне и нонновская любовь в композитам–неологизмам, и поэтика парадокса и космической катастрофы: Тифон назван «мракосияющим», «скалосотрясающим» и «волнокипящим», его призывают «хладножаркодуть», «стеносокрушить» и «глубивозмутить»;
[48] невероятные композиты в заклинании должны поражать таинственностью и ужасать, хоть в равной степени достигают и комического эффекта. Несомненно, Нонн знал о подобных верованиях и отражающих их текстах, и они не в меньшей степени, чем классические источники, повлияли на образ Тифона, открывающий «Деянья Диониса».

Таким образом, понятие о «предшественниках Нонна» и тем более о «нонновской школе» чрезвычайно расплывчато и противоречиво. Шаткость хронологии никогда не позволяет быть уверенным в определении влияний. Различны критерии общности: метрика, лексическая и содержательная близость, общее происхождение из эллинистического Египта или просто более–менее общая эпоха (три–четыре века?). Крист
[49] причислял к «нонновской» школе Трифиодора, Коллуфа, Мусея (которого теперь принято называть «Псевдо–Мусеем»), Кира, императрицу Евдокию и Клавдиана. Из авторов «Палатинской антологии» к ней, по Кристу, примыкают Христодор, Иоанн из Газы, Павел Силенциарий и, наиболее поздний, Григорий из Писы (жил при императоре Ираклии, 610—641 гг. Р. X.). В настоящее время к ним необходимо добавить Пампрепия и анонимного автора энкомия Ираклию Эдесскому. Нонн, несомненно, самая крупная фигура всего позднеантичного эпоса (и шире — гекзаметрической поэзии), однако «школы» он не создал и сам не имел «учителя»; перечисленных авторов следует назвать скорее «окружением», «средой», в которой (или несмотря на которую) развился его талант.

Христианские литературные связи Нонна исследованы значительно хуже. Особняком стоит работа Людвиха, искавшего общие элементы в поэзии Нонна и Григория Назианзина.


[1] О наказании Ликурга см. Ζ 130; в Ξ 323, 325 Зевс упоминает Семелу в перечне своих возлюбленных (место часто считают интерполяцией).

[2] Frg. 22–25, 57–67, 124–126 Radt. Латинское переложение принадлежало Невию.

[3] Frg. 221–224 Radt.

[4] Frg. 221–224 Radt.

[5] Известна также комедия Анаксандрида «Ликург» (frg. 27 Kock).

[6] В. А. van Groningen, Euphorion, Amsterdam, 1977, 39–61.

[7] Athen. III, 23, 82D: Νεοπτόλεμοῃ δ ό Παριανοῇ εν σῇ Διονυσιάδι.

[8] FGrHist IIIC, 702.

[9] Athen. VII, 47, 296A: Θεόλυτος μὲν ό Μηθυμναῖος ὲv τοῖς Βακχικοῖς ἔπεσιν.

[10] Rusten J. Dionysios Scytobrachion // Papyrologica Coloniensia, 10, Opladen, 1982. P. 106–116.

[11] Pers. Sat. I, 99–103.

[12] S. 6 Heitsch.

[13] St. Byz. s. ν. Βώλιγγαι.

[14] Papyr. Oxy. 2815 tr. 32 — 70. Terminus post quem определяется имитацией Никандра (II в. до н. э.).

[15] Исследование всей нонновской географии см.: Chuvin Р. Mythologie et Séographie dionysiaques: recherches sur 1'oeuvre de Nonnos de Panopolis. Clermont–Ferrand (Puy–de–Dome), ADOSA, 1991.

[16] » S. ν. Σωτήριχος.

[17] S. ν. Ὓασις. «Бассарику» иногда приписывали Дионисию Периэгету, автору географической поэмы, жившему, вероятно, в первом веке нашей эры; он же написал и другие дидактические поэмы (Scholia in Dionysii periegetae orbis descriptionem whnlia vetera olim sub auctore Demetrio Lampsaceno // Ed. K. Müller, Geographi Graeci mìnores, vol. 2. Paris, Didot, 1861; repr. Hildesheim: Olms, 1965: 427–457. Vita Dionysii: pp. 427 — 428. Scholia: pp. 428 — 457). О творчестве Дионисия Периэгета также иногда вспоминают в связи с генезисом нонновской поэзии.

[18] IV, 25, 9, IV, 52b, 41.

[19] Suda s. v. Πείσανδρος; Keydell R. RE 19,1, 1937. 35–36.

[20] Так же, как Ликург помещался в Аравии только у Антимаха Колофонского.

[21] James Α. W. «The honey of the cup» in Oppian and others // PCPhS 12 (1966). P. 24–36; idem. Studies in the language of Oppian of Cilicia. Amsterdam, 1970; Schmitt W. Kommentar zum ersten Buch von Pseudo–Oppians Kynegetika. Diss. Münster, 1969. См. также: Giangrande G. On the Halieutica of Oppian // Eranos, 68 (1970). P. 76–94; idem. On the text of Ps. — Oppian, Cynegetica // GRBS 13 (1972) Ρ 489 — 496 (обе статьи перепечатаны в: Scripta minora Alexandrina, 4. Amsterdam, 1985. Р. 303–310, 311–329).

[22] Суп. III, 320.

[23] Рар. Оху. 2946. Папирус содержит стихи 491–502 «Взятия Илиона» и датируется временем не ранее конца II — не позже начала IV века.

[24] Ее, кроме «Суды», упоминает Евстафий (Od., prooem., 1379).

[25] Аналогичную «Илиаду» написал Нестор из Ларанды, отец автора «Героических богобрачий» (Suda s. v.).

[26] См. предисловие к его изданию Квинта Смирнского (Quintus de Smyrne. La Suite d'Homère. V. Ι. Ρ. ΧΙΧ–ΧΧΙΙ. Paris, 1963).

[27] В 461.

[28] Suda s. ν. Κύρος.

[29] Euagrii Historia eccl. I, 19. Migne, Patr. Gr. 86, 2, 2472.

[30] Wifstrand A. Von Callimachos zu Nonnos. S. 165.

[31] Стр. 12.

[32] FGrHist IIIC 732.

[33] Fragmenta P. Vindob. 29788 A–C; Heitsch, vol. 1, 109–120, frg. 1–4.

[34] Heitsch XXXIV.

[35] Стр. 11.

[36] Rapt. Pros. Ι, 12–177.

[37] Rapt. Pros. I, 179 sqq.

[38] При этом у Овидия, которому в целом следует Клавдиан, Кибела отсутствует: Деметра отправляется в гости к Аретусе (Fasti, IV, 423).

[39] Κάθοδος τῆς Κόρης — Orphicorum fragmenta / Ed. О Kern. 48 (209) sqq.

[40] IX, 141; следует оценить символичность эпизода: перворожденный бог отдает Диониса на воспитание Матери Богов.

[41] XII, 34.

[42] Genethliakon für Carl Robert, 1910. S. 87; Hermes 46 (1911). P. 431. Гимны, иозможно, созданы пергамскими жрецами Деметры.

[43] «Следы орфической поэзии, — пишет Керн, — заметны также у Нонна в VI, 155, XXVII, 285, XLVII, 50, и у Клавдиана в I, 229, II, 18, 204, 223, III, 48, 109»,

[44] Heitsch XXX.

[45] Heitsch XVII.

[46] Heitsch LIX, 6, 7.

[47] Например Reitzenstein R. Die hellenistischen Mysterienreligionen. 1926. P. 185.

[48] Νυκταστραπῆτα, ψυχροθερμοφύσησε,

πετρεντὶνακτα, τείχοσεισμοποίησε,

κοχλαζοκύμων, βυσοταροξοκινησε.

[49] Christ W. Geschichte der griecnischen Literatur bis auf die Zeit Justinians / Ed. Müller. Nördigen, 1889. S. 827.

История текста: рукописи и издания

Хоть автора «Деяний Диониса» и не помнили по имени, его читали и цитировали в Византии. Две строки из сорок второй песни (209–210) процитированы в «Палатинской антологии» (10, 120); четвертая книга Βασιλεΐαι Генесия, жившего в IX веке, полна аллюзий на XXXVII песню «Деяний Диониса», посвященную погребальным играм Офельтеса (стихи 290, 500, 554, 621, 624, 676, 723); эпитафия Михаила Синкелла, умершего около 846—847 гг., заимствует строки III, 110; XXVIII, 278; XXXII, 248; XXXIV, 25. «Большой Этимологик» цитирует отрывок из IX песни (11, 17, 19–24); Евстафий Солунский семь раз упоминает I песню, из которой он цитирует стихи с 7–го по 10–й и 260–й. Большинство этих цитат анонимны.

Существует одно произведение искусства, заставляющее предположить, что оно было создано под влиянием «Деяний Диониса» или миниатюр, иллюстрирующих поэму. Это ларец из слоновой кости собора в Вероли (около 1000 г. Р. X.); на нем изображена Европа на быке, которую шесть гигантов пытаются столкнуть обломками скалы. В нагроможденных друг на друга фигурах гигантов можно усмотреть нонновского Тифона с его «бесчисленными руками»; похищение Европы не связано с тифоно- или гигантомахией нигде, кроме «Деяний Диониса».

* * *

В части рукописных источников «Деяний Диониса» указано имя Нонна, однако большинство рукописей анонимно. К первой группе относится упоминавшийся выше Берлинский папирус
[1] (П), состоящий из пяти фрагментированных листов, и относящийся, возможно, к VI веку, то есть написанный, возможно, примерно через сто лет со дня появления «Деяний Диониса». На странице содержится от 44 до 48 стихов; между строками приводятся варианты — уже тогда текст был сомнителен и нестабилен.

Другая рукопись, в которой поэма была подписана, ныне утеряна. Кирьяк из Анконы видел ее в ноябре 1444 года в Афонской Лавре.
[2] Двенадцать сохранившихся от нее строк — это нечетные стихи (1, 3, 5 и т. д.) начала поэмы; таким образом, она была написана в два столбца — стих слева, потом стих справа.

Все остальные рукописи анонимны. Важнейшая рукопись «Деяний Диониса», Codex Laurentianus
[3] (L), содержит также «Аргонавтику» Аполлония Родосского, фрагменты Гесиода, Феокрита, Фокилида, Григория Назианзина и первую книгу «Об охоте» Оппиана — все написано одной и той же рукой, курсивным письмом; отдельные ошибки писца исправлялись прямо в процессе изготовления рукописи. Эта рукопись была написана в мастерской Максима Плануда в Константинополе и датирована первым сентября 1280 года. Текст располагается также, как в Афонской, в две колонки, в каждой по тридцать три строки. Между строк или на полях отмечаются варианты текста. Плануд иногда вставлял в те места, которые казались ему испорченными, стихи собственного сочинения, отмечая их пометкой ἐμὸς στίχος.
[4] Впоследствии еще несколько византийских ученых оставили в рукописи свои исправления, добавления и схолии. Один из них (L²) отмечает мифологические имена и сравнивает Нонна с Гомером, Гесиодом, Аполлонием, а также с авторами «Антологии»; например, в примечании к стиху VI.345 он излагает миф о Пираме и Фисбе. Меньшее количество добавлений принадлежит другому схолиасту (L³), пометки которого сделаны красноватыми и выцветшими чернилами; в двух из них он сравнивает Нонна с Вергилием, из чего, по–видимому, следует, что он работал в Италии уже после того, как рукопись была перевезена во Флоренцию: иногда он пишет по–гречески, иногда на латыни.

Анализ Кайделля и Виана позволяет судить и о той рукописи, с которой был скопирован Codex Laurentianus. Она была написана минускульным письмом, как об этом свидетельствуют характерные ошибки, и содержала также по 33–34 строки на странице. Ее писец вносил в текст изменения, чтобы исправить метрические ошибки, возникшие в результате деятельности его предшественников. Эти ошибки частично являются характерными ошибками унциального письма; таким образом, минускульной рукописи предшествовала унциальная. Перечень песен (περιοχή) в ней был разделен надвое, половина перед первой, половина перед двадцать пятой песней; возможно, «Деянья Диониса» с самого начала были изданы в двух томах. Возможно, все упомянутые рукописи уже были анонимны: Евстафий Солунский, «Большой Этимологик» и составитель «Палатинской антологии» цитируют нонновские стихи, не называя их автора.

В январе 1423 года Франческо Филельфо в Константинополе приобрел Лаврентианский кодекс у вдовы Иоанна Хрисолора и привез его во Флоренцию. Там его мог читать Анджело Полициано, наставник детей Лоренцо Медичи, и переписал несколько строк для своих «Miscellanea».

В XVI веке с рукописи была сделана копия. Это так называемый Palatinus Heidelbergensis gr. 85 (Ρ). Большая группа рукописей, как установил Людвих, представляет собой копии с промежуточной, недошедшей до нас, копии этого кодекса.
[5] Количество рукописей свидетельствует об определенном успехе поэмы в кругах гуманистов.

* * *

Уже упоминавшееся editio princeps «Деяний Диониса» было выпущено Герхардом Фалькенбургом в Антверпене в 1569 году (парафраза была к этому времени издана уже пять раз). Оно опиралось на венскую рукопись (F), купленную Иоанном Самбуком в Таренте в 1563 году и переданную им Фалькенбургу. В приложении к изданию упоминаются еще четыре рукописи, идентифицировать которые сейчас трудно, но которые также являлись копиями с Р. Издание Фалькенбурга сохраняло свое значение вплоть до появления изданий Кёхли и Людвиха в XIX веке.

Через сорок два года, в 1605 году Эйльхардом Любином в Ганау было выпущено второе издание «Деяний Диониса».
[6] Он следовал Фалькенбургу, сохранил его примечания и приложения и добавил латинский перевод и индекс. Все целиком, вместе с переводом, это издание вошло в изданное через год собрание греческого эпоса под редакцией Якоба Лекция;
[7] еще через пять лет трудами Петра Кунея, Даниила Гейнсия и Иосифа Скалигера появилось еще одно, фундаментальное для того времени, но также основанное на Фалькенбурге, издание.
[8]

Двести лет, всю эпоху классицизма, «Деянья Диониса» не издавались: поэма не соответствовала вкусу эпохи. С началом романтизма снова пробуждается интерес к ним. X. Мозер издал только шесть песен (VIII–XIII) с предисловием знаменитого мифолога–романтика Фридриха Крейцера.
[9] Через четыре года, в 1813 году Фридрих Грефе, немецкий профессор, преподававший греческую литературу в Главном Педагогическом институте и в Духовной Академии в Санкт–Петербурге, выпустил книгу «Des Nonnos Hymnos und Nikaia», которая включала в себя греческий текст части «Деяний Диониса» — эпиллия о Никайе, комментарий и стихотворный перевод на немецкий. Затем Грефе выпустил и первое полное новое издание (точнее, переиздание) поэмы;
[10] первый том его был посвящен императору Александру Первому.
[11] Он не использовал для издания ни одной рукописи, но собрал исправления и дополнения всех занимавшихся Нонном филологов. В 1856 году «Деянья Диониса» были изданы с французским переводом графа Марселлюса в издательстве Дидота.
[12] Тейбнеровское издание было выпущено Германом Кёхли, известным специалистом по позднему эпосу, издававшем также Квинта Смирнского, через год после Дидота.
[13]

Эпохой в изучении текста «Деяний Диониса» стало издание Артура Людвиха 1909—1911 годов.
[14] В Loeb Classical Library «Деянья Диониса» издали У. Г. Д. Роуз и Л. Р. Линд.
[15] Большой труд для издания Нонна предпринял Рудольф Кайделль.
[16]

В настоящее время под руководством Ф. Виана коллективом французских ученых (в их числе П. Шювен, Ж. Жербо и американец Нейл Хопкинсон) осуществляется многотомное фундаментальное издание «Деяний Диониса» с французским переводом и подробным аппаратом и комментарием. Первый том, содержавший I–II песни, вышел в 1976 году; порядок выхода отдельных томов, подготовленных разными учеными, не всегда совпадает с порядком содержащихся в них песен. В настоящее время издано около половины поэмы.

* * *

Существуют две основные рукописи парафразы: Codex Laurentianus и Marcianus (L и Ма). Их исследовал Г. Кинкель;
[17] А. Шнейдлер в своем издании парафразы добавил Codex Parisinus (Ра), а также привлек еще несколько рукописей: Vaticanus (V), Moscoviensis (M), Palatinus (P). Parisinus, как установил Шнейдлер, относится к XIII или XIV веку и представляет собой копию Palatinus, относящегося к тому же времени. К этим двум близок Moscoviensis, наиболее поздний по времени (XVII век). Обе эти рукописи происходят от еще одной, несохранившейся, обозначаемой Шнейдлером как В. Копиями с нее же являются Vaticanus (XIV век) и Marcianus (XIV век) рукописи. Vaticanus не имеет никаких указаний на автора, а Marcianus в заголовке приписывает парафразу философу и ритору по имени Аммоний, а далее в рукописи есть приписка: «Одни считают, что парафразу написал Аммоний, философ из Александрии, другие, что Нонн, поэт из Панополя». Возможно, что в В указание на автора отсутствовало.

Некоторые из этих рукописей были привезены в Италию в эпоху возрождения из Греции, и до появления парафразы в печати Анджело Полициано (1454—1494) сообщает о своем знакомстве с произведением Нонна и выражает свое восхищение им.

* * *

На протяжении веков парафраза Евангелия привлекала значительно больше внимания, чем «Деянья Диониса», и издавалась несколько десятков раз. За более чем двести лет, прошедшие между изданиями Кунея и Грефе и охватившие XVII и XVIII века, «Деянья Диониса» не были изданы ни разу, парафраза же — десятки раз. В отличие от романтической и постромантической (т. е. современной) эпохи, в эпоху классицизма (как и в Византии) Нонн воспринимался не как автор «Деяний Диониса», написавший еще и маленькую, скучную и далекую от подлинного творчества парафразу, но как поэт, переложивший Евангелие, хоть и написавший при этом еще и ненужную, забытую, громадную и безобразную (как полагали) языческую поэму.

Editio princeps парафразы принадлежит Альду Мануцию; он издал парафразу в 1504 году в Венеции, опираясь на кодекс Р. Издание было подготовлено к печати еще в 1501, не имеет предисловия и вышло в небольшом количестве экземпляров; некоторые исследователи вообще сомневались в его существовании.
[18]

О втором издании парафразы имеются лишь библиографические сведения:
[19] это editio Romana, изданное в 1526 году «попечением Деметрия, герцога Критского». О его существовании свидетельствует упоминание в каталоге Королевской библиотеки в Париже. Возможно, это просто переиздание альдины в Риме с добавлением некоторых произведений Иоанна Златоуста.
[20] Следующее издание принадлежит Филиппу Меланхтону: Tralatio sancti evangelii secundum Joannem, Hagenoae per Joannem Secerium 1527. В 1528 году появляется первый, совершенно неудовлетворительный латинский прозаический перевод: Nonni poetae Panopolitae in evangelium S. Joannis paraphrasis Graeca a Hegendorphino Latine facta. Этот перевод неоднократно переиздавался.
[21] Меланхтон был весьма высокого мнения о произведении Нонна, о чем он пишет в предисловии. В издании Мартина Ювениса
[22] по сравнению с предыдущими изданиями текст был значительно улучшен. Издание Иоанна Бордата
[23] любопытно произвольными изменениями, внесенными в 80 строк парафразы. В подлинности этих строк уже давно возникали сомнения, тем не менее, они вошли во многие последующие издания, включая Пассова, Марселлюса и Миня. Только Шнейдлер окончательно отверг их в своем издании. Почти одновременно с этим изданием вышел в свет новый латинский перевод парафразы, сделанный медиком Герхардом Геденекцием.
[24] Франц Нансий
[25] первым ввел нумерацию стихов парафразы; текст в его издании сопровождается латинским переводом, а также текстом самого Евангелия. В 1596 году появляется первый стихотворный перевод парафразы на латинский.
[26] В то же время появляется издание Сильбурга, наиболее, по мнению Куна, интересное из старых изданий.
[27] Сильбург первым после Альда пользовался рукописью парафразы (тем же Палатинским кодексом), сравнив ее сизданиями Геденекция и Бордата, добавил несколько конъектур и index verborum, отметив в своем предисловии неуместность изменений Бордата. Новая редакция текста парафразы принадлежит Даниилу Гейнсию.
[28] В течение следующих ста лет парафраза переиздавалась еще около 30 раз.

В XIX веке парафразу издал Фр. Пассов в Бреслау в 1828 году; издание Бордата переиздал Маниарий (Triest, 1856); издание Гейнсия — Минь (Paris, 1858), и, наконец, появилось издание графа Марселлюса, более известного как дипломата (Paris, 1861). В 1838 году появляется первый стихотворный перевод парафразы на немецкий.
[29]

Издание, имеющее серьезный критический аппарат, было осуществлено в 1881 году Шнейдлером в Лейпциге; оно остается до сих пор лучшим изданием парафразы. Шнейдлер опубликовал также несколько работ, посвященных особенностям нонновской метрики и его восприятию текста Евангелия. В своем предисловии к изданию он подробно рассматривает все рукописи парафразы и предыдущие ее издания. В издание включен index verborum. Это издание парафразы остается последним; зато за время, протекшее с его появления, «Деянья Диониса», издание которых обычно требует от филолога большой (или даже большей) части его жизни, издаются уже четвертый раз. Таким образом вкус эпохи окончательно поменял местами «любимую» и «нелюбимую» поэмы Нонна.


[1] 10567.

[2] Афонская рукопись (А) — excerpta, Vat. Lat. 5250, fol. 19 ν.

[3] Laur. 32, 16.

[4] XVII, 73, XLII, 221 (возможно, речь идет об исправлении в оригинале, с которого копировалась L), XLVIII, 909.

[5] Это два Vindobonenses phil. gr. 45, 51 (F); два Monacenses gr. 94, 95 (Μ); Vaticanus Ottobonianus 51; Neapolitanus II F 19; Vaticanus Reginensis (датирован 1551 годом); Vindobonenses phil. gr. 28, 52 (датирован 1561 годом); Scorialenses 135 (Τ. Ι. 15) и 158 (Т. П. 19).

[6] Nonni Panopolitae Dionysiaka, nunc denuo in lucem edita et latine reddita per I ilhardum Lubinum, poeseos in Academia Rostochina professorem. Ex bibliotheca loannis Sambuci Pannonii. Cum lectionibus et coniecturis Gerarti Falkenburgii Noviomagi et iwlia: copioso. Hannoviae, typis Wechelianis apud Claudium Marnium et heredes loannis Aubrii, 1605.

[7] ·Poetae Graeci veteres carminis heroici scriptores, qui extant, omnes. Apposita est e regione latina interpretatio. Notae item et variae lectiones margini adscriptae. Cura ri irccnsione lac. Lectii V. Cl. Accessit et Index rerum et verborum locupletissimus. Aureliae Allobrogum. Excudebat Petrus de la Rouvière. 1606 (1614), vol. II, pp. 307–624.

[8] Nonni Panopolitae Dionysiaca. Pctri Cunaei Animadversionum liber. Danielis Heinsii Dissertatio de Nonni Dionysiacis et ciusdem Paraphrasi. Josephi Scaligeri Coniectanea. Cum vulgata versione, et Gerarti Falkenburgii lectionibus. Hanoviae, typis Wechelianis apud Claudium Marnium et haeredes loannis Aubrii, 1610.

[9] Nonni Panopolitae Dionysiakorum libri sex, ab octavo ad decimum tertium rcs Bacchicas ante expedionem Indicam complectentes. Emendavit, omnium Nonni librorum argumenta et notas mythologicas adiecit Georgius Henrichus Moser, Ulma–Bavarus, seminarii philologici Heidelbergensis sodalis. Praefatus est Fridericus Creuzer. Heidel–bergae, ex libraria Mohrii et Zimmeri academica, 1809.

[10] Nonni Panopolitae Dionysiacorum libri XLVIII. Suis et aliorum coniecturis emendavit et illustravit D. Fridericus Graefc, litt. graecc. in instituto paedagogico Petropolitano et in academia ecclesiastica Alexandro–Nevensis prof. ord., imperatori Rossorum augustiss. a consiliis aulicis, divi Wladimiri eques. Vol. I libros I —XXIV complectens. Lipsiae 1819. Vol. II libros XXV–XLVIII complectens. Lipsiae 1826, sumptibus Frid. Christ. Guil. Vogelii.

[11] Второй вышел уже после восстания декабристов.

[12] Nonnos. Les Dionysiaques, ou Bacchus; poème cn XLVIII chants, grec ct francais, précédé d'une introduction, suivi de notes littéraires, géographiqucs et mythologiques, d'une tableau raisonné des corrections et de tables et index complets, rétabli, traduit et commenté par le Comte de Maecellus, ancien ministre plénipotentiaire. Paris, librairie de Firmin Didot frères, 1856.

[13] Nonni Panopolitani Dionysiacorum libri XLVIII. Recensuit et praefatus est Arminius (H.) Köchly. Accedit index nominum a F. Spirone confcctus. Vol. I, 1857. II, 1858. Lipsiae, sumptibus et typis B. G. Teubneri.

[14] Nonni Panopolitani Dionysiaca, recensuit Arthurus Ludwich. Volumen prius libros XXIV continens, 1909. Volumen alterum libros XXV–XLVIII continens, 1911. Lipsae, in aedibus B. G. Tevbneri.

[15] Nonnos. Dionysiaca. With an english translation by W. H. D. Rouse. Mythological Inlroduction and notes by H. J. Rose, and notes on text criticicism by L. R. Lind In three volumes. I, books I–XV. II, books XVI–XXXV. III, books XXXVI–XLVIII. London, W. Helnemann; Cambridge, Mass., Harvard University Press; 1940 — 42.

[16] ' Nonni Dionysiaca, recognovit Rudolfus Keydell. Volumen prius libros I —XXIV continen. Volumen alterum libros XXV–XLVIII continens. Beroiini, apud Weidmannos 1959.

[17] ' Kinkel G. Die Überlieferung der Paraphrase des Evangeliums Johannis von Nonnos Zurich, 1870.

[18] Brunet. Manuel de librairie, Bruxelles, 1839, ν, III, ρ. 352; Didot Α. F. Alde Manuce et l'Hellénisme à Venise, Paris, 1875. P. 186.

[19] Fabricius–Harles a. O.: Ebert. Allgemein. bibliogr. Lexikon. Leipzig 1821, 2.206.

[20] Graesse. Trésor de livres rares, v. 4. Dresden, 1863, p. 685.

[21] Schwabisch–Hall, 1540, Frankfurt, 1541, Paris, 1542.

[22] Martinus Juvenis, Paris, 1556, переиздано Köln, 1570; 1588.

[23] Nonni Panopolitani poetae antiquissimi conversio Evangelii Secundum Joannem Graecis verbis conscripta, nunc primum ad verbum Latina facta, multisque in locis emendata, per Joannem Bordatum Bituricum. Ad illustrissimum et piìsimum Principem Antonium Borlonium Regem Navarrae. Parisiis, in officina Caroli Perier, in vico Bellovaco, sub Bellerophonte, 1561.

[24] Nonni Panopolitani Translatio vel Paraphrasis S. Evangelii secundum loannem, carmine heroico Graeco conscripta, Erhardo Hedeneccio, Doctore medico, interprete.

Basileae, ex officina chalcographica Petri Pernae, 1571, 1577, 1588; снова была напечатана вместе с Homerici centones, ed. H. Stephanus, Paris 1578; Leipzig 1604.

[25] Nonni Panopolitani Graeca paraphrasis sancti Evangelii secundum loannem, antehac valde & corrupta & mutila, nunc primum emendatissima et perfecta atque integra opere l; rancisci Nansii, cum interpretatione Latina. Additae ejusdem notae, in quibus multa inin vulgaria tractantur, et varii auctorum loci corriguntur aut illustrantur. Lugduni lialavorum, ex ofticina Plantiniana, apud Franciscum Raphelengium, 1589.

[26] Nonni metaphrasis Latine ex metaphrasi metrica Ulrici Bollingeri et ex recensione [Pauli Melissi Schedii. Spirae. 1596.

[27] Nonni Panopolitani Metaphrasis Evangelii Secundum loannem, versibus heroicis, llraere et latine. Cum ms. cod. Pal. collata; brevibus notis illustrata; verborum Indice Ipuda; rectius aliquod in locis versa. Opera Frid. Sylburgii Veter. Heidelberg ex Hie. Commelini typographio. 1596 (Lipsiae, excudebat Laurentius Cober, impensis Jacobi Apelii. 1618).

[28] Exercitationes ad Nonni in loanni metaphrasim (Aristarchus sacer), ed. Daniel Hdnsius, Lugd. Bat. B. et A. Elzevirii 1627. Второе издание имело подзаголовок: Danielis Heinsii Aristarchus Sacer sive ad Nonni in Johannem metaphrasin exercitationes, quarum priore parte interpres (Nonnus) examinatur, posteriori interpretatio eius cum sacro scriptore confertur. Lugd. Bat. Elsevirii 1639.

[29] Das Evangelium Johannis, metaphrasiert durch Nonnos aus Panos in Aegypten, zum erstenmal in die deutsche Sprache metrisch übertragen von H. Arn. W. Winckler, mit Kcgenüberstehendem Text. Giessen 1838.

Нонн в XVI–XIX веках: слава и забвение

В отличие от оценки филологов XVIII–XIX веков, привыкших обвинять Нонна и его современников в искусственности и упадке, в эпоху Возрождения и барокко мнение его первых западных читателей и исследователей было восторженным. Анджело Полициано (1454—1494) еще прежде первого издания называет его «mirificum poetam»;
[1] эти слова Полициано положили начало популярности Нонна в образованных кругах последующего века и еще ободряли его поклонников тогда, когда общее мнение уже подвергло его опале н посвятил «Дионисиака» эпиграмму.
*)

Филипп Меланхтон в «Посвятительном послании Фридриху, аббату св. Эгидия в Нюрнберге», предваряющем его издание парафразы, пишет: «Эта ученейшая поэма Нонна может служить вместо обширного комментария; я не усомнюсь заявить, что она много раз помогла мне <при чтении Евангелия> и я надеюсь, что многие, прочитав ее, признаются, что и для них это стало возможным. Ведь хотя <Нонн> так тщательно соблюдает правила <жанра> парафразы, что едва ли им добавлено к словам евангелиста хоть что–то от себя, однако многие выражения прояснены им удивительно удачно».
[2] Вообще Меланхтон видит в парафразе книгу из чистого золота.
[3]

Юлий Скалигер ставил Нонна выше, чем Гомера.
[4] Муре восхищается «Деяньями Диониса» и называет Нонна «поэт ученый и величавый».
[5] Геденекций излагает свое мнение в «epistola nuncupatoria», предваряющей его издание парафразы 1571 года: «Бесспорно, что он пользуется наилучшим образом отобранными, по большей части гомеровскими, словами греческого языка; эпитеты же его разнообразны и изобильны, и при этом столь удачно применены, что в этом он, по признанию ученых мужей, не уступит наилучшим мастерам….Несомненно, что эта его поэма написана благочестиво и умело: ведь нигде он не вставил ничего своего и не отошел в сторону от евангельского рассказа, но гладко и просто изъяснил сам ход повествования».
[6]

Мнение Фалькенбурга уже приводилось в начале. Себастьян Крамуази, директор королевского издательства Лувра, был расточительней и вычурней всех в похвалах панополитанцу: «Нонн один заключает в себе достоинства многих: если ты спросишь о важности его предмета, то он говорит о божественности Христа; если о правдивости он пересказывает евангелиста, притом того самого, который упокоился в лоне Вечной Премудрости; если будешь искать обдуманности, то ничего не найдешь тщательнее; если изобилия слов ничего богаче; если слаженности — ничего согласнее; если рассмотришь сам ход речи и нить повествования — ничего не найдешь возвышеннее, великолепнее, величественнее; поэтому ты не будешь искать в нем ни величия Гомера, ни возвышенности Пиндара, ни важности Софокла, ни разумения Еврипида, ни гладкости Каллимаха, ни согласности Мусея, ни соразмерности Никандра, ни легкости Гесиода, ни прозрачности Феогнида, ни нежности Анакреонта, ни шуток Аристофана, ни доброжелательности Менандра — настолько во всем Нонн единственный из всех поэтов, законченный и совершенный мерою самой поэзии».
[7] Нонн предстает взору Крамуази неким идеалом поэта, достигшего вершин как светского мастерства, так и вдохновенности Святым Духом: единение орла горней мудрости и лебедя сладчайших песен изображает «эмблема» на титульном листе издания. Нонн соединил строгость истины и волшебство поэзии: если бы божественный Платон был просвещен светом Христовым и знал бы творца парафразы, он, полагает Крамуази, не изгнал бы поэтов из своего Государства. К великим деяниям поэта Крамуази хочет добавить и подвиг проповедника: отождествляя Нонна со св. Ионном Эдесским, Крамуази приписывает ему обращение в христианство 30 тысяч сарацин.

* * *

Однако уже в конце XVI века зарождается и противоположная оценка Нонна, возвещающая упадок барокко и грядущий классицизм. Например, иезуит А. Поссевин в своей речи о парафразе, обращенной к теологам, пишет: «Иногда Нонн, как кажется, будучи стеснен правилами стиха, скорее затемнил, чем прояснил текст Иоанна».
[8]

Критиковал Нонна и сам Иосиф Скалигер (1540—1609): «Поэты позднейшего времени, восторженно предаваясь этому изобилию, не достигали ничего, кроме пустого шелеста высокопарных слов. Из тех, кто был особенно рьян и нагл в этом, первым, конечно, будет пресловутый Нонн Панополитанский, преизбыток слов у которого в «Деяньях Диониса» извинил бы предмет, если бы в парафразе Евангелия он не исповедовал бы, если можно так выразиться, еще большую невоздержность. Я привык читать его так, как обычно мы смотрим на представления шутов, которые ничем не услаждают нас более, как своей смехотворностью».
[9] В одном из писем к Гейнсию Скалигер судит Нонна значительно милосерднее: «Если бы ты был здесь, я показал бы пороки и акарологию (несдержанность в словах. — А. З.) этого писателя, [показал бы,] насколько его следует читать и насколько любить; однако громадный том не выдержит еще и критических заметок; все–таки бесчисленные места у него доставляли мне наслаждение, и, хоть и не стоит ему подражать, читать его все же стоит».
[10]

Издание Нонна, осуществленное Петром Кунеем (1586—1638), Скалигером и Даниилом Гейнсием, отразило роковой поворот в его восприятии. В своем предисловии Куней так определял поставленную цель: «Поскольку уже давно люди, первые по дарованию и образованию, Ангел Полициан, Марк Антоний Мурет и почти все остальные судили о нем не иначе, как о наилучшем и превосходнейшем писателе, то нужно было показать, что, напротив, его знание вещей отнюдь не велико и что, пускай прочее у него и в избытке, однако умения говорить ему не доставало, равно как и искушенности в подражании».
[11] Граф Марселлюс в связи с этим отзывом называл Кунея «Зоилом Нонна».
[12]

Даниил Гейнсий (1580—1655), будучи вначале горячим почитателем Нонна, быстро изменил свое мнение; под влиянием Скалигера восхищение сменилось презрением. В 1627 году вышел в свет его «Aristarchus sacer», сопровождаемый «exercitationes ad Nonni in Joannem metaphrasin». Цель этого издания Гейнсий формулирует так: «Если где–либо против верности или правильности речи, или в описаниях времен и мест, или по незнанию греческого или еврейского языков, или философии, погрешил автор, то каждую его ошибку мы без излишней придирчивости, но вместе с тем добросовестно проверили правилами тех, кто писал об этом; если он истолковал что–либо противно издавна утвержденным древними канонам христианской веры, если что–либо по собственному разумению он, человек, как кажется, едва отвернувшийся от язычества и ступивший на дорогу Господа…, ставший наконец оглашенным, или изменил, или добавил, то [эти места] мы ясно отметили».
[13]

Во Франции одновременно с Гейнсием, в 1627 или 1628 году Ж. Б. Бальзак (1594 — 1654), один из выдающихся ораторов своего времени, помощник Ришелье, весьма экспансивно характеризовал Нонна: «Этот Нонн был египтянин, и стиль его дик и чудовищен. Это был живописец химер и гиппокентавров. Его мысли — причем я говорю о самых упорядоченных и самых трезвых — выходят далеко за пределы заурядной экстравагантности. В некоторых местах его можно принять скорее за одержимого демонами, чем за поэта; он кажется не столько вдохновленным Музами, сколько гонимым Фуриями».
[14] Замечательный отзыв Бальзака звучит почти комплиментом для современного читателя; но для классициста он был приговором.

Этим приговором можно было бы и закончить историю взлета и падения нонновской поэзии в XVI–XVII веках; хотя Каспар Урсин в 1667 году в Гамбурге опубликовал работу под названием «Нонн снова в живых»,
[15] направленную против «Aristarchus sacer» Гейнсия, она не смогла изменить сложившееся о Нонне мнение: Рене Рапен (1621—1687) в своих «Reflexions sur la poétique»
[16] нашел многочисленные недостатки в нонновской технике стихосложения и назвал стиль Нонна темным и запутанным; Вавассор (1605—1681) считал язык Нонна напыщенным, не в меру натуралистичным, чересчур страстным и не имеющим границ;
[17] Олав Боррих (1626—1690) ценит в поэмах Нонна его усердие и тщательность, которые, как он считает, заслуживают должного уважения, в остальном же соглашается
[18] с Фоссием (1577—1649) в том, что у Нонна «речь часто дифирамбична»,
[19]что для «Деяний Диониса» может быть извинительным, но совершенно не соответствует содержанию парафразы.
[20]

* * *

Нонн, автор парафразы — не только поэт, но и богослов; когда он был славен как поэт, он высоко ценился и как богослов. Теологи XVI–XVIII веков видели в парафразе истинную ортодоксальность и не находили в ней никаких указаний на какую–либо из распространенных во время Нонна время ересей. Один из известнейших католических экзегетов того времени Мальдональдо (1534—1583)
[21] использовал текст парафразы в своем комментарии к четвероевангелию.
[22] Известный библеист Сикст Сиенский (1520—1569) писал в своей Bibliotheca sancta:
[23] «Нонн Панополитанский, среди греческих христианских поэтов первейший,… составил гекзаметрическими стихами переложение Евангелии от Иоанна, которое, напечатанное Альдом, мы читаем».
[24] Современником и соотечественником Гейнсия был Корнелий «от Камня» (1567—1637), который, подобно Мальдональдо, использовал парафразу с целью прояснения евангельского текста; перечисляя греческих толкователей Евангелия от Иоанна, он последним упоминает Нонна и замечает: «Хотя толкование Нонна — это, собственно говоря, всего лишь парафраза, однако во многих местах при помощи эпитетов он указывает смысл Евангелия и проясняет его».
[25]

Уже упоминавшийся Себастьян Крамуази особенно высоко ставит Нонна как теолога: каждый эпитет первых стихов парафразы направлен, согласно Крамуази, против одной из ересей: ἄχρονος (невременный) — против арианства, ἀκίχητος (невозмущаемый) — против евномианства, ἀμήτωρ (не имеющий матери) — против валентинианства; таким образом Крамуази приравнивает структуру нонновских стихов к структуре важнейших догматов церкви, в центральных определениях которых каждое слово (часто это такие же отрицающие эпитеты) отсекает одну из ересей.

Упадок репутации Нонна как поэта сразу компротирует его и как богослова: Гейнсий упрекает Нонна в ересях арианства и полупелагианства:
[26] ведь Нонн называет Святого Духа ἁγνόν πνεῦμα.
[27] или πνεῦμα вместо ἄγιον πνεῦμα и не употребляет слово ὁμοούσιος. «Aristarchus sacer» привлек к себе внимание филологов и теологов того времени: Салмазий
[28] возмущался необоснованно возводимой на Нонна клеветой.

В начале XIX века, как отмечалось выше, вновь пробуждается интерес филологов к «Деяньям Диониса»; они снова начинают издаваться. Еще в 1753 году швейцарский поэт И. Бодмер переводит на немецкий эпизод похищения Европы.
[29] Толчок для новых исследований Нонна с филологической точки зрения дали француз д'Анс де Виллуасон своим письмом «Epistola de quibusdam Nonni Dionysiacorum locis ope notarum emendatis»
[30] и англичанин Г. Вейкфилд, исправивший чтение многих мест «Деяний Диониса» в своей «Silva critica».
[31] В Германии наблюдения над нонновской метрикой издал Г. Германн, открыватель «моста Германна», в своей «Dissertatio de aetate scriptoris Argonauticorum»
[32]. Η. Шоу пересказал содержание «Деяний Диониса» в «Commentarium de indole carminis Nonni eiusdemque argumento».
[33] Дж. А. Вайхерт старался уничтожить предубеждение, сложившееся о Нонне, с помощью исследования эпического искусства панополитанского поэта в своей книге «De Nonno Panopolitano».
[34] Известный мифолог Фр. Крейцер, написавший предисловие к изданию X. Мозера, исследовал мифологическое содержание «Деяний Диониса».

Петербургский ученый граф Сергей Уваров в своем докладе защищал поэтический талант Нонна, называл его солнцем греческой поэзии, которое вместе с Гомером и по прошествии двух тысячелетий все так же сияет на поэтическом небосклоне, хотя его лучи — лучи заката:

δυόμενος γὰρ ζομως ζηλιός ίστιν ἔτι.
[35]

Во второй половине девятнадцатого века исследования Нонна становятся более частыми;
[36] но уже почти все они посвящены «Деяньям Диониса», а не парафразе.


[1] «Удивительный поэт».

* ) Выделенное курсивом – явно напечатано не на месте. OCR.

[2] «Hoc eruditissimum Nonni carmen vice prolixi commentarii esse potest. Ego praedicare non dubito multis locis ab eo me adiutum esse speroque fore, ut si alii legerint, fateantur se quoque ex hoc medio factos. Quamquam enim ita religiose servavit leges paraphrasis, ut de suo vix quicquam addiderit Joanni, tamen plerasque sententias mira felicitate illustravit».

[3] «Huius igitur aedificium putamus ex auro constare».

[4] Schöll–Pinder. Geschichte der griechische Literatur. 3.54.

[5] «Poeta eruditus ас grandiloquus» — D. Heinsius. Arist. sac. 669.

[6] «Utitur [Nonnus] citra controversiam selectissimis, Homerícis maxime, vocabulis Graecis atque epitheta habet varia et copiosa quidem tantaque felicitate composita, ut summis etiam artificibus hac in parte non inferior sit a doctis aestimatus…. Constat autem pie et docte hoc opus conscripsisse: neque enim vel de suo quiquam adiecit vel longius ab historia evangelica recessit, sed plane atque simpliciter contextum ipsum explicavit» — 1577, fol. 4.

[7] Unus sit instar omnium noster hic Nonnus. In quo si materiam spectes, Christi divinitatem exponit: si veritatem, Euangelistam interpretattir, et cum eum ipsum qui in Acternae Sapientiae gremio conquievit: si iudicium, nihíl limatius: si verborum ubertatem, nihil foecundius: si compositionem, nihil concinnius: si filum ipsum et ductum orationis, nihil sublimius, magnificentius, augustius: ut in eo nec Homeri maiestatem requiras, nec Píndarj sublimitatem, nec Sophoclis gravitatem, Euripidis prudentiam, Callimachi Irmtatem, Musaei concinitatem, numerum Nicandri, facilitatem Hesiodi, Theognidis prrspicuitatem, Anacreontis teneritudinem, Aristophanis sales, Menandri comitatem. Adeo iiiius cst Nonnus omnibus omnium Poetarum, ipsiusque poeseos numeris absolutus atque iniUctus — Nonni Panopolitani Paraphrasis Sancti secundum loannem Evangelij. Accesserunt notae P. N. A. Societatis Jesu. Parisiis, apud Sebastianum Cramoisy, via Jkobaea sub Ciconijs, 1623.

[8] «Nonnus… interdum cum numerorum legibus adstringatur, magis textum Joannis obscurasse quam elucidasse videtur» · · Bibliotheca selecta, qua agitur de ratione studiorum. Romae 1593, 1,198.

[9] «Posterioris saeculi poetae, dum illam ubertatem affectant, nihil praeter strepitum verborum et ampullas attulerunt. Qui in hoc generis licentius veliticati sunt, primas obtinet Nonnus ille Panopolitanus, cuius redundantiam in Dionysiacis excusaret materia, nisi in evangelii paraphrasi maiorem immodestiam, ut ita loquar, professus esset. Eum ita soleo legere, quomodo mimos spectare solemus, qui nulla alia re magis nos oblectant, quam quod ridiculi sunt» — Epistolae, 276.

[10] Si adesses, vitia et ἀκορολογίαν eius scriptoris, quatenus legendus et quantum amplectendus, ostenderem; immane volumen censoriarum notarum exurgeret: iuvi tamen infinitis eum locis, qui etsi non est imitandus, legendus tamen est» — Heinsius, Arist. sac. 685. Скалигер имеет в виду свои «coniectanea» к «Деяньям Диониса», сделанные им для издания Кунея.

[11] «Cum iam dudum principes ingenii et doctrinae, Angelus Politianus, Marcus Antonius Muretus ac fere ceteri omnes non aliter de hoc [Noimo] quam de summo et praestantissimo scriptore sentirent, contra ostendendum fuit neque tanta rerum cognitione eim abundasse, et ut alia omnia superfuerint, tamen usum dicendi pariter et imitandi peritiam ei defuisse».

[12] Praefatio, Migne, 43, 704.

[13] «Sicubi vel in dicendi ratione ac norma vel in temporum descriptione aut locorum, sicubi vel Hellenisticae vel Graecae vel Hebraeae linguae vel philosophiae imperitia peccavit auctor [Nonnus], singula ad regulas eorum, qui de his scripserunt, sine acerbitate ulla obiter ac bona fide examinavimus: si quid contra pridem a veteribus de fide Christiana approbatos canones interpretatus est, si quid opinione sua, homo vix e paganismo ut videtur redux καὶ τὴν τοῦ Κυρίου όδόν… tandem κατηχοῦμενος vel mutilavit vel adiecit, candide notavimus» — Arist. Sac. Proleg. 670.

[14] «Се Nonnus estoit un Egyptien, dont le stile est sauvage et monstrueux. C'estoit un peintre de chimère et d'hippocentaures. Ses pensées, je dis les plus reglées et les plus sobres, vont bien au dela de 1'extravagance ordinaire. En certains endroìts, on le prendroit plustost pour un démoniaque que pour un poéte: il paroist bien moins inspiré des Muses qu'agité par les Furies» — Balzac J. В., Socrate Chrestien et autres oeuvres. Arnhem, 1675, II, 85.

[15] «Nonnus redivivus».

[16] Paris, 1674, II, 15.

[17] Fr. Vavassoris opera omnia, Amstehold, 1709, стр. 695.

[18] Dissertationes septem de poetis Graecis et Latinis, diss. 1, num. 42, 18. В издании Baillet, Jugeraents des savants, 3, 294.

[19] «Dictio saepe διθυραμβώδης.»

[20] Institut. poetic. lib. 3, cap. 16, § 5 in Opera, v. 3.

[21] О нем см.: Prat J. Μ. Maldonat et 1'université de Paris au 16. siècle. Paris, 1856.

[22] Mussiponti 1597, Moguntiae 1874. Парафразу и до Мальдональдо испльзовали для комментария; ср. Claud. Guilliaudus Bellovacensis In sacrura Jes. Christì evangelium secundum Joannem enarrationes, Lutetiae 1548. На стр. 338 в качестве примечания к главе 16 цитируется парафраза.

[23] Venezia, 1566.

[24] «Nonnus Panopolitanus inter Graecos Christianorurn poetas praecipuus… paraphrasin hexametris Graecis carminibus in Joannis evangelium composuit, quam nos typis Aldi excusam. legimus» — Neapol. 1742, 1, 437.

[25] «Licet Nonni interpretatio proprie tantum sit paraphrasis, tamen multis in locis evangelii sensum per epitheta indicat et illustrat» — Cornelii a Lapide Commentarii in quattuor evangelia, Aug. Vind. et Graecii 1734, 2, 248. Книга была впервые издана после смерти ее автора в 1639 году в Антверпене, и в том же году в Париже.

[26] Р. 689, 731, 739.

[27] 20, 98.

[28] Marcellus, предисловие к изданию Миня, 43, 704.

[29] Bodmer J. Die geraubte Europa // Gödeke Grundrifi zur Geschichte der deutschen Dichtung. Dresden, 1891. IV, 10.

[30] Turici 1782.

[31] Wakefield G. Silva critica. London, 1793.

[32] Hermann G. Orphica, Lipsiae 1805.

[33] Schow N. Commentarium de indole carminis Nonni eiusdemque argumento. Hafniae 1807.

[34] Weichert J. A. De Nonno Panopolitano. Vitebergae 1810.

[35] «Ведь хоть и на закате — все же еще солнце» — Uwaroff S. von, Nonnos von Panopolis der Dichter; ein Beitrag zur Geschichte der griechischen Poesie. Petersburg, 1817

[36] Struve L. De exitu versuum in Nonni carminibus. Programm des Altstadt. Gymn. Regiomontii 1834; Nacke F. De Nonno, imitatore Homeri et Callimachi. Bonnae 1835; Lers K. Quaestiones epicae, Regimontii 1837; Riegler F. M. Meletemata Nonniana, Potsdam 1850; Köhler R. Über die Dionysiaka des Nonnos von Panopolis. Halle, 1853; Köchly H. De evangelii Joannei paraphrasi a Nonno facta dissertatio. Turici 1860; Kreiz A. Beitrage zur Charakteristik des Nonnos von Panopolis in dem Gebrauch der Epitheta. Programm des stadtischen Gymn. zu Danzig, 1875; Ludwich D. Beitrage zur Kritik des Nonnos, 1873.

Нонн в XX веке: общий замысел и композиция поэмы

«Маятник» читательских и исследовательских вкусов, раскачивающийся от одной поэмы к другой, привел в XX веке к почти полному забвению парафразы: едва ли не последнее посвященное ей исследование — работа Андреаса Куна 1906 года,
[1] связывающая парафразу со взглядами и деятельностью Аполлинария Лаодикейского, одного из основателей александрийского монофизитства. Зато литература, посвященная «Деяньям Диониса», растет с каждым десятилетием.

* * *

Увлечение поисками геометрической композиции у Гомера в первой половине XX века отразилось и в изучении Нонна. Виктор Штегеманн,
[2] первым пытавшийся найти симметрическую композицию в поэме Нонна, связал ее с подробно исследованными астрологическими воззрениями поэта. Штегеманн исходит из двух основных предпосылок: во–первых, находясь под влиянием риторики, Нонн при написании поэмы руководствовался правилами составления панегирика, изложенными в трактате «Об эпидейктических речах» Менандра Лаодикейского (III–IV вв. от Р. X.); во–вторых, композиция поэмы построена на символике астрологических чисел. Число песен поэмы — это двенадцать знаков Зодиака, помноженные на четыре сезона года; для Нонна также очень большую роль играет число 5, разложенное на составляющие: 2+3 и 3+2. Это число связано с культом Айона, не раз упоминающегося в «Деяньях Диониса».

Схема Штегеманна исходит из плана панегирика: Менандр советовал строить его по следующей схеме: вступление, род, отчество, рождение, воспитание, образование, деяния на войне, деяния во дни мира, сравнение.
[3] Все эти элементы обнаруживаются в «Деяньях Диониса» в надлежащем порядке: только сравнение — «синкрисис», самый важный, итоговый элемент, перенесено в центр и сделано осью зеркальной композиции. «Деянья Диониса» — это панегирик во славу царя–героя, затрагивающий те же темы, что и риторическая похвала. Последние песни поэмы, заканчивающиеся восхождением Диониса на небо, написаны, по мнению Штегеманна, под влиянием восточных идей о правителе, боге и спасителе. Во многом эти выводы Штегеманна остаются неоспоримыми и теперь. Схематически композиция поэмы у Штегеманна выглядит следующим образом:

 

3+2

I-II

III-V

“вступление,
род, отчество”

Тифония, Кадм и
его Семья

 

 

1

VI

изолирована:
Загрей, потоп

 

 

3+2

VII-IX

X-XI

“рождение,
воспитание,образование”:

рождение,
воспитание Диониса

 

 

1

XII

изолирована:
Ампелос, виноград

 

 

12

XIII-

XXIV

“деяния
на войне”

индийская война

 

1

XXV

сравнение

Дионис,
Персей, Геракл

 

12

XXVI-

XXXVII

“деяния
на войне”

индийская война

 

 

1

XXXVIII

изолирована:
затмение, Фаэтон

 

 

3+2

XXXIX-XL

XLI-XLIII

победа Диониса

Бероя

 

 

3+2

XLIV-XLVI

XLVII-XLVIII

“деяния
в дни мира”

Пенфей и пр.

 

Пьер Коллар
[4] оспаривал Штегеманна: он никак не классифицирует эпизоды Никайи и Халкомеды, не объясняет разделение ycvos на две части (I, 46–IV, 226; V, 88–562); число песен поэмы, естественно, объясняется тем, что Нонн соперничает с Гомером, что подтверждается и тем, что поэма имеет два вступления: I, 1–33 и XXV, 1–17. Главной движущей силой поэмы является, по мнению Коллара, гнев Геры (что также указывает на соперничество Нонна с Гомером); все, что происходит с Дионисом, а до его рождения — с Семелой и Загреем, объясняется ее вмешательством:

в VI песни — гибель Загрея,

в VIII — смерть Семелы;

в IX и X безумие дочерей Ламоса и Ино;

в XI Ата провоцирует смерть Ампелоса из–за быка;

в XX из–за посланницы Геры Ириды, побудившей Диониса не надевать доспехов, Дионис бежит от Ликурга;

в XXIX и XXX Гера подстрекает Дериадея;

в XXXI и XXXII она, усыпив Зевса, лишает Диониса отцовской защиты;

в XXXV Зевс наказывает ее -- она должна вскормить Диониса грудью и открыть ему Олимп;

в XXXVI Гера сама принимает участие в бою, сражаясь с Артемидой;

в XLVII и XLVIII побуждает фракийских гигантов и аргоссцев выступить против Диониса.

Коллар приводит свою схему композиции поэмы, исходя из принципа зеркального отражения вокруг оси — индийской войны — жанровых и тематических элементов (любовных историй, борьбы с чудовищами, путешествий и пр.):

1

I

любовная
история: Зевс и Европа

2

II

гигантомахия:
Зевс и Тифон

3

III-IV

путешествие
Кадма на Самофракию

4

V

несчастья
семьи Диониса: Ино, Автоноя

5

VI-VIII

несчастливые
любовные истории:

Зевс и
Персефона, Зевс и Семела

6

IX-X

рождение
Диониса

7

X-XVIII

любовные
истории: Дионис и Ампелос, Дионис и Никайя, первые события индийской
войны

8

XIX

погребальные
игры Стафилоса

 

XX-XXXII

ИНДИЙСКАЯ
ВОЙНА

8

XXXVII

погребальные
игры Офельтеса

7

XXXIII-XXXVI;XXXVIII

любовные
истории: Моррей и Халкомеда, Фаэтон, последние события Индийской войны

6

XXXIX-XL

смерть
Дериадея

5

XLI-XLII

несчастная
любовная история:

Дионис и
Бероя

4

XLIV-XLVI

несчастья
семьи Диониса: Пенфей

3

XLVII

путешествие
Диониса на Наксос

2

XLVIII

гигантомахия:
Дионис и гиганты

1

XLVIII

любовные
истории: Дионис и Паллена, Дионис и Авра

Таким образом, вторая часть поэмы является зеркальным отражением первой части.

Обе приведенные выше схемы геометрической композиции представляются несколько искусственными; вряд ли они являются отражениями действительного замысла автора поэмы. Странно было бы предполагать, что в описании самой Индийской войны Нонн отказался от принципов композиции остальной части поэмы. Рудольф Кайделль
[5] считал, что Нонн оставил свою поэму незавершенной и издавал ее кто–то другой, поэтому в ней нет никакого плана.

Дженнаро д'Ипполито
[6] предлагал объединять песни в октады, выделяя в текучем развитии поэмы некие значительные рубежи через каждые восемь песен:
[7]

1. I–VIII: до рождения Диониса.

2. IX–XVI: до первой победы над индийцами (примыкает история Никайи).

3. XVII–XXIV: до победы на Гидаспе.

4. XXV–XXXII: до усыпления Зевса Герой.

5. XXXIII–XL: до триумфа Диониса.

6. XLI–XLVIII: до апофеоза Диониса.

Движение же поэмы между этими вехами разнообразится множеством вставных эпиллиев, скульптурная вылепленность которых компенсирует нестройность и несвязанность их расположения; такие композиционные принципы вместе с особенностями нонновского стиля заставляют д'Ипполито назвать «Деянья Диониса» «поэмой барокко».

Ипполито выделяет несколько видов эпиллиев внутри «Деяний Диониса»: эпиллии о девушках, скрывающихся от преследующего их влюбленного (παρθένοι φυγόαεμνοι — Никайя, Авра, Халкомеда, в некотором смысле Бероя; антитезой является брошенная Ариадна); о юношах, которых любит божество (pueri dilecti superis — Ампелоса, Гименей, ср. историю Каламоса и Карпоса); эпиллии о гостеприимцах Диониса (Бронг, Икарий) или наказания нечестивых (ἀσεβεις — Пенфей, Актеон). Особое место занимают рассказ о Кадме, отдельные повести о гневе Геры (Загрей, Семела, Ино и Афамант) и эпиллий о Фаэтоне (последний удобно было бы объединить с эпиллием о Загрее и Тифонией в рубрику «эпиллии о мировой катастрофе»). О том, что Нонн любит повторять свои темы, что, возможно, ни один мотив и образ поэмы не остается без повторения («отражения»), еще пойдет речь ниже.

Барбара Абель–Вильманнс старалась вывести вопрос о композиции «Деяний Диониса» на новый методологический уровень. Статическая композиция — ложное и ненужное понятие; поэму организует не мертвый «план», а метод повествования, Erzählaufbau. Метод Нонна она называет «аналитически–генетическим», соответствующим критерию «пойкилии».

Крупнейший из современных специалистов по Нонну, Франсуа Виан в своем предисловии к фундаментальному изданию «Деяний Диониса»
[8] предостерегает как от поиска в композиции поэмы последовательных числовых закономерностей, так и от представления о ней, как о нагромождении плохо связанных элементов или некого текучего повествования, не имеющего общего плана.

Основополагающий принцип «пойкилии» не позволяет ожидать первого: «поэма вызывает в воображении образ гирлянды пестрых цветов, стебли которых сплетаются сложными узорами».
[9] Виан напоминает в этой связи нонновские выражения «сплетать песнь» или, даже «смешивать песнь» (μελός πλέκειν, κεράσαι), Нонн специально заставляет не совпадать границы сюжетных эпизодов и границы песен, таким образом часто уничтожая саму возможность арифметических выкладок. Эти композиционные enjambements являются, по мнению Виана, сознательным эстетическим приемом, сходным с пиндаровскими асимметрическими переносами фразы из строфы в строфу; о «гимнической» традиции Пиндара у Нонна будет говориться ниже.

С другой стороны, поэма далека от хаотичности. Два основных принципа накладываются друг на друга в ее строении: «восходящий», т. е. рисующий «восхождение» Диониса на небо, реализацию плана Зевса, и «кольцевой». Композиционной осью поэмы является, согласно Виану, XXV песнь, начинающаяся со второго обращения к Музам, расположенная в «мертвом» эпическом времени (на месте первых семи лет войны, которые поэт отказывается описывать) и посвященная «синкрисису» Диониса с другими великими сыновьями Зевса, элементу схемы Менандра Лаодикейского, специально перенесенному Нонном из конца в середину, а также символическому описанию щита Диониса. Вокруг этой оси некоторые элементы на самом деле отражают друг друга, хоть и не с такой формальной четкостью, как это представлялось Коллару и Штегеманну. «Прото–Дионис», Загрей, отражается в «пост–Дионисе», Иакхе; соответствуют друг другу две счастливые влюбленности Диониса, т. е. сюжеты о Никайе и Авре, которые обе были фригиянками и охотницами, обе были покорены Дионисом сходными способами и обе родили ему детей, причем Телета, дочь Никайи, воспитывала Иакха, сына Авры; отражаются и две «несчастливые» влюбленности, в Ампелоса и в Берою, обе, однако, имевшие великие последствия: открытие винограда и основание прославляемого Нонном Берита. Дважды вакханки спасают войско во время отсутствия Диониса — Амвросия во время его бегства от Ликурга и Халкомеда во время его безумия, дважды Дионис вступает в поединок с вождем–индийцем и поражает его тирсом, в первой половине поэмы Оронта, во второй Дериадея (причем последний поединок и сам дублируется). Юношей–возлюбленным Диониса, подвергающимся опасности, в первой части является Ампелос, во второй — Гименей. Как отмечал Коллар, поэма начинается и кончается «гигантомахией».

Симметрическое отражение возможно не только на уровне сюжета, но и на уровне образных мотивов; так мотивы обожествления Диониса из пророчества Зевса в VII песне, открывающего его судьбу, повторяются в XLVIII, где эта судьба реализуется.
[10]

Поэма открывается двумя «гексадами» песен: первые шесть описывают историю семьи Диониса (Кадм, Гармония, Актеон, сюда же относится песнь оЗагрее), вторые (VII–XII) его рождение, воспитание и юность до индийской войны. Завершается поэма также двумя «гексадами», но первый раз это шесть песен, а второй шесть эпизодов; сначала двум эпизодам посвящено по три песни (Бероя — XLI–XLIII, Пенфей — XLIV–XLVI), а потом каждая из двух песен описывает по три эпизода (XLVII — Икарий, Ариадна, Персей, XLVIII — гигантомахия, Паллена, Авра).

В основной части поэмы, «Индиаде», песни группируются «пентадами», причем каждая из них, ради «пойкилии», разнообразится по меньшей мере одним большим вставным эпиллием, чаще всего любовным. Первую половину «Индиады» (т. е. до «оси» поэмы, XXV песни) составляют две пентады, разделенные двумя «мирными» песнями о Стафилосе и Ботрисе (XVIII–XIX, «отражающими» две песни о другом «виноградном герое», Ампелосе — XI–XII); первая из этих «военных» пентад (XIII–XVII) открывается каталогом войск Диониса и рассказывает о битвах в Малой Азии; в них вставлен эпиллий о Никайе. Вторая «пентада» (XX–XXIV) рассказывает о походе от Малой Азии до Индии; в ней находится эпиллий о Ликурге. Место прибытия Диониса в Индии и битва при Гидаспе в «дионисическом кикле» структурно совпадает с битвой при высадке с кораблей в «эпическом кикле», которой, возможно, заканчивались «Киприи».

После осевой XXV песни, занимающей место «пустых» семи лет, следует каталог войск Дериадея, открывающий вторую половину «Индиады» (как каталог союзников Диониса первую). Первая пятерка песен (XXV–XXX) рассказывает о трех днях битвы, приводящих к победе Диониса; здесь мы находим любовный эпиллий о Гименее. Вторая (XXXI–XXXV) описывает безумие Диониса и поражение его войск. Здесь находится любовный эпиллий о Моррее. Последняя пентада (XXXVI–XL) описывает двойной поединок с Дериадеем и окончательную победу Диониса; целую песню в ней занимают погребальные игры Офельтеса и эпиллий о Фаэтоне.

Ф. Виан весьма тактичен и осторожен в своих выводах, упрощенных и заостренных в нашем изложении. Он не пользуется терминами «пентада» и «гексада» и тем более не приводит таблиц. Однако на наш взгляд, из его слов вырисовывается следующий четкий план, выгодно отличающийся от предшествующих схем здравым смыслом, остроумием и оказывающая неоценимую помощь тому, кто хочет окинуть одним взглядом громадную и запутанную поэму. Кроме того, план Виана удачно синтезирует обнаруженные исследователями различные композиционные принципы поэмы: уравновешенную зеркальную симметрию, восходящее движение от одной победы Диониса к другой, пестроту вставных эпиллиев и переплетенность повествования отголосками и «отражениями» эпизода в эпизоде.

I-VI

До
Диониса: его предки (Кадм) и родословная (Актеон); прото-Дионис Загрей

6 (4+1+1)

 

XV-XII

Рождение
(Зевс и Семела), детство (дочери Лама, Мистида, Ино) и юность (Ампелос)
Диониса

6 (2+2+2)

 

XIII-XVII

каталог

Война в
Малой Азии

< Никайя

5

 

XVII-XIX

Стафилос
и Ботрис

2

 

XX-XXIV

Поход от
Малой Азии и до Индии

< Ликург

5

 

XXV

Сравнение
Диониса и других сыновей Зевса; щит Диониса

1

XXVI-XXX

каталог

Первая
победа Диониса

< Гименей

5

 

XXXI-XXXIV

Безумие
и поражение Диониса

< Моррей

5

 

XXV-XL

Окончательная
победа Диониса

< Офельтес

Фаэтон

5

 

XLI-XLIVI

Бероя

Пенфей

6 (2х3)

 

XLVII-XLVIII

Икарий,
Ариадна, Персей

Гиганты,
Паллена, Авра

6 (2х3)

 

Почти через двадцать лет Ф. Виан вернулся к вопросу о композиции «Деяний Диониса»
[11] и высказал, отталкиваясь от него, чрезвычайно важные соображения о фундаментальных характеристиках поэмы и ее героя. Композиция проясняет Виану движущие силы поэмы, она — отпечаток их действия; этими движущими силами являются судьба и божество. «Деянья Диониса» – не «биография» Диониса; это описание одного из периодов мифологической истории мира.

«Героические теогамии» Писандра из Ларанды были, вероятно, описанием всей мифологической эпохи, и перечень двенадцати теогамии Зевса, рубежей мифологических «эпох», Нонн заимствовал у него и вложил в описание картин Фанета, предсказывающих ход космического развития.
[12] Хоть Дионис и является главным действующим лицом эпохи от теогамии Семелы (которую подготавливала и теогамия Европы, с которой начинается поэма) до теогамии Антиопы,
[13] но не он вершит ее судьбы. Замысел Зевса, заявленный в тринадцатой книге и согласующийся с предопределением судеб — даровать миру через Диониса вино и таинства -- встречает отпор в лице Геры (таким образом, Виан возвращается к старой мысли Коллара о том, что козни Геры являются главной движущей силой поэмы). Дионис, как он сам заявляет в осевой XXV песне,
[14] мог бы разрушить город индийцев в одно утро; но власть над ходом истории принадлежит Зевсу и Гере. В силу этого отпадают предъявляемые исследователями Нонну упреки в пассивности Диониса, а также в отсутствии изображения психологических мотивов его поступков: «Деянья Диониса» — не восславление Диониса и не портрет его, но «история» того мифологического периода, в котором вокруг его фигуры сплетались вершимые роком и небожителями судьбы мира. Его дело — исполнить волю Зевса и предначертание рока и взойти на небо, и это требует от него все возрастающей активности в ходе индийской войны, подробно разобранном Вианом. Сначала Дионис практически уклоняется от военных действий, затем начинает выступать как полководец, и только в самом конце принимает личное участие в бою. Из противоречия миссий бога–миротворца и бога–воина вытекает, согласно французскому исследователю, внутренняя насыщенность и динамика характера Диониса.


[1] Kuhn Α. Literatorische Studien zur Paraphrase des Johannesevangelium von Nonnos ·>»·· Panopolis. Kalksburg, Druck von R. Brzezowsky, 1906.

[2] Stegemann V. Astrologie und Universalgeschichte: Studien und Interpretationen /ii clciì Dionysiaka des Nonnos. Leipzig, 1930.

[3] Προοίμια, γένος, πατρίς, γένεσις, ἀνατροφή, παιδεία, πράξεις κατά τον πολεμον, πράξεις κατά τὴν είρήνην, σύγκρισις.

[4] ' Collart Р. Nonnos de Panopolis; études sur la composition et le texte des Dionysiaques. Le Caire, Impr. de Г Institut franfais d'archeologie orientale, 1960.

[5] Keydell R. Zur Komposition der Bücher XIII–XL der Dionysiaka des Nonnos // Hrnnc–s 62 (1927). S. 393–394.

[6] ' D'Ippolito G. Studi Nonniani: l'Epillio nelle Dionisiache. Palermo, 1961.

[7] P. 58–68.

[8] Nonnos de Panopolis. Les Dionysiaques. Texte établi et traduit par F. Vian. T. I. Paris, 1976. P. XVIII–XXIX.

[9] Р. XXVI.

[10] Вино для людей и нектар для богов (VII, 76–78 — XLVIII, 976); упоминаются роды Зевса (VII, 80 — XLVIII, 975), Дионис после обожествления удостоится таких же почестей, как Гермес и Аполлон (VII, 104 -· XLVIII, 978) и др.

[11] Vian F. Dionysus in the Indian war: a contribution to a study of the structure Dionysiaca // Studies in the Dionysiaca of Nonnus / Ed. Neil Hopkinson. Pimlmdge philologícal society, 1994.

[12] VII, 117–128.

[13] Плоды «теогамий» Данаи и Эгины, Персей и Айакос, также участвуют в поэме.

[14] XXV, 341.

Жанровый синтез Нонна: эпос как парафраза

Современная Нонну риторика дала «Деяньям Диониса» не только композиционную схему энкомия, но и другие элементы, исследованные Альбертом Вифштрандом,
[1] автором классического исследования нонновской метрики.

У Гомера, а также у его последователей Аполлония Родосского и Квинта Смирнского речи всегда обращены к какому–либо конкретному лицу, и на них дается ответ. У Нонна речи занимают около одной четверти всей поэмы, но выполняют совершенно другую функцию: у них чаще всего нет адресата, а в тех случаях, где он есть, ответной речи не ожидается, иногда просто дается краткое согласие. В первых двенадцати песнях поэмы лишь один раз Электра отвечает Кадму на пиру (III, 248 — 319; 326 — 371). В содержании речей преобладает риторика, играющая многочисленными сравнениями, хиазмами и повторами, причем в плане содержания речь не вносит ничего нового; поэма осталась бы не менее связной (или бессвязной), если большинство речей исключить. Вифштранд считает, что новый стиль Нонн заимствовал из прозы, и приводит несколько соответствий между «Деяньями Диониса» и романом Ахилла Татия «Левкиппа и Клитофонт».
[2] Этот тип речей Вифштранд сближает с риторической «этопойией», определения которой даются у Либания, Гермогена, Николая из Миры. Определение Николая одинаково подходит к Нонну и Ахиллу Татию: «Этопея – воспроизведение нрава говорящего лица»·.
[3]В самом деле, нонновские речи почти всегда похожи на риторические упражнения вроде «что сказал бы Менелай, узнав о бегстве Елены».

Но цель нонновских речей, всегда описывающих действие поэмы, а не меняющих его, другая — поставить еще одно «зеркало» в цепочке пестрых отражений. Весьма часто сам говорящий появляется в поэме только для этого, чтобы произнести речь, изобилующую мифологическими сравнениями, и исчезнуть. Сплошь и рядом он даже не имеет собственного имени, как, например, моряк, смотрящий на увозимую быком Европу, матрос на корабле, на котором плывут Кадм и Гармония, безымянные нимфы и вакханки. Наслаивающиеся друг на друга мифологические «отображения» — основное содержание нонновских речей
[4] (даже если герой говорит о себе самом, как Актеон в своем предсмертном монологе или влюбленный Моррей, он сравнивает себя с другими мифологическими персонажами), причем никогда не встает вопрос, мог ли говорящий по хронологическим и географическим соображениям знать о том, о чем он говорит. Действительно лишь символическое соответствие мифов, «образов» и «прообразов», а не пространственно–временные условности. Так, Моряк, увидевший Европу, плывущую на быке, вспоминает о Тиро и Энипее, в которого превратился Посейдон, а сама Европа опасается, как бы ее не похитил Борей подобно тому, как он похитил Орифию.
[5] Актеон, раздираемый собаками, сравнивает самого себя с Тиресием, а Артемиду — с Афиной, которую тот увидел обнаженной. Речная наяда, видя купающуюся Семелу, последовательно сравнивает ее с Афродитой, Музой, Селеной и Афиной.
[6]

Возвращаясь к работе Вифштранда, следует назвать изменения, которым подвергается у Нонна описание военных действий. Традиционные гомеровские аристии, наличествующие у Квинта Смирнского, уступают место безличному описанию сражения; многочисленных павших не называют по именам, как у Гомера; текст изобилует словами «один», «другой», «многие» и т. п.
[7] Особенно заметны эти черты в XXII и XXIII песнях; в XXVII и XXVIII описание боев ближе к традиционным образцам. По мнению Вифштранда, на Нонна здесь оказал влияние риторический экфрасис Либания; не менее обоснованным будет утверждение о влиянии исторической прозы.

* * *

Неоднократно высказывалось наблюдение, что начало «Деяний Диониса» — похищение Европы совпадает с эстетизирующим началом романа Ахилла Татия «Левкиппа и Клитофонт», описанием картины, на которой изображено то же похищение; само это описание является риторической экфразой, которые были весьма распространены в литературе второй софистики (от Филострата сохранился целый сборник таких экфраз). Вообще о греческом романе заставляет вспомнить многочисленность любовных эпизодов «Деяний Диониса», разработанность лексики любовной страсти, наличие типа описаний божественной красоты героев. Повторяя с большими или меньшими вариациями этот тип, Нонн описывает красоту Кадма (устами Афродиты, превратившейся в Пейсиною, подругу Гармонии), Ампелоса, друга юного Диониса, Гермеса и других.
[8] Все эти юноши еще безбороды, их белоснежные плечи блистают, длинные локоны, ниспадающие на них, превосходят красотой гиацинт,
[9] руки белее молока, след от ступни подобен розе на лугу, блеск глаз затмевает свет Се лены, шея подобна утренней звезде, голос слаще меда. Подобные развернутые описания утонченной идеализированной красоты немыслимы в традиционном эпосе и напоминают именно о современных Нонну греческих романах, главные герои которых превосходят прочих людей небывалой и однообразной красотой, или о романическом эпосе Тассо и Руставели.
[10]

* * *

В нонновский жанровый синтез входит и научная — медицинская, астрологическая, географическая, парадоксографическая литература: многие отступления в «Деяньях Диониса» являются как бы переложениями, «парафразами» научной прозы: «Деянья Диониса» превращаются время от времени в «дидактический» эпос, который в эллинистическое и римское время и был ничем иным, как гекзаметрической «парафразой» научной прозы.
[11] Именно у дидактиков Никандра и, особенно, Оппиана, а также из современной ему прозы, а не из героического эпоса Дионисия или Квинта Смирнского, Нонн, как будет продемонстрировано ниже, часто черпает ту свою лексику, которой нет у Гомера.

Наконец, вся парафраза — это тоже не что иное, как переложение стихами евангельской прозы. Эпическая поэзия для Нонна -- творческий метод, который может вобрать в себя и привести к стилистическому единству любые чуждые поэзии в узком смысле слова элементы — риторику, роман, научную литературу, евангельскую проповедь.

Метод «парафразирования», превращающий исходный «прозаический» текст (фиксированный или возникающий в голове поэта) в поэтический (заметим, по длине в несколько раз превышающий оригинал), заключается, говоря огрубленно, во «вставке» эпитетов между словами исходного текста (при помощи эпитетов, как отмечал еще Фалькенбург, Нонн достигает большинства своих поэтических целей). Например, в начале Евангелия от Иоанна сказано: Έν àpχῇ ἦν ό λόγος, «в начале было Слово»; Нонн «парафразирует»:

χρονος ἦν ἀκίχητος ἐv ἀρρήτω λόγος ἀρχῇ

(невременное, неколебимое в неизреченном начале было Слово); все слова оригинала сохранены; вставлено три эпитета, и ими внесены в текст идеи неизреченности, сверхвременности и недосягаемости для возмущений божественного абсолюта; тройное отрицание, соединенное аллитерацией (αχρ — α… χ — αρρ -· αρχ) со словом àpχῇ, создает торжественный смысловой и звуковой аккорд, выражающий мистическую апофатичность содержания.

Кроме поэтического парафразирования операция вставки эпитетов здесь одновременно выполняет задачу философского комментария; это и текст, и комментарий к нему, и художественная обработка того и другого.

* * *

В «Деяньях Диониса» присутствуют и элементы стихотворных жанровых традиций. Байрон Херриз
[12] исследует буколические элементы «Деяний Диониса», находя их в историях пастуха–Кадма, Актеона, Ампелоса, Химноса и Никайи. Пасторальный, буколический элемент предстает в поэме, согласно Херризу, как вытесняемый и поглощаемый дионисийским. Пастушеская сиринга олицетворяет буколику, оргиастические кимвалы и погремушки (ρόπτρα) — - дионисийское. Аристей, бог патриархальной простоты, и его напиток, мед, терпит поражение в состязании с Дионисом и вином; его сын Актеон погибает как растерзанная дионисическая жертва и в его плаче о самом себе звучат буколические интонации «Плача по Биону» Мосха. Гибнет и пасторальный герой Ампелос, чтобы превратиться в виноград. Бронг предлагает Дионису пастушескую трапезу — - козье молоко и овечье мясо, играя на сиринге; в ответ Дионис дарит ему вино, подлинное освобождение от забот. Влюбленный в Никайю быкопас Химнос убит ею, и его, как Дафниса у Феокрита, оплакивают звери и нимфы, а Никайя достается Дионису. Пастух должен быть простодушен по определению; но дед Диониса Кадм - — «ложный пастух», буколическая песнь которого -- смертоносное коварство.

Роли александрийского эпиллия в «Деяньях Диониса» посвящена упоминавшаяся книга д'Ипполито. Хуже осмыслена чрезвычайно важная для Нонна связь его поэзии с поэзией гимнов и торжественной хоровой мелики Пиндара и трагиков.

* * *

Из многообразия жанровых элементов вытекают многочисленные определения — «риторический эпос», «любовно–авантюрный эпос», «гимнический эпос» грозящие вытеснить традиционное «героический эпос». В самом деле, сущность «Деяний Диониса» не в описании доблестей и подвигов героев; но она и не в любовных приключениях, и не риторических «экфразе» и «этопее». «Деянья Диониса», эта «история эпохи мифологического развития» (по определению Ф. Виана) — эпос «мифологический», или, точнее «теологический», описывающий природу божества Диониса и ее взаимодействие с миром. Этой природе свойственны, согласно Нонну, протеическая неустойчивая многоликость, рождающая множество отображений и ввергающего того, кому она явлена, в экстатическое блуждание и в состояние уподобления ей. Метод же изображения того мира, которому является божество — «эпическое парафразирование» всевозможных жанровых традиций.

Определение «мифологический» или «теологический эпос» хорошо и тем, что точно подходит и к парафразе Евангелия, жанровая специфика которой практически не осмыслена исследователями.
[13] Нужно отметить, во–первых, связь этого жанра с риторическими упражнениями вообще и с такими фокусами поэтической техники в частности, как упоминавшаяся «липограмматическая Илиада» или переложенная элегическим дистихом «Илиада» Пигрета Галикарнасского, который после каждого гомеровского гекзаметра добавил свой [пентаметр, а во–вторых, с дидактическим эпосом, являвшимся в это время ничем иным, как «парафразой» научной прозы.


[1] Wifstrand Л. Von Kallimachos zu Nonnos. Lund, 1933.

[2] I, 13; III, 10.V, 25; I, 116; II, 292; XXXV, 171.

[3] Ηθοποΐα, έστὶ μίμησις ἤβους ύποκειμένου προσώπου.

[4] Подавляющее большинство нонновских сравнений — «риторическое» сравнение одной мифологической ситуации с другой, а не «эпическое» сравнение мифологического с не–мифологическим. Даже такие «эпические» сравнения попадают у Нонна из и юрской речи в речь персонажей, как например, гомеровское сравнение поколений с опадающими листьями — в речь Кадма о своей судьбе (III, 249 — 256; Ζ 145 sqq.).

[5] I, 124–140.

[6] VII, 226–251.

[7] Ό μεν, ό δέ, ἄλλος, ἔτερος, τις, πολύς, πολλοί..

[8] IV, 128–142, Χ, 169–195, III, 412–416.

[9] Ср. ζ 231, где это говорится о Фебе.

[10] Однако в это время в греческой литературе уже существовали попытки Преодолеть стандартизованность описаний внешности (прекрасный Кадм во всем похож на прекрасного Ампелоса) и создать индивидуализированные портретные описания мифологических героев. Подобные описания мы находим в трактате Филострата «О героях» и в предполагаемом греческом оригинале «Повести о разрушении Трои» Дарета Фригийского. Затем, в византийский период, у Кедрена и Малалы, портретные каталоги стали традицией.

[11] Ср. Keydell R. Nonnus // RE s. v.

[12] ' Herries В. The Pastoral Mode In The Dionysiaca / / Studies In The Dionysiaca Of Nonnus. Cambridge, 1994. P. 63–85.

[13] «Похищение Прозерпины» Клавдиана, соотечественника и, в общих чертах, Временника Нонна (филологам так и не удается установить, кто же из них на кого влиял — также «теологический эпос», посвященный, как и «Деянья Диониса», центральному мифу мистерий.

Нонн в России

В Москве хранится одна из рукописей нонновской парафразы Евангелия. С деятельностью петербургского профессора Фридриха Грефе связано, как отмечалось выше, «возрождение» «Деяний ДиОниса» после двухсотлетнего забвения. Упоминалась и высокая оценка Нонна графом Уваровым.

Однако в целом вплоть до второй половины XX века Нонном почти не интересовались в России. Например, во «Всеобщей истории Литературы» под редакцией В. Ф. Корша (1881 год) Нонн, в отличие от Оппиана, просто не упоминается. Характерно отсутствие внимания к Нонну и в «Дионисе и прадионисийстве» Вячеслава Иванова: Иванов не столько отказывает в доверии позднему и ненадежному источнику (он как раз иногда приводит нонновские цитаты как аргументы для своих построений относительно того, что имело место не менее чем за 1000 лет до Нонна
[1]), сколько просто не замечает существования этого, как выражается Пьер Шювен, «самого большого мифологического текста, который сохранился от античности».
[2]Не замечает Иванов и того, что творчество Нонна, одинаковым языком и часто при помощи одинаковой образности изложившего истории Диониса и Христа, может многое дать для их сближения, которое, конечно, подспудно было столь важно для автора «Эллинской религии страдающего бога».

* * *

Именно в контексте мифологического исследования вспоминает о Нонне А. Ф. Лосев в главке «Миф о Загрее у Нонна» «Античной мифологии в ее историческом развитии».
[3] Хотя «местами разработка мифа о Загрее у Нонна высокохудожественна»·, недостатками ее являются «растянутостью и «произвольные фантастические измышления»· (каков весь рассказ о всемирном пожаре и потопе). В отличие от большинства исследователей, Лосев обнаруживает «полное отсутствие какого бы то ни было символизма в концепции Нонна. Загрей изображен здесь при помощи позднейших импрессионистических приемов, но это изображение выдержано в тонах старого, непосредственного эпоса и абсолютной мифологии без какого бы то ни было намека на символическое толкование. Восходя к древнейшим орфикам, Нонн здесь абсолютно неорфичен». Лосев не хочет называть «символами» нонновские «прообразы» и «отображения» (зеркало Персефоны зеркало Загрея сон Семелы, Тифония — потоп — Фаэтония и др.), «символизирующие» главным образом друг друга: поэма Нонна, пронизанная символическими соответствиями изнутри, закрыта вовне.

* * *

Μ. Ε. Грабарь–Пассек перевела на русский язык фрагменты «Деяний Диониса»
[4] и посвятила Нонну обстоятельный очерк.
[5] Грабарь–Пассек судит «Деянья Диониса» с точки зрения поэзии чистого и искреннего чувства: поэт, по ее мнению, злоупотребляет одинаковыми словами и выражениями в конце стиха (речь идет о нонновских формулах); все герои изъясняются удручающе однообразным и условным языком (Авра обращает к Дионису два десятка риторических вопросов, чтобы сказать, что она его не любит). Поэма написана зрелым человеком, на что указывает сухой, анатомический характер описания любовных сцен. Вообще «под поверхностным блеском пестрых мифов и любовных приключений развертывается трагическая, страшная и отвратительная повесть»·. Изобилие символов отмечается, но не вызывает у исследовательницы интереса. «Деянья Диониса», возможно, являются вовсе не «дифирамбом» Дионису, но высмеивающим его и развенчивающим язычество памфлетом, который написал человек, близко стоявший к культу Диониса, но разочаровавшийся в нем. Дионис – неудачник; он теряет ιιγι–χ своих друзей и любимых, неоднократно терпит поражение и [Трусливо обращается в бегство, а побеждает либо чужими руками, либо при помощи вина и колдовства; обещая счастье, он приносит несчастье всем, с кем сталкивается.

Последний вывод М. Е. Грабарь–Пассек не столь уж парадоксален: в самом деле, Дионис ни в малой степени не является традиционным, «гомеровским» эпическим героем. Храбрость Ахилла, стойкость Аякса, умудренность Нестора, терпение и находчивость Одиссея — всё это не его достоинства, и Нонн безвкусно исказил бы сам взятый им мифологический образ, если бы пытался приписать их ему. «Деянья Диониса» вообще не героический, но «теологический» эпос: бог вина, экстаза и таинства чужд любых «доблестей», как и любых «добродетелей»; он равно далек как от христианской, так и от классической системы ценностей. Его кажущаяся пассивность и нераскрытость его характера вызваны тем, что не доблесть и не добродетель он противопоставляет перипетиям судьбы и козням врагов, но лишь саму свою природу: друзьям и врагам он дарует одно и то же — опьянение, чудо и безумие экстаза (вином он «побеждает» Никайю, вином же — вражеское войско); только для тех, кто хочет быть его врагами, его дары могут оказаться смертельны (так помилованный богом Оронт, узрев дионисийское чудо, закалывается собственным мечом). Дионис и сам подвержен безумию, как простому (которое наслали на него Гера и Эриния), так и, особенно часто, любовному; при этом он пускается в блуждание, которое -- благо для него и его друзей, но зло для врагов (как для ставшего бродягой Ликурга). Диониса легко обратить в бегство потому, что неустойчивость, — его природа; и его конечная победа основана не на силе и не на мудрости, а на заразительности безумящей дионисической тайны.

Касаясь парафразы Евангелия, Грабарь–Пассек считает само собой разумеющимся, что Нонн обратился в христианство; при этом привлекло его не нравственное учение Евангелия, а мистериальная символика.

* * *

Л. А. Фрейберг
[6] в статье «Античное литературное наследие в византийскую эпоху»· сравнивает два вида ранневизантийского восприятия греческой мифологии; примером одного служит Нонн, примером противоположного, «низового» Иоанн Малала. «Деянья Диониса» «вводят нас в мир византийского нарочито–высокого иносказания, утонченной аллегорезы». В поэме несколько сюжетных планов: первый — мистериальный, «троекратная теофания Диониса»; второй - — «исторический», к которому относятся изобретение виноделия и описание Индии, третий · «мифологический орнамент». Мотив превращения проходит по поэме «красной нитью». Поэт «не упускает случая выразить восторг перед гомеровскими поэмами»
[7]. Наконец, «Нонн выступает как идеолог римского правопорядка; в конце поэмы (sicl) он помещает персонифицированный образ Бероэ (от Бейрута — - центра юридического образования), которая получает из рук Афродиты свод римских законов. Так животворящее начало в образе греческой богини упорядочивает дионисийскую стихию, обрывает, казалось бы, нескончаемую цепь метаморфоз посредством образа трезвой рассудочности римской юриспруденции»·. К сожалению, столь эффектного финала не получается; даже если бы Нонн и противопоставлял римское право дионисической стихии, в любом случае Бероя не становится женой Диониса, и после эпизода с ней следует еще шесть песен «нескончаемых метаморфоз» и прочего вакхического безумия.

М. Л. Гаспаров в статье «Продром, Цец и национальные формы гекзаметра» в том же сборнике,
[8] рисуя историческую эволюцию гекзаметра в греческой и новоевропейской поэзии, касается ноннов–ской метрики, исходя из исследований Людвиха
[9] и Вифштранда. Нонн — «центральная фигура позднеантичной предвизантийской истории гекзаметра»·. У Нонна гекзаметр приобретает, подобно другим длинным размерам греческой метрики, вторичный ритм и диподическое строение.

С. С. Аверинцев посвятил Нонну статью «Поэзия Нонна Панонолитанского как заключительная фаза эволюции античного эпоса»,
[10] материал которой вошел позднее в главу «Мир как загадка и разгадка» «Поэтики ранневизантийской литературы».
[11] Нонн, по предположению Аверинцева, коптское имя:
[12] Нонн был коптом, душа его была «по всей вероятности, сложной и скрытной», а его поэзия — ни греческая, ни коптская, ни византийская — «снятие»· античного эпоса в его «уже–не–античном состоянии», «поэзия «сдвинутого» слова», «поэзия косвенного обозначения и двоящегося образа, поэзия намека и загадки»· и вообще «поэзия неестественного мира»·, для которой «естественно быть неестественной». Поэтические принципы Нонна сближаются с поэтикой Псевдо–Дионисия Ареопагита, призванной обозначить «неименумое» обилием не называющих, но отвязывающих» его читателю слов; проводятся параллели между приемами Нонна и скандинавскими кеннингами или аналогичными выражениями арабской поэзии. «Слово у Нонна никогда не попадает I в точку; не в этом его задание. Совершенно приравненные друг к другу синонимы выстраиваются как бы по периферии круга, чтобы стоятъ вокруг «неизрекаемого» центра». В качестве примера приводится нонновское выражение βαθυσμήριγγος ἀλήμονα βότρυν ἐθείρης, «блуждающий грозд глубокошерстной гривы».
[13]Нонн, согласно Аверинцеву, делает все, чтобы разрушить наглядность и не назвать волосы прямо, сделав их «отгадкой» загадки–кеннинга.

Однако Нонн сплошь и рядом говорит πλόκαμοι или κόμαι, то есть называет волосы вполне прямо. Дело не в том, что Нонн побегает прямого названия, а в том, что оно практически ничем не отличается для него от метафорического. В нагромождениях синонимических метафор может встретиться и прямое обозначение, а может и не встретиться. Таким образом «центр», вокруг которого иыстраиваются нонновские слова, отнюдь не является «неизрекаемым»; они вообще не «выстраиваются» вокруг чего бы ни было. К принципам нонновского использования слов скорее подошла бы влюбленная им самим метафора «парящего блуждания»; нонновские слова «никогда не попадают в точку», потому что подобны не выпущенным в цель стрелам (хотя и стрелы у Нонна «блуждают»), но бесчисленным птицам, кружащим в небе перед перелетом. «Выстраиваются» же нонновские слова по правилам символических ассоциаций и отображений: «гроздью» волосы названы для того, чтоб напомнить о превращении Ампелоса и о виноградных символах, «блуждающей» — для того, чтобы поставить их в ряд символовблуждания. «Центра», таким образом, не может быть в нонновском мире потому, что он неизбежно «отразится» в чем–либо; Дионисова природа «эксцентрична».

С. С. Аверинцев пробует осмыслить и эстетику нонновской парафразы; сближая само слово пара–фраза с понятием парадокса, он видит результат пересказывания «евангельских реалий» «гомеровскими оборотами речи» в «остраннении» того и другого: «Эллинская «форма» становится мистически бесплотной. Евангельское «содержание»· становится мистически материальным».
[14] Сочетание христианского содержания с языческой поэтической формой не было специфичным для Нонна; такова вообще поэзия образованных христиан того времени, прежде всего Григория Назианзина. Какой же эстетический эффект должен был произойти, когда Оппиан пересказал выспренным эпическим языком сухой трактат «О псовой охоте»?

* * *

О. П. Цыбенко
[15] осмысляет особенности изображения городов в «Деяньях Диониса»
[16] с позиций русского структурализма, благодатную почву для которого создают нонновская любовь к «бинарным противопоставлениям» (суша море, земля небо и т. п.) и склонность к космическому символизму. Основанные Кадмом Фивы у Нонна становятся центром мировой гармонии, символом которой является ожерелье Гармонии, и подобием неба, поэтому семь ворот в Фивах посвящены семи главным планетам. Ожерелье Гармонии отображает сцену основания Фив, змея, вплетенная в него, символизирует основу мироздания, драгоценные камни — мировой океан. Другие два города также являются для Нонна моделью мироздания — это Тир с дворцом Геракла–Астрохитона, основанный «землеродными мужами», остановившими две блуждающие в море скалы,
[17] и Бейрут, город Берои. Тир это одновременно невеста, супруга и мать Посейдона, подобие неба;
[18] Бероя, невеста Посейдона, отождествляемая с Афродитой, Гармонией и Селеной, уничтожает хаос и олицетворяет собой мировую законность.
[19] Афины и Спарта упоминаются Нонном только как родина законодателей Солона и Ликурга, а в описании Бейрута Нонн создает миф мировой полисной законности, совершенно чуждый предшествующей ему литературе. Дионис и Посейдон, состязающиеся из–за Берои, уподобляются им Афине и Посейдону, спорящим за право владеть Афинами. Город у Нонна космичен и космогоничен, он находится у истоков процесса космогонии; построение Фив Кадмом — венец космогонического змееборства; Тир и Бероя вступают в символический брак с водой, ожерелье Гармонии является мифопоэтическим символом нонновского мира. Цыбенко выделяет у Нонна несколько черт, присущих византийской литературе:

1. Странничество: города основаны скитальцами и на странствующей тверди.

2. Преемственность: Самофракия — Троя — Рим — Византий; Сидон (Тир) — Самофракия — Фивы; «города мира» Рим и Бейрут.

3. Образы города–женщины, по примеру Константинополя: Микены,
[20] Фивы.
[21]

4. Направленность с Востока на Запад: Египет и Финикия (Осирис) — Самофракия (Кабиры) — Греция (Дионис).

* * *

Таким образом, русская филология последних десятилетий шла по пути постепенного «признания» Нонна. Очерк М. Е. Грабарь–Пассек, весьма ценный своей неподдельной внутренней последовательностью, содержит полное эмоциональное неприятие нонновской поэзии; в статьях М. Л. Гаспарова и Л. А. Фрейберг важность роли Нонна признается как объективный исторический факт; С. С. Аверинцев, хоть и считает «весьма вероятным», что Нонн «в некотором μι смирно–историческом смысле дурной поэт», все же удостаивает его : шания «большого поэта» и противопоставляет Нонна таким его «посредственным коллегам, как Квинт Смирнский» (вся «посредственность» которого заключается в его традиционализме, «неоклассицизме», если можно так выразиться), а затем пытается интуитивно проникнуть в парадоксальность нонновской «дурной, но большой» поэзии. Наконец, в статьях О. П. Цыбенко «Деянья Диониса» рассматриваются как само собой разумеющееся общезначимое достояние мировой литературы.


[1] Например, глава IV, 4, прим. 1; примечание 2 к главе И, 4 позволяет предположить, что нонновские цитаты попадали к Иванову из знаменитого «Аглаофама» Лобека, отразившего романтическое возрождение интереса к мистериальным и Дионисическим культам.

[2] Chuvin Р. Local Traditions & Classical Mythology In The Dionysiaca / / Studies In The Dionysiaca Of Nonnus. Cambridge, 1994. P. 167.

[3] M., 1957. C. 160–161.

[4] Памятники поздней античной поэзии и прозы II–V веков / Под ред. М. Е. Грабарь–Пассек. М. 1964. С. 66 — 76. Переведены отрывки о мировом пожаре и потопе после смерти Загрея (VI, 206 — 231, 250 — 291, 367 — 388), о дочери Тектафа (XVI, 141–144), о тканье Афродиты (XXIV, 230–339), плач Кадма об Агаве (XLVI, 240 — 271), смерть Эригоны (XLVII, 187 — 255). Несколько фрагментов (наиболее крупный о Загрее, мировом пожаре и потопе — VI, 155 — 388) в переводе Д. С. Недовича опубликованы в «Античной мифологии» А. Ф. Лосева (с. 174—180).

[5] Грабарь–Пассек М. Е. Нонн // История греческой литературы / Под ред. С. И. Соболевского, М. Е. Грабарь–Пассек, Ф. А. Петровского. Москва, 1960. Т. III. С. 327–334.

[6] Фрейберг Л. А. Античное литературное наследие в византийскую эпоху // Античность и Византия. М., 1975. С. 22–24.

[7] Заблуждение, распространенное со времен Фалькенбурга. Нонн неоднозначно относится к Гомеру.

[8] Гаспаров М. Л. Продром, Цец и национальные формы гекзаметра // Античность и Византия. М., 1975. С. 362 — 385.

[9] Ludwich A. Aristarchs Homerische Textkritik. Leipzig, 1885.

[10] Аверинцев С. С. Поэзия Нонна Панополитанского как заключительная фаза эволюции античного эпоса // Памятники книжного эпоса. Москва, 1978. С. 212 — 229.

[11] М., 1977. С. 132–149.

[12] См. прим. на с. 6.

[13] I, 528.

[14] Курсив С. С. Аверинцева.

[15] Цыбенко О. П. Город в поэзии Нонна // ВДИ, 1983, № 166. Статья «Тифония Нонна» опубликована О. П. Цыбенко в: Питання классичной фiлологiи (= Iноземна фiлологiя, 70), XIX, Львiв, 1983.

[16] К которым можно было бы добавить изображение Иерусалима в парафразе.

[17] XL, 430–477; 493–496.

[18] XXXV, 311–326; XL, 313.

[19] XLI, 91–91; 41; 96; 130–131; XLI, 155; 160–174.

[20] XLI, 268.

[21] XLIV, 264, 633; XXV, 11–14; XLV, 325.

Деяния Диониса

Песнь I

Первая песнь - о хищенье девы Зевесом пресветлым,
Также о дланях Тифона, потрясших звездное небо.

Пой же, богиня, посланца огнистого ложа Кронида,

Молнии сполох, что родам помог, став светочем брачным,

Гром, у лона Семелы сверкавший; пой же явленье

Дважды рожденного Вакха! Из молнии влажного вынул

Зевс недоноска-младенца от девы еще не родившей,

Бережной дланью разрезал бедро и туда-то, в ложницу

Мужескую упокоил, отец и владычная матерь!

Ведал он роды и прежде, когда из главы плодоносной,

В коей с виска, чревата, безмерная зрела припухлость,
10
Вдруг Афина изверглась, сверкая для битвы доспехом!

Тирсом меня вразумите, о музы, ударьте в кимвалы,

Тирс мне во длани вложите хвалимого мной Диониса!

Там, у земли фаросской, у острова, близкого суше,

Дайте коснуться Протея многоликого, пусть он

Явит пестрый свой облик - пеструю песнь и сложу я!

Примет он змея обличье, влекущего кольцами тело -

Стану я славить ту битву божью, где тирс плющеносный

Племя низвергнул ужасных змеевласых Гигантов!

Льва ли он образ примет, трясущего гривой густою -
20
Вакха вспою, столь слепо прильнувшего к млечному лону

Рейи грозномогучей, богини, кормилицы львиной!

Прянет ли бурно, в воздух прыжком устремившись могучим

Как леопард, своевольно меняя искуснейший облик -

Стану я отпрыска Дия греметь, истребившего индов

Род, кто в повозке, влекомый барсом, слонов обезумил!

Коль его плоть обернется вепрем - то сына Тионы

Я воспою, как пылал он к Авре-вепреубийце

В землях Кибелы, третьей матери позднего Вакха!

Влагой податливой брызнет - восславлю я Диониса;
30
Бросился в лоно он моря, спасаясь от схватки с Ликургом!

Если листвой обернется лозы, трепещущей тихо,

Вспомню Икария - древле в давильне, пьянящей столь тяжко,

Истово сочные грозди стопою собственной мял он!

Посох дайте мне в руки, о мималлоны, на плечи

Бросьте мне шкуру оленью пятнистую вместо хитона,

Туго ее завяжите, душистый дух маронидский

Веет с нее! Эйдотее бездонной, согласно Гомеру,

Грубая шкура тюленья достанется пусть Менелаю!

Дайте мне в руки накидку козью и бубны, другие

Пусть в сладкозвучную флейту двуустую дуют, но Феба
40 [41]
Не оскорблю! Ненавидит он отзвук полой тростинки

С той поры, когда Марсий был побежден вместе с нею,

Бог же кожу навесил на ветви, по ветру качаться,

Вживе ведь с пастуха сорвал он плотски́е покровы!

Ты же начни, о богиня, с исканий Кадма-скитальца!

Некогда Зевс на сидонский берег быком круторогим

Прянул, глоткой поддельной томленья мык испуская,

Сладостным слепнем гонимый... За пояс ручонками деву

Точно слегка приобняв, двойными узами дланей
50
Эрос ей правил малютка! Близ брега и бык-мореходец

Вдруг оказался, подставил загривок и спину он деве,

Пал на колена, склонясь, на спину юной Европе

Сесть дозволяя... Лишь села, он к морю тотчас устремился,

Плавным копытом касаясь влаги безмолвной пучины,

Бережный шаг сохраняя, а дева простор озирала

Моря, от страха бледна, на бычьей плыла хребтовине,

Влагой не тронута пенной... Всякий, увидев, сказал бы:

То Галатея, Фетида иль Энносигея супруга,

Иль на загривке Тритона воссела сама Афродита!
60
Сам Лазурнокудрый быку, что плывет, изумился.

Бог же Тритон, заслышав мычанье притворное Дия,

В раковину затрубил Крони́ону песнью ответной,

Свадебным кликом. На деву, поднявшись из волн, с изумленьем

Глянул Нерей и Дориде на мореходного зверя

Указал, на рогатый убор... На быке, что касался

Еле зыбей, совершала плаванье в море юница,

Волн страшася высоких от быстрого хода, прильнула

К рогу словно к кормилу, ведь Эрос плаваньем правил!

А злоковарный Борей, вздымая свадебный ветер,
70
Складки развел покрывала ревнивым томимый желаньем,

Зависть тая, расшумелся, лаская груди девичьи!

Из Нереид одна, временами являясь из моря,

Сидя верхом на дельфине, взрезала текучую влагу,

Длани вздевала вверх, посылала приветствие словно

Кормчим каким подражая... Дельфин же, ее не тревожа,

Еле видный над зыбью, стремил сквозь пенные гребни,

Странник с округлою спинкой, и гладь разбивая морскую,

Рыбьим хвостом разделенным прочерчивал сверху дорожку.

Бык умыкал Европу, быка же плывущего Эрос,
80
Сей быкопас, по вые стегал пояском по покорной,

Лук закинув на плечи как посох какой-то пастуший,

Палкою гнутой Киприды пастись гнал Геры супруга

По Посейдоновым влажным пастбищам, и застыдилась

(Щеки в румянце!) Паллада, не знавшая мук материнства,

Видя, что правит Кронидом как мулом запряженным дева.

Дий же свой путь продолжает влажный, взрезая пучину.

Зыбь не угасит ведь страсти - бездонную Афродиту

Древле зыбь породила от влаги небесной Урана!

Так безмолвно свершала свой путь (и бремя, и кормчий!)
90
Дева, быком управляя. И тут-то, увидев такое,

Сходное столь с кораблем, бегущим проворно по морю,

Сам бывалый муж, мореходец воскликнул ахейский:

"Верить ли собственным взорам? Копытом волну раздвигая,

Бык деревенский по морю бесплоднопросторному рыщет!

Сушу ль Кронид мореходной содеял? Возможно ль повозке

Ехать по морю сухой, проложив колею водяную?

Струга ищу я глазами - не вижу! Наверно, Селена

Сев на быка без поводьев, на море с небес опустилась!

Или Фетида из глуби сей быстрый бег направляет?
100
Только вот бык морской не подобен зверю земному,

Тело имеет он рыбье, а тут не нагой он, иное:

Пешим странником в волнах, совсем без узды и поводьев,

Длинноодетая правит чудным быком нереида!

Если же это Деметра пышноволосая ищет

Бычьим копытом рассечь хребет смарагдовый моря,

Пусть тогда Посейдон, восстав над зыбистой бездной,

Пешим пахарем выйдет на страждущей почвы хребтину,

Словно бы струг морской борозду Деметры взрезая,

Плаванья способ удобный под ветром, веющим с суши!
110
Бык! Ты тут заблудился, в краю чужедальном! Нерей ведь

Не быкопас! И Протей не пахарь! И Главк - не крестьянин!

Нет тут ни луга, ни поймы в валах, в бесплоднопросторном

Море плавают только по влаге соленой пустынной,

Зыби взрезая кормилом, а лемехом воду не режут

Слуги Энносигея борозд тут не засевают,

Здесь ведь морское растенье - водоросль, почва же - влага,

Пахарь - моряк, а борозды - зыби, а лемех - лебедки!

Только зачем же ты деву влечешь? Неужто в пыланье

Страсти любовнобезумной и жен быки умыкают?
120
Или опять Посейдон юницу прельстил и похитил,

Приняв рогатый образ быка речного как древле?

Хитрость иную измыслил, когда с Тиро́ насладился

Только недавно, богом реки прикинувшись влажным,

С виду лишь Энипеем, обрушившим водную гору?"

Молвил слово такое, плывя по валам, корабельщик

Эллинский изумленный, а дева, проникнув в любовный

Умысел бычий, забилась в рыданиях, косы терзая:

"Волны безмолвные, зыби безгласные, туру скажите.

Если внимать он способен - "Безжалостный, сжалься над девой!"
130
Молвите, пенные гребни, родителю-детолюбу,

На хребтовине быка покинула землю Европа

Отчую, он же похитил меня для супружества, мыслю

Матери пряди несите сии, круговые моряны!

Ныне молю, о Борей, похититель аттической девы,

Ввысь меня ты на крыльях взнеси... О плач мой, довольно!

Ах, не изведать бы после быка мне безумства Борея!"

Так младая стенала, несома быка хребтовиной.

Странствовал Кадм из края в край чужой той порою,

В поисках зыбкого следа невестоводителя тура.
140
Вот он дошел до аримов пещеры плачущей: горы

Вздыбившись, во врата нерушимого бились Олимпа,

Боги крылатые сверху над Нилом беззимним парили,

Словно они подражали полету птиц недоступных,

В токах воздушных неба поддельным крылом помавая,

Высь же семипоясна́я терзалась: пока ведь на ложе

Зевс Кронид с Плуто́ возлегал, дабы в мир появился

Тантал, воришка безумный нектара кубков небесных,

Он оружье эфира укрыл в глубинах пещеры

Тайной совместно с зарницами; спрятаны будучи, громы
150
Дым испускали, чернящий белые кручи утесов,

А от зарниц, исходящих пламенем бурным и тайным,

Сразу ключи закипали и в руслах речек нагорных

Мигдонийских бурлили токи, паром клубяся.

Длань протянуть лишь осталось по знаку родимой Аруры

Киликийцу Тифону, зарницы похитить у Дия,

Пламени стрелы. Рои он гло́ток тяжкоревущих

Выставил и завопили все криком, лишь зверю приличном,

Ибо змеиные кольца тел извивались над пастью

Леопардов, лизали ужасные львиные гривы,
160
Свившись в клубок, оплетали бычьи рогатые морды

Сдвоенными хвостами; с слюною вепрей смешавшись,

Яд источался из пастей, летя с языков острожалых!

Спрятал оружье Кронида в своем укрывище темном

Тифоей и к выси сонмищем лап потянулся.

Сжало скопище пястей края́ пределов Олимпа!

Вот одна Киносуры схватила, другая в загривок

Паррасийки вцепилась, склоненной по о́си небесной,

Третья гнет Волопаса, прервавши ход его горний,

Сжали Утренний Светоч прочие, тщетно у меты
170
Круговой заметался отзвук плети эфирной.

Чудище Эригенейю тащит, стиснул он Тавра,

На полпути осталась безвременно Хор колесница.

Полными мрака власами с туловищ змееголовых

Застил он высь, смешалась тьма его гривы с Селены

Светом, восставшей с Солнцем при полном сияющем полдне!

Только Гигант и на том не остановился и вздыбил

Нота он на Борея, и Север на Юг взгромоздил он!

Пясти расставив свои, он крепко оплел Водолея,

Спину он исхлестал градомечущего Козерога,
180
Рыб двойных низвергнул с небес в пучину морскую,

Овна жестоко отбросил, созвездье средины Олимпа,

Там, в кругах Солнцепутья, пылающих в горних пределах,

Властвует этот лишь знак равноденствием суток весенних.

Бёдер мощным извивом Тифон до высей поднялся

Горних, туда устремившись бесчисленными племенем пястей,

Блеск затмевает эфира, серебряных высей сиянье,

Войско извивное змеев шу́йцы с десницей вздымая.

Вот один устремился прямо за ось круговую,

Вспрыгнул на хребтовину Дракона, звездного зверя,
190
Рыкнув воинственно, после вкруг дщери Кефея обвился,

Новыми звеньями взвившись колец, притиснул их крепко,

Новым кольцом удушает закованную Андромеду,

Весь изогнувшись, а третьим змеем своим рогоносным

Стиснул в изгибах созвездье Тельца, рогатого зверя,

И по-над бычьим взлобьем восстав словно своды крутые,

Тянется жалом к Гиадам, что образ рогатой Селены

Открывают явленьем своим. И сплетаются змеи,

Дабы поймать Волопаса в свои ядовитые кольца.

Змей же четвертый, завидев вдали Змееносца Олимпа,
200
На змееносную руку бросается в исступленье.

После над Ариадны Венцом венец он сплетает

Свой чешуйчатой выей и туловом кольчатогибким.

Зе́фира воинский пояс и крылья парящего Эвра

Грозно колеблет чаща объятий змеиных Тифона:

Мира столбы он объемлет за утренней зве́здой;

Веспер и выю Атланта схватил и завладевает

Мчащей в струистых зыбях от бездны к тверди повозкой

Посейдона и следом за влажнопенную гриву

Он скакуна подъем лет, стоявшего в стойлах подводных,
210
И одичалого мечет прямо на обод небесный,

Против Олимпа сражаясь; сбита с пути колесница

Гелия, ржут подо сбруей по кругу бежавшие кони;

После он отрывает быка от двойной рукояти

Плуга и длань воздевая, бросает мычащего зверя

Словно копье в Селену, что схожа с телицей рогами -

Встала повозка богини! Тифон, за узду ухватившись

Белую туров, богиню терзает рёвом стозевным

Гадов шипящих, лиющих яд из пастей разверстых.

Не отступая бьется Мена с ним Титанида,
220
С аспидами Гиганта (сама круторога богиня!),

Бьет она их светоносным венцом рогатым телицы -

Жалобно мечутся, стонут быки богини Селены,

Впавши в безумье тотчас пред Тифоновой пастью бездонной.

Хоры, не дрогнув, призвали фаланги звездного войска,

Звезд небесных порядки, правильный круг образуя!

Битвенный клич исторгли - неистово быстрое войско

Огненным пылом блистая в небе взгремело, там правит

Ветер Борей, там Либ юго-западный, Эвра порядки,

Нота пределы, и страстным горя́ желанием биться
230
Звезд рои неподвижных несутся к блуждающим звездам

Бурно и соединиться стремятся, и отзвук небесный

Грянул по горнему своду, вышнюю ось потрясая

До основанья. Заметив орду свирепую чудищ,

Меч Орион обнажает, готов он броситься в битву

И серебристый блеск изливает клинок танагрийский.

Пламя сверкающей пастьюр жаром дыша, источает

Алчущий Пес, из глотки звездной сыпятся искры,

Лает, зной изрыгая, но вместо привычного Зайца

Он на Тифоновых змеев ряды клыков обнажает.
240
Ось мировая грохочет, откликнулись кличем ответным

Семь поясов небесных в равном по силе и ладу

Воплю Плеяд боевому семиустым ответившим эхом.

Грянули сразу и звезды, призыву на бой отвечая.

Образ заметив Гиганта ужасный и змееликий,

Вмиг Змееносец пресветлый метнул отвращающих беды

Змей с хребтовиной лазурной, воскормленных пламенем горним,

Телом пятнистых и гибких, вкруг них взметну лися яро

Вихри огня и дроты змей, сорвавшихся с лука,

Пляской неистовой в высях безумствуя, закружились.
250
Дерзкий (он и́дет вослед Козерогу с хвостом как у рыбы)

Мечет Стрелец свои дроты. Дракон, что в круге Повозки

Блещет по центру, стремится меж двух пробраться Медведиц,

Хвост колеблет лучистый за гибкой спиною эфирной.

Рядом совсем с Эригоной, возницею звездной Повозки,

Волопас замахнулся посохом в яростной длани.

А у колена Лика, соседствуя с Лебедем вышним,

Лира, звездная дочерь Дия, пророчит победу!

Вырвал тогда и низвергнул Тифон корикийские пики,
260 [259]
Реки Киликии стиснул, бег обрывая струистый,

Бросил и Тарсос и Кидн он взмахом единственным в бездну.

В поисках глыб для метанья, чтоб пенные глади разрушить,

Бросился к скалам прибрежным: за небом он море бичует!

Гордо шагает Гигант разбивающей зыби стопою,

Бок приоткрыв незадетый, как кажется, влажной волною,

До середины бедра лишь пенная зыбь и доходит!

Аспиды вьются по влаге, из пенноклокочущих глоток

Свист и шипенье исходят, блюют они зельем отравным

В зыби соленые, прямо в рыбообильную влагу
270 [269]
Встал Тифоей воздымаясь и водоросли попирая

Бездны стопою, а чревом высей воздушных коснулся,

Вытеснив тучи с эфирных сводов, глава же Гиганта

Сеющий ужас рык испускает от львов своей гривы.

Лев морской от страха спасается в илистой бездне

Все это войско чудищ и душит, и полнит пучины,

Землерожденный собою покрыл морские просторы,

Пояса не замочив! Заревели в испуге тюлени

И в глубинах дельфины укрылись бездонного моря.

Шупальцы переплетая извилистой сетью узорной,
280 [279]
Быстроискусный стремится к утесам прилипнуть привычным

Осьминог, превратившись в подобье неровного камня.

Ужас всех охватил, спасается даже мурена

Острозубая бегством, что к змеям вечно пылает

Алчностью, чуя дыханье гадов, враждебных бессмертным!

Море башнею встало, достигло вершины Олимпа

Гребнем высокого вала. Взметнулись пенные зыби

Птиц небесных коснувшись, вовеки не ведавших влаги.

Деет подобье трезубца из бездны Тифон и могучей

Пястью, колеблющей почву, скалистую глыбу пучины
290 [289]
Пенной он исторгает как остров от основанья,

Мечет ее словно шар, вращая вкруг плеч своих мощно.

Вот она, ярость Гиганта! Достигнув созвездий небесных,

Солнце он омрачает, круша вершины Олимпа

Пястью, мечущей скалы и глыбы как копья и дроты.

После, пенные глуби и лоно благое оставив

Тверди, сей Зевс самозванный перуном пясть ополчает!

Только оружье Кронида сплетеньем рук необорных

Воздымая (две сотни пястей!), Тифон истерзался

Тяжестью оного, Зевс же одною легко управлялся!
300 [299]
Не было туч у Гиганта в его иссохших ладонях,

Гром едва грохотал, чуть слышалось тихое эхо,

Да глухое жужжанье, иссох и воздух настолько,

Что из тучи безводной росинка едва ли упала

Молния потемнела, оделась дымом багровым,

Будто только блеснула на миг она струйкой огнистой.

Чувствуя неуменье неопытного владыки,

Мужеским пламенем полны, истомно меркнут зарницы,

Часто из пястей безмерных выскальзывают незаметно,

Сами собой рассыпаясь, отскакивают случайно,
310 [309]
Словно томясь по деснице всемощного высей владельца!

Так необъезженный конь, ведомый неопытным мужем,

От удил ускользает, хоть тот его ну́дит и хлещет.

Труд напрасен, и чуя неопытность рук самозванца

(Конь необузданный сразу как будто все понимает!)

Он под жгучим стрекалом встает на дыбы и ярится,

Сзади копытами прочно упершись о твердую землю,

Бьет передними в воздух, чуток подогнувши колена,

Шею назад он откинул, по обе стороны сразу

Плеч его грива густая по́ ветру бьется и вьется.
320 [319]
Так и Гиганту невмочь уж держать руками своими

Промельк пугливый и быстрый бегущей мгновенно зарницы!

Был меж тем у аримов Кадм, непрестанный скиталец,

Бык же тогда, мореходец, приплыл к прибрежьям диктейским,

Там разрешил он деве, нетронутой влагой, спуститься.

Гера, проведав о страсти любовной, зажегшей Кронида,

Стала над ним надсмехаться, ревнивая, жаля речами:

"Феб, приди же на помощь родителю, ведь земледелец

Зевса возьмет ли в работу, коль плуг его пашню колеблет?

Если возьмет, пусть он пашет, а я посмеюся над Дием:
330 [329]
Мучься стрекалом двойным и Эроса, и земледельца!

Боже стад, Стреловержец, паси родителя зорко,

Дабы Кронид к Селене в упряжку быков не попался,

Дабы она, поспешая к Эндимионову ложу,

К пастуху, не стегнула хребта Зевеса сильнее!

Зевс-владыка! Поплачет Ио́, рогатая телка,

Ибо тебя не видала быком, а то родила бы

От такого ж, с рогами, быка похожего тут же!

Бойся козней Гермеса, бычьего вора, украл бы

Он и отца родного, сочтя его телкою, дабы
340 [339]
Фебу, Зевесову сыну, снести кифару как выкуп

От воровавшего вора! Да что ж я жалуюсь-плачу?

Если б видящий всеми глазами сверкающей плоти

Аргус в живых остался, то к пастбищам неприступным

Он, быкопас богини, под палкой привел бы Зевеса!"

Так возопила. Кронид же, оставив бычий свой образ,

Юношей милым обвился вкруг девы неукрощенной.

Нежно ее обнимает, лаская плечи юницы,

И удаляет повязки, что вьются вкруг стана Европы,

Словно бы ненароком коснувшись раздвоенных грудей,
350 [349]
Сладко и терпко целует в губы, а после безмолвно

Пояс ее целокупный нетронутый он разрешает,

Плод недозрелый и ранний Кипридиной страсти срывая!

И в плодоносном лоне свершилось двойное зачатье,

И, понесшая в чреве, священная роженица,

Астери́ону в жены богатому отдана после

Зевсом соложником... Так, у изножья Возничего в небе,

Звездным блеском лучась, Телец олимпийский явился:

Влажный хребет подставляет весенним лучам Фаэтона,

Ноги согнув, чело поднимает, полупогружен
360 [359]
В море, он к Ориону копыто правое тянет;

Мнится, с закатом по своду небесному в путь поспешая,

Он Возничего быстро, спутника утра, обходит

Так воцарился на небе Телец. Тифону ж недолго

Оставалось владеть зарницами Дия. Кронид же

Зевс совокупно с метким Эросом высь оставляет,

Дабы страннику Кадму, блуждающему средь отрогов

Горных в поисках тщетных, замысел в разум посеять,

Чтобы он выпрял Тифону сети судьбы на несчастье

Дия приспешник, Пан, печальник козий, для Кадма
370 [369]
Дал стада и быков, и овец, и коз дивнорогих,

Сплел шалаш из травы, укрепив ветвями кривыми,

И поставил на землю. Кадма никто не узнал бы -

Пан изменил его облик и тело пастушьим нарядом,

Мнимого пастуха чужая одежда сокрыла!

Ловкому Кадму вручает Пан коварную флейту,

Кормчую о́ной судьбы, погибели Тифона.

Ложного скотопаса с крылатым вождём убежденья

Зевс зовет и единый умысел им излагает:

"Кадм, играй, мой любимец, и небо пребудет спокойным!
380 [379]
Если помедлишь - Олимпа высь содрогнется, ведь нашей

Молнией горней владеет Тифон, на нас ополчившись,

Только эгида одна у меня и осталась, и что же

Значит одна в сраженье с перуном и громом Тифона?

Как бы не посмеялся старец Кронос над нами,

Враг Иапет бы безмерный не поднял надменную выю,

Как бы Эллада, матерь сказаний, как бы ахейцы

Не назвали Тифона Горним и Ливненосным,

И Высочайшим, имя мое оскверняя! Так стань же

Быкопасом на утро одно лишь, пастушьей цевницы
390 [389]
Многоствольной волше́бством спаси ты пастыря мира,

Дабы не слышал я грома Тифона, гонящего тучи,

Грохота и сверканья ложного Зевса, чтоб сверг я

Бьющегося зарницей и мечущего перуны!

Если ты отпрыск Дия и род Ио́ Инахиды,

Звуком свирели, гонящей зло, ее пеньем кудесным

Ум обольсти Тифона - достойным тебя воздаяньем

Вознагражу я вдвойне, ты стражем гармонии будешь

Мира и милым супругом Гармони́и прекрасной!

Ты ж, изначальное семя плодных брачных союзов,
400 [399]
Лук натяни, о Эрос, и мир да не вздыбится боле!

Всё пред тобой отступает, о пастырь возлюбленный жизни,

Выстрели, только одною стрелою мир да спасется!

Пламенный, бейся с Тифоном и через тебя да вернутся

Огненосные дроты и громы в Зевесовы длани!

Всеукрощающий! Бейся огнем своим и ворожбою,

Стрелкою да укротится непобежденный Кронидом!

И да пронзит ему сердце песни Кадмовой жало

С силой, с какою и я стремился к лону Европы!"

Молвив так, он принял облик бычий рогатый.
410 [409]
В память об этом горы названы Тавром. И Кадма

Флейта откликнулась песнью звонкой, зовя и чаруя.

Встал он спиною к дубу, что рос на лесной луговине,

В грубом вретище точно как скотопас настоящий,

И до слуха Тифона достигла песнь обольщенья

В легком дыхании Кадма, раздувшего щеки, рождаясь.

Тут Гигант обольщенный свивает змеиные ноги,

Песне коварной внимая, потом оставляет в пещере

Жгучие молнии Дия, доверив их матери Гее,

Ищет, откуда же звуки ближние дивной свирели
420 [419]
Пеньем чаруют. Кадм же, завидев чудище в чаще,

Затрепетал и скрылся тотчас за скалою крутою.

Только высокоглавый бегущего сразу приметил,

Кадма безмолвным жестом Тифон безмерногромадный

Подозвал и, коварства не распознав, скотопасу

Мнимому правую руку тянет, погибельной сети

Не заподозрив, срединной главой человечьей багровой

Захохотав, изрыгает гордонадменные речи:

"Что, козопас, ты трясешься, что прячешь руку под плащ ты?

Разве мне доблестно после Кронида гоняться за смертным?
430 [429]
Разве мне доблестно дудку похитить с зарницей Зевеса?

Общего что у дудки с грохочущим огненным громом?

Властвуй цевницей своей, у Тифона орудье иное -

Дрот самогромный Олимпа. Сидя с руками пустыми,

Громов привычных лишенный и туч ливненосных, владыка

Зевс пусть плачет, ему-то и надобна дудка пастушья!

Пусть забавляется свистом малых тростинок, а я же

Не плету камышинку одну с камышинкой другою,

Правлю я тучею бурной вкруг тучи бурной бегущей,

Громом играю таким же как грохот кручи небесной!
440 [439]
Хочешь со мной состязаться? Только ты будешь во флейту

Дуть, извлекая песни, а я взыграю перуном!

Ты, раздувая щеки и рот, дыханье натрудишь,

Мне же Борей перуны вздохом шумным всколеблет

И загремят-загрохочут громы его дуновеньем!

Вот, пастух, за цевницу и плата: лишь поднимусь я

Вместо Зевса на небо, владыка и жезла, и трона,

Землю и ты оставишь, возьму и тебя я с собою

Вместе с дудкой твоею и стадом, как ты захочешь!
450 [448]
Нет, не лишу тебя стада, раз козы с ним схожи, с созвездьем,

Коз твоих над спиною поставлю я Козерога

Или рядом с Возничим, что в поднебесье предплечьем

Тянется яркоблестящим к Козе Олена лучистой!

Я размещу близ выи Тельца ливненосного плоской

Всех быков твоих звездных, чтоб шли к Олимповым высям,

Иль у росистой меты, где жизненосным зевом

Мык выдыхая, Селены быки упряжные пасутся.

Боле нет нужды в лачуге, и вместо лесной луговины

Стадо твою попасется с Козлятами звездными вместе.

Образ другой и Яслей Ослят небесных содею:
460 [459]
Пусть по соседству сияют они с настоящими рядом.

Я быкопасом тебя увидал сначала, так станешь

Звездным ты быкопасом, хлещущим звездною плеткой,

Станешь возницей Повозки медвежьей ликаонийской,

Пастырь блаженный, сопутник небесного Тифаона!

Днесь на земле ты играешь, а завтра уже на Олимпе:

Вознагражу я достойно пенье твое, при звездном

Круге лучистом цевница Олимпа восцарствует, к сладкой

Певчей горней Форминге свирель и твою помещу я!

В жены, коль пожелаешь, чистую дам я Афину,
470 [469]
Коли лазурноокой не хочешь - Лето́, Киферею

Выбери или Хариту, иль Артемиду, иль Гебу!

Только ложа не требуй Геры, моей она будет!

Если брат есть, что сведущ в искусстве вожденья, пусть вместо

Гелия возит возок заревой с четырьмя скакунами,

Дия желаешь эгиду (ведь ты пастух!), то получишь!

Даром станет тебе! А сам я достигну Олимпа,

Не озаботясь бессильем Крониона. Что за оружье

Может направить в Тифона изнеженная Афина?

Пой же, пастух, Гиганта преславную ныне победу!
480 [479]
Новый гимн чтоб узнали! Ведь я - скиптродержец Олимпа,

Дия жезлом владею с доспехом блистающем вкупе!"

Но похвальбу Адрастея тотчас вписала в свой свиток.

Пастырь увидел: влекомый в силок искусный ловитвы,

В судьбоносные сети попался отпрыск Аруры,

Сладостным жалом ведомый прелыттающих душу тростинок.

Словом лукавым, скрывая усмешку, Кадм отозвался:

"Скромен напев свирели моей, коей ты изумился.

Молви, что станешь ты делать, коль трон твой высокий восславлю

На семиструнной кифаре гремя песнопеньем хвалебным?
490 [489]
Ибо могу состязаться с небесными струнами, Феба

Я победил формингой, но сладкозвучные струны

Наши огненным громом Кронида во прах обратились

Сыну его на радость, если когда обрету я

Новые струны, то песней звуча и сладкой и дивной,

Я зачарую и горы, и диких зверей разуменье!

Гее подобный, даже поток Океана короной

Свившийся вкруг себя, и вечно влекущий к пределам

Тем же свою круговую влагу, остановлю я!

Строй планет неподвижных и звезд противутекущих
500 [499]
Остановлю, и Селены упряжку, и Фаэтона!

Только, богов и Зевса сразив огненосной секирой,

Дай мне на Тифоея пире победным Луком

Славного Феба вызвать на состязание в песнях -

Кто из нас победил бы, славя величье Тифона?

Пиэрид хороводных не убивай, чтоб водили

Пляску, когда мы с Фебом взгремим песнопеньем хвалебным,

Пусть их женское пенье вторит пенью мужскому!"

Рек - и Тифон мановеньем грозным сие одобряет,

Космами потрясает, власами, текущими ядом
510 [509]
Гадов, и проливает ливни над горной грядою.

Быстро ползет он в пещеру и там (как знаки доверья!)

Взяв сухожилья Зевеса, вручает лукавому Кадму -

Пали они когда-то на землю при битве с Тифоном.

А скотопас этот мнимый за дивный дар благодарен.

Кадм берет сухожилья заботливо, будто бы хочет

Сделать струны для лиры, и прячет их в гроте укромном,

Дабы отдать Зевесу, убийце Гигантов, а после

Губы сложив осторожно, легко посылает дыханье,

Чуть прикрывая тростинки, чтоб звук извлечь благородный,
520 [519]
Более нежный из флейты. Тифон же слух многоликий

Напрягает, внимая, гармонии не разумея!

Мнимый пастух чарует Гиганта нежным напевом,

Бегство богов он, мнится, поет на свирели пастушьей,

Славя на самом деле победу близкую Дия -

Сидя рядом с Тифоном, погибель поёт он Тифону!

В нем пробуждает желанье... Тот смотрит как юноша страстный,

Сладким стрекалом гонимый, на деву-ровесницу смотрит,

Сребросияющий лик девичьей красы озирает,

Кудри ее созерцает, вольнобегущие книзу,
530 [529]
Розовобелые локти, а под повязкой дивится

Еле алеющим грудей округлых сосцам, он ищет

Шеи нагой изгибы, весь облик ее обегает

Взглядом своим ненасытным неспешно, неторопливо,

Деву не может, не хочет оставить... Вот так, побежденный

Чарами музыки, Кадму Тифон предает свою душу!


Песнь II

В песне второй говорится о распре Тифона на небе,
Зевса грома́х и сраженье, о празднестве на Олимпе!

Так он и оставался у края лесной луговины,

По навершьям тростинок водя искусно устами,

Кадм, Агено́ра кровь, козопас подставной, ... чтобы тайно

Зевс Кронид подобрался без шума к глубям пещеры,

Неуловимый, и вновь ополчился привычным перуном!

Кадма, невидимым ставшего, облаком скрыл он на склоне,

Дабы обманут коварством, узнав что тайно украден

Гром, Тифон не замыслил лукавого козопаса

Гибели смертной, да только, сладостным жалом пронзенный
10
Музыки жаждет он слушать пьянящие душу напевы.

Внемля древле песням коварным Сирен, мореходы

Так влеклися ко смерти безвременной доброхотно

Чарами песенных звуков, на весла не налегая,

Гребней сине-зеленых на волнах не пенили боле,

В сети они попадали Судьбины ясноголосой

С радостью, о Плеядах забыв семипутных на небе,

Не обращая вниманья на бег Медведицы плавный.

Так затемнился разум от пенья лукавого флейты,

Сладкое лезвие песни предвестьем судьбы оказалось!
20
Непроницаемой тканью скрывая, окутывал облак

Сладко звучащего песней пастушьей... Но смолкли тростинки

И благозвучье распалось: Тифон мгновенно поднялся,

Яростью обуянный, рвется во чрево пещеры,

Ищет гром ветроносный в приступе гнева метаясь,

Рыщет в поисках молньи невидной, страстно взыскует

Меркнущего мерцанья похищенного перуна -

Грот пустым он находит! Разгадывает Кронида

Хитрости и ловушки лукавые Кадма - да поздно!

Рвет он горные глыбы, на приступ Олимпа стремится,
30
На змеевидных изгибах ног проносится косо,

Пасти гадов отравой и ядом яро сочатся,

С шеи безмерной Гиганта аспиды космами виснут,

Зелье смертное льётся, рекой разливается бурной.

Яро и скоро ступает, земли́ терзает твердыню,

Киликийского края глуби недвижные поступь

Ног змеиных колеблет, дрожат в смятенье отроги

Горние Тавра; столкнувшись друг с другом, скалы рокочут,

И памфилийские кряжи соседние зыбятся в страхе.

Горные стонут ущелья, кренятся на́бок вершины,
40
Зыбятся почвы пустоты, песчаные кручи сползают

Вниз, трясясь под стопою, колеблющей почву земную.

Нет ни зверью пощады, ни краю. И диких медведей

Рвут на части медвежьи клыки личин Тифаона,

Головы львиные ликов Тифоновых змей пожирают

Львов с косматою грудью светлой, грызут их подобной

Пастью разверстой. Змеиной глоткой своею и ярой

Раздирают хребты прохладные змеек ползучих.

Птиц небесных хватают, приблизивши страшные пасти

Прямо в воздухе даже, заметив орла в поднебесье,
50
Устремляются пасти к орлу, Зевесовой птице!

Жрут и скот, не взирая на след кровавый от ига,

Что на шее остался ремнем натружённой яремным.

Реки он осушает, как будто обед запивает,

Толпы наяд он гонит, живущих в водных потоках!

Нимфа остановилась средь русла, ставшего тропкой,

Ступни ее без плесниц, ни капельки влаги на теле,

Влажной привыкла дорогой идти - а тут она месит

Быстрой ступнею своею иссохшее ложе потока.

Дева в иле увязла и бьется в грязи по колено.
60
Образ ярый Гиганта и многоликий завидев,

В страхе свирель роняет старый пастух и стремится

К бегству. При виде ужасном ле́са бесчисленных дланей

И козопас отбросил свою неказистую дудку.

Пахарь, нуждой пригнетенный, не сеет, не окропляет

Пашни с зерном за собою, только что вспаханной к севу,

Если Тифоновы длани простор полевой разрывают!

Да! Колеблющей землю медью пашни не взрежет -

Можно быков отвязать из упряжки! - Гиганта секира

Борозды разрубает, жилы земли обнажая;
70
Бьют из подземной глуби воды, наверх изливаясь,

Будучи сжатыми долго, ключами мощными плещут,

Влага глубинная топит ничем не покрытую сушу.

Скалы валятся сверху, и падая в водовороты

Влаги пенной, под воду, разлитую морем просторным,

В дно речное уходят от этих глыб и обломков -

Словно основы новых растут островов над зыбями.

Вырваны все деревья вместе с корнями из почвы,

И плоды на землю до времени падают, сад же

Столь ухоженный, гибнет, розарий в прах обратился.
80
Зе́фир, и тот трепещет, когда кипарисы с сухими

Листьями катятся. Скорбной песнью заходится, плача

Жалобно, Феб, гиацинты увидя упавшими наземь.

Гимн погребальный слагает, но жалостней, чем над цветами

Амиклейскими, стонет он над лавром соседним.

Пан безутешный подъемлет сосну, склоненную долу!

Помня Мори́ю, город принесшую, Аттики нимфу,

Над маслиною, стонет блистательноокая Дева.

Плачет Пафийка: во прахе разбит анемон и повержен...

Слёзы льёт непрестанно над ликом благоуханным
90
Нежные кудри терзает - погибли завязи розы!

А над поломанным стеблем пшеницы Део́ стенает,

Ибо не праздновать жатвы; печалятся Адриады

Смерти подружек-деревьев - не будет живительной сени!

Вот из пышного лавра разбитого гамадриада,

Выросшая с листвою древа, спасается бегством,

Вот и другая нимфа бежит от сосенки ближней,

Встав с изгнанницей рядом, молвит нимфе-соседке:

"Нимфа лавра, ты брака избегла - спасемся же в бегстве

Обе, чтоб не увидеть Феба тебе, а мне Пана!
100
Ах, дровосеки, не надо рубить вам дерево это

Дафны несчастной, о плотник, меня пощади и помилуй,

Струга из прямоствольных сосен не ладь, умоляю,

И да не тронут зыби меня морской Афродиты!

Иль, дровосек, окажи мне последнюю милость: не в крону

Устремляй ты железо, а грудь мою поскорее

Рассеки ты пресветлым металлом девы Афины!

Чтоб умерла я до брака, в Аид спустилася чистой,

Страсти любовной не сведав как некогда Питис и Дафна!"

Молвила так и сплетает повязки из листьев с ветвями,
110
Этим зеленым покровом и грудь одевает, и плечи,

Нимфа чистая, так же вкруг бедер листву укрепляет.

Глядя на деву, товарка прервала слезные речи:

"Страх за девичество мною владеет уже от рожденья,

А ведь от лавра за мною погонятся, как и за Дафной!

Где же спасенье? В скалах укрыться? Но склоны и выси

Брошены против Олимпа, от молний в прах обратились!

Я и злосчастного Пана боюсь, его страсти несносной

Как Сиринга, как Пи́тис... Погонится - надо скрываться

В скалах, и девою стану, вторящей голосу Эхо!
120
К зелени крон не вернуться! Я там обитала средь горных

Круч на деревьях, где девство любящая Артемида

На ловитву сама выходила. Но все же Крони́он

С Каллисто́ насладился, облик прияв Артемиды!

Броситься в волны морские? О нет, и в пенной пучине

Астери́ю свою настиг женолюб Эносихтон.

Были бы легкие крылья! Влекома потоком воздушным

Я бы горней дорогой удобной для ветров летела!

Бегство на быстрых крыльях до туч поднебесных напрасно:

Тифоей простирает высокоогромные длани!
130
Если к насильственной страсти принудит он - облик сменю я,

В стаях птиц затеряюсь, взлечу с Филомелою вместе,

Вестницей розы я стану, росой, кропящей бутоны!

Ласточкой говорливой, Зе́фиру милой весною,

Птицей, звучащею звонкой песней под краешком кровли,

Вьющейся в пляске пернатой вокруг лачужки плетеной!

Прокна, страдалица, плачешь горестно в жалобе певчей

Над судьбиной сыночка - стенаю и я над бесчестьем!

Зевс-владыка, не дай же ласточкой стать, чтоб Терея

Злобного я не видала на крыльях, как и Тифона!
140
Небо, горы и море запретны... лишь под землею

Скроюсь! Ах нет, ведь ноги Гиганта - змеиные гидры,

Погруженные в почву, там льющие яд свой отравный!

Стану текучею влагой здесь, как было когда-то

С Комайто́ и сольюсь с потоком из отчих сказаний...

Нет! И в Кидн не желаю! Свою я чистую влагу

С влагой речною смешаю девы злосчастной погибшей...

Где же спасенье? С Тифоном если сойдусь, то зачну я

Чудище с тысячью ликов, подобных отчим личинам!

Быть ли другим мне древом? От древа к древу скитаясь
150
Имя хранить непорочной? И слышать, как кличут не Дафной,

Миррой, этим нечистым растеньем меня называют?

Нет, я молю: у потока жалобного Эридана

Сотвори Гелиадой, дабы и я источала

Из очей изобильный янтарь, дабы с плачущей кроной

Тополя я пребывала, мешая листья и ветви,

По чистоте девичьей моей заливаясь слезами,

А не по Фаэто́ну плача... Прости меня? Дафна!

Стыдно мне становиться не тем стволом, что была я!

Стану, как Ниобея, камнем! И точно так же,
160
Будучи стонущим камнем я жалобить путников стану!

Ах, увы, злоречивой! Богиня Лето́, о прощенье

Я умоляю, да сгинет имя, детей погубившей!"

Так говорила. Возок с небесной выси округлой

Фаэтон направляет на запад, встает над землею

Острым как будто бы клином безмолвная Ночь в поднебесье,

Горнюю высь затемняя звездно лучистым покровом,

Свод изукрасив эфира. У брега беззимнего Нила

Боги бессмертные бродят, но там, при Тельце крутобоком,

Зевс Кронид, чтоб сразиться, ждет света ясного Эос.
170
Ночь настала, и стража службу несет вкруг Олимпа

И семи поясов, и как над бойницами башен

Клич несется дозорный, отзыв ответный созвездий

Кру́гом идет по сводам, и от пределов Сатурна

Отклик несется охранный до самой меты́ Селены.

Стражи эфира, Хоры, раскинули кольцеобразно

Тучи, высь оградили сомкнутой плотно завесой

Фаэтоновы слуги, на неприступных воротах

Звезды задвижку Атланта накрепко запирают,

Дабы в отсутствие в высях Блаженных враги не прорвались!
180
Вместо напевов свирелей обычных и флейт зазвучала

Грозная песнь на крыльях сумрачных ветров суровых.

Спутник Дракона небес, аркадской медведицы спутник,

Тифаона набег ночной на горние выси,

Подстерегает старец Боот, очей не смыкая.

Утренний светоч следит за востоком, звезда вечерница

Смотрит на запад, и Нота врата Стрельцу предоставив,

Сам к Борея вратам ливненосный Кефей устремился.

Всюду огни запылали. Созвездий светочи блещут,

Пламенники ночные вечнобессонной Селены
190
Словно светильца мерцают. Часто с рокотом бурным

По-над эфиром летая мимо вершины Олимпа

Звезды лучистые чертят в воздухе след свой огнистый

Одесную Крони́она, часто промельком быстрым

Вниз головою несутся как только расступятся тучи,

Вспыхивают зарницей, пляской взаимной вихрятся,

Гаснут поочередно и блещут зыбким сияньем;

Вот, расправя пряди огнистые полною гроздью,

Вспыхивает комета хвостом пламенистокосматым;

Вот метеоры-пришельцы бушуют, подобные белкам,
200
Вытянулись под сводом как длинноокруглое пламя,

Зевсу помощь в сраженье; насупротив Фаэтона

Гнется в лучах его ярких и пестрая спутница ливня,

Арка цветная Ириды, в чьем полукружье сплелися

Светлозеленый и темный, розовый и белоснежный.

Дий же один восседает, лишь Ника несется утешить

Троп воздушнонебесных едва касаясь стопами -

Приняв образ Лето́, доспех родителю бранный

Передает и речи искусные держит при этом:

"Зевс, о владыка, родимым детям стань ты защитой,
210
Чтоб не видать мне Тифона супругом чистой Афины,

Матерью стать не дозволь не родившей матери деве,

Бурно взмечи зарницу, копье светоносное высей,

Снова и снова тучи гони, о тучегонитель!

Ибо основы вселенной, незыблемой древле, трепещут

Под Тифоновой дланью, четыре первопричины

Боле уже не в упряжке, - Део отказалась от нивы,

Геба оставила кубок, Арея копье - в небреженье,

Жезл Гермес позабыл, Аполлон забросил кифару,

Сам крылатый, стрелы пернатые с луком оставил,
220
Взмыл он лебедем в небо. Брачных союзов богиня,

Странствует Афродита и всё пребывает бесплодным,

Связь нерушимая мира разбита, и дев предводитель,

Эрос неукротимый, всё укрощавший - он, дерзкий,

В страхе бежал, разбросав породительниц страсти любовной,

Стрелы... Покинул Лемнос Гефест огнистый, хромая,

Мысля, что быстрым бегом несется! И даже, - вот чудо! -

Хоть Лето и не любит Гера, мне жалко и Геры!

Ах, неужто вернется отец твой в звезд хороводы?

"О, того да не будет! Хоть я и сама Титанида,
230
Я не желаю титанов, царствующих на Олимпе -

Только тебя и потомков твоих! Защити же ты громом

Чистую Артемиду! Храню для того ли я деву,

Дабы ее принуди́ли ко браку без вена, насильно!

Та, что родами правит, родит и руки протянет

Мне? И за Илифи́ю Охотнице буду молиться,

В помощь ее призывая, когда Илифия рожает?"

Так она говорила, а Гипнос на сумрачных крыльях

Всю объемлет природу, ей отдых даруя: Крони́он

Бодрствовал только единый, а Тифоей, распростершись,
240
Плоть расправил устало на жестких покровах, праматерь

Гею обременяя, она же лоно разверзла,

Ложе ему устроив, укрывище для почиванья,

Главы змеиные в землю при этом зарылись глубо́ко.

Только лишь солнце восходит, как всеми глотками разом

Клич боевой испускает Гигант Тифоей многорукий,

Надсмехаясь над Зевсом великим, и рык сей ужасный

Достигает до края вросшего в твердь Океана,

Что объемлет собою четыре стороны света,

Словно повязкой твердь препоясав венцеобразно.
250
Только лишь рев Гиганта поднялся - в ответ зазвучали -

Нет, не один! - но сотни кликов единым взгремели:

Ибо на бой ополчался облик его многоликий -

Вой волков раздавался, львов рычащих раскаты,

Вепрей хрип и бычий мык, и гадов шипенье,

Хищный рев леопардов. Медведи оскалили пасти,

Псы обезумели, в центре глава человечья Гиганта

Поносила Зевеса, гремя пустою угрозой:

"Пясти мои, жилище Дия разрушьте и мира

Твердь со Блаженными вместе разбейте, затвор на Олимпе
260
Движущийся сам собою вскройте! Когда же эфира

Наземь столп упадет, пусть Атлас бежит, потрясенный,

Свод многозвездный Олимпа долу низвергнув и боле

Звезд возвратного бега не страшась! Допущу ли

Сгорбленному Аруры сыну плечами тереться

О небосвод, подпирая оный согласно судьбине,

Прочим бессмертным оставит пускай он вечное бремя,

Пусть с Блаженными в битву вступит, пусть мечет он глыбы,

Острые скалы как дроты прямо в свод многозвездный,

Что бременил ему плечи, и пусть, камнями побиты,
270
С неба да прянут трусливо девы бессильные, Хоры,

Гелия-солнца рабыни, силою дланей пусть воздух

С почвой смешается; влага - с огнем, а море - с Олимпом!

Порабощу я четыре ветра, служить их заставлю!

Свергну Борея, Нота скручу, отстегаю и Эвра,

Зефира же бичом отхлещу, день и ночь я смешаю

Собственноручно, а родич мой Океан мириадом

Волн из глотки Олимп затопит зыбью приливной!

Над пятью поясами небесными грозно волнуясь

Он затопит созвездья. Медведица, алча, по водам
280
Поплывет, а дышло повозки скроется в пене.

Туры мои! Раскачайте мира ось круговую,

Мыком эфир огласите, ударьте рогом изострым

В темя Тельца огневого - рогами вам он подобен!

Бычья упряжка Селены на тропах влажных вздыбится,

Мыком испугана тяжким, несущимся с глав моих многих,

Пусть медведи Тифона оскалят грозные пасти,

Пусть обрушат безумье на звезды Медведицы вышней!

Львы мои! О, сразитесь со звездным Львом, и гоните

Прочь упорного с круга эфирного солнцепутья!
290
Аспиды! О, заставьте дрожать на высях Дракона!

Нет, и Дий мне не страшен с ничтожной зарницей, ведь зыби

Яростные, отрогов вершины и островные

Скалы моими мечами будут, а горы - щитами,

Панцырем нерушимым - граниты, дротами - глыбы,

Реки зальют своей влагой ничтожнейшие перуны!

Цепи я Иапета для Посейдона припрячу!

Там, у вершины кавказской, пернатая мощная птица

Вечно кровавит печень, растущую снова - всё из-за

Огненного Гефеста, огонь ведь причиной, что печень
300
Прометея терзают, она же срастается снова!

Я, сыновей соперник Ифимедеи, закрою

Сына Майи, опутав крепко-накрепко сетью,

В медном чане глубоком, чтоб так потом говорили:

"Освободивший Арея Гермес ныне сам несвободен!"

Дева же Артемида, сорвав целомудрия узы,

Пусть Ориона супругой станет, хоть бы насильно!

Древнее Титию ложе пускай Лето уступает

Даже и против желанья! Арея мужеубийцы

Щит разобью и нагого пленю владыку сражений,
310
То-то убийца кроток станет. А Эфиальту

В жены дам я Палладу пленную, станет женатым

Парнем он наконец! В кои-то веки увижу

Связанного Арея с рожающей в муках Афиной!

А на плечах пригнетенных вращенье небес плывущих,

Высь Атлантову, будет держать стоящий Крони́он

Вечно, и он услышит свадебный клик, терзаясь

Злобой ревнивой в тот день, когда Гера женою мне станет!

Светочей к свадьбе не надо моей, самовитой зарницей

Брачный покой воссияет, вместо сосновой лучины
320
Сам Фаэтон засверкает, сыпя от пламени искрой,

Славя брак Тифоэя огнем и светом плененным,

На торжестве новобрачных лучи заструятся над высью

Блещущих звезд, озаряя празднество свадебной страсти

Пред ночною порой. С Афродитой, владычицей ложа,

Эндимион и Селена-рабыня постель приготовят

Для меня, а если нужны омовенья при этом -

В звездном я Эридане омоюсь, во влаге прохладной!

Ложе Тифона, не Дия, по кругу бегущие Хоры

Вы понесете, ложе Эроса! От Океана
330
Вы - Артемида, Харита, Лето, Афинайя, Пафийка,

Геба - мужу Тифону несите влагу родную!

А на праздничном пире вместо Зевеса меня же

Брачными струнами славить станет Феб, мой прислужник!

Но не чужого надела я домогаюсь, ведь небо -

Брат мой с хребтом звездоносным, в котором царить собираюсь,

Сын земли, и жилищем небо это мне будет!

Крон, пожиратель плоти, мне сродник другой, и к сиянью

Света из бездны подземной возьму его - станет союзник!

Тяжкие узы расторгнув в эфир небесный Титанов
340
Возвращу и на выси горние жить приведу я

Землерожденных Киклопов, наделать их снова заставлю

Огненных дротов, сражаться перунами надобность будет,

Ибо две сотни пястей имею, не пару ладошек,

Как у Кронида, другие гораздо лучшие громы

С пламенем жарче и ярче и много гораздо светлее

Я откую себе после, и небо построю просторней,

Выше и шире гораздо, чем было когда-то иное,

Звезды там будут светлее, ведь эти вышние своды

Слишком низки, не могут укрыть собою Тифона!
350
После мужских и женских потомков, рожденных Кронидом

Многоплодным, и я насажу свое новое племя

Многоглавых Блаженных. И не дозволю я толпам

Звезд оставаться без брака, мужей дам женам небесным,

Дабы от Девы крылатой рабское племя родилось,

Чтобы на Волопаса взошло оно брачное ложе!"

Так вопиял он, грозный, и внемля, Кронид усмехался.

Битвы пыл возгорелся в обоих, вела же Тифона

Распря, над Зевсом парила, в бой направляя великий,

Ника. Но не за стадо бычье иль овчее бились,
360
Нет, не пылали за деву прекрасную оба во брани,

И не за город невидный сражались - за власть над вселенной

Бились они, на коленях Ники-богини лежали

Трон и скипетр владыки Дия, ставка в сраженье.

Зевс, ударив по тучам, заставил греметь их ужасно,

Рев эфирный взгремел как труба Энио́ перед битвой,

Тучами грудь оделась от дротов Гиганта, Зевеса

Обороняя. Безмолвным и неподвижным однако

И Тифоей не остался: морды бычьи взревели

Как громогласные трубы по направленью к Олимпу;
370
Змеи, сплетясь, зашипели, авло́сы бога Арея!

И Тифоей, дабы члены укрыть будто панцырем плотным,

Громоздит за громадой громаду побольше, рядами

В башни слагает утесы с утесами прочными вместе,

Плотно глыбы кладет, прижимая их тесно друг к другу;

Он - словно войско к битве готовое, там без зазоров

Льнут изгибы к изгибам, края к краям и - ни щелки!

А вершина у туч неровную давит вершину!

Шлемы Тифон содеял из пиков крутых, острозубых,

Сборище глав упрятав под гребнями горными высей.
380
Множество было голов у чудища с телом единым,

В битву идущего, войска множество: толпище пястей,

Зевы разверстые львов, усеянные клыками,

Пряди змеиные гривы, бегущие алчно к созвездьям!

Вот Тифаоновы длани метать дерева начинают

Против Кронида. О, сколько дивнопрекрасных растений,

Явленных твердью земною, Дий спалил, не желая,

Искрой одною перуна, что дланью метнул он палящей!

Сколько вязов гибнет и с ними же сосен-ровесниц,

Сколько могучих платанов и тополов[1] белых, что против
390
Зевса летели, сколь много трещин в земле пораскрылось!

Мира круг раскололся по всем четырем направленьям,

И четыре союзных Крониону Ветра все небо

Мраком покрыли, вздымая тучи и праха и пепла,

Встав словно горы какие, когда они море хлестали...

Выбился брег сицилийский, мыс пелоридский как Этны

Склон содрогался; ревели, будто пророча, что будет

Лилибея утесы к западу, скалы Пахина

Клонятся... А у нимфы афонской в доле фракийском,

Там, к Медведице ближе, слабели от страха колена,
400
И стонал македонский лес на горах пиэридских!

Весь восток содрогнулся в ассирийском Ливане,

Благоуханные храмы, дворцы и жилища трепещут.

Свергнуть стремясь перуны непобедимого Дия,

Сразу множество дротов мечут Тифаона пясти.

Только одни, вихряся у самой повозки Селены,

Валятся книзу бессильно у ног быков многобуйных,

Свищут иные сквозь воздух летя и вращаясь при этом,

Дуновеньями ветров противных свергнуты наземь.

Многие и не коснулись Дия десницы громо́вой -
410
Их подбирал Посейда́он дланию радостной вскоре,

В ход не пускавший трезубца для разрушенья утесов

Влажноглубинные дроты, павшие в Кроновы зыби -

Старец Нерей Зевесу ими свершал подношенье!

Ужас кругом наводящих сынов Эниалия-бога,

Фобоса с Деймосом дед на битву выводит в доспехах!

Из эфира щиты их - он ставит у самой зарницы

Фобоса, а у перуна Деймос грозно теснится,

Страх наводя на Тифона; Ника свой щит подымает

Зевса прикрыть, Энио́ разражается битвенным кличем,
420
Грозно Арей рокочет, взметнув ураганные выси,

Зевс эгидодержавный бурно несется сквозь воздух

На квадриге пернатой Хроноса восседая.

Кони Крониона - ветры, игом единым ведо́мы -

Вьется он то зарницей огненною, то перуном,

Попеременно из дланей то гром излетает, то буря,

Будто каменный ливень он насылает, сражаясь,

Градом сыпятся громы, столпы из пены и влаги

Изостренные грозно летят на гигантовы главы

Метко, и Тифоэя пясти, коими бился
430
Он, иссече́ны силой разящей небесного грома.

Вьется во прахе одна из пястей, не выпустив глыбы,

Искалечена камнем льдистым, она продолжает

Битву даже в паденье, уже на земле извиваясь,

Рвется, прыгая будто, неистово бьется, желая

Страстно своды Олимпа ударами снизу низвергнуть

Но предводитель небес потрясая в высях зарницей,

С левого фланга на правый перун направляет, в эфирной

Выси сражаясь... Гигант же решил многорукий к потокам

Гор обратиться: сжимает плотно сплетенные пальцы,
440
Свитые связью природной, сделавши впадиной емкой

Соединенные пясти и черпает ими потоки

Горные рек, что порою зимнею бурно рокочут -

После собравши во пясти бурноглубокие воды,

Мечет их против молний! Брошен навстречу потокам

Бурнонеистовым, блещет сквозь влагу пламень эфирный!

Искрою быстроогнистой вскипели дерзкие воды -

Влажное естество иссушается медью каленой!

Возжелал надменный Гигант зарницу эфира

Угасить! О, безумный! Перун огнистый с зарницей
450
Зарождаются в тучах, плодящих обильные ливни.

Вычерпав пястью в глубинах пещер ручьи и потоки,

В Зевсову грудь, что не в силах разрушить железо, их мечет...

Скалы летят на Дия, но чуть повеяли ветры

С уст Зевесовых - сразу и дуновенья хватило,

Сбить с пути и отбросить округлоскалистую гору!

Вмиг отрывает пястью тогда гряду островную

Тифоэй, дабы снова ринуться в ярую битву,

Дабы камни обрушить на Диев лик нерушимый!

Прямо в Зевса громада летит, но одним лишь движеньем
460
Тот избегает громады. Тифон попадает в зарницу,

Блещущую изгибом пламени, в камне же влажном

След огня проявился, явственно черный от дыма!

В третий раз он мечет громаду - ловкой Кронион

Дланью перехватил ее в воздухе, мечет обратно,

Словно скачущий шар своей огромной ладонью,

Прямо в Тифона уметил - громада гор полетела,

Путь изменив на обратный, в воздухе быстро вращаясь,

Острым верхом срезая стрелка́, пускавшего дроты.
470 [469]
Глыбу четвертую бросил огромный Тифаон - взгремела

Глыба, задев об эгиды кайму с подвесками звонко.

Мечет он новую глыбу, несется сия словно вихорь,

Но сожжена зарницей, искрошена быстро перуном!

Глыба не в силах облак влажный пронзить, на осколки

Разлетается камень со влажною тучей сшибаясь!

Энио́ не склонялась еще ни к какому решенью

В битве Тифона и Дия, и с грохотом велешумным

Пляшущие перуны вихрились бурно в эфире.

Так Кронид ополчился на битву: он громом прикрылся

Словно щитом, одела туча панцырем тело,
480
Мечет как дрот он зарницу, божественные перуны,

Ниспровергаясь с небес, остриями огнистыми блещут!

Вот, вихрясь, из расселин земных выходя на поверхность,

Иссушенной струею пар поднимается кверху,

Алчущей глоткой тучи он поглощен без остатка,

Бьется там, задыхаясь во чреве распухшем. Грохочут,

Дым испуская при тренье о пар, огненосные тучи!

Сжатое в сердцевине, ищет наружу дорогу

Пламя, но не находит. Сиянью в них не пробиться

К небу. Пламени проблеск, вдруг к земле устремленный,
490
Воздух тянет к себе частицами влажными ливня,

Поверх тучи влага сбирается снизу, по ходу

Пламени остается она совершенно сухою.

Так и камень о камень ударившись искру рождает,

Как прикоснутся друг к другу - горит самородное пламя,

Только лишь женскую особь должна ударить мужская;

Так во взаимном объятье пара́ и тучи небесной

Огнь появляется; если от суши идут испаренья,

Чистые, словно туманом, то так зарождаются ветры,

Это другое - от влаги земной сие происходит,
500
Солнце пылающим светом сей пар исторгает при встрече,

Влагой богат, достигает теплого поля эфира,

Там уплотняется он, покровы туч порождает

И колеблемый ветром, рыхлый и влажнотяжелый,

Рушит он снова мягкий облак, дождем изливаясь,

Влагой став, праначальный облик он обретает.

Облак так огнеродный творится, сородных являя

В блеске и громе перунов небесных поочередно.

Бился Зевс, прародитель, в противника ниспосылая

Укрощенное пламя, львов пронзал остриями
510
Пастей бессчетных, нестройно ревущих, порядки небесным

Смерчем сражал и Зевсов дрот, летя с поднебесья,

То бессчетные пясти, сияя, спалял, то несметных

Множество плеч, то несчетных орды змеев кишащих!

Сонмище глав обращали в прах эфирные копья.

Вот Тифаоновых прядей кольца вдруг загорелись,

Ибо пронзило их пламя искрою встречно бегущей,

Головы вдруг запылали, космы в огне затрещали;

Гадов злобно шипящих на главах заставила смолкнуть

Искра небесная, змей извела и испепелила,
520
Исходящих слюною отравной из глоток разверстых.

Бился Гигант и зеницы во прах его превращались

Дымом огнистым, ланиты секли небесные снеги,

Влагою льдистой, текучей, белея, лики покрылись,

И с четырех сторон четыре Ветра теснили.

Если он повернет на восток неверные очи -

Натиск его настигает неистовый ближнего Эвра,

Кинет в сторону взоры Медведицы бурной аркадской -

Хлещут зимние смерчи в лицо ему градиной мерзлой;

Бегством спасается - стужей снежной Борей заметелит
530
И настигнет Гиганта дротом то хладным, то жарким.

Взгляд обратит ли к югу, напротив Эос грозящей,

С запада Энио́ устрашит его бурей своею,

Он услышит, как Зефир бичом весенним захлещет;

Нот же с другого края, от южного Козерога,

Свод бичует небесный, огненное дуновенье,

Зной направляя в Тифона маревом жаркого лета.

Если б Зевес Дождливый дал волю потокам и ливням,

То Тифоэй омылся б с ног и до глав целокупно,

Освежив свои члены сожженые громом небесным!
540
Дроты изострые бури и снега, и глыб бичевали

Сына, но вместе и матерь могучую тоже задели!

Только она узрела на теле Гиганта судьбины

Знаки - льдистые глыбы, следы всежалящей влаги,

Голосом изнеможенным взмолилася матерь Титану

Гелию, и попросила, чтоб луч полуденный и жаркий

Влагу льдистую Зевса светом расплавил горячим,

Дабы родимый согрел Тифона, покрытого снегом.

Вот на истерзанного обрушились снова удары -

Полчища пястей узрев, окруженных пламенем бурным,
550
Тут же мать умолила ветер зимы влагоносной

Хоть на одно только утро подуть - дуновеньем прохладным

Боль и терзание жажды сына Тифона умерить.

Так исход этой битвы решил в свою пользу Кронион!

В горе великом вцепившись в леса и чащи рукою,

Гея-мать застонала, завидев Тифоновы главы

Обгорелые, лики Гиганта дымились, колена

Подломились. Пророча победу, ставшею близкой,

Загрохотала по небу труба Зевесова громко:

Рухнул наземь с небес оглушенный зарницей огнистой
560
Тифоэй - и раны ему нанесли не железом.

Он на матери Гее во весь хребет растянулся,

И змеевидные члены простерлись во прахе по кругу,

Огнь изрыгая из глоток. Кронид же над ним надсмехался,

Речи из уст такие презрительные разносились:

"Старец Крон какого заступника выбрал, Тифаон!

Вслед Иапетовой распре сына земля породила,

Сладкую месть за Титанов! Я так понимаю, бессильны

Вовсе стали перуны небесные бога Кронида?

Медлишь почто поселиться ты в неприступном эфире?
570
Ты, скиптродержец обманный? Олимпа трон в ожиданье!

Жезл и мантию Дия прими, боговержец Тифаон!

В небо взойди с Астреем - ну, если тебе так угодно,

Может, прихватишь с собою Офи́она и Эвриному?

Иль, как спутника, Крона? Когда же поднимешься к своду

Пестрохребетному неба, где горние ходят светила,

Хитрого Прометея возьми, избежавшего цепи,

Пусть бесстыдная птица, клюющая сочную печень,

Вечно им верховодит на горних небесных дорогах!

Боле всего на свете мнил ты после сраженья
580
Видеть Энносигея и Зевса рабами у трона?

Видеть бессильного бога, лишенного скиптра Олимпа?

Без перунов и туч Зевеса, вместо зарницы

Пламени божьего полной, перунов, длани привычных,

Светоч поднявшего свадьбы в брачном покое Тифона,

Зевса, прислужника Геры, соложницы и добычи,

Зрящего яростным оком ревниво за ложем любовным?

Вот отлученный от моря Энносигей, мой соратник,

В рабстве кравчий прилежный, зыбей когда-то владыка,

Вместо трезубца подносит дрожащей ладонию чашу!
590
Вот и Арей твой прислужник, тебе Аполлон угождает,

Вестником же к Титанам пошлешь ты отпрыска Майи,

Да возвестит о власти твоей и роде небесном!

А рукодела Гефеста оставь на Лемносе милом,

Дабы твоей новобрачной он выковал на наковальне

Пестрое ожерелье, блистательное украшенье,

Иль для прогулок плесницы, что светом дивным сияют,

Гере на гордую радость, иль смастерил для Олимпа

Златосияющий трон, чтоб престолу тому, что получше,

Веселилася в сердце твоя златотронная Гера!
600
Вот, ты воссел на Олимпе - под властью твоей и Киклопы,

Жители бездн подземных, сделай же громы пожарче!

Ум твой победной надеждой околдовал он, коварный -

Эроса цепью златою свяжи со златой Афродитой!

Спутай медною цепью Арея, владыку железа!

Пусть зарницы бегут, Энио не выдержав вопля!

Разве не ведаешь страха пред молнией малой и слабой?

Как велики твои уши! Ах, ты услышать боишься

Даже и отдаленный грохот малой зарницы?

Кто тебя сделал робким таким? И где твои дроты?
610
Где же головы песьи? Где змей разверстые пасти?

Где же рев твой утробный хриплых, рокочущих глоток?

Где же отрава гадов волос твоих длиннотенных?

Что ж исходить не заставишь шипом гривастые космы?

Где ж твоих бычьих глоток рык? Где же щупалец пясти,

Что метали как дроты вершины изострые кряжей?

Что ж не бичуешь уже круговые орбиты созвездий?

Что ж не белеются боле вепрей клыкастые пасти?

Что же пенной слюною косматая грудь не влажнится?

Где же морды с ужасным оскалом свирепых медведей?
620
Вспять обратись, землеродный! От жителей неба одною

Дланию только поверг я сотен пястей армаду!

Да раздавит своими острыми высями кряжей

Целиком Тифаона трехглавой Сицилии суша,

Пусть чванливый стоглавец, жалкий, во прахе пребудет!

Ты, обуянный гордыней, обманутый тщетной надеждой,

Чаял ты приступом взять и самые выси Олимпа!

Жалкий! Ведь я над тобою за это воздвигну гробницу

Полую и над священным твореньем надпись оставлю:

"Здесь Тифоэя надгробье, земли порожденья, метал он
630
Глыбы в эфирные выси - и сжег его пламень эфирный!"

Молвил с издевкою сыну Аруры, еле живому,

Зевс. Всемогущему Дию торжественное песнопенье

Каменною трубою возносит Тавр Киликийский.

Влажнопенной стопою извилистый Кидн отбивает

Ритм, прославляя победу Зевса рокотом влаги,

В сердцевине земли струясь ровесника Тарса.

Гея хитон из камня в горести разрывает,

Долу склоняясь - увы, срезает не нож погребальный

Скорбную прядь, но ветры рвут древесные космы,
640
С воем врываясь в пряди главы, покрытой лесами

Словно в пору́ листопада; утесистые ланиты

Матерь терзает волною речною вдоль плеч увлажненных,

Горестный громкий плач струится Геи скорбящей;

Плоть Тифаона покинув, вихри и смерчи, и шквалы

Вместе с волнами бушуют, в глубь увлекают морскую

Все корабли, возмущают зыби спокойные Понта,

Но не только над морем свищут пришельцы - на землю

Ветры кидаются часто, вздымая пыльные бури,

Нивы прямые колосья клоня в траву полевую.
650
Ключница же Природа, родительница вселенной,

Раны земли разбитой врачует и заживляет,

Сорванные вершины всех островов укрепляет,

Связывает нерушимо колеблемые основы.

Нет и средь звезд никакого уже беспорядка, бог Гелий

Льва косматого рядом с Девой, держащею Колос,

Снова поставил, ведь ране Дева с пути уклонилась!

Рака, что устремился ко Льва небесного лику,

Вспять отводит, напротив льдистого Козерога,

И помещает вновь за небесным Раком Селену,
660
И пастуха песнопевца Кадма не забывает

Зевс Кронид: вкруг тела рассеяв облак темнейший,

Юношу он призывает и речи такие вещает:

"Кадм! Свирелью своею ты своды Олимпа восславил,

Брак твой небесной формингой почтить и я собираюсь!

Зятем почтенным ты станешь Арея и Киферейи,

А на свадебном пире твоем богов ты увидишь!

Сам я приду в палаты к тебе! И лучшего в мире

Нет, чем видеть Блаженных, пирующих в доме у смертных!

Если же Тихи желаешь бежать переменчивой зыби,
670
Жизни ход совершая по ясному тихому морю -

Да не обидишь вовеки ты Диркейского бога,

Бога Арея, без гнева гневного! Полночью темной

На небесного Змея пристальный взор устремляя,

Благоуханный офит неси ты на жертвенный камень,

Змееносца Олимпа призвав, сожги на огне ты

Многоветвистый рог иллирийской лани при этом,

Дабы судьбины горькой тебе отныне избегнуть,

Участи, мойриной нити, что свита из пряжи Ананке,

Если только возможно нить Мойры смягчить. А отчий
680
Гнев Аге́нора пре́зри, об участи братьев пропавших

Не беспокойся! Все братья в мире рассеяны этом,

Живы, бодры и здоровы. Кефей у самых пределов

Нота царствует средь кефенов эфиопийских;

Тасос в Тасос попал у высокохребетного Тавра,

Килик Киликией правит у самых вершин многоснежных;

После странствий Финей завладел страною фракийцев!

Гордого копей богатством и руд в горах изобильем

Зятем содею фракийца Борея и Орифи́и,

Ведающим судьбу женихом Клеопатры венчанной.
690
Нить же Мойры твоей не кратче нити для братьев!

Над кадмейцами царствуй, оставь им, подданным, имя!

Вечный круг дороги скитальческой ныне отвергни,

Не ходи за следами быка неверными, ибо

Сломлена игом Киприды, сестра твоя стала женою

Астери́я Диктейца, царя корибантов идейских,

Только это пророчу я сам, остальное же Фебу

Предоставляю! Ступай же, Кадм, ко срединному камню,

К храму и долам зеленым Пифо́, пророчицы в Дельфах!"

Так промолвив, с Кадмом, странником Агеноридом,
700
Зевс Кронид попрощался. Быстрый, ко сводам эфирным

Колесницу златую правит, Ника вспарила

И жеребцов отцовских бичом стегнула небесным.

Так второй раз на небо бог приходит, навстречу

Неба врата отверзают стройные Хоры-богини,
705
Стражи эфира. И боги, вновь в богов превратившись,

Вместе с Зевесом победным к Олимпу снова стремятся,

Облаченье пернатых отбросив, вернув себе истинный облик...

В тонкотканном наряде восходит на небо Афина

Безоружная, в пляске Арея под пение Ники.
710
Фемис оружье Гиганта на страх поверженной Гее,

Дабы увидела матерь Гигантов и вечно боялась,

Прикрепляет высо́ко над преддверьем Олимпа.


[1] Так — OCR.

Песнь III

Третья песнь воспевает странствия Кадма по морю,
Дом роскошный Электры и милое гостеприимство!

Кончилось зимнее время и битва закончилась. Пояс

Ориона яснеет, лезвием мечным сверкая

Восходит созвездье на небо. Не омывает копыта

Инистые в Океане Телец, закатившийся ныне.

В землях Медведицы алчной, матери ливней, не ходят

Люди стопами сухими по мрамором ставшею влаге,

Массагет уж не гонит бичом тележного дома,

Не переходит и рек на колесах он деревянных,

Не бороздит он влажно на Истре замерзшем дороги.
10
Зефира появленье речет непраздная Хора,

Лопнули почки ветвей, напоённые ветром росистым.

Звонкоголосый вестник весны, сопутница смертных,

Сон у них отнимая щебетом перед зарею,

Ласточка прилетела. Благоуханных покровов

Цвет засмеялся нагой, омываясь в живительных токах

Теплой поры. Киликийский дол, цветущий шафраном,

Тавр высокохребетный с высью острозубчатой

Кадм поутру оставляет, лишь Эос мрак разогнала.

Время кораблевожденья пришло. И Кадм поспешает
20
Снарядить поскорее ладью корабельного снастью:

Высокоглавую ставят мачту, до неба верхушкой,

Прямо ее укрепляют... Тут, зыбь колебля тихонько,

Утреннее дыханье является ветра морского,

Вслед кораблю он свищет, свивая валы́ прихотливо,

Зыби вихрем внезапным и быстрые пляски дельфинов,

Любящих кувыркаться на глади немой, разгоняя.

Снасти плетеные воздух хлещут с пронзительным треском,

Реи скрежещут под шквалом и жалобно стонут подпорки,

Паруса грудь круглится под натиском ветра свирепым,
30
Воздымаются волны и падают, пенится влага

Бурно, корабль поспешает быстро по ровной пучине.

Волны с шумом вихрятся и ропщут, и плещут вокруг киля.

Лопасть весла рулевого соленый вал рассекает,

Выкруглив белую пену, в зыбях рисуя узоры.

Девять дней появлялась на небе безбурная Эос.

Кадм, погоняемый ветром ласкововеющим Дия,

Плыл к троянским прибрежьям, где в волны Гелла упала,

Как повлек его ветер противный мимо пролива

Тихого к Самосу, мимо воинственного Скамандра,
40
К острову близ Ситони́и, где Кадма ждала уж невеста,

Юная Гармони́я. Согласно богов повеленью,

Вещие ветры к фракийским несли корабль побережьям.

Только завидев самосской сосны огонь негасимый,

Радостные мореходы убрали снасти и парус.
50 [45]
Судно подводят поближе к якорной тихой стоянке,

С весел остроконечных влагу они отряхают

И под укрытье залива чалят. Отвесных утесов

Острые гребни чалки с бортов корабля принимают,

И за влажные дюны бухты глубоководной

Струг якоря зацепляет кривые с причального снастью,

Только за море зашел Фаэтон... Моряки по прибрежью

Рассыпаются, дабы поспать на песке, без подстилок,

После еды вечерней. Гипнос блуждающий очи

Их смыкает, ступая по векам темной стопою.
60 [55]
Вот от пределов Эвра, что любит и пурпур и алость,

На верхушках зубчатых отрогов Иды тевкрийской

Эос восходит, залив озирая взором рассветным.

Черные воды моря вокруг от нее засверкали!

Тут Киприда зажглась Гармони́ю к браку принудить -

Сделала зыби немые негодными к плаванью вовсе.

Только ранняя птаха взлетела с криком над морем,

Строй прекрасношеломный неистовых корибантов

Потрясая щитами двинулся с пляскою кносской,

Лад отбивая стопами. Глухо гремела воловья
70 [65]
Шкура о медь ударяя, звуча пронзительной песней

Словно авлос двуствольный, и с танцем неистовым вместе

Воздух дрожал от звуков вослед плясовому движенью.

Зашелестели дубравы, скалы в ответ загудели,

Чащи в вакхическом буйстве, разум забыв, затряслися -

Тут и дриады запели, в плотные стаи сбиваясь,

Заскакали медведи кружась-состязаясь друг с другом.

А из пастей львов, застигнутых тем же безумьем,

Рык вырывается мощный, как в таинствах темных Кабиров

В их ясновидческом бреде. Авлосы в неистовстве яром
80 [75]
Славят Гекату богиню, псолюбицу, оные дудки

В Кроновы времена придумали, рог обработав.

И под буйные звуки любящих шум корибантов

Рано Кадм пробудился. Спутники тоже проснулись,

Одновременно заслышав издали ропот немолчный.

С дюн песчаных вскочили, прибоем морским увлажненных,

Моряки из Сидона, по гальке прибрежной рассеясь...

Кадм-путешественник спешно пошел на поиски града,

Струг поручив мореходам. Пока же он к Гармонии

Дому стремился - навстречу Пейто, прислужница страсти,
90 [85]
В облике смертной явилась: к груди прижавши тяжелый

Груз, семенила служанка со взятой в источнике влагой.

Сребряный круглый сосуд она в ладонях держала,

Знаменованье святого обычая - деве прилично

Перед свадьбой омыться в живительной влаге истока.

Вот уж почти у града Кадм оказался, где жёны

Грязные одеянья, сложив их все по порядку,

В стирнях, обильных водою, толкут стопами усердно,

Соревнуясь, кто лучше. Юношу от лодыжек

Непроницаемой тучей до верха темени скрыла
100 [95]
Плотно Пейто, и Кадма по камням неведомым града

Повела, взыскуя царской гостеприимства

Кровли, Пафийки веленьем влекома. Явилась им птица,

Сев среди густоветвистой кроны оливы зеленой,

Ворон-вещун, и раскрывши клюв изострый пошире,

Стала свирепо браниться, что ищущий Гармонйи

Девы идет столь лениво ко браку, как путник беспечный!

И крылами забив, кричала хрипло, глумливо:

"Кадм неразумный плетется, не смысля в науке любовной!

Эрос быстрый не знает ленивцев! Пейто, умоляю,
110 [105]
Кадм твой медленно ходит - да погонит его Афродита!

Пламенный Эрос кличет, жених, что медлишь да мямлишь?

Сладко станет собрату Адониса нежного, сладко!

Сладко, кто сродником будет всем обитателям Библа

Ах, не прав я: не видел ты струй Адониса, пашен

Библа не знал, где Хариты живут, где пляшет Сирийка

Киферейя, где нет избегающей ложа Афины!

Радостная с тобою божеств повивальница брачных

Шествует, не Артемида - Пейто! Не терзайся же боле -

Насладись Гармонйей, быку оставь ты Европу!
120 [115]
Примет тебя Электра, спеши из рук ее помощь

Получить! И эроты корабль нагрузить твой помогут!

Афродите доверься в этой сделке любовной!

Дочерь Киприды для брака хранящую зорко, Киприду

Чти неустанно! И птицу восхвалишь вещую после,

Ей провозвестницы брака дашь имя, посланницы страсти!

Ох, заболталась - Киприда меня вдохновила! Богиня

Пафоса свадьбу пророчит, хоть я и птица Афины!"

Так рекла и сомкнула болтливый клюв в знак молчанья.

Он же по многолюдным улицам шествовал града.
130 [125]
Вот, наконец, показался дворец высококолонный

Царский, где всех принимали; и палец вытянув тонкий,

Ясный знак вместо речи - красноречивый, безмолвный,

Кадму Пейто указала на блещущий ярко огнями

Дом царя; а после, облик приняв настоящий,

На пернатых плесницах в небе исчезла богиня.

Кадм же блуждающим взором осматривал в изумленье

Дивное бога деянье. Его же невестной Электре

Выстроил мастер лемносский когда-то, с миринским искусством

Чудесами украсив. Дворец, недавно построен,
140 [135]
Медным порогом блистал. По сторонам же обеим

Входа ввысь поднимались врата искуснорезные,

Над высокою кровлей дома плавно круглился

Ровный купол срединный, отделаны лещадью стены

Гладкие ровно и чисто, как будто из белого камня,

От порога до комнат внутренних. Вкруг простирался

Сад за оградой, плодами росистыми преизобильный,

На четырех десятинах; и ветви мужеской пальмы,

Плотно смыкаясь над женской, о страсти любовной шептали.

Грушевые деревца-однолетки, плодами блистая,
150 [145]
Шелестели под ветром, касаясь верхушками тихо

Рядом растущего с ними кустика тучной оливы,

И под весенним дыханьем ветра листики мирта

Лавровых веток касались. Листвы кипариса пахучей

Куща крутая вверху взволнованно колыхалась;

А над смоквой медовой, над сочновлажным гранатом,

Плод алеющий тесно с плодом пурпурным мешался.

Яблоня рядом с соседней яблоней расцветала.

Милые Фебу, повсюду цвели ученые знаки

Лепестковых письмен прежалостливых гиацинтов.
160 [155]
Зефир веял дыханьем над зеленью преизобильной,

Взором зыбким над садом скользил Аполлон безутешный:

Глядя на юную зелень цветка, клонимого ветром,

Стонет... Метанье диска он вспоминает! Боится -

Вдруг, завидуя, ветер и к лепесткам приревнует,

Стебель цветка сломает и тот затрепещет во прахе.

Брызгали из бесслезных зениц Аполлоновы слезы,

Только в цветок обратились Аполлоновы плачи,

Запечатлел же рыданье узор лепестков гиацинта -

Вот каков благотенный сад! С ним рядом источник
170 [165]
Бил двуустый: устье одно всем людям давало

Воду, канавку с другого отвел садовник, чтоб влага

Прихотливо текла от растенья к растенью, как будто

Фебовых уст песнопенье изножья лавра касалось.

Много в покоях стояло на каменных пьедесталах

Статуй златых: держали юноши светочи в дланях,

Дабы пирующим было светло во время ночное.

Много с равным искусством изваянных, молчаливо,

С пастью, открытой свирепо, с оскалом клыков до подбрадья,

Псов находилось разумных по обе стороны створок
180 [175]
Врат, золотые собаки с серебряными совместно

Лаяли радостно-звонко навстречу входящему люду,

Если его признавали. Когда же Кадм появился,

То заскулили они искусно содеянной глоткой,

И завиляли хвостами, в нем своего признавая!

Домом любуется Кадм, то туда, то сюда обращая

Лик. Очами своими сады владык созерцает,

Росписью стен наслаждаясь, красою рельефов и статуй,

Ослеплен он сияньем белого мрамора кресел...

Временем тем, оставив и площадь и брани судилищ,
190 [185]
На косматогривастом гордо коне восседая,

Самофракийский царь жилища Арея, Эматий,

Остановился у дома матери милой, Электры.

Он без брата владычил, держа бразды управленья

Царством, ибо отчий дом и пашни оставил.

Дардан же поселился на бреге противоположном,

Основав Дарданйю, город, ему соименный,

Колесницей своею прах потревожив идейский.

Ради того, чтоб испить от вод Гептапора и Реса,

Сроднику долю оставил свою и скиптр Кабиров
200 [195]
Брат Эматия, Дардан, от Зевсова ложа рожденный

И воспитанный Дикой, когда владычицы Хоры,

Взяв и скиптр Зевесов, и Хроноса плащ, и Олимпа

Жезл пред царским домом Электры все вместе явились,

Дабы о будущем веке господства вещать авсонийцев.

Хоры дитя воспитали. Согласно пророчеству Дия,

Зрелости только достигнет, как колос, и юности вечной

Цвет распустится в нем - Электру покинет, и третий

Вал потопа высокий основы мира затопит.

Огиг подвергся сначала первого наводненья
210 [205]
Ливням и токам бурным, разбившим небесные своды.

Воды по всей разлились земле, сокрылися гребни

Гор фессалийских, и выси небесные кручи пифийской

Ливненосной стремниной волнующейся омылись.

При наводненье повторном ринулись в круги земные

Зыби безумные влаги и сушу собой затопили.

Девкалион лишь единый с подругой-ровесницей Пиррой,

В чреве ковчега укрывшись (а смертные гибли в стремнинах),

В водоворотах пробился неукротимых потоков,

Мореход, бороздящий туман с пеленою вслепую!
220 [215]
А при третьем потопе, насланном Дием, основы

Тверди и горы омыла влага, и склоны Афона,

Ситонйи вершины иссохшей скрылись под зыбью.

Вот тогда, проложив дорогу во вздыбленных волнах,

Дардан прибился к отрогам древней Иды соседней.

Вот Ситонйи владыка, земли, укрытой снегами,

Дардана брат, Эматий, покинувший шумную площадь,

Лику гостя дивится: ведь в нем благородная юность

С красотою слилася и мужеством черт соразмерных.

Лику дивился владыка: разумных правителей взоры,
230 [225]
Даже когда и безмолвны, разве не станут послами?

Царь, приветив пришельца, в дом с одобренья Электры

Кадма тотчас приводит, обильный стол предлагает,

Обращается к гостю с дружеской речью учтивой,

Угождая во всем. Но клонит чело свое долу

Гость, от прислужниц он очи царские разумно отводит.

Чуть притронувшись к яствам, лица он не открывает

Гостелюбивой хозяйке, хоть точно сидит он напротив,

Рук неучтивых не тянет жадно к еде или к чашам

Перед пирующим людом плясун да игрец выступают,
240 [235]
Громко в дудочки дуют Иды корибантийской,

Из многочисленных скважин с движеньем пястей искусных

Быстрая плясовая пронзительно-звонко авлоса

Вылетает вслед пляске в лад ударяющих пальцев,

Резвой дроби кимвальной вторят медные диски.

Шумны и гулки кимвалы, звон тарелок ударных

Ладит с рядом тростинок флейты искусной, а плектру

Лира с семью ладами струною в ответ воздыхает.

Лишь когда насладился сполна бистонийским авлосом

После пира, придвинул скамью к любопытной хозяйке
250 [245]
Кадм. Промолчав о заботе, погнавшей их через море,

Происхожденье свое раскрыл он высокое, речи

Потекли невозбранно от уст его, как из истока:

"Гостеприимица наша! О роде моем вопрошаешь?

В слове сравню я ответном с листьями род человеков:

Падают листья на землю под ветром бурным безумным,

Коли приходит время зимы, а весенней порою

Лес рождает другие, свежее да зеленее.

Недолговечней и смертный: только лишь жизнь человека

Обуздает погибель, тотчас другой расцветает,
260 [255]
Дабы после исчезнуть... Айону лишь вообразимо

Видеть и юность, и старость, текущие одновременно!

Все же скажу я о роде моем, детьми именитом.

Есть блистательный Аргос у Геры, чертог конепасный

В сердце Тантала края, и там-то некую деву

Муж растил благочестный, потомок лишь женщин... То Инах

Был, гражданин инахийских полей и пашен преславных,

Жрец - и грозные тайны, согласно обычаям древним,

Блюл он, что града богиня ему одному и открыла,

Предку нашему. Зевса, владыку Бессмертных и неба
270 [265]
Взять отказался в зятья он, хранящий почтение к Гере!

Обращенная в телку, в образе стадной телицы,

Вместе с коровами в стаде паслася Ио в луговине.

Гера тогда же наслала бессонного быкопаса,

Аргуса, коего тело сияло повсюду очами,

Дабы Зевс не предался любви с рогатой невестой,

Зевс незримый! И дева пошла на пастбище кротко,

Трепеща пред очами всевидящими быкопаса.

После, гонимая слепня укусом жалящим, дева

Зыбь ионийского моря топтала безумным копытом -
280 [275]
Лишь у Египта очнулась, мне сродного, что называют

Нилом сооттичи, ибо из года в год постоянно

Он разливается, будто вступая со влажной землею

В брак, и наносит на пашни новый ил плодородный!

Дева, Египта достигнув, сбросила облик телицы,

И явилася с ликом рогатой богини, отныне

Плодородье дающей. Когда возжигают начатки

Нашей нильской Деметре, Ио ветвисторогатой,

Дым поднимается к небу с дыханьем смол благовонных

Там родила она Дию Эпафа, ибо касался
290 [285]
Муж божественный лона невинного инахийской

Телки любовным движеньем. От сына бога, Эпафа,

Ливия родилась, до ложа её добираясь,

Бог Посейдаон даже Мемфиса града достигнул,

Дабы найти Эпафиду. Приняв обитателя глубей

(К ней тропою земною пришел он), дева явила

Зевса ливийского, Бела. Он - нашего рода начало.

Новый оракул Зевса асбистейского, равный

Хаонийской голубке, провозвестили отныне

Жаждущие пески... Бел же, предок, посеял
300 [295]
Щедрое семя потомства - сынов пятерых он оставил!

Были там Фойник с Финеем, изгнанники. Рос и Агёнор

С ними, ходил он по градам, то тут, то там поселяясь.

Он-то и есть мой родитель... По миру странствуя долго,

В Фивы из Мемфиса вышел. Из Фив в Ассирию отбыл.

Мудрый Эгипт, насельник земли египетской, многих

Породил сыновей, несчастный, мужское потомство,

Отпрысков недолговечных, столькое множество юных!

Царь же Данай, изгнанник, на сродных себе ополчился:

Дочкам дал он мечи, в покоях праздничных тайно
310 [305]
Алая кровь пролилася растерзанных новобрачных.

Ибо, припрятав железо на ложе брачном с собою,

Женственная Энио с Ареем нагим опочила.

Лишь Гипермнестре единой противно зло против мужа:

Не захотела исполнить родителя злые наказы,

Клятвы отцу и обеты позволила ветру развеять,

Не осквернила пясти братоубийственной медью,

Жалко ей стало супруга. Сестру же мою молодую

Некий бродячий бык внезапно и дерзко похитил.

Только вот бык ли то был? Не могу я в это поверить,
320 [315]
Чтобы порода бычья к женам земным вожделела!

Вот и послал за сестрою меня, как и братьев, Агенор

Вслед похитителю девы свирепому; может, узнаем,

Что за бык по равнине морской как по суше бегущий... -

Вот почему я, тщетно странствуя, здесь оказался!"

Так говорил он в палатах под звуки сладостной флейты,

Кадм, изливающий речи от уст искусноумелых,

Рассказавший о гневе отца, рассеявшем братьев,

И о мнимом быке, рассекшем тирренские зыби,

Неумолимом похитчике девы сидонской пропавшей.
330 [325]
Выслушала Электра - и молвит утешное слово:

"Гость мой, отчую землю, сестру и родителя струям

Вод летейских оставь и беспамятному безмолвью!

Участь сия человеков, муку влечь неизбывно

За собою вовеки, ведь кто родился от чрева

Смертной, тот пребывает в рабстве у мойриной пряжи.

Ведаю я об этом, царица, одна из блестящих

Звезд Плеяд поднебесных, их же некогда матерь

Породила из лона на свет в мучительных родах,

Призывая семижды богиню к себе Илифию,
340 [335]
Дабы она облегчила приступы мук роженицы.

Ведаю я: ведь живу вдали от жилища отцова,

Нет ни Стеропы, ни Майи со мною, не вижу я боле

И сестры Келено. Уж боле не поднесу я

К лону сестрицы Тайгеты ее Лакедёмона сына,

Не улыбнуся, младенца в объятьях баюкая нежно.

Дом Алкионы не знаю, и не услышу вовеки

Сладкоречивой Меропы слова, что по сердцу было...

Но еще боле страдаю вот отчего: ведь мой юный

Сын оставил отчизну. Лишь пух на ланитах пробился,
350 [345]
Дардан отплыл к идейским долинам, чтоб там поселиться!

Первую прядь посвятил фригийскому Симоенту,

Пьет он влагу чужую речных потоков фимбрийских.

И у пределов ливийских отец ненаглядный томится,

Старец Атлас согбенный, плечом подпирающий полость

Неба с семью поясами, взнесенными в горнем эфире.

Но утешаюсь надеждой в страданье, ведь Зевс обещает:

Скоро с сестрами вместе твердь оставив земную,

Я на горние выси Атлантовы вознесуся,

Буду на небе жить и стану седьмою звездою.
360 [355]
Так что утешься в печалях своих и если внезапно

Участи повороты тебя и гонят по свету,

Страшною нитью закручены Мойры неодолимой,

Претерпи - ты отмечен! - изгнанье, не бейся с судьбою,

И надеждой утешься на то, что будет в грядущем.

Корень первый Ио пустила Агеноридов,

Ты потомок Либи́и, ты - Посейдоновой крови,

Так ступай же в чужбину, как Дардан, устроить жилище,

В гостеприимном граде правь, как Агенор-родитель

Иль как Данай, отцовский брат, иль словно недавний
370 [365]
Чужестранец, чей род от Ио, как и твой происходит:

Отпрыск небесный, Зевеса воскормленник, некий Византий,

После того как испил он от вод семиустого Нила,

К новым краям удалился, поплыл к боспорскому брегу,

К влаге, что древле прияла телицу, Инахову дочерь,

Подал свет для народов окрестных, как только он силой

Долу склонил дотоле быка несклонимого выю!"

Молвила - и усмирила заботу Агенорида.

Зевсом владыкою послан сын Майи резвоплесничный,

Вестник быстрый, в домы Электры, чтоб Гармонию
380 [375]
Отдали Кадму в жены на радость всем и согласье!

Дева ж являлась небесной изгнанницей. Ведь Афродита

В тайной связи зачала сего младенца Арею,

Семени тайного ложа стыдясь и разоблаченья,

Не вскормила малютку матерь - с небесного лона

Отнесла, прижимая к сердцу нежною пястью,

В домы Электры младенца. Богини рождения Хоры

Приняли только дитя у нее, и взбухшие груди

Матери исходили густым белеющим млеком

Приняла мнимую дочерь Электра, кормить ее стала
390 [385]
Грудью, как и Эматия, только рожденного ею

Сына, и с равным вниманьем она к груди подносила

Дланью кормящей своею сие двойное потомство.

Словно охотница-львица с косматою гривой густою

Двойню принесшая, милым детенышам млеко по капле

Равно она выделяет из пары сосцов материнских,

Милых щеночков обоих к груди придвигая поближе,

Лижет ласково тельце еще не одетое мехом,

Плод одного помета с равной заботою нежит -

Так и Электра кормила малюток собственной грудью,
400 [395]
Данных ей в воспитанье обоих новорожденных,

И неразумный младенец часто с сестричкой молочной

То к одному, то к другому сосцу, изобильному млеком,

Припадали, а мать их баюкала в нежных объятьях.

После сыночка с дочуркой она на колени сажала,

Ноги расставив пошире, устраивалась поудобней,

Дабы складки хитона глубокие чуть натянулись.

И напевала тихонько она колыбельную песню,

Оба пока младенца сладко не засыпали.

После приподнимала, поддерживая головки,
410 [405]
И на коленах качала, как будто в люльке, а краем

Покрывала над личиками помавала Электра,

Дабы прохладно им было. Зной она умеряла

Этим движеньем своим, порождающим ветер прохладный!

Но в то время как Кадм пребывал при владычице мудрой,

Не замеченный стражей, как похититель бесшумный,

К ним Гермес проникает, никем не замеченный в доме,

Юноши облик приявший. Вкруг ясного светлого лика

Пряди густые, венчая виски, свободно струились,

Вкруг ланит и подбрадья еле пушок пробивался
420 [415]
Юношеский, обрамляя бороздкою золотистой

Лик с обеих сторон, и как посланник и вестник,

Жезл привычный в деснице держал он. С невидимым ликом,

Облаком скрыт от макушки до кончиков пальцев на ступнях,

Он явился незримый к скончанью обильного пира.

Ни Эматий не видел его, ни сама Гармония

С Кадмом, сидящим рядом, из слуг и рабов - ни единый!

Только одной боговидной Электре он показался,

Красноречивый Гермес. Уведя в глубину помещений,

Вдруг, перед нею представ, человечьим голосом молвил:
430 [425]
"Матери милой сестра, супруга Диева, здравствуй!

В женах ты присноблаженна, ведь повелитель Кронион

Предназначил крови твоей владычить над миром!

Над городами земными твое будет править потомство,

Брачный дар предложен тебе с моей матерью Майей:

Ты над Олимповой высью седьмою звездой воссияешь,

Над орбитою Солнца вместе с восходом Селены.

Я ведь твой родич, Гермес, о чадолюбивая матерь,

Вестник бессмертных Блаженных крылатый и быстрый, и с высей

Горних Зевс высочайший послал меня слово промолвить
440 [435]
О богоравном госте. Крониону ты покорися,

Мужу милому: деве дай Гармонии отъехать,

В жены отдав без подарков брачных ровеснику Кадму,

Будь милосердной к Блаженным и к Зевсу, ибо Бессмертных

Гость твой спас, чаруя Тифона игрой на свирели.

Этот муж защитил в беде супруга Зевеса,

Этот муж возвестил о дне свободы Олимпа,

Да не смягчишься ты плачем любящей матушку дочки,

В жены ее отдай отвратителю горестей Кадму,

Так желает Кронион, Арей и сама Афродита!"


Песнь IV

В песне четвертой поется о плаванье Гармонии
Вместе с Кадмом-супругом, ровесником милой юницы!

Молвив так, на Олимп благожезлый Гермес удалился,

Легкими крыльями воздух колебля, подошвой плесницы

Словно веслом он воздушный ток разрезает, бегущий...

Что до Электры фракийской, владычицы верных кабиров,

Повиновалась она велению Дия-супруга,

Ибо его почитала: невестную дочерь Арея,

Прямо ладонь воздымая, как будто знаком условным,

Дабы без слов обойтись, призвала к себе Гармони́ю.

Та взглянула прямо на лик округлый Электры,
10
И выраженье узрела печали и думы глубокой,

Щеки запали и деве безмолвную весть доносили.

Встала тотчас Гармония и вслед пошла за родимой

В высокостенный покой. Затейливые затворы

Опочивальни открыв семичастной, матерь Электра

Каменный праг преступила и нежнолюбящей девы,

Испугавшейся вдруг, задрожали колена от страха.

Розовые ладони в свои белоснежные руки

Нежно берет Электра и ласково их пожимает,

Словно Гебы персты лилейнораменная Гера.
20
И по покоям ступая стопами в пурпурных плесницах,

До последней светлицы в доме царица доходит

Вечно юная дева, дочерь Атланта, на скамью

Вырезанную искусно, садится, рядом с собою

Девушку в кресло с накладкой серебряною помещает,

О повеленье Кронида речет недоверчивой деве.

Все ей о том сообщает, что в облике юноши милом

Перед нею явившись, молвил посланец Олимпа.

Выслушав весть о грядущем браке, сулящем скитанья,

Муже без племени-роду, госте в собственном доме,
30
Воспротивилась дева, не верит рассказу Гермеса

О покровителя Кадма могучего Зевса веленье,

Хочет она супруга из тех же краев, чтоб избегнуть

Связи с каким-то скитальцем без брачных даров и союза,

И простирая руки к той, что ее воспитала,

Льет горючие слезы и так укоряет Электру:

"Матерь, почто отторгаешь от лона родимую дочерь?

Хочешь отдать дитя ты первому же чужеземцу?

Что же сей мореходец как брачный выкуп предложит?

Разве подарком мне станут одни корабельные снасти?
40
Разве я знаю, родная, зачем ты безотчее чадо

Предназначаешь для брака с бродягой каким-то безродным?

Разве нет средь сограждан иных женихов, да получше?

Что же за польза мне будет женою стать нищеброда?

Голого попрошайки, бегущего гнева отцова?

Ты говорила, он помощь Крониону подал супругу -

Разве не воздана почесть Олимпова, если ты правду

Молвишь? Коли сражался он за Олимп, что же Гера

Диева юную Гебу не отдала Кадму в супруги?

Зевсу всевышнему дела нет до какого-то Кадма!
50
Дий! Прости, умоляю! Гермес боговидный - обманщик,

Он о родителе Дие солгал, совсем я не верю,

Что пренебрег он Ареем, водителем браней свирепых,

Ради смертного мужа, которого вызвал в подмогу,

Он, владыка вселенной и неба. И как это странно:

Стольких он ниспровергнул Титанов в недра земные,

А одного погубить - он Кадма к себе призывает?

Предки мои, ты знаешь, дважды они сочетались

Браком. Зевс со своею сестрою Герой, на ложе

Кровь смешавши родную, взошел, а Арей с Киферейей
60
В брачный покой единый совместно вошли, хоть и были

Братом с сестрой и зача́ли там твою Гармонию,

Род и кровь сохраняя! О горе, горе мне, жалкой:

Родич родичу отдан, а мне достанется нищий!"

Так говорила, а матерь, досадуя, плачущей деве

Слезы с лица отирала, двоякою думой волнуясь:

Гармонию жалела и гнева Зевеса страшилась.

Тут, препоясавши чресла внушающим страсть и желанье

Поясом, полным чар, кознодеющая Афродита,

Облачилась в одежды Пейто, чтобы вызвать доверье,
70
И в благовонный девичий вступает покой Гармонии.

Лик небесный богини она тотчас изменила,

Приняв обличье девы, что рядом жила, Пейсинои,

Кадма вдруг возжелавшей... Скрывая будто бы тайный

Умысел, входит дева бледная с ликом печальным,

Слуг отослав, и только оставшись одна с Гармонией,

Будто стыдяся заводит такие хитрые речи:

"Ах, счастливица, в доме такого ты принимаешь

Странника милого, мужа-красавца иная невеста

И не увидит вовеки, тебе ж такая удача!
80
Кровь Ассирии в нем, без сомнения, так и играет,

Края, где плещет Адонис струею веселой! Прекрасен

Юноша этот с Ливана, где пляшет сама Киферейя!

Нет, не смертное чрево Кадма на свет породило!

Он от Зевесовой крови и лжет о своем он рожденье!

Знаю сей олимпиец откуда: если Электра

Майи сестра, дочь титанида Атланта родная,

То жених Гармонии - Гермес, но только без крыльев!

Ведь не напрасно славят его как "Кадмила"! Небесный

Облик он изменил и теперь он Кадмом зовется!
90
Коль божество другое имеет смертного облик,

То Эматий лишь Феба в своем дому принимает!

Дева, хвалимая миром! Удачливей матери будешь

С небожителем в браке! Какое великое чудо!

Зевс лишь втайне назвал Электру супругой своею,

Сам Аполлон открыто назвал Гармонию невестой!

О счастливица, ты Дальновержцем избрана! Если б

Феб к Пейсиное желаньем, страстным таким загорелся!

Нет, не отвергла бы Феба, как некогда Дафна!

Нет, как Гармония не стала бы я упираться,
100
Я б оставила дом, родителей, все достоянье,

Дабы отправиться с Фебом-супругом в дальние страны!

Помню облик подобный: когда я с родителем милым

В доме была прорицаний, в оракуле Фебовом, в Дельфах,

Видела статую бога пифийского - на чужестранца

Бросив взгляд, я узнала: сам Феб перед нами явился!

Скажешь: златою повязкой повиты власы Аполлона!

Словно злато сам Кадм сияет! Возьми, если хочешь,

Всех рабов и домашних слуг без числа, за него я

Златом всем, что имею, и серебром заплатила б,
110
Я б отдала и одежды, что зыбь тирийская красит

Для царей, даже отчий дом! Сказать же по правде,

Отбери и отца, и матерь, и слуг несчетных,

Только бы стал мне супругом милый юноша этот!

Ах, чего ты страшишься? Весной поедешь по морю,

Узок пролив и спокоен... А я б с моим Кадмом желанным

Я б в Океан безмерный кинулась с бурею зимней!

Пенной соли и вала не бойся - хранит Афродита,

Пеннорожденная дева, парусник Эроса в море!

Кадм у тебя, Гармония! Зачем тебе троны Олимпа?
120
Я не желаю так страстно камня алого Индов,

Или плодов золотых с дерев гесперийских, иль камня

Янтаря от сестер Гелиад, как мрака желаю

Брачного опочивальни, где б странник ласкал Персиною!

Если ты род свой ведешь от Арея и Афродиты,

Матерь мужа нашла достойного Гармонии!

Не появлялось в мире цветка такого, природа

Луг весной украшая, и Кадма тогда породила!

Вижу, что белизною руки сияют, а очи

Мед точат благовонный, лик, рождающий пламя
130
Страсти, как алая роза рдеет! Когда он ступает -

Стопы белее снега в пурпурно-алых плесницах

Блещут, а руки ги́бки и бе́лы как лилии цве́ты!

Цвет кудрей назову я (Феб! Не прогневайся только!)

Цветом от лепестков терапнийского гиацинта;

Взглянет он на кого своим взором, рождающим страсти,

Пламя как будто в сиянье полном над миром восходит,

Месяц блестящий, а если вдруг рассыпаются кудри,

Лоб открывая - как будто звездою утро мерцает!

Об устах умолчу я. Рот его - гавань эротов,
140
Медоточивые речи из уст Пейто изливает!

Вкруг его пляшут Хариты, о белизне его пястей

И судить не могу - посрамлю белизну молока я!

Ах, приюти ты меня! Я в смятенье! Коснуться бы только

Юноши мне десницей, дотронуться бы до хитона,

Я б исцелилась, от хвори тайной нашла б утешенье!

Я б любовалася шеей, словно случайно пожала

Пясти сидящего рядом... Ах, если б он дерзкую руку

Опустил мне, лаская, на грудь - я бы так и сомлела,

Чувствуя это касанье на персях моих без повязок,
150
Как приникают губы его, знаменуя начало

Сладостно-жарких лобзаний... Ах, с юношей этим в объятьях

Я б доброхотно спустилась и к самым зыбям Ахеронта

Без сожалений, и Леты многослезным потокам

Я бы поведала счастье, и мертвым о том рассказала б,

И в Персефоне жестокой проснулись бы жалость и ревность!

Я б обучила лобзаньям, где негою дышат Хариты,

Тех несчастных влюбленных, которых любовь истерзала,

И пробудила бы ревность в тенях, когда бы у Леты

Жёны, уже после смерти, могли ненавидеть Пафийку...
160
Я пойду за тобою, если захочешь, и страха

Хоть и неопытна я, не сведаю! Стань же супругой,

Неумолимая дева, законной Кадма, служанкой

Стану в опочивальне как мужу, так и жене я!

Только страшусь: в тебе, хоть гнев ты, конечно же, скроешь,

Из-за ложа супруга пробудятся ярость и ревность,

Ибо и Гера богиня, высей владычица горних,

Так была недовольна соложницами Зевеса,

Что и Европу гнала и к скитаньям Ио́ принуждала!

Да и богинь не щадила: не из-за гнева ль родимой
170
Гнал Арей и Лето, что родить была уж готова!

Если ж ты не ревнива - позволь найти исцеленье:

Дай мне ложе с супругом твоим разделить до рассвета!

Хоть на одну только ночь, умоляю! А если ты против,

Собственною рукою убей, чтоб не мучилась боле

Я от денно и нощно меня сожигающей страсти,

Гложущей сердце и чрево, не ведающей и предела!"

Так сказав, Гармонию, брака бегущую деву,

Поясом крепко стегнула, желанье в ней пробуждая!

Тут раздвоились мысли в уме тотчас Гармонии:
180
Стать чужеземцу женою, но жить лишь в отчих пределах!

И раздираема этим противоречьем, сказала:

"Кто изменил мое мненье? Прощай же, берег родимый!

О Эматий и дом мой, прощайте, пещеры Кабиров

И Корибантов вершины я покидаю. Гекаты

Матери светоч священный в ночи не увижу я боле,

Участь девичья, прощай, отдают меня милому Кадму!

Ах, не мсти, Артемида, поеду по влаге лазурной.

Скажешь: море жестоко. Но буря меня не заботит

Боле морская, пускай умру я вместе с любимым!
190
Кадма и Гармонию да примут родимые волны!

Вслед за супругом пойду я, супругов морских призывая!

Если меня на восток повлечет мой муж-мореходец,

Эригенейе на вид поставлю страсть к Ориону,

Да и Кефала припомню! А коль поплывем мы на запад

Сумрачный, то и Селена, пылавшая к Эндимиону

По-над кручею Латма, меня в страданьях утешит!"

Вот что молвила дева, сладостной страстью палима,

Ум затмившей ее, не в силах сопротивляться;

Слезы жалобно льются по лику влажному девы,
200
Руки и очи Электры целует, объемлет колена,

Жмется к груди, рыдая, и губы Эматия-брата,

Выросшего вместе с нею, устами стыдливо лобзает,

Шлет прощанье домашним слугам, слезно стеная,

Даже дверную приступку резную горько ласкает,

Даже бездушное ложе и стены светлицы девичьей...

Даже и праха отчизны устами касается дева!

Вот Электра берет Гармонию, деву без вена,

За́ руку (Боги и видят, и слышат!), и Кадму

Передает, и девичьих слез ее не отирает...
210
Приняв дочерь Киприды, покинул поутру странник

Царский дворец, лишь служанка дряхлая провожала

Деву в пути по улицам града до гавани самой.

Только ее завидев на бреге морском, за пришельцем

Шествующую покорно с сердцем, сгорающим страстью,

Над Кипридою стала браниться насмешница Мена:

"Ах Киприда, оружье против потомства подъемлешь,

Жало страсти терзает твое родимое чадо,

К собственному дитяте пощады не знаешь, какую

Деву смягчишь ты, когда и дочерь родную неволишь?
220
Горе-то мыкать, подружка, придется, дочерь Пафийки,

Матери молви: "Солнце смеется, луна укоряет!"

Ах, Гармония, беглянка злосчастная, Эндимиона

Мене оставь, за Кадмом-странником в море последуй!

Вынеси равную муку, терзаясь любовной заботой,

Помни, страдая: и я, Селена, истерзана страстью..."

Так говорила, а Кадм сопутников подгоняет...

Все корабельные снасти к отплытию скорому ладить.

Ставит он парус, готовый наполниться ветром попутным,

Намертво закрепив скобою двойные канаты;
230
Крепкосбитое судно правя к валу морскому,

Травит причальные тросы ровно, как финикиец

Рукомеслу такому обученный с самого детства,

Держится он за прави́ло, а на корме Гармонию

Размещает жену, сопутницу в плаванье мужа.

Тут он увидел на судне попутчиков, их мореходы

Взяли за плату на борт, и вот один из плывущих

Молвит, оторопевший от дивного вида обоих:

"В этой ладье сам Эрос плывет! Не грозит нам опасность,

Коль Афродита морская нам родила мореходца!
240
Только вот стрелы и лук у него, и жаркое пламя,

Коим Эрос, малютка крылатый, нас жжет, но я вижу

Струг пред собою сидонский... Арей, может, злое замыслил,

И на корме корабельной увозит в земли Либана

Тайно от Фракии кущ ассирийскую Афродиту...

Эроса матерь, молю! Ниспошли на безбурные глади

Ветер благоприятный, ведь рождена ты на море!"

Слово такое измолвил плывущий рядом сопутник,

Время от времени глядя на Гармонию украдкой.

Кадм направлялся в Элладу. Словом пророческим Феба
250
Подгоняемый в сердце и беспрестанно томимый

Диевой речью, когда-то услышанной слухом безгрешным.

Там, всем эллинам новый дар принеся, он Даная,

Зачинателя зла, затмит жизненосное дело,

Воду принесшее в Аргос... Что ж лучше было ахейцам,

Как не рыть однозубой медной мотыгой прилежно

Полную влаги жилу, вгрызаясь в землю глубоко,

Аргос водой напоив, аргивянам жаждущим подступ

К струям прохладным устроив - достойная гостеприимства

Плата, ключ невеликий, бьющий из недр! Но в Элладу
260
Кадм с подношеньем идет, порожденьем мудрости с речью,

Ибо придумал нечто, годное для разуменья -

Там и гласный звук и согласный ладят друг с другом

В нарисованных знаках - безмолвные, но не немые!

Научившись в отчизне тайным дивным искусствам,

Мудрости божьей египтян, когда родитель Аге́нор,

В Мемфисе побывав, основал стовратные Фивы,

Он напитался млеком бессмертным свитков священных,

Справа налево рукою письма́ округлые знаки

Вырисовывал, там египетского Диониса,
270
Он же странник Оси́рис, зрел святые обряды,

В коих действам таинным и бденью ночному учился...

Втайне он песнопенье творил сокровенное гласом,

Жалоб исполненным слезных. В храмах с толпами статуй

Он изучал на скальных стенах вязи рисунков,

Будучи юношей только... Предмудрым своим разуменьем

Неисчислимых созвездий огнистые выси измерил,

Гелия бег расчислил и меру лугов или пашен,

Пясти вместе с локтями переплетя воедино,

Смог умом он проникнуть на зыбкие тропы Селены:
280
Как же она в трехфазье меняет свой облик лучистый,

Убывая, взрастая и полным ликом сияя,

Как, приближался тихо к мужескому блистанью

Гелия-животворца блеск безмате́рний рождает,

От отца укрывая сие самородное пламя.

Вот каков он был, Кадм! И быстрый, по весям ахейским

В путь пустился, оставив корабль. Со своей Гармонией

И дружиной морскою посуху в путь он пустился,

Правя упряжью конной повозок груженных скарбом,

К прорицалищу Феба. Сразу же, только он прибыл
290
В Дельфы, к срединному камню пифийскому девы немолчной,

Он вопрошает оракул, и камень пифийский срединный,

Разумом наделенный, ответил гласом глубинным:

"Странствуешь, Кадм неразумный, по кругу земному напрасно,

Ищешь быка, что рожден не из чрева земного телицы,

Ищешь быка, что ярма вовеки смертных не ведал?

Землю оставь Ассири́и и назначенье исполни:

Следуй за телкой земной, не ищи быка олимпийца,

Ни один быкопас жениха не догонит Европы,

Не в луговинах иль поймах он ходит; бодцом не заставишь
300
Повиноваться, бичом не стегнешь, лишь нежные узы

Ведает он Афродиты, не иго в руках земледельца!

Эросу выю подставит, но не богине Деметре!

Что же, довольно о Тире мечтать, о родителе милом,

Оставайся в чужбине, граду ты дашь основанье,

Именем - Фивы, словно в Египте отческом, в месте

Том, где телка приляжет по божьему соизволенью!"

Рек и умолк, как будто в дреме, глас исступленный.

И задрожали Парнаса выси от Фебова эха,

И на ложе провидческом воды внезапно взметнулись
310
Влаги кипящей ключа касталийского, мудрости полной.

Бог измолвил - и Кадм отступился. Около храма

Он увидел телицу, она пошла - он за нею.

Спутники быстрые следом пустились в дорогу тотчас же,

Шаг с неспешным копытом идущей к цели телицы

Соразмеряя... И скоро взору Кадма открылось

Некое место святое, где древле Пифиец на склонах

Горных заметил змея, что в девять колец свою спину

Складывал - и умертвил смертоносного аспида Кирры.

После герой-скиталец, оставив выси Парнаса,
320
Вышел к пределам Давлиды, где слышал я, сказ и родился

О говорящих одеждах лишенной слов Филомелы,

Оскверненной Тереем... И брачная Гера от брака

Отвернулась, в теснинах без подобающих плясок

Совершенного (в прахе дорожном юница рыдала)

Без светлицы и ложа, и безъязыкая дева

Сетовала на жестокость и гнев Афродиты фракийской,

И безъязыкая Эхо с нею бесслезно стенала,

Горько плача над долей девичьей, бегущей супруга

Филомелы... Пурпурным кровь бежала потоком
330
Из обрубка во рту, мешаясь с кровию девства.

Видел он Тития город, где дерзкий отпрыск Аруры,

В чаще бродя Панопея пречистой, прекрасноветвистой,

Страстью пылая, с Лето срывал одеянья святые![1]

После вступил он в край Хайрониды, там, где копыта

Побелели телицы от пыли блестящей и светлой.

И пройдя повороты многих дорог каменистых,

Прах наконец отряхнул от стоп запыленных белесых.

От хайронидской земли он в край Халиарта приходит,

Феспиев грады минует, платейские долы лесные,
340
И беотийской равниной ступает в Аонии землю,

Где Ориона, потомка злосчастного Геи-богини,

Скорпион повергнул, Охотницы чистой защитник,

Лишь только тот к незнавшей празднеств брачных богине

Стал подбираться, хватая деву за край одеянья...

Тут-то чудище бездны земной, ползущее тихо,

В самую пятку гиганта вонзило хладное жало.

После Беотии Кадм стопы в Танагру направил.

Тут, подвернувши копыта, священная телка ложится,

Возвещая тем самым место для града. Свершилось
350
Вещее слово в Пифо взгремевшее недрах подземных!

Телку святую оставив у алтарей благовонных,

Ищет Кадм ключей с бегущей водою, очистить

Вещие длани, чтоб мог он жертву священною влагой

Окропить... Средь угодий виноградных в округе

Не возросли еще грозди порой плодоносною лета.

Остановился Кадм у змеепитающей Дирки,

Здесь он застыл в изумленье: пестрохребетный Арея

Змей шевелился вкруг бьющих струй извивом змеиным!

Затрепетала дружина Кадма, идущая следом -
360
Змей же в передового впивается зубом блестящим,

Умерщвляет другого кровавою пастью своею,

Третьему рвет он печень, прибежище жизни, и мертвым

Падает шлемник, и гребень над змеем дыбится косматый

Сам собою, над мордой влажной покровом спадая!

Змей устрашает другого, метнувшись над головою,

Воина, неукротимый, он хочет вцепиться уж в глотку

Пятого, брызгая очи зельем отравным из пасти,

Белый свет застилая очей его мраком ужасным!

Этого он за пяту хватает и, зубы сомкнувши,
370
Плоть терзает и пена с клыков зеленая хлещет,

Воина лик покрывая... Становится мертвенно-серым

Лик, как будто железо под действием мерзкой отравы!

Тот хрипит, задыхаясь, чуя челюсти хватку,

Воспалилась и вздулась плоть от яда из пасти

Змея излитого, влага из мозга размягшего вскоре[2]

Потекла через ноздри, с кровью мешаясь и слизью.

После подполз он к Кадму и подле коленей обвился,

Кольцеобразным телом сдавить грозя понапрасну;

Змей приподнялся, и бросился, вдруг оказавшись
380
В центре щита кругового, обшитого шкурою бычьей,

Но средь извивных колец с оплетенными крепко ногами,

Изнемогая под страшным бременем аспида плоти,

Кадм устоял пред натиском змея, тот же низвергся

Снова на землю и прянул, в ползущий клубок собираясь,

Ненавистную пасть отверзая, кровавую глотку,

Жаждущую добычи, словно врата, открывая,

Голову наклоняет, тянется мордой к герою,

Выю посередине свивая кольцеобразно.

Кадм изнемог, но к нему приблизилась дева Афина.
390
Предрекая победу, эгидой она потрясает

С головою Горгоны змеиновласой над нею,

Битвенный клич испуская, вещает герою богиня:

"Кадм, помог ты в битве Дию-Гигантоубийце,

Чудища что же страшишься единого? Разве в сраженье

Не на тебя полагался Кронион, низвергший Тифона,

Чья вздымалася грива волос мириадами змеев?

Не трепещи же пред пастью клыкастою дикого зверя -

Ведь с тобою Паллада! У струй кровавистых Дирки

Аспида-стража Арей спасет ли меднодоспешный?
400
Чудище только издохнет, возьми ты грозные зубы

И засей это поле сиим змеиным приплодом -

Войско пожнешь Гигантов, рожденное змеем ползучим!

Землерожденных фаланги в битве междоусобной

Сгибнут, но пятеро будут в живых, и в Фивах грядущих

Спартов встанет потомство, деяньями славное племя!"

Так изрекала Афина и мужество в Кадма вдохнула.

После оставив глубокий след стопою в эфире,

В дом удалилася Дия. Кадм же, оставшись на месте,

Мрамора глыбу подъемлет (их много было на поле),
410
Дрот огромный и твердый, и прямо камнем ужасным

Мечет в голову змея, пасть ему раздробляя.

После, выхватив острый меч, у бедра укрепленный,

Ею перерубает чудище... И неподвижна

Голова, что от тела отделена, но о землю

Бьется еще, свиваясь в кольца, хвост как обычно.

Вот все стихло, и прямо дракон во прахе простерся

И над чудищем мертвым Арей возопляет от скорби:

Из-за гнева Арея и Кадм в грядущем изменит

Облик свой человечий ради извивов змеиных,
420
Чуженином придя к брегам Иллирии круглым.

Только случится все это нескоро. Вот Кадм собирает

В чашу медного шлема жатву ужасную битвы,

Зубы чудовища... После плугом гнутым Паллады

Местной тучную землю взрыхлив от края до края,

Он в рождавшие распрю борозды пашни привольной

Сев многорядный бросает зубов ядовитых змеиных.

Вот возрастают, колеблясь, из пашни колосья Гигантов,

Видны высокие главы, уже и грудь показалась

В панцыре, видятся плечи под выей высокой, могучей,
430
Грозно шевелятся выи по-над расступившимся полем,

Вот один уж до чресел явился, другой уж поднялся

Над землей, вполовину вооруженный землею,

Третий колеблет гребнем на шлеме, и не показалась

Грудь еще на поверхность... Материнского лона

Не оставив, бросается воин на храброго Кадма,

В полном вооруженье рожденный. Ведь Илифи́я -

Чудо! - вооружила того, кого мать не рожала!

Этот копьем потрясает, что вместе с ним появилось,

Виден наполовину, а тот, на свет устремившись,
440
Пятки в земле лишь оставил, полон резвости бодрой!

Только Кадм не забыл повеленья богини Афины:

Стал собирать он жатву новорожденных Гигантов.

Так, одного он уметил под грудь копьем быстролетным;

А другого сражает, попав под ключицу у выи

Мощной, кость раздробивши под подбородком власатым;

Третьего он повергает каменной глыбою, прежде

Чем поднимается воин... И среди грязи кровавой

Проклятых миром Гигантов Арей неистовый реет,

Кровию члены забрызгав, и над разгоревшейся схваткой
450
Ника зрит одеянье бога в росах пурпурных!

В битву бросается новый - и Кадм мечом рассекает

Щит и бедро Гиганта, рожденного вместе с доспехом.

О, несказанная битва! Разрублено тело Гигантов!

Льются крови потоки, смертные росы под взмахом

Кадмова кладенца... По промыслу мудрой Паллады

Мечет глыбу из камня герой в одного из Гигантов:

Все, Энио кровавой подстрекаемы в битву,

Бросились за Ареем и во взаимном убийстве
460 [459]
Валятся в прах, сражены железом, что с ними явилось!

Бьются друг с другом, забрызган каждый грязью кровавой,

Как только падает мертвым Гигант, то щит из воловьей

Кожи тут же чернеет, губят созданья земные

В братоубийственной распре друг друга оружьем Аруры!


[1] Начиная со стиха 333 и до стиха 348, следую порядку стихов, установленному Ф. Вианом (Прим. переводчика).
[2] 377 — 388: порядок стихов Грефе.

Песнь V

В пятой песне узнаешь о гибели Актеона,
Как, превращенный в оленя, растерзан он псами своими.

Вот и скосил, наконец, герой змеиную ниву.

Жатву закончил Кадм из зубов рожденных Гигантов.

Он возлияет Арею начатки от грязи кровавой,

И омывает тело в Дирке, питавшей дракона.

После телицу из Дельфов кладет на алтарь богоданный,

Славную жертву Палладе. Вот, обряд зачиная,

Он ей рогатый лоб окропляет влагой святою,

Сыпет ячменные зерна и меч, у бедра укрепленный

Поясом ассирийским, он обнажает изострый,
10
После клок шерсти срезает с протянутой выи телицы

Кадм кладенцом рукоятным. Рога на хребет ей заводит

Теоклимен тотчас, и открывши упругое горло,

Шейные жилы Фиест двуострым топориком сразу

Перерубает у телки, и крови ток изобильный

Обагряет алтарный камень Афины Онкайи.

От нанесенного мощно между рогами удара

Валится наземь телица. Колют острым железом

Мясо. Отрезав бедра, на части ножом расчленяют,

Грубую шкуру телицы скоблят, на земле растянувши,
20
После сбросив блестящий плащ с одеяньем на землю,

К туше герой приступает и делит тучные бедра,

Их покрывает слоем жира двойным, на ломти

Тонкие нарезая, а внутренности на угли

Складывает, насадив куски на стержень железный,

Жарит их над огнем несильным. А после их кравчий

Мимо сидящих рядами разносит на вертелах медных,

Их расставляя на низких столах, увитых цветами,

Каждому предлагая вертел с мясом шипящим.

Дым благовонный поднялся вверх, завивался в кольца
30
От возжигаемых смол ассирийских. Свершились обряды,

Время для пира настало. Делит Кадм это мясо,

Каждого одаряя равною долей от яствы.

Так пировала дружина за стол округлый воссевши,

Пищею насыщаясь согласно желанию сердца.

Но с убиением змея не кончились испытанья:

После борьбы с драконом, с диким родом Гигантов,

Бился с энктенами Кадм и с племенем аонийским,

Жатву сбирая Арея свирепую, и на теммиков

Ближних обрушился он и на клич к набегам и к битвам
40
Пестрое племя стекалось многих народов окрестных.

Эрис и Энио свели в жестоком сраженье

Оба войска, и в битве, пылавшей неистовством диким,

Гнулися луки, и копья неслись на врага, и звенели

Шлемы, и дроты ломались, и с грохотом будто бы камни,

Щит со щитом сходились, брошены друг против друга.

Кровь лилася погибших. Много в кормилицу землю

Воинов полегло, во прах повергшись главою.

Вот уж войско вражье молит о милости Кадма:

Кончилась битва, и Кадм, невредим в кровавом сраженье,
50
Основание Фивам безвратным кладет в этом месте!

Землю всю разделяя, многие линии чертит

Тут и там, размечает многих дорог перекрестки

Острозубым железом, влекомым бычьей упряжкой.

По четырем направленьям ве́тров он замышляет

Улицы и отмеряет бечевкой длину с шириною.

Град аонийский тирийским искусством он украшает

В каменном деле, ведь он с камнеломен соседних различный

Камень себе выбирал - один с беотийских нагорий,

Этот - у рощ густолистых на холмах ближних тевмесских,
60
Там, где дубравы трепещут ветвями, а тот - в Кифероне

Взят, а четвертый родом со склонов самих Геликона.

Храмы воздвиглись Бессмертным, простые жилища - для смертных,

Правилам строгим согласно. На нерушимых основах

Камни воздвигнуты для семи ворот, что жилища

Оградили людские по образу выси небесной

В семь поясов. Амфиону Кадм возведенье оставил

Стен под звуки кифары, строящей башни... Воздвиглись

Створам небесных врат подобны, семь врат перед градом!

Первые, что на запад направлены были ворота,
70
Названы в честь остроглазой Мены-богини "Онкайи",

Напоминая о мыке телицы, сама ведь Селена

Бычьи имеет рога и бычьей правит повозкой,

Пряча под ликом тройным Тритониды облик Афины.

Отданы в дар вторые блестящему Гермаону,

Он ведь соседствует с Меной; Имя четвертым "Электры" -

Вспомнил Кадм о сиянье огня Фаэтона в паденье

На рассвете, ведь цвет того пламени сходен с электром!

Гелию огненному врата посредине подарок,

Что на восток выходят - ведь бог в середине созвездий!
80
Пятые - дар Арею, а третьи - дар Афродите,

А между ними - стоят врата Фаэтона - Солнца,

Дабы врата Афродиты от врат отделились Арея.

Боле других изукрасил герой ворота Зевеса,

Счетом шестые, седьмые сделаны были для Крона.

Так построил он город и град святой сотворенный

Именем он нарекает Фив, стоявших в Египте,

Град, украшающий твердь по подобью пестрому неба.

Дщери Аонии с пляской гимн зачинали хвалебный

В честь Гармонии невесткой, и перед брачным покоем
90
Выкликали плясуньи имя девы фракийской.

И украшает Пафийка новую опочивальню

Кадму. Нежная матерь песней дочь величает

Вместе с богами на свадьбе. Отец же милой невесты,

Мирный Арей, без оружья, пустился в радостный танец,

К Афродите склоняясь, тянет десницу к богине,

Свадебный клич выдувает в трубу боевую, подобно

Страстной и нежной сиринге! С главы, привычной шелому,

Гребень грозный бросает, чтоб буйные кудри не вились,

Он стянул их повязкой, не обагрившейся кровью,
100
И в честь Эроса пляску ведет! К Гармонии на свадьбу

Вместе с сонмом бессмертных пришел Аполлон Исменийский,

На семиструнной кифаре он нежный гимн исполняет!

Девять Муз зачинают песнь жизненосную вместе,

Матерь Полимния пляску, подъявши пясти, заводит,

Будто беззвучные речи являются в танце богини,

В жестах красноречивых, в движенье глаз столь премудро

Все обустроено! Вот на плесницах пребыстрых над Зевсом

Милая Ника вспарила, в покой жениха она вводит,

Кадма, вспомощника Дия, и здравицу кличет, пред входом
110
Девственными устами брачную песнь зачинает,

Движется шагом скользящим и в плавной пляске стыдливой

Плещет крылами своими в кругу пернатых эротов.

И от светочей многих в ночи совместно горящих

Свет занялся, как будто Эос обманчиво-светлой!

Там всю ночь раздавались клики звонкие подле

Брачных покоев, где любы страсти забавы, до света

Пели все и плясали, к торжеству поспешая.

Жезл оставил привычный Гермес, хоть и вождь сновидений...

Стал Олимпом фиванский край... И видели Кадма
120
Рядом с самим Зевесом сидящим на праздничном пире...

Час наступает и должно вести новобрачную в спальню,

Ибо Дракон показался, ведущий Возок за собою,

Вестник судьбы, ведь с девой-ровесницей в будущем должен

Землю покинуть для неба в образе Змея-Дракона

Юный супруг Гармонии! Один за другим олимпийцы

Свадебные подарки несут влюбленному Кадму:

Зевс ему дарит Удачу; в честь Геры, сородницы славной,

Матери бога Арея, приносит бог темновласый,

Скакунов укротитель, дары из бездн океанских;
130
Дарит Гермес ему жезл, Арей - копье, Стреловержец -

Лук, на чело Гармонии венец с драгоценным каменьем

Бог Гефест возложил, что сиял переливчатым светом,

А виски повязал невесты повязкой златою.

Златотронная Гера престол с самоцветами дарит,

Славя Арея при этом. Премудрая мать Афродита

Ожерелье златое с каменьем сверкающим дарит -

Яркий ограненный камень лучится на шее невесты

Сделал Гефест ожерелье для матери Кипрогенейи,

Дабы отметить рожденье Эроса-стрелоносца!
140
Думал супруг хромоногий, что сына родит Киферейя

Слабого на ноги, так же как на ноги слаб и родитель...

Тщетно так мыслил, но только узрел резвоногого сына,

Блещущего крылами, словно бы отпрыск он Майи -

Выковал бог ожерелье подобное гибкому змею,

С хребтовиной из звезд! Двуустой оно амфисбеной

Было, с двумя головами, и волнообразно змеилось,

Яд источая из каждой главы, венчающей тело,

С двух сторон извивалась плоть двойным трепетаньем,

Словно ползла она, главы одну с другою содвинув,
150
Плоти извивы дрожали, биясь с боков, у ползущей.

Так ожерелье цветное змеилось, струя хребтовину,

Выгнув двойные главы, сплетаясь плотью двойною!

Скрыт он наполовину пластинчатой чешу ею,

Этот аспид двуглавый. Искусна была хребтовина:

Словно живые вились эти кольца двойные в движенье,

Две же главы трепетали, и можно было подумать:

Шип змеиный исходит из пасти с присвистом легким!

Между главами, там, где конец и начало изделья,

Четырехкрылый вставлен орел из злата, как будто
160
Он парит посредине меж пастей разверстых змеиных,

Он над ним поставлен, златое навершье с застежкой:

В первом крыле золотистый яспис и камень Селены

Белоснежный в другом, что вместе с рогатой богиней

То умеряет сиянье, то ярче становится - если

Мена влажным блистаньем с родившихся рожек заблещет,

От родителя приняв Гелия огнь самородный;

В третьем мерцает жемчуг, от блеска которого волны

Эритрейского моря зеленые мягко сияют;

В центре четвертого рдеет будто бы уголь индийский,
170
Камень агат своим блеском влажным и легким лучится -

Только края ожерелья начнут сходиться друг с другом,

Пасти голов змеевидных зевы свои разверзают,

Дабы сокрыть в своих глотках двойных орла целокупно,

Обхватив его крепко... И свет какой в лике орлином!

Эскарбуклы сияют в очах алым блеском и ярким,

Словно пламя живое колеблется в только возженной

Лампе! Сие ожерелье блеском камней многоцветным

Морю подобно, ведь рядом с темным зеленым смарагдом

Словно пена прозрачный хрусталь пребывает, как будто
180
Белые гребни на черной зыби Понта струятся!

Много на том ожерелье резьбы и все там сверкают

Златом созданья, какие только не вскормлены морем;

В водах плывущий странник средь волн изваян искусно -

Резвый дельфин там пляшет над валом средь стаи подобных,

Машет хвостом, и мнится, весь он в движении быстром;

Там и пестрые птицы порхают, и будто бы слышен

Шум рассекающих воздух крыл их в резвом полете.

Вот какой Киферейя дочери дар подарила,

Ожерелье златое с каменьем, невесте на радость,
190
С поясом, что владычит движеньями страсти любовной!

Гармония потомство многое явит из лона

По истечении времени, роды успешными будут,

Освободится от бремени дева, дочек родивши,

Девять лунных круго́в пройдет, их будет четыре:

Автоноя из лона плодного явится первой,

Девять месяцев матерь носила, прежде чем болью

Разрешиться рожденья. Ино́ благая от той же

Родилася четы, супруга царя Афаманта,

Дважды матерь. Агава третьей дочерью стала,
200
Сочетавшися браком с одним из Гигантов, явила

Сына супругу, рожденному от драконьего зуба;

Дивным Харитам подобна ликом, будящим страсти,

Дочкой четвертой Семела была, предназначена Зевсу -

Только лишь ей одной, хоть и младшей, очарованье

Даровала природа, неподвластное смертным!

Будет и мужеский отпрыск, поздний сопутник потомству

Женскому, в радость себе и Кадму дала Гармония

Утренний светоч отчизне Аонии - Полидора,

Розоволикой Семелы младшего брата, его же
210
Ради власти Пенфей из Фив отправит в изгнанье.

Старец Хронос такие событья свершит лишь в грядущем.

В срок своих дочек Кадм отдаст мужьям постепенно,

Он четырежды двери брачных покоев откроет,

Пары соединяя для брака. Первым же будет

Аристей дароносный, "Агрей" он прозван и "Номий",

Кровь премудрого Феба и благоумной Кирены,

В жены возьмет Аристей Автоною, согласно закону.

Агенори́д не откажет ему, знатоку скотоводства,

Примет Фебова сына, дарителя жизни и блага,
220
С тем, кто милостью ветра, подаренного Зевесом,

Усмирил смертоносный жар опаляющей Майры,

Он породнится с супругом дочки высокого рода.

О, сколь благою свадьба была! Ибо деве в подарок

Дал он бычьи и козьи стада, приведенные с горных

Пастбищ, толпы рабов, клянящих жестокое бремя;

Много сосудов сгрузил он, полных доверху маслом,

Брачное вено, и много меда, что мудрые пчелы

С тяжким трудом собирают по восковым отделеньям!

Первый сей муж, по отрогам гор блуждая, проворный,
230
Гон за ланью открыл, что любит прыгать по скалам,

Вызнал, как гончих направить на дичь, что укрылася в чаще,

Дабы учуял пес незримую оку добычу,

Дабы пускался по следу петлистому, слух напрягая!

Вызнал, как ставить искусно силки, сплетенные крепко,

С жердью воткнутой прямо утром на почве песчаной

Там, где по́утру след оставлен звериный, нетронут;

Он научил человека ловитве и псовой погоне

Неумолимой, охоте, которую не остановишь;

Он научил как одежду, что бегу мешает, подправить,
240
Чтобы ловцу не мешала, не путалася под ногами,

Чтобы хитон, ниспадая, преследованья не замедлил!

Муж сей поведал опыт, как ульи пчелиные ставить

В ряд, чтобы странницы-пчелки труд оставляли обильный,

Пчелки, что от цветка к цветку по лугам пролетают,

Венчиков полных златых, что виснут над гроздью душистой

И хоботком преусердным не́ктар сосет сердцевинки;

Сеткой льняною и плотной он первый опутывал тело

От макушки до самых пяток без щелки единой,

Приспособленьем искусным, огнем удушливым с дымом,
250
Он успокаивал злючку пчелу, помавая по ветру

Факелом, не обращая вниманья на ропот пчелиный,

Медные диски вздымал над самою кровлею улья,

Где над сбором жужжали воинственно гневные пчелы,

Там он трещоткой двойною гремел неустанно и громко,

Защищая себя от жал ужасного роя,

И меж тем потихоньку, разрезав воск многослойный,

Мед собирал сокровенный, блестящий, сочащийся каплей.

Первым он научился готовить масло густое,

Как только плод на жернов каменный догадался
260
Положить... Так он выжал масло из жирной маслины!

Он к тенистым пущам, на склоны холмов травянистых

Научил пастухов приводить пасти свое стадо,

Чтоб от зари до заката кормились быки или овцы.

Часто скот разбредался, покорствуя собственной воле,

Он же, шествуя следом, сбивал их в единое стадо,

Чтобы шли друг за другом по тропке единственной рядом,

А во главе пускал козла, чтоб шаг задавал им!

Знал он и песни пастушьи Пана для пастбищ нагорных;

Он иссушающей Майры смирил удушающий пламень,
270
Он икмейского Дия возжег алтарь благовонный,

Крови бычьей, помимо, он сладостное возлиянье

Положил совершать, пчелы трудолюбной подарок,

Полня смешанным с медом питьем изящные чаши.

Отчий Зевс Аристея внял мольбам и отправил

Вслед благосклонные ветры внуку, коих дыханье

Сириуса усмирило зно́йноогненный пламень.

Даже еще и поныне вестники Аристея,

Ветры Диевы, летней порою прохладу приносят,

Лишь виноградные грозди соком начнут наливаться.
280
Вот кого провожал к аонийским празднествам Эрос,

Сын кеосского Феба. Жертвенную телицу

Заколоть устремились все в венках, распевая,

Гимны и пляску ведя, у врат же опочивальни

Пели "Ио́, гименей!" и хороводы водили!

Сладкозвучные песни из уст юниц зазвучали,

С брачной сирингой смешалась песнь аонийских авлосов.

Так совершался брак Аристея и Автонои,

Породивший на свет Актеона. Потомок Агрея,

Отдал он сердце охоте, как и отец его славный,
290
Он служил Артемиде скитаясь в горах. Не мщенье ль

Зверя лесного настигло злосчастного Актеона?

Ведь он младший потомок львов убийцы, Кирены!

Разве спасся горный медведь от него? Устрашал ли

Львицу с детенышем гибель несущий взор Актеона?

Сколько раз пантера прыжком внезапным бросалась -

Ниспровергнута наземь была, и Пан изумленный,

Пастырь заботливый, часто охотника-юношу видел

Вслед за быстрым оленем бегущего быстро в погоню!

Только ни резвоногость не помогла, и ни стрелы
300
Не защитили, ни меткость дротов, ни хитрость в охоте...

Мойра его погубила, растерзанного борзыми,

Ставшего быстрым оленем после с индами битвы,

Дышащего еще, когда сквозь ясеня крону

Он омовение плоти Лучницы грозной увидел!

Созерцатель, не должный чего созерцать и не должно,

Тело пречистое он неневестной девы увидел

В святотатственной бли́зи. Да только глядящего тайно

На госпожу нагую случайно нагая наяда,

Некая нимфа, вдруг увидала издали оком:
310
Крикнула громко со страху, плакаться стала богине

На нечестивого мужа влюбленного, на святотатство.

Вмиг Артемида схватила повязки и одеянья,

Платьем девичьим груди пречистые сразу прикрыла

И погрузившись стыдливо в волны бегущие речки,

Юная дева мгновенно спряталась в водных глубинах...

Актеон! О, злосчастный! Мгновенно ты человечий

Облик утратил, четыре ноги копыта одели,

Щеки округлые стали костистыми челюстями,

Бедра вдруг искривились, рогов ветвистых взметнулась
320
Над твоими висками пара, чуть удлиненных.

Образ чужой расцветает странными пятнами зверя,

Тело стало косматым, и в быстром как ветер олене

Только лишь ум человечий! Прыжками дикими быстро

Ты понесся по скалам чуждым резвым копытом -

Ловчий, трепещущий ловчих! И прежнего господина

Не признали собаки, ведь он изменился! И в скорби

Лучница, стонам не внемля, в неистовстве полном, пускает

Их по ложному следу, ярых от гнева богини.

Псы же грызутся, оскалив зубы, сулящие лани
330
Смерть, обмануты видом хозяина в стати оленьей -

Псы пятнистую шкуру мнимого зверя терзают.

Казнь и другую богиня замыслила: песьи уж медлят

Пасти, дабы подольше заживо рвать Актеона,

Дабы он чувствовал сердцем более муки и боли,

В горьком страданье! Томимый, как человек, непомерной

Пыткой, жалобно плачет над роком, к собакам взывает:

"О, блаженный Тиресий! Ты видел нагую Афину

Против воли ее - милосердная не погубила!

Ты не умер, оленем не стал! Над твоими висками
340
Нет и рогов ветвистых, сомкнувшихся сводом высоким!

Жив ты, хоть очи твои и погибли для света, но в разум

Свет осиянный глаз вложила богиня Афина!

Лучница гневалась злее Тритогенейи бессмертной!

Ах, когда б мне такое ж страданье ниспослано было,

Если б мои зеницы дева взяла как Афина!

Если б и ум изменила как тело! Но преобразилась

Плоть, звериною ставши - людским мой разум остался!

Разве звери лесные оплакивать могут погибель?

Разум им не присущ - умрут они и не заметят!
350
Я же разум свой горький храню и в облике зверя,

Плачу, на самом же деле как человек умираю!

Ах, как вы стали жестоки, борзые! На львов не бросались

Вы с такою безумной яростью на охоте!

Милые горы! Звучите плачем по Актеону!

Звери, вам я подобен - о том же вас умоляю!

О, Киферон! Автоное скажи, что видел! Слезами

Каменными Аристею о смерти жестокой поведай,

О безумстве свирепом псов... О, рок мой жестокий!

Собственными руками убийц своих я взлелеял!
360
Лучше б смирил меня горный лев, да лучше 6 я барсом

Быстрым с мехом пятнистым был на части растерзан!

Лучше б медведь свирепый кривыми когтями вцепился

Мне в загривок олений, тело терзая клыками -

Но не охотничьи псы, с которыми всем я делился!

Псы не признали речи иноголосой и лика!"

Так он стенал, умирая, и так умолял он свирепых

Псов, глухих к слезам и жалобным мыкам оленя.

Мнилось ему, он разумной речью корил их, но вместо

Речи из уст его стоны невнятные слышались только.
370
Вот над горной грядою молва-самоучка уж плещет,

И кричит Автоное о сыне, затравленном псами,

Но не сказала, что образ оленя косматого придан,

Молвила только, что умер. И нежно любившая сына

Матерь, застигнута горем, раздета и босонога,

Рвет уж кудри густые, хитона ткань разрывает,

В скорби великой ногтями в кровь раздирает ланиты

Нежные, по обнаженной груди, что помнила сына,

Бьет кулаками, ибо ею вспитала-вскормила

Некогда матерь младенца... Неиссякаемо слезы
380
Лик ее орошают и увлажняют одежды.

Вот и псы Актеона, с гор прибежавшие, тоже

Скорбную весть подтвердили, их слезы безмолвные ясно

Юноши показали безвременную кончину.

Видя как свора скулит, удвоила матерь рыданья.

Старец Кадм обрезал с чела свои пряди седые,

Плач подняла Гармония, жалобы горькие женщин

Дом весь заполонили, слившись во плач погребальный.

Автоноя с супругом милым своим, Аристеем,

Кинулась в горы, искать рассеянные останки.
390
Мать дитя увидала - и не узнала, ведь облик

С пестрою шкурой оленя не юноши милого образ!

Много раз миновала она останки оленя,

Что на земле простерлись, не узнав, ведь искала

Сына погибшего тело, лик его жаждала видеть.

Нет, не виню Автоною злосчастную! Ведь измененным

Видела труп она сына, пред нею образ олений

Лишь находился, не взоры родимого были пред нею!

Пальцы рога́ осязали, не голову милого сына,

Зрела оленьи копыта, ступне́й родных не узнала,
400
Видела сухожилья, не Актеона плесницы!

Нет, не виню Автоною злосчастную! Смертным взором

Сына ушедшего матерь искала, о лике зверином

Не помышляла и горла не зрела с первой брадою,

Что первоцветом пресветлым юноши кожу покрыла!

Шагом неверным блуждая по горным взлобьям лесистым,

Топчет она глухие нехоженые чащобы,

В платье рваном, босая. После скорбных блужданий

По ущельям, домой приходит. Скорбит, что напрасно

Сына искала, не может заснуть она подле супруга.
410
Вот они оба смыкают очи и тайно приходит

Сон под крылом соловьиным, насколько певцы дозволяют.

Юноши дух явился отцу, сраженному горем,

Обликом он - со шкурой пестрой олень, из глаз же

Слезы струятся и молвит он голосом человечьим:

"Отче, спишь и не знаешь моей ты горькой судьбины!

Так пробудись и изведай: мой облик звериный, он ложен!

О, пробудись и притронься ко лбу оленьему сына

Милого, о поцелуй же лона плод Автонои!

Сына видишь, тобою взращенного! Видишь и слышишь
420
Облик и речь Актеона, да, одного Актеона!

Хочешь ладони и пальцы потрогать милого сына,

В ноги оленьи всмотрись - увидишь сыновние руки,

Голову видеть желаешь - вглядися в облик олений,

Жаждешь узреть ты тело - в рога ветвистые вникни,

Ступни же Актеона - задние ноги марала,

Шкурой изюбра косматой и жесткой стала одежда!

Отче, узнай же сына, не спас Аполлон его жизни,

Сына оплакивай, отче, не спас его бог Киферона,

Ты превращенное тело дитяти предай погребенью,
430
Ты не оставь без последних почестей зверя родного,

Да не введет в заблужденье тебя мой облик обманный!

Ах, отец, от охоты почто ты меня не отвадил?

Мне бы за одинокой Лучницей не хотелось,

За богиней Олимпа, подсматривать... Я бы любовью

К деве смертной пылал... Но краткую страсть я оставил

К смертных жёнам другим и только к бессмертной богине

Воспылал я любовью и в гневе великом богиня,

Отче, меня достояньем сделала псов, и отроги

Горные видели это! Если же скалам не веришь,
440
Дев наяд вопроси, и гамадриады всё знают,

Мне подобных оленей расспрашивай, горных

Пастухов (я их звал!). Окажи мне последнюю почесть,

Отче! И несмотря на кручину отчую, тварей

Не убивай, истерзавших сына в облике зверя,

Ибо собаки не знали, кого они убивают!

Разве щадят борзые оленя на травле? Охотник

Станет ли гневаться, если зверь затравлен? И сколько

Времени бедная свора носилась по горным отрогам,

Следа жертвы взыскуя! Из глаз их обильным потоком
450
Слезы печали струились, псы лапами истоптали

Все силки и наметы, как будто в приливе горячей

Верной любви к господину (и люди так в горе страдают),

Как же они скулили над ложем моим из праха...

Не убивай, умоляю, тварей разумных! Олений

Облик один лишь косматый видели эти собаки -

Вот мольбам и не вняли, вот потому и сомкнули

Пасти на горле моем, что мык лишь олений слыхали!

Ибо они вопрошали о роке моем даже камни:

"Где ж Актеон наш сегодня сокрылся? Скажите нам, скалы!
460
Где на ланей устроил облаву? Скажите нам, нимфы!"

Свора так вопрошала, гора же так отвечала:

"Разве будет собрата олень преследовать горный?

Я не слыхала о звере таком! Актеон превратился,

Облик свой изменив, и стал оленем разумным!

Стал охотник дичиной! Сородник героя Агрея

Мужеубийцей-богиней, Лучницей ярой затравлен!"

Так скулящим собакам гора в ответ возопила.

Артемида же псу, убийце невольному, часто

Речь бросала: "Не рыскай, злосчастный, в поисках следа!

Актеона ты ищешь? В брюхо, пес, загляни-ка!
470 [471]
Актеона ты ищешь, сожранного тобою?

На луговине кости хозяина можешь увидеть!"

Отче, явился тебе я поведать об участи горькой!

Древо с густою листвою стояло, полумаслина,

Полудичок. Ах я, бедный! Оставив побег, столь мне милый,

Я взобрался на ветвь оливы соседней, чтоб видеть

Наготу Артемиды, которую видеть не должно!

Ах я, безумный, двойное свершил я тогда преступленье!

На побег я Паллады взобрался, чтоб Лучницы прелесть

Подглядеть нечестиво - вот за что Актеона
480 [481]
Артемида с Афиной подвергли казни ужасной!

Ибо в это мгновенье она, томяся от зноя,

Дело охоты оставив, обычное дело богини,

Омовенье свершала во влаге прохладной и чистой.

Очи мои помутились от блеска белого тела,

Что испускало сиянье льдов в струистые волны.

Так, говорят, на зыбя́х Океана к истокам своим же

Льнущего, Мена сияет, матерь, в волна́х на закате!

Спутницы, Мены, наяды, поют! Локсо́, возопивши
490
Вместе с Упис, в во́дах недвижных остановила

Бег неспешный по глади сородницы Гекаэрги

Тут и туман разлился повсюду и застил мне очи;

Я с ветвей соскользнул и в прах, бессильный, повергся

Вижу - я в шкуре пятнистой, не в облике человечьем,

Мех косматый и плотный укрыл мое тело повсюду,

Псы же мои вцепились в меня и рвут меня яро!

Но умолчу о дальнейшем... Что горе множить рассказом?

Горькие слезы, боюсь, ты будешь лить в сновиденье...

Миновал ты часто древо, где Актеона
500
Распростерлись останки, часто пятнистую шкуру

Вместе с костями ты видел разбросанными во прахе,

Жалкие кости, останки растерзанного Актеона,

Брошенные как попало! Дам я тебе и другую

Смерти примету, вернее: там, у злосчастного древа,

Там колчан мой увидишь, увидишь и лук мой, и стрелы,

Если только во гневе своем Артемида-богиня

Стрел пернатых и быстрых, а также колчана и лука

В дерево не превратила, растущее на опушке!

О, как счастлив был От - не стал он оленем травимым!
510
О, ловец Орион - тебя псы не терзали! О, если б

Актеона ужалил скорпион ядовитый!

Ах я, жалкий, напрасно молва морочила душу!

Ведь говорили, что Феб, брат Лучницы, вместе с Киреной

Почивал, Аристею дав рожденье при этом!

Думал и я Артемиду-сородницу сделать супругой!

Ведь говорили, что Эос блестящая Ориона

Увела, что Селена похитила Эндимиона,

Что и богиня Део́ обнимала Иасиона,

Смертного мужа... Я мыслил - и Лучница тоже такая!
520
Отче, предай погребенью мнимого тело оленя!

Да не оставишь ты трупа собакам на поруганье!

И, когда ты укроешь мои останки в могиле,

Милость мне окажи такую: лук мой и стрелы

Положи на гробницу, сие приношение мертвым!

Только лишь лук и стрелы, ибо Лучница любит,

Лук напрягая, стрелою меткой своей забавляться!

Пусть же высечет в камне резчик искусный марала

Облик, образ мой мнимый, от выи и до копыта,

Только лицо человека оставив при изображенье,
530
Дабы все поняли сразу, кто прятался в ложном обличье!

Не высекай ты надгробной надписи, и да заплачет

Странник, мимо идущий, над ликом и смертью моею!"

Молвив речи такие, мнимый олень исчезает.

Словно на крыльях каких Аристей спешит к Автоное,

Потрясенный своим пророческим сновиденьем.

С ложа ее поднимает, трепещущую супругу,

Молвит о лике оленьем и теле милого сына,

Передает ей речи, поведанные разумным

Зверем. Сколь горьки рыданья! Тотчас жена Аристея
540
В путь пустилась повторный. Как тяжко идти ей сквозь чащи

Непроходимые леса, что вольно раскинулись всюду!

И по извивам тропок обрывистых пробираясь,

Поросль находит кровавую, также - лежащие вместе

Лук и колчан у изножья ствола одинокого рядом,

Также видит останки, разбросаны неподалеку...

Кости сына в великом горе мать собирает,

Нежной ладонию гладит хрупкий рога отросток,

Обнимает главу шерстистую сына-оленя...

С горестным воплем, рыдая, сына мать погребает,
550
И вырезает на камне, что Аристей ей поведал,

Об Актеоне узнавший из горестного сновиденья.

В то же скорбное время для Аристеева дома

Прекрасногрудой Агавой рожден был для Эхиона

Землеродного отпрыск, ставший врагом всем Бессмертным.

И в дни скорби назвали сына супруги Пенфеем.

После союза с Нефелой, первой своею супругой,

Афамант стал мужем Ино́, прекрасной юницы,

Та родила и Леарха злосчастного, и Меликерта.

Ей суждена была участь жилицы морской, ибо стала
560
Юная матерь кормилицей Бромия вместе с сыном -

Грудью одною вспитала Пале́мона и Диониса!

Был предназначен Семеле блистательнейший соложник,

Нового Диониса миру дать он замыслил,

Древнего Диониса, явле́нного в облике бычьем...

Ибо высокогремящий Зевес сожалел о Загрее!

Со злосчастной судьбой родила его Персефонейя

Зевсу с обличьем змеиным, мужем имея владыку

Черноплащного... Зевс же тогда был плотью извилист,

Змея облик прияв, свивавшего кольцами тело,
570
В сладостной страсти в покои тайные вполз к Персефоне

Для любви. Ведь все боги, что вечно живут на Олимпе,

Были тогда лишь одною очарованы девой,

Состязаясь друг с другом в поднесенье подарков

К свадьбе. Тогда-то Гермес, с Пейто́ еще не деливший

Ложа, невесте поднес свой жезл как подарок на свадьбу.

Сладкозвучную лиру дал Феб как свадебный выкуп.

Бог же Арей, добавив копье и панцырь впридачу,

Щит даровал новобрачным. Хромец лемносский, от горна

Оторвавшись, подарок только что сделанный вносит:
580
Ожерелье с каменьем (блистают там самоцветы!).

Там-то он и отрекся от прежней жены, Афродиты,

После того как на страсти к Арею поймал он супругу.

Всем явил он блаженным богам оскверненное ложе

С помощью Фаэтона, и паутиною медной

Афродиту нагую с нагим Ареем опутал.

Зевс же Отец сильнее всех прочих пленен Персефоной:

Лишь за девичьей красою следил ненасытным он взором,

Взгляд его направляли и сопровождали эроты

Прямо к самой Персефоне... В груди его бурное сердце
590
Билось, и не было силы с бессонною сладить заботой!

Вспыхнула страсть внезапно, светочем ярким, раздутым

С малой искры Пафийки, прекрасногрудой богиней

Проданы в рабство Зевесу взоры, слепые от страсти.

Тут-то юная дева взяла блестящую бронзу

Зеркала, чье отраженье судит смотрящего, облик

Вверила вестнику, правду безмолвно рекущему, дабы

Мнимый образ во мраке зеркала явно увидеть -

И своему отраженью смеялась. Так Персефона

Облик свой отраженный пред зеркалом созерцала,
600
Призрачное подобье призрачной Персефонейи!

Вскоре, пред наступленьем жажду несущего зноя,

От появленья Хор, творящих жар полуденный,

Дева бежит, оставив ткацкий станок и основу;

Пот вытирая, обильно лицо ее увлажнивший,

Все повязки грудные развязывает стыдливо.

После она, погрузившись в бодрящие воды бассейна,

Предается на волю струй водоема прохладных,

Волны несут ее прочь от дев, сужденных Палладе!

Но не ушла от Дия всевидящих глаз. И нагое
610
В волнах зыбучих узрел он тело Персефонейи...

Не был охвачен он страстью такою и к Кипрогенейе -

А ведь тогда, желаньем томимый, семя на землю

Извергал он невольно, горячую пену эротов,

Древле от коей на Кипре, обильном стадами и плодном,

Двуприродное племя кентавров рогатых явилось...

И владыка вселенной и мира, возница верховный,

Выю склонил перед страстью, могучий! И ни перуны,

Ни громовые раскаты не в помощь пред Афродитой!

Дом он оставил Геры, отверг он ложе Дионы,
620
Бросил Део́, Фемиды бежал, Лето́ не заметил,

Только одной лишь страсти желал он Персефонейи!


Песнь VI

В песне шестой ты увидишь: в честь бога Загрея
Дождливый Зевс поглощает землю своим ливненосным потопом.

Но не только Отец вожделел к Персефоне, другие

Боги на горнем Олимпе, сраженные той же стрелою,

Дщери прекрасной богини Део́ руки домогались.

Побледнело богини сиянье румяное лика,

Ибо мукой терзалась Део, пребывала в смятенье:

И с чела венец из колосьев срывает богиня,

Волосы распускает (пусть струятся за спину!),

Затосковала по дочке. Скорбящей горько богини
10 [9]
Сами собою струятся слезы по белым ланитам,

Стольких многих влюбленных зажег от единственной стрелки

Вверг их в раздор любовный жаждущих брака с одною

Девою общий им Эрос, совсем безумных от страсти!

Всех она трепетала, но боле всеплодная матерь

Трепетала Гефеста - вдруг станет хромец этот зятем!

Вот в жилище Астрея-провидца благою стопою

Устремилась богиня с распущенными волосами.

Ветер непостоянный, следом летя, забавлялся.

Предупреждает старца, завидев ее, Эосфо́рос.

Он же, выслушав гостью, поднялся: рассыпавши темный
20
Прах по ровности гладкой стола, фигуры рисует

Циркулем острозубым медным, окружность выводит,

После изображает квадрат на песке бледно-сером

И добавляет еще равнобедренный треугольник.

Тут он оставил занятье, чтоб встретить на самом пороге

Гостью Деметру. Богиню ведет за собой по палатам

Веспер, удобное кресло Део предлагает радушно

Рядом с троном отцовым. С равным сердечным вниманьем

Приготовив в кратере не́ктар, дающий забвенье

Мук, богине Деметре в кубках его предлагают
30
Ветры, сыны Астрея. Но пить Део отказалась,

По Персефоне печалью пьяна... Ведь если родитель

Отпрыска лишь одного имеет, он вечно трепещет!

Но, наконец, склоняет Део, не желавшую пищи,

Сладкоречивый Астрей, имеющий дар убежденья.

И учреждает старец пир великий, заботы

Горько скорбящей Деметры за яствами пира развеять.

Вот все четыре ветра, отчие верные слуги,

Пояс пораспустив, на бедрах одежды скрепляют,

Чаши несет с собою к кратеру, где пенится нектар,
40
Кравчий Эвр, а сосуд для рук омовенья подносит

Нот, а Борей амвроси́ю располагает пред гостьей,

Яство богов, и Зе́фир, нежновеющий ветер,

Перебирая тростинки гибкие, песню играет!

И венки Эосфорос свивает и ветви растений

Яркозеленые блещут на листьях прохладной росою!

Светоч ночной подъявши над головою высоко,

Веспер пляс затевает, в лад стопой ударяя,

Плавно ступая по кругу - ведь он водитель эротов,

Свадебных хороводов и шествий он устроитель.
50
Но когда после пира пляскою услаждала

Дух богиня, то жало муки не усмирила.

Хочет спросить оракул и левою дланью колена

Старца, что состраданья полон, коснулась... Десницей

Тянется к подбородку с густокосматой брадою.

О женихах своей дочки рассказывает богиня,

Слов утешенья алкая пророческих... Ибо оракул

В горьких наших заботах нам бывает поддержкой!

Не отказал ей старец Астрей в мольбах: и рожденья

День рассчитал он дочки и точно сроки зачатья,
60
Неумолимое время и миг часов неустанный

Появления в мир и, пальцы искусно раскинув,

Вычислил круговращенья и время возврата созвездий,

Вычислил, пясти содвинув двойным движеньем ладоней.

После Астерион-служка подносит по первому зову

Старцу округлую сферу, образ вселенной с рисунком

Всех созвездий небесных, пред ним на ларь ее ставит.

После и приступает старец к гаданью: вращает

Шар по оси́ и зорко на знаков бег зодиака

Смотрит, звезд уясняя движенье и положенье.
70
После двигает полюс, и многих созвездий орбиты

В беге своем неустанном соприкасаются точно

С положеньем планет, проходя на подобии неба

Среднюю ось. И находит старец, окинувши взглядом

Сферу, сие положенье: орбита Селены растущей

Пересекает кривую земной орбиты, и Солнце,

Находясь перед ликом Мены-меридиана,

К самой нижней точке своей устремляется; конус

Темный идет, от земли восходящий, Селену-богиню

Закрывает, что место Солнца сейчас занимает.
80
Выяснив, как же к браку желанному звезды стремятся,

Старец Арея находит и над западным домом

Бога вора он видит невесты, ведомый звездою

Кипрогенейи... "Участок Родимых" под Колосом видит

Девы небесный... Звезда, дающая жизнь, воссияла

Там... Светило Кронида-Отца, подателя ливней!

Все это выяснил старец, созвездий бег рассчитавши.

После сферу с вращеньем вечных светил, эту сферу

С пестрой поверхностью звездной он в сундук запирает.

Гостье, в ответ на расспросы, тройной выкликает оракул:
90
"Чадолюбивая матерь Деметра! Конусом мрака

Только затмятся Селены лучи, от сего и померкшей,

Защити Персефону от полюбовника-вора,

Умыкнувшего втайне неприкосновенную дочерь,

Ежели пряжа Мойр дозволит... Ибо внезапно

Перед свадьбой законной ты соблазнителя узришь

Злоковарного в облике зверя, ибо Арея

В точке заката с Пафийкой, изменника, я замечаю;

Вижу созвездие Змея, что там, над ними, восходит!

Но тебе я блаженство реку. Прекрасноплодной
100
Во вселенной пребудешь, ты изнуренную землю

Колосом осчастливишь, ибо в "Участке Родимых"

Дочери Звездная Дева стоит со снопом колосистым".

После пророчества голос Астрея в устах замирает.

Слышит Деметра, что серп сжимает в ладонях, о жатве

Будущей и о муже, столь грубо похитившем дочерь,

Вопреки всем обрядам, по собственному хотенью,

И улыбается, плача. Тотчас же горней дорогой

К дому, спеша, направляет стопы печально и мрачно

В стойлах стояли драконы с ярмом на выях удобным,
110
Облегающим крепко и плотно звериные пасти,

Их она запрягает, аспидов, ига не знавших!

И укрощая их пасти упряжью кривозубой,

Грозной повозкой своею Део светлокудрая правит,

Дочерь под покрывалом из тучи туманов упрятав.

Прямо пред колесницей Борей застонал многошумный.

Но богиня взмахнула хлестким бичом, ускоряя

Бег повозки, влекомой как будто бы скакунами,

Развернувшими крылья драконами мчащими в небе

Прямо к объятьям Либа у струй круговых Океана.
120
Слыша воинственный отклик воителей пестрошлемных

С Дикты отрогов, богиня критский брег миновала,

Где бойцы ударяли о щит гудящим железом.

После она, заметив каменный дом в отрогах,

К скалам летит пелоридским, к трехмысным брегам Сикели́и,

К адриатическим мелям, где зыби морские к закату

Вечно влекомые, гнутся как будто серпом кривозубым,

От Борея направив к Либу дыбливые воды.

Там же, где буйные воды пристанищем стали Кианы

У родника, что влагу в жертву морю приносит,
130
Увидала богиня укрывище, словно крепость,

С крепкою кровлей гранитной, прятавшей это место,

С каменными вратами, содеянными природой,

И со столбами из камня, там жили соседние нимфы.

Тут богиня, пробравшись во мрак палат непроглядный,

Прячет дочь средь громадин в этой пещере скалистой.

Там, разрешивши драконов своих от повозки крылатой,

Одного оставляет справа от мыса у входа,

Слева другого, напротив каменного затвора,

Чтоб стерегли Персефону, ведь дочерь не должно и видеть!
140
Каллигенейю приводит, чадолюбивую няньку

С пряжей и всем, что потребно для рукоделья Паллады

Женскому роду в тяжкой и кропотливой работе;

Нимфам доверив хранить живущим в скалах потайных

Гнутую колесницу, Део в небеса удалилась.

Взявши изогнутозубый гребень железный изострый,

Стала вычесывать пряжу дева Персефонейя,

После взялась и за прялку: от движенья ладоней

Колесо завращалось, свершая круги равномерно -

А веретенцо мотает кольца прядущихся нитей!
150
Равномерно стопами вращению помогая

Колеса́, выпрядает основу, ткани начало,

После кладет ее рядом. Затем к тканью приступает

Дева, челнок прогоняя по нитям, в работе склоняясь,

Первой ткачихе, Афине, хвалебную песнь запевает.

Юная Персефонейя! Нет от страсти спасенья!

Ибо девичество будет отъято в змеином объятье.

Зевс, волнуясь змеиным телом, в облике гада,

Страстной любовью пылая, кольцом извиваясь в желанье,

Доберется до самых темных покоев девичьих,
160
Помавая брадатой пастью драконам у входа.

Обликом схож со змеем, сомкнет им дремотою очи,

Полный томленьем страстным, лижет он нежное тело

Девы, от жарких змеиных объятий небесного змея

Плодное семя раздуло чрево Персефонейи:

Так Загрей и родился, отпрыск рогатый, он Зевсов

Трон занимал единый на небе и трогал ручонкой

Детской зарницу Зевеса, в ладонях слабых младенца

Неразумного эти зарницы казались игрушкой!

Только недолгое время Дия трон занимал он -
170
Белым медом измазав лик злоковарный, Титаны,

Подстрекаемы гневом Геры тяжкоразящим,

Тартарийским ножом младенца в куски истерзали:

В зеркало детка смотрела, любуясь своим отраженьем!

Так, разделенный на части железом изострым Титанов,

Кончил жизнь Дионис, дав новое жизни начало:

Стал он тогда превращаться, часто меняя свой облик!

То он Кронид хитроумный, юный, с грозным эгидом,

То он немощный старец Крон, изливающий ливень,

То он с ликом младенца является, то он предстанет
180
Юношей исступленным с первым пушком на ланитах,

Темным, что вдруг подчеркнет округлость нежную лика.

То вдруг львом обернется, в ярости грозным и страшным,

Львом, что с рыком могучим огромную пасть отверзает,

Гривою осененный густою, тянет он выю

Вдоль хребтовины косматой, хлещет хвостом непрестанно,

Шкуру мелькающим быстро будто бичом раздирая.

То вдруг прикинется, львиную бросив тут же личину,

С ржанием неуемным, высокогривым и диким

Жеребцом, что стремится жалящие удила
190
Перегрызть, их кромсая, белою пеной исходит.

То из уст испуская свистящее громко шипенье,

Извивается в кольцах змеем чешуйчаторогим,

Из глубокого зева мечет язык копьевидный

И бросается он на испуганного Титана,

Шею его окружая воротником ядовитым.

То вдруг, покинув тело ползущего кольцами гада,

Тигром становится с пестрою шкурой... То примет он бычий

Облик, и ревом исходит, зубы ощеря свирепо,

И пронзает Титанов рогами, бросаясь внезапно.
200
Так он за жизнь свою бился, пока из ревнивой глотки

Мачехи-Геры гневом тяжкоразящей не вырвал

Вопля, сотрясшего неба. Сама повелительность гласа

Грохотом поднебесным ударила в створы Олимпа,

На колени повергнув могучего зверя - убийцы

Тут же в куски истерзали ножом быколикого бога.

Зевс же Отец, как яденье свершилося Диониса,

Понял, что в зеркале хитром темный призрак причина

Смерти и матерь Титанов предал мстящим зарницам,

Бросил убийц Загрея рогатого за затворы
210
Тартарийские, бурным пламенем вспыхнули чащи,

Тяжкоогромной Геи огнем исходящие пряди.

Предал огню он восточный край. От огнистого дрота

Бактрианские пашни вспылали, вместе с ручьями

Ближней Ассирии воды Каспия загорелись,

Горные цепи индов. Эритрейские зыби

Занялися огнем. Горит и Нерей аравийский...

Запада не миновали чадолюбивого Зевса

Распаленного громы, под пяткой Зе́фира-ветра

Зыби закатные блещут сияньем зноя огнистым,

Как и арктийские горы. Равно горит, закипая,
220 [221]
Лед на северных водах, в странах ветра Борея

И под шатром Козерога, где веет Нот ливненосный,

Южные долы пылают от огненных сполохов жарких.

Слезы потоков струятся и рек из глаз Океана -

Молит о милости старец, лиющий влагу морскую.

Гнев свой Зевс умеряет. Узрев, как страдает от молний

Тяжкоогромная Гея, сжалился. Хочет водою

Почву смягчить, исцелить огнем нанесенные раны.

Вот сначала всю землю залили воды Зевеса,
230
Тучи все небо закрыли плотным покровом, и с неба

Возгремела ужасно Дия труба громовая.

Все светила, дотоле в домах бывшие, сразу

Бег свой остановили. На колеснице с четверкой

Гелий пылает ко́ней, сквозь Льва созвездье к палатам

Собственным поспешая, а Скорпион восьминогий

Вместе с ее повозкой трехликую принял Селену.

Овна минуя, что влажной стопою проходит экватор,

Бег свой правит Киприда к дому весеннему быстрый,

Появляясь в созвездье Тельца безумного вскоре.
240
И близ Гелия сразу Арей оказался, в пределах

Скорпиона, пред дышлом Медведицы самой смиряя

Огнь Тельца, косится Арей на лик Афродиты.

И, по двенадцати знакам скиталец, год завершая,

С наступлением ночи Зевс появляется в Рыбах,

Справа оставив с косой орбитой трехликую Мену.

Крон же проходит дождливый хребет Козерога в то время,

Влагой руна пресветлой обрызганный, а над крылатой

Девой сверкающей всходит Гермес, ибо Дика-богиня -

Зодиакальный дом судии. Семивратного неба
250
Все затворы открыты, когда извергается ливнем

Влажный Зевс и на лоне земли и бьют, и вскипают

Водные токи, бушуя, и водопады грохочут.

И разбросаны всюду, отпрыски Океана,

Прибывают озера, и бьет водометами влага

Вверх, от вод подземных струй Океана питаясь.

Скалы крошатся от влаги, и водопады рокочут

С горных отрогов суровых, ущелья плещут ручьями,

Море до гор достало, взметнулось над чащами леса,

Ореадами стали вдруг нереиды, и Эхо,
260
Дева злосчастная, влагу бия неумелою пястью,

За повязки девичьи боится (вот новые страхи)

Как бы, спасаясь от Пана, не пасть Посейдону в объятья!

Львы пучинно-морские, средь валунов оказавшись,

Заплескались в пещерах влажно-пенною плотью

Среди львов сухопутных. В логове каменистом

Вепрь столкнулся с морскою свиньей, дельфином, случайно.

И в приливе потопа, что залил и горы, и долы

Дикие звери смешались с рыбами. И осьминоги,

Над скалой проплывая, за зайцем запрыгали резво.
270
В пене морской тритоны в изножье гротов заросших,

На крестце приподнявшись, бия хвостом раздвоённым,

Прячутся в логовах Пана, после того как пропели,

Гордо подняты к небу и ветерками омыты,

Раковины цветные. Вот у скалы одинокой

Пан, так любящий горы, старца Нерея встречает -

Отказался Нерей от влажной сиринги плывущей,

Но среди скал остается, сменяя море на сушу,

Влажный грот занимает, служивший прибежищем Эхо.

Много людей погибель влажную в водах снискали
280
Моря, и громоздяся один на другой по пучине,

Трупы поплыли людей по воле волн пеннозыбких.

И под прибоем, разверзшим воды у гор каменистых,

Прибежавшие влаги испить от истоков нагорных

Лев и вепрь погибают. В водовороте едином

Реки, озера, потоки Зевса и воды морские

Бьются друг с другом, и все четыре ветра, смешавшись,

Хлещут яростным вихрем всеобщего зыби потопа.

Материки завидев под зыбью, вызванной мощным

Только одним мановеньем ливненосного Дия,
290
Энносигей пучинный метнул оружье в глубины,

Гневаясь, что не может земли трезубцем достигнуть.

Дев нереид порядки как посуху по морю ходят,

И на смарагдовой вые влажный скиталец брадатый,

Мчит Фетиду Тритон. На чешуйчатой хребтовине

Рыбы восседает нереида Агава,

И округлую спинку являя в пенных потоках,

Дочь Океана Дориду несет дельфин к новоселью.

Кит, взметаясь из бездны морской на поверхность, играет,

Хочет в пещеру - а там устроила логово львица!
300
Вот у скалистых утесов, водой омываемых бурной,

Вымокший Пан, Галатею плывущую видя, воскликнул:

"Ах, Галатея, куда же плывешь? Здесь горы, не море!

Уж не желаешь ли слушать нежные песни Киклопа?

Ради Пафийки молю и ради прошу Полифема,

Ты, познавшая горе страсти, если видала,

Плавая средь валунов, мою Эхо - скажи мне!

В водах ли зыбких ныряет? Или на спинке дельфина

Пеннорожденной богини служки, она восседает

Как Фетида нагая и плещется, милая Эхо?

Страшно мне, как бы не сбросил пенный прибой ее в зыби,
310 [311]
Страшно мне, как бы теченьем ее не снесло во глубины:

Бедная, носишься в море средь гребней горообразных,

Словно из горной Эхо стала ты Эхо морскою!

Увальня Полифема забудь! Когда пожелаешь,

Сам тебя и спасу я, на плечи себе взгромоздивши,

Ибо бурные зыби не страшны мне, могу я

Прыгнуть прямо на небо звездное, козлоногий!"

Так отвечала ему Галатея с жалобным стоном:

"Верный мой Пан, Галатею спаси, не умею я плавать!
320
Деву не спрашивай тщетно, как же я тут оказалась!

Плаванье чуждое мне шлет вышний Зевс ливненосный...

Сладкая песнь Киклопа? Не до нее мне, мой милый,

Я не ищу Сикели́и уж брега, так я боюся

Этого наводненья, меня Полифем не заботит!"

Молвила так, проплывая мимо убежища Пана.

Но прибывает влага, и вот уж водовороты

Скрыли грады и веси, лишь зыби повсюду. Ни Оссы,

Ни Пелиона не видно, единого голого пика

Горного, над трехглавой горою плещутся зыби
330
Тирренийские, море хлещет ливень нещадно.

Сикелийская влага бьется в пене о скалы

Адриатийского брега, и на дороге воздушной

Фаэтона сиянье дымка влажная застит.

И над сферой седьмою, нависшею над землею,

Водовороты прибоя лунный свет затмевают:

Влажных быков отпустивши, остановилась Селена.

И до самых созвездий достали волны потопа,

Сделала Млечный Путь белее пена прибоя.

Вот плодоносным потоком из семиустья лиющий
340
Влагу Нил-скиталец встречает Алфея-страдальца:

Жаждет первый излиться со всей любовью на почву

Плодородную, жаждет обнять любимую пылко;

Хочет другой, отклонившись с привычной прежде дороги,

Скорби любовной предаться; влюбленного встретив Пирама

По пути, он молвит мольбою полные речи:

"Нил мой, скажи, что делать, когда Аретуса исчезнет?

Ах, Пирам, ты куда? Кому юную Тисбу оставил?

Сколь же ты счастлив, Евфрат! Ты не ведаешь жала эротов!

Я же страшусь и ревную, как бы Кронид, превратившись
350
В бурные токи воды, не возлег с моей Аретусой!

Как бы разливом зыбей не поял, боюсь, твою Тисбу!

Ах, Пирам, утешитель Алфея, ведь не от Дия

Нам обоим опасность, от жала Афрогенейи!

Жжет меня пламень страсти. Идем же со мной! Аретусу,

Сиракузянку, стану искать, а ты свою Тисбу!

Скажешь мне, знаю, земля содрогается, небо враждебно,

Вздыбились глади морские, а по небесным окружьям,

Где никто и не плавал, в пене потоки несутся.

Я не страшуся ливней. Вот великое чудо!
360
Ливень Диев всецело землю и Понт запылавший

Вместе с огнем потоков залил - и только Алфея

Пламень, возженный Пафийкой, не смог угасить совершенно!

Все же, хоть водовороты и мучат, скорбеть заставляет

Пламя - есть и лекарство благое, чтоб исцелиться:

Нежный Адонис-скиталец, мучимый Афродитой!"

Но не кончил он речи, уста удивленье сковало:

Ибо Девкалион, рассекая паводок бурный,

Мореход несравненный, словно с небес показался!

Сам по себе, без кормила, и гавани вовсе не видя,
370
Мчался вперед ковчежец по взвихренным водоворотам.

Лад вселенной разлажен, стал хаосом, племя людское

Всепитающий старец Айон растворил в наводненье!

Но по божественной воле Зевеса фиалковокудрый

Бог в сердцевину гор фессалийских мощно уметил

И от трезубца разверзлась твердь, и в открытую бездну

Между хребтов скалистых вал смертоносный низвергся.

Вот, раздвигая гребни плещущих вод ливненосных,

Вновь земля показалась и средь стекающих в недра

Водных токов вершины нагие гор появились.
380
Влажный лик осушая земли сиянием жарким;

Солнце взошло и по мере испарения влаги

Под иссушающим жаром лучей опять показался

Ил, оживленные снова высоким искусством, строенья

Каменных городов поднялись на почве скалистой.

Вот и жилища слагают люди. В селениях новых

Новое племя людское по улицам засуетилось.

Вновь улыбнулась природа, и так же быстро, как ветры,

Птицы пернатые в небо, как некогда, устремились.


Песнь VII

В песне седьмой поется о кроткой мольбе Лиона,
Тайном ложе Семелы и пламени диевой страсти.

Вот, дабы плод появился неиссякаемой жизни,

В борозду женскую семя мужское, что все зачинает,

Эрос, любви прародитель, бросает за пахотой в землю.

Во всекормящей природе в рост пустилися корни:

Огнь смешался с землею, с воздухом влага сплелася,

В четверояком слиянье род людской нарождался.

Только вот смертное племя преследуют, видно, несчастья,

Горе и всякие беды, и нет скончанья заботам.

Для всемогущего Дня счастья не знавшее племя
10
Злополучное родич природы, Айон, выставляет.

Шва родового Отец на бедре, Дионисом чреватом,

Не распустил в то время, чтоб сын на свет появился,

Утешитель злосчастий людских; аромат возлияний

Винных в токах воздушных небес еще не струился

С жертвенников, и Хоры, Ликабанта быстрые дщери,

Из травы для бессмертных венки сплетали без песен.

Надобно было вина... Какое же будет веселье

В пляске и песне без Вакха? Только вино и чарует

Очи, когда в исступленной пляске, в круженье с прыжками
20
Вдруг зайдется плясун, ударяя пятками оземь;

Вместо речи звучащей - пясти, персты или перси!

К Дня стопам припав, разметав серебристые кудри,

Ключник племен человеков, Айон изменчиволикий,

Пряди космато-густые брады распустивши привольно,

Зевсу взмолился умильно: главу преклоняет он долу,

Гнет с мучением тяжким спину, вытянув выю.

Падает на колена, долгие пясти подъемлет,

Старец, пастырь извечной жизни, так просит Зевеса:

"Зевс владыка, на муки взгляни омраченного мира!
30
Видишь, Отец, Энио разорила круг обитанья,

Преждевременно срезав колос младости быстрой,

Нет, и потоп не схлынул, сгубив за собой все живое,

С неба поток ливненосный льется влагой обильной,

Водовороты бушуют, Мене самой угрожая!

С жизнью прощаюсь я смертных, править боле не буду

Доли кормилом небесным, боле не буду вселенной

Мольбы внимать и пени, пускай другой из Блаженных,

Божество помогучей, жизнью извечною правит,

Бремя годов бегущих пусть снимут - меня не заботит,
40
Истомленного мукой, род смертных многострадальный!

Разве мне старости мало, сменяющей медленно младость,

Силы сосущей из мужа, выю сгибающей долу -

Вот он идет согбенный (ноги его уж не держат),

Опираясь на посох, опору обычную старца!

Разве судьбы не довольно, нередко бросающей в Лету

Жениха после пляски свадебной вместе с юницей

Узам не должно ли брачным вовек пребывать нерушимым?

Знаю, сколь мил и любезен брак честной, где лепечет

Бога Пана сиринга с авлосом богини Афины!
50
Что же тогда в том проку, если у брачных чертогов

Семиструнной форминги песнь полнозвучная плещет?

Нет, не преграда пектида заботам. Даже сам Эрос

Хоровод остановит и светоч свадебный бросит,

Коли увидит: и брачный пир уже нежеланен!

Пусть возрастет, коль молвишь, корень, дающий забвенье

Горестям смертных злосчастных... Да хоть бы Пандора вовеки

Пифоса не открывала небесного, племени смертных

Сладкое зло обольщения! Сам Прометей, всезаступник

Рода людского в несчастьях, повинен в причине сих бедствий.
60
Лучше 6 вместо истока бед, огня, он похитил

С неба сладостный нектар, что радует сердце Блаженных,

В дар принеся человекам, чтоб горести жизни рассеять

Это питье, чтоб заботы избыть, одолевшие землю!

Что же, презри волненья жизни тревожной, предайся

Празднествам и пированьям мрачным... Да мыслимо разве

Призрачным обольститься дымом без возлияний?"

Так изрекал сей старец. В безмолвии долгом раздумий

Зевс премудрый разум свой изощрял в размышленьях,

Мыслей узду отрешивши. И по веленью благому
70
Мысли рядами теснились в его голове многоумной.

Вот, наконец, измолвил Кронид и слово Айону,

Речь провозвестная взмыла над сердцем пророческим мира:

"Отче, пастырь годов неисчетных бегущих в тебе же,

О, не гневися! Ведь смертных род, столь рано погибший,

Не прекратится, взрастет он, подобно лику Селены!

Нектар оставь Блаженным, оплотом утешным для смертных

Сладкое станет вино, подобное самотечной

Нектара влаге струящей. В горести мир пребывает

Этот, пока не рожу я единородного сына.
80
Сам по себе я родитель, его в бедре доношу я,

Боль претерплю родовую, спасая родов причину.

Ныне по знаку Део, богини полей и угодий,

Вскроются тучные почвы от жениха их, железа,

Класов отец породит дитя сухое от пашни,

Сын мой блистательнодарный тогда и высадит в землю

Благоуханный и влажный плод целящего лета;

Вакх, утолитель печалей, гроздь, гонящую скорби,

Явит, соперник Деметры. Хвалу вознесешь мне, увидя

Как лоза заалеет, росою гроздной налившись,
90
Вестницею веселья, как мнут селяне в давильне

Тяжкой стопою грозди в пору позднего лета,

Как Бассариды толпою, пястями потрясая,

С криком несутся по долам, волны волос распустивши,

Как помутившись духом, вакханствующее застолье

Вопль испускает блаженный (за чашей следует чаша),

Превознося Диониса, заступника рода людского!

Он же, победный в сраженьях, свершит свой путь средь созвездий

После с Гигантами битвы, после победы над Индом,

Подле Зевеса взблистает зарницей, взнесенный на небо,
100
Бог лозы виноградной, в венке плющевом темно-алом,

И со змеею вкруг кудрей обвившейся кольцами тела,

В этой змеиной повязке, знаке божественной мощи,

Ровня богам блаженным, он назван будет средь смертных

"Дионис виноградный" (словно "Гермес златожезлый") ,

Словно "Медный Арей" и словно "Феб стреловержец"!"

Молвил Отец, и Мойры с ним согласились. На это,

Вестницы дней грядущих, кивнули быстрые Хоры.

Тут они оба расстались, один направился в домы

Гармонии, другой же к дворцу пестроцветному Геры.
110
Эрос, мудрец неученый, пастырь старца Айона,

В темные двери стучит праначального Хаоса громко,

После колчан вынимает дивный, кованный богом,

В нем лишь одном храниться могли те стрелы, что в Зевсе

Страсть пробуждали к женам земным, огненосные стрелы,

Счетом двенадцать... Вот Эрос пишет слово златое

Каждой - свое на спинке колчана, что полон желаний:

"Первая Зевса сведет на ложе Ио волоокой,

Тура-похитчика женит вторая на деве Европе,

Третья к свадьбе с Плуто принудит владыку Олимпа,
120
Ко златому супругу четвертая кликнет Данаю,

Пятая огненный брак готовит юнице Семеле,

Неба царю, орлу, шестая подарит Эгину,

Антиопу седьмая Сатира ликом обманет,

Приведет восьмая к лебедю Леду нагую,

А девятой удар обольстит перребийскую Дию,

Дрот же десятый ночь Алкмены чарой утроит,

А одиннадцатой прельстится Лаодами́я,

Олимпиаду отдаться последняя трижды принудит!"

Все осмотрел бог Эрос, каждую стрелку проверил,
130
Но отложил другие с огнепышущим жалом,

Пятую выбрав: на пламень тетивы налагает,

Плющ обвивает вкруг жала пернатого огненной стрелки,

(Чтоб увенчал потом божество виноградное), после

Острие он в кратеры с нектаром окунает,

Дабы как нектар сладок был Вакх осенней порою!

Вот направился Эрос к Диеву дому проворно...

Дева ж Семела проснулась с зарею розоволикой,

И над упряжкою мулов бичом из сребра заблистала,

Их погоняя и в прахе улиц прямой оставляя
140
След от круглых колес своей благозданной повозки.

Гипноса крылья, забвенье дающие, с глаз ее спали,

Дух же девы блуждал в пророческом сновиденье:

Куст с зеленою ветвью примстился ей в вертограде

Некоем, с гроздию тяжкой на пышнолистных побегах,

Гроздь, налитая соком, на ветвях тех поспевала,

Плодоносной росою Крониона бога омыта.

Вдруг с поднебесья упавший огонь охватил это древо,

Наземь повергнув, но грозди новой нисколько не тронул.

Некая птица, раскинув крыла, сию гроздь похищает
150
Недозревшую с ветви, с места рожденья, Крониду

Зевсу тут же подносит - Отец к груди благодатной

Плод прижал, а после зашил в бедро, и явился

Юноша вместо грозди, быку рогами подобный,

Он из бедра Зевеса в полной силе родился!

Древом была Семела... В страхе дрожащая дева

С ложа вскочила, и в ужас повергнув отца, рассказала

Сон о ветви зеленой, об огненосном дыханье.

От Семелы услышав о древе, от пламени павшем,

Кадм-владыка трепещет. Зовет он дивного сына
160
Харикло, на рассвете говорит с ним о сне огненосном.

Выслушав божий оракул из уст Тиресия, тут же

Дочерь он посылает во храм родимый Афины,

Дабы принесть Громовержцу, метателю огненных молний,

В жертву быка, подобье рогатое бога Лиэя,

Также козла, что враждебен лозе, подъедая побеги.

Вот причина поездки: алтарь возжечь, дабы жертву

Зевсу свершить Громовержцу. При поднесении жертвы

Брызгала кровь святая, лоно Семелы кропила.

Юную деву кровавый ток омывал, и все кудри
170
Увлажнилися кровью, намокли хитон и повязки.

После, поросли мимо густых тростников, направляет

Путь к родимым водам близлежащим Асопа

Дева в грязной одежде, дабы в реке быстроструйной

Смыть все бурые пятна с забрызганных кровью покровов.

Новый испуг ожидает ее. С высокого брега

Предается она реки охранительным струям

Быстрым и страх оставляет, внушенный ей сновиденьем.

Нет, не без божией воли она окунается в воды

Резвые, речки этой, вели ее вещие Хоры.
180
И завидев Семелу, омытую влагой Асопа,

Мимо летящая дева Эринния громко смеялась,

Мысля Крониона подле, мысля их общую участь:

Ибо низвергнут обоих громы палящие Зевса.

Дева в то время купалась, служанки ей помогали

Плыть, рассекая руками быструю влагу потока.

Ловко (ей было привычно) главу Семела держала

Высоко над волнами, до самых волос погрузивши

Тело в струистый поток, а грудью волну разрезая,

Сзади стопами взбивала обеими воду речную.
190
Не ускользнула от взоров всевидящего Зевеса

Дева. С высот поднебесных ее он взглядом уметил.

Эрос, податель жизни, свою тетиву напрягая,

Встал перед ликом Отца, взирающего на Семелу,

Несравненный стрелок. Под стрелкой, плющами увитой,

Тетива засияла - вот лук до предела натянут -

Дрот искусный слетает со звоном, рождающим отзвук.

Зевс всемогущий мишенью являлся. Эрос же, крошка,

В шею владыку уметил. Мерцающею звездою

Стрелка эротов вонзилась в тело с трепетом брачным,
200
К сердцу Дия приникла, ведая умысел тайный,

Бурно прошла до бедра до самого, провозвещая

Будущее рожденье бога. Тут-то Кронион,

Не отводя своих взоров, что сердце отдали страсти,

Загорелся любовью, язвимый волшебным желаньем.

Только узрев Семелу, себя вопросил: не Европа ль

Явлена пред очами снова? Мукой сердечной

Мучается, не забыл финикиянки. Так же прекрасна

И Семела, в ней то же сиянье, как в сроднице, блещет

Красоты несравненной, даруемой лишь от рожденья.
210
Зевс-Отец пустился на хитрость: в орла обратившись,

Страстью к Семеле томимый, летит, помавая крылами,

Высоко над Асопом, потоком многодочерним,

И, уж предвидя с Эгиной крылатую свадьбу, он блещет

Взором, орлиной повадке в воздухе подражая.

Он с поднебесья спустился, приблизился к брегу речному,

Взглядом окинул нагую прекраснокудрявую деву.

Нет, оставаться не надо вдали, наслаждайся видом

Девы с белою кожей столь близкой, чтобы возжечься

Страстью, приблизиться надо, чтоб взором острым измерить
220
Созерцателя целой вселенной и миропорядка.

Он не довольно ее разглядел, непорочную деву!

Розовой кожей сияла она сквозь темную влагу,

Струи речные предстали лугом прелестным, где блещут

Красотою Хариты. Одна нагая наяда

Выглянув из потока, кличет вдруг в восхищенье:

"После Ки́приды древней серпом отца оскопивший

Новый Кронос какой же ныне пену взбивая,

Снова ведет к рожденью влагу обретшую облик,

Он ли помог явленью младшей морской Афродиты?

Можно ль речному потоку с плодным морем сравняться,
230 [231]
Можно ль ему те зыби поднять самородные, где бы

Родилася другая Киприда - точно как в море?

Ах, возможно ль, чтоб Муза какая покинула склоны

Геликона и в глуби отца моего опустилась?

Ради кого оставляет конный ключ пегасийский

Или воды Олмея... О нет, то в водах простерта

Среброногая дева, плывущая вниз по теченью!

Нет, наверно, желая взойти на латмийское ложе

Эндимиона, вечно не спящего козопаса,
240
В аонийских ручьях омовенье свершает Селена!

Если для своего любимца пастыря водах

Моется, что ей в Асопе, текущим в поток Океана?

Если она сияет красой белоснежного лика,

В чем отличье от Мены? Распряженные мулы

Вольно пасутся на травах, возок же среброколесный

Рядом стоит, у брега. С ремнями яремными ига,

Бычьей упряжки возница, богиня Селена не знает!

С неба явилась богиня? Ибо, мнится мне, вижу

Отблеск светло-зеленый глаз глубоко-спокойных.
250
Может, вражду презревши с Тиресием старцем былую,

Плещется, скинув доспех, ясноокая дева Афина?

Дева с розовым ликом красой божества обладает!

Если же лоно смертной сияющий плод породило -

Дева такая достойна Крониона страсти небесной!"

Так она говорила, в водах глубоких ныряя.

Зевс, обуянный стрелою огненной страсти любовной,

Жадно смотрел на руки белые девы плывущей.

Он поводил очами кругом, без конца озираясь,

То сияние лика белого подстерегая,
260
То волоокого взора отблеск впивая пресветлый,

Всматривался в струенье волос, поджидая, когда же

Белая шея из прядей юницы нагой засверкает.

Боле всего любовался он грудями - ибо, нагие,

Стрелами были эротов, направленными на Кронида!

Телом ее восторгался, не смея разглядывать только

Скромное девушки лоно (тут взгляд отводил он стыдливо).

Мысль всевышнего Дня покинула, плавая вместе

С юной Семелой в потоке. Как и многажды дотоле,

Пламенем жарким желанья зачарованный, страстью,
270
Сыну отец уступил: ведь Эрос-малютка стрелою

Малою воспламенил метателя громов и молний!

Не помогли ни ливни, ни огненные зарницы

Своему господину, и был повержен небесный

Пламень малою искрой не знающей битвы Пафийки!

Эрос нагой, без доспехов, пробил и щит волокожий,

Бился и пояс с эгидой... Перун же, рождающий отклик

Громко-рокочущий - раб колчана, где страсть зародилась.

Зевс от волшебной стрелки любовью к Семеле охвачен -

Оцепенел, ведь с восторгом соседствует пламень любовный!
280
В небо решился вернуться Зевс, высочайший владыка,

Замысел хитрый задумав, принял свой истинный облик.

Пылким желаньем томимый взойти на ложе Семелы,

Взгляд подъемлет на запад - придет ли сладостный Веспер...

Он бранит Фаэтонта, тянущего с наступленьем

Вечера и, удрученный любовью, так он вещает:

"Ночь, уйдет ли Эос завистливая с небосвода?

О, возжигай же светоч, горящей для страсти Зевеса,

Светоч, что предвещает ночного скитальца Лиэя!
290 [289]
О, Фаэтонт-ревнивец меня преследует, разве

Он к Семеле пылает, завидуя страсти любовной?

Гелий! Помилосердствуй, коль жала эротов изведал!

Что ж ты не погоняешь бичом коней нерадивых?

Знаю я средство другое ускорить ночи явленье,

Если б желал, и тебя, и Эригенейю я б спрятал

В тучах, ты б скрылся, и Ночь густая днем воцарилась,

Ночь, споспешница страсти нетерпеливого Зевса!

Звезды б под Солнцем сияли, с моим повелением вечный

Спутник эротов, Веспер, взошел бы, не закатился!

Ну же, влеки на закат Эосфороса, спутника Солнца,
300
Мне и себе свою милость яви, насладися с Клименой

Ты всю ночь напролет, а я проникну к Семеле!

О, запрягай же повозку, молю, светоносная Мена,

Испусти же сиянье, что бодрствует над древами,

Страсть моя предвещает рождение Диониса -

Поднимись над прекрасным и милым домом Семелы,

Вместе с звездою Киприды сияй, ибо так я желаю,

Ночь счастливую страсти сделай для Зевса длиннее!"

Слово такое измолвил Отец, томимый любовью.

Гелий, молению внемля, одним прыжком неизмерным
310
Землю пересекает, влажному мраку ночному

Уступая, и Эос заставив с собой закатиться!

Зевс же горний, тайно звездные домы оставив,

Поспешает к Семеле. В невидимые плесницы

Он обулся и прянул чрез путь подлунный мгновенно,

После у Фив оказался, влекомый словно пернатой

Мыслью и вот уж стремится по залам дворца поскорее

Пронестись, и пред ним замки словно сами спадают.

Вот заключает Семелу в нежные узы объятий,

И над ложем нависнув, мык быка испускает!
320
Тело в нем человечье, чело же с парою бычьих

Рожек - будто он облик рогатого Диониса!

Вдруг он во льва обратился с гривою густо-косматой,

Вдруг - в пантеру (здесь сына храброго было зачатье,

Сына, водителя львов, пантер укротителя диких);

Вдруг обратился змеею юный супруг и лозою

Виноградною пряди свил с плющевыми ветвями

Цвета пурпурных вин, повязав побегами темя,

Вакхово украшенье! - и змей этот сразу обвился

Вкруг белорозовой шеи девы доверчивой, сладким
330
Язычком изливая ласки, потом опустился

Он на упругие груди, сжав их кольцами плоти,

Брачною песнью звеня и мед изливая пчелиный

Сладостнотерпкий на грудь, а вовсе не яд смертоносный.

Долго Зевс наслаждался, и будто бы рядом с давильней

Вопль "Эвоэ!" испускал, столь милый зачатому сыну!

Бог, обезумев от страсти, устами сливался с устами

Милой Семелы и нектар в лоно Семелы безумной

Изливал, чтобы сыном, царем лозы, разрешилась;

Гроздь, грядущего вестницу Зевс воздымал над собою,
340
Дланию опираясь на жезл, пламенами чреватый.

То, потрясая тирсом, увитым плющом виноцветным,

В шкуру рядился оленью. В ласках любовных теряясь,

Потрясал он небридой на левом плече помещенной...

Вся земля улыбалась, пускала побеги растений,

А виноградные листья опутали ложе Семелы,

Стены покрылись цветами влажноросистого луга

В честь зачатия Вакха- Бромия, Зевс же над ложем

Без облаков громами внутри дворца потрясает,

Дабы вещать о грядущих тимпанах Вакха Ночного.
350
Зевс к Семеле со словом ласковым обратился,

Будущее предвещая соложнице, деве прекрасной:

"Знай же, Кронид - твой любовник! И с небожителем, с богом

Ты спозналась! Так выше гордой главою, юница!

Страсти больше чем страсть моя не найдешь среди смертных!

И с тобой не сравняться Данае! Затмила своею

Страстью ты и союз с быком Европы, отцовой

Кровной сестры, насладившись с Зевесом любовью, та дева

К Криту направилась - ты же на небо вознесешься, Семела!

Большего невозможно желать, чем звезды и небо!
360
Скажут однажды люди: почтил особо Кронион

Миноса под землею, а Диониса - под небом!

Смертный сын Автонои, отпрыск Ино - все погибли;

Первый затравлен псами, второй от родителя принял,

Детоубийцы, смерть, причиненную дротом пернатым.

Недолговечный отрок растерзан безумной Агавой -

Пусть же родится бессмертный, и станет Семела богиней!

Ты, о благая, на радость богам и людям младенца

Породишь, что забвенья подаст в злосчастье и горе!"


Песнь VIII

В песне восьмой поется о злобной ревности Геры,
Также о пламенном браке Семелы и Зевса-убийцы.

Слово промолвив такое, бог на Олимп возвратился,

Но и в высокостенном дворце вспоминает он деву,

К Фивам стремится желаньем боле, чем к небу, эфирный

Дом для Крониона девы-Семелы жилище, служанки

Кадма для Зевсовых мыслей - быстрые дочери, Хоры!

Вот от пламенной страсти брачной, исшедшей от неба,

Стала она тяжела - округлилось чрево Семелы,

В честь божества Диониса венколюбивого стало

Мило венков плетенье; из плюща плетеницы,
10
Словно вакханка, на плечи и голову возлагает

(Вот Бассариды накидка!); в честь жен, что вот-вот разродятся,

Жен капризных, стала Киссою величаться.

Но и носящая в чреве тяжкого божьего сына,

Только заслышав сирингу старого козопаса,

Песнь, средь скал и утесов будящую отзвук ответный,

Тут же, безумствуя, дева в хитоне простом убегала,

Только двуустой свирели почуяв средь долов призывы,

Тут же бросалась, босая, прочь из высокого дома,

В чащи бросалась лесные, в поросли горного склона;
20
Если бряцали кимвалы - мчалась в неистовой пляске

Дикой по лугу кругами, прыжками высокими дева,

Если внимала мыку быка со лбом круторогим,

Бычий мык вырывался из нежной глотки девичьей;

Часто в горных ущельях напевы Пана безумным

Гласом подхватывала, становилась сородницей Эхо;

Часто, заслышав пастушью дудочку роговую,

Тут же плясать принималась. Дитя зачатое тоже,

Все понимая, во чреве материнском пускалось

В пляс, обезумев от дудки; слышал песни пастушьи,
30
Что отражались в утробе, еще не рожденная детка!

Так во чреве, сулившим младенца мужеска пола,

Вестник веселия рос, разумный малютка - вкруг девы

Служки Крониона, Хоры, вечали и звезды, и небо.

Фтон же, зависти бог, следя за ложем владыки,

Высочайшего Зевса, за мукой Семелы, зачавшей

Вакха, божьего сына, к младенцу в утробе ревнует,

Сам своим ядом отравлен, что губит любовь и терзает:

В сердце своем замышляет замысел злой и коварный.

Принял он ложный облик воинственного Арея,
40
Сотворил и доспехи, и цветом отравного корня

Щит воловий окрасил, изобразивши кровавый

След сраженья, и словно убийца он многих героев,

Пальцы обманные в краску алую окунувши,

Руки кровавит, словно в битве они обагрились.

После он испускает вопль ужасный из глотки,

Вопль, способный развеять ряды воителей грозных;

Речью обманной и бурной волнует он разум Афины,

Гнев разжигает и ревность в сердце завистливой Геры,

И такими речами обеих богинь укоряет:
50
"Гера, ищи в поднебесье другого, получше, супруга,

Зевса взяла Семела, ради милостей ложа

Девы предпочитает он семивратные Фивы

Небесам семислойным, вместо Геры в объятьях

Дий чреватую деву земную ныне лелеет!

Где ж материнская ревность? Где гнев твой и ярость, богиня,

Что покарает Семелу - иль чувства эти ослабли?

Где беспощадное жало овода? Разве телицу

Боле не гонят за море? Разве же пастырь твой, Аргус,

Чьи неисчетные очи гонят прочь сновиденья,
60
Не стерегут уж ложа тебе изменившего мужа?

Что мне дом на Олимпе! На землю я возвращаюсь.

Отчее небо оставлю, в родимую ныне отправлюсь

Фракию, дабы не видеть матери боль, оскорбленной

Зевсом, мужем неверным. Если когда он нагрянет

В край мой, влекомый любовью к прелестнице бистонийской,

То узнает, как может Арей яриться, ведь нашим

Копнем смертоносным для дерзкого рода Титанов,

Я прогоню Кронида, что обезумел от женщин.

Он бесчестит юницу - вот вам мое обвиненье!
70
Так отомщу я, по воле собственной, Геры бесчестье!

Он, сочетался браком с земными женами, звездный

Свод блестящий заполнил плодами собственной страсти

(О, да простит меня небо!) - домом сделал для смертных!

Я ухожу. Разве в высях Каллисто не мелькает

Там, где блистает созвездье аркадской Медведицы с гривой?

Семипутье Плеяд ненавижу! Электра с Селеной

Там сверкающей вместе долит меня горькой обидой!

Что ж ты, Гера, спокойна? С ложа Лето ненавистной

Ты погнала Аполлона - и щадишь Диониса?
80
Деве Тритогенейе помог ты, Гефест, народиться -

Только в бедре от жены незаконной сына доносит

Зевс, и сам породит, и будет отпрыск сильнее...

Нет в топоре твоем нужды! Так подчинись же, Афина,

Не прославляй ты Зевеса главы беременной боле,

Ибо сие рожденье мудреное Дионису

Будет казаться смешным: рожденный от смертного корня,

Станет он жить на Олимпе, как и богиня Афина,

Славу затмит Паллады, не знавшей матери девы.

Стыдно мне мысли единой, что смертный станет смеяться:
90
"Зевс дал битву Арею, веселье дал Дионису!‟

Вот я и оставляю Кронида детям побочным

Свод небесный, а сам удаляюсь, пусть Истра замерзший

Ток увидит владыку, блуждающего по дорогам,

Нежели кравчего Зевса, кудрявого Ганимеда,

Пастуха на Олимпе, у самого Пергама встречу

Гебы небесной супругом, девы с винною чашей,

Нежели я Семелу и Вакха на небе увижу

Иль Ариадну земную в венце небесных созвездий,

Рядом идущую с Солнцем, подле Эригенейи.
100
Тут остаюсь, чтоб не видеть Кита и серпа Персея,

Иль Андромеды лик, иль око Горгоны Медусы,

Коих Кронид пристроит еще в небесах напоследок!"

Так говорит и смущает ум самородной Афины,

И разгорается злоба Геры и тяжкая ревность.

Фтон стремительно прянул, коленами острыми взрезал

Воздух, несясь по воздушным тропам. Для рода же смертных

Он проносился по небу подобно струям тумана,

Вооруженный коварством и злобным духом тельхинов.

Не дремала и злоба тяжкая Зевса супруги.
110
Прянула бурной стопою, небо пересекая

Пестрое, все в созвездьях, пылавших пламенем ярким,

Неисчислимые веси повсюду земные минуя,

Только б найти Апату, умыслов полную злобных.

Вот с высоты диктейской, милой всегда корибантам,

Гера Амнис узрела поток, дарующий жизни,

Там, в горах, и наткнулась она на богиню обмана,

Ведь Апата жила у мнимой гробницы Зевеса,

Милая критянам, ибо лгут всегда эти люди!

Пояс кидонский богини стягивал узкие бедра,
120
Изображенье там было всего, что смертных прельщало:

Все воровское лукавство, лести искусной беседы,

Хитрости и обманы, возможные при коварстве,

Также и лживые речи, что ветер по воздуху носит!

Вот к злоковарной Апате со словом лукавым богиня

Хитроумная Гера, Зевесу мстя, обратилась:

"Здравствуй, с сердцем коварным, рекущая речи коварства,

Здравствуй! В искусном притворстве Гермеса ты превосходишь:

Дай же мне пояс обманный, с помощью коего Рейя

Бедра свои обернувши, мужа запутать сумела!
130
Не поднесу я Крониду каменной глыбы какой-то,

Не обману я супруга какой-то мнимой скалою,

Нет, лишь дева земная гнев возбуждает и ложе,

Из-за коего небо Арей оставляет во злобе;

Что мне званье богини, когда какою-то смертной

Зевс уведен, отторгнуть коего мать Аполлона

Не смогла; Высочайший более не был с Данаей,

После того, как из медной темницы вызволил деву,

Та супруга бранила и дождь его златоносный,

И получила в подарок брачный соленую пену,
140
В ларчике этом медном плывя по воле течений!

Снова на Крит не вернулся Телец олимпийский по волнам,

Выйдя из брачных покоев, Европы он боле не видел;

Даже Ио, телица, плыла, гонимая слепнем!

Даже богини браком полностью не насладилась!

Даже Лето, понесши во чреве, долго скиталась

По островам округлым, на месте отнюдь не стоящим,

По зыбям беспокойным негостеприимного моря,

Только с великим трудом смогла разродиться у пальмы...

Столько Лето страдала - помощи не было мужа!
150
Зевс ради страсти к смертной, что скоро умрет и исчезнет,

Гере, сестре небесной, отказывает от ложа!

Боязно мне, что известный как брат и супруг Кронидаон

Из-за страсти земной меня с Олимпа изгонит,

Геру - соделав Семелу владычицею Олимпа!

Если Крониону Дню ты служишь больше, чем Гере,

И не отдашь мне пояс, что полон чары обманной,

Дабы вернуть на небо смогла я изгнанника сына,

К самым дальним пределам отправлюсь реки Океана,

Горние выси оставив из-за Зевесова брака,
160
И к очагу Тефи́и-праматери сяду. Оттуда

К дому пойду Гармонии, с Офисном рядом пребуду!

Ты же почти праматерь премудрую, Зевса супругу,

Пояс мне дай, обольщу я воинственного Арея

Беглеца, чтоб к Олимпу, на небо он снова вернулся!"

Ей откликалась богиня ответным словом искусным:

"Мать Эниалия бога, единая на престоле!

Дам я тебе сей пояс и все, что мне ни прикажешь,

Ибо ты правишь богами, первая после Зевеса!

Вот тебе подпояска, вяжи ее прямо под грудью,
170
Дабы Арея на небо вернуть, а если желаешь,

Ум зачаруй Кронида... Коль надо - и Океана

Гневного! Зевс же, оставив женам земным вожделенье,

Сам вернется на небо по собственному разуменью,

Чарой опутан могучей, обманной моей опояски,

Ибо она сильнее пояса дивной Пафийки!"

Так коварная молвив, исчезла - словно, как ветер

Прянула в воздух, высь рассекая крылатой плесницей

Над диктейским отрогом с пещерой? где бычьи гремели

Древле щиты и с гротом, где древле богиня рожала...
180
В опочивальню Семелы явилась коварная Гера,

Ревностью горькой пылая. Преобразилась в старуху

С речью слащавою, облик кормилицы приняв, что деток

Взращивает и лелеет, Агёнора кто вспитала -

Дал он ей землю и мужа выбрал, отцом ей родимым

Стал, она ж, в благодарность, заботливой стала и верной

Мамкой, и собственной грудью Кадма-младенца вскормила,

И взрастила Европу от самой ее колыбели.

Облик нянюшки приняв, явилася Гера в покои,

Гневаясь на Семелу, Пафийку и Диониса,
190
Хоть он и не родился еще... И вставши у ложа

Страстной любви, устремила взгляд свой на ближнюю стену,

Взор отвратив, лишь бы ложа любовного Зевса не видеть.

Пейсианасса, служанка Семелы, тириянка родом,

Место ее пригласила занять на сиденье удобном,

А Тельксиноя на кресло яркий ковёр подложила.

Там разместилась богиня, зло затаившая, глядя

На Семелу, мученьем томимую близких уж родов.

Только еще не достигла дева срока рожденья,

Так о том говорила бледность ланит и запястий,
200
Прежде таких румяных... Гера, устроившись рядом,

Задрожав всем телом в трепете старческом мнимом,

Головою кивая, выю долу склонила...

Вот наконец старуха нашлась и речью плаксивой,

Слезы лия, разразилась... Вся затряслась, застенала,

Отирая рукою лицо, и лгала, обольщая,

Голосом, льнущим к сердцу, словом таким хитроумным:

"Ах, скажи мне, царица, что ж щечки твои побледнели?

Сталось что с прежней красою? Покой твой кто же порушил,

Угасивши то рденье, что так украшало ланиты?
210
Роза стала почто анемоном, чья жизнь столь непрочна?

Точит забота какая? Иль слышала речи какие

Стыдные, или слухи среди горожан преболтливых?

Ох уж это злоречье из женских ртов, вот беда-то!

Все расскажи, не таися, кто пояс порушил девичий,

Кто из богов обесчестил? Кто твое девство похитил?

Если к моей дочурке Арей пробрался украдкой,

Возлегал с Семелой, не думая об Афродите,

Пусть подойдет к ее ложу, копьем потрясая как даром,

Пусть твоя матерь узнает о грозном воителе муже!
220
Если резвоплесничный Гермаон сей новобрачный,

Ради красы Семелы пусть от Пейто отречется,

Пусть тебе жезл свой предложит, брачный союз закрепляя,

Или тебя украсит плесницами золотыми -

Дар достойнейший к ложу брачному, чтоб величали

"Златоплесничной" Семелу, как Геру, Дня супругу!

Если это прекрасный пришел Аполлон с поднебесья,

Дафну забыв, чтоб предаться любви с Семелою-девой,

Если без всякой утайки слетел он с неба, беспечный,

На возке, лебедей поющей стаей влекомом,
230
Пусть в ознаменованье страсти формингу подарит,

Верный супружества знак! И только формингу увидев,

Кадм-владыка признает кифару горнюю Феба,

Ибо внимал он ей уже на пиршестве брачном,

Где Гармонии свадьбу гимном она прославляла!

Если тебя темнокудрый бог, безумный от женщин,

Силой поял, предпочтя воспетой в стихах Меланиппе,

Пусть приходит открыто, к привратью дворцовому Кадма,

Пусть жениховский трезубец вонзит у самого входа,

Равную почесть воздав и Дирке, воспитавшей дракона,
240
Точно как в Аргосе Лерне, гидру вскормившей, где встретил

Страсть с Амимоной своею, в память сего и истоку

Имя "Трезубец лернейский‟ от имени девы лернейской.

Что же я называю Энносигея супругом -

Разве есть у тебя Посейдона-бога подарки?

Влажною пястью своею Тиро обнимал он когда-то,

Бился изменчивым валом, как будто был Энипеем!

Если промолвишь, что нынче возлюбленный твой - Кронидаон,

Пусть он явится к ложу в сиянии пламенных молний!

В громе великом перунов, дабы промолвили после:
250
"Гера лишь и Семела являются в блеске зарницы!‟

Зевса супруга ревнива, но горя тебе не доставит:

Родич по матери твой, Арей, того не дозволит!

Счастлива боле Европа - ее на бычьем загривке

Зевс умыкал рогатый, гонимый пламенем страсти,

Гребней касался копытом (не в силах достать его влага!),

Эроса малой скорлупкой бык огромный являлся!

Дева владычила - чудо! - владыкой целой вселенной!

Счастлива боле Даная: на лоно ее ливненосный

Зевс золотыми ручьями сквозь кровлю проникнув, пролился
260
Влагой росистообильной ласки любовнобезумной!

Только счастливая дева ласки себе не просила:

Мужа она получила, как дар любовный. Так кто же

Муж твой? Ах, ради богов, помолчи! Как бы Кадм не услышал!".

Молвив, печальную деву в светлице она оставляет,

В ревности и обиде на брак владычицы Геры,

Горько бранящей Зевеса. А Гера, в дом возвратившись

Поднебесный, входит в жилище и видит у трона

Брошенное оружье (как будто ненужное Зевсу!),

Льстиво молвила Гера (как будто слышит оружье!):
270
"Огненный гром! И тебя оставил тучегонитель;

Кто тебя снова похитил? Кто снял тебя снова с владельца?

Ты уворован, гром, но сие не вина Тифоэя,

Беды ты с Герой делишь, новою девой увлекся

Зевс ливненосный, и оба мы брошены им в небреженье!

Ливня земля не дождется, влаги, тучей излитой,

Боле не будет на пашне, засуха поле изгложет;

Колос не вызреет, боле не назовут земледельцы

Тучегонителем Зевса, воскликнут, молясь: "О, бестучный!‟

Звезды, кликайте Дня огненно ликой зарницей!
280
Зевса влюбленного, громы, о други, зовите погромче!

Отомстите за тяжкий позор, терзающий Геру!

К ложу Семелы ступайте! Попросит подарка за ложе -

Станете вы ей подарком, огненные убийцы!"

Так восклицала Гера, жалуясь громам безмолвным;

Оскорбленная, гневом богиня пылала ревнивым.

Дух же Семелы терзался новой печалью обидной:

Молний дева желала, пламенных стражей страсти

И умоляла супруга, всячески упрекая;

С Герой тщилась сравниться на ложе в блеске зарничном:
290
"Ради Данаи, молю я, дождем златоносным омытой,

Милости, муж быкорогий Европы - стыдно Семелой

Зваться, себя я видала только лишь в сновиденье.

Кадма счастливей Акрисий, да и сама я желала б

Свадьбу златую увидеть, о Зевс, мой супруг ливненосный,

Если б матерь Персея меня того не лишила!

Плыть и я бы желала, о бык похититель, на мощной

Хребтовине, чтоб милый брат Полидор меня, долго

Странствуя по далеким краям разыскивал, словно

Некогда Кадм владыка, меня, быком уносимой!
300
Только вот что же мне в страсти такой с быком или ливнем?

Почестей не желаю, доставшихся смертным на долю,

Будь быком для Европы, ливнем златым для Данаи -

К ложу я Геры ревную! Когда ты почтить меня хочешь,

Пусть в моем брачном покое огонь разольется эфирный,

Страсть да сверкнет из тучи зарницей - вот дар твой небесный,

Вот любви твоей знак, вопреки неверью Агавы!

Пусть Автоноя трепещет, внемля в соседнем покое

Песни любви, что перун гремит, сторожа у порога,

Знак для мира единый таимого брачного ложа!
310
Дай заключить мне в объятья пламень небес, насладиться,

Огненный блеск лаская и пламенный гром перунов!

Дай мне супружеский пламень! Ведь над любою невестой

Светоч пылает брачный, когда свершается свадьба!

Разве я не достойна зарницы свадебной блеска?

Кровь Арея во мне и матери Афродиты!

Горе мне! Ведь для Семелы кратко брачное пламя,

Факел прост ее брачный, ведь огненною зарницей

И перуном владеет одна только Гера-богиня!

Муж мой громогремящий! Ты в полном божественном блеске,
320
Лик священный являя, нисходишь к Гере на ложе,

Освещая супругу брачной своею зарницей,

Пламенный Зевс! А к Семеле быком или змеем крадешься!

Слышит она на Олимпе тяжкорокочущий отзвук

Страсти, но бледною тенью скользишь ты мимо Семелы,

Слышит она лишь мычанье мнимое мнимого тура,

Зевс без туч, без перунов ложе мое посещает -

С Герой, богиней надменной, возлег он средь туч с облаками!

Дабы слухов постыдных не слышать про дочь любодейку,

В доме Кадм затворился, по улицам боле не ходит,
330
Людям стыдясь на глаза показаться, ибо болтают

Все горожане открыто об этаком тайном союзе,

На Семелу бранятся с ее женишком малодушным:

Что за брачный подарок - брань торговок базарных!

Даже рабыни, и те судачат, но боле боюся

Языка я дурного кормилицы невоздержной!

Вспомни: кто чаровал Тифона искусной игрою,

Кто вернул тебе снова им похищенный пламень?

Что ж, отцу -то Семелы яви, что вернули, и старый

Кадм тогда мне покажет брачные знаки Зевеса!
340
Только еще не видала я праведных взоров Кронида,

Ни блистанья лучистых зениц, ни сияния лика,

Ни зарницы, горящей слепительным светом в подбрадье!

Нет, не знала я лика божественного олимпийца,

Лев и барс пред очами - не лик божественный мужа,

Смертный лишь предо мною - а богом должна разродиться!

Я о другом слыхала огненном браке: ведь Гелий

Деву Климену в объятьях огненных страсти покоил!"

Так она кликала участь, ей дорогую... Как Гера

Дева злосчастная пылко желала покоиться в страсти
350
С лаской зарницы, слетевшей с перуна, полного ласки!

Зевс же Отец все слышал и проклял ревнивые Судьбы,

Предрешенную гибель Семелы оплакал. На Вакха

Неумолимая Гера зависть и гнев направляла.

Он приказал Гермесу из огненно-пылкой зарницы

Выхватить сына Тионы, пожранной пламенем неба.

Слово молвил такое Отец юнице надменной:

"Дева, умыслы Геры гордой твой разум затмили!

Что ж ты думаешь, дева, молнии сладостны будут?

Только немного осталось - от бремени разрешиться,
360
Только немного осталось до срока рождения сына,

Не домогайся от Зевса явленья зарниц смертоносных!

Не было пламенных молний, когда овладел я Данаей,

Не было грохота громов, когда я с тирийскою девой

Сочетался на ложе, не было там и перунов,

Для инахийской телицы огни не пылали, одна лишь

Ты о том умоляешь: Лето - и та не просила!"

Так говорил, но Кронион и не дерзал состязаться

С пряжею Мойр, и прянул, весь небосвод озаряя,

Светом громовой зарницы к возлюбленной, громов молящей,
370
Против воли своей Кронид супруг-громовержец

В опочивальне Семелы явился в неистовой пляске,

Дланями воздымая погибельные зарницы.

Дева Семела, увидев огонь смертоносной зарницы,

Гордо встретила пламя такою достойною речью:

"Я не желаю пектиды жалостной, прочь же авлосы,

Громы и молнии Дня - вот сиринги эротов,

Мой же авлос - громыханье громов, а светоч мой брачный -
380 [378]
Горних высей сиянье! Жалких факелов чада

Мне не надобно боле, светоч мой славный - зарница!

Я - Зевеса супруга! Эхиону - участь Агавы,

Пусть Автоноя зовется женой Аристея, пусть Зевса

Делят Ино с Нефелой, а я - соперница Геры!

Не Афаманта жена, не рожу Актеона для скорой

Смерти от яростной стаи псов среди чащи нагорной!

Нет, не желаю форминги смиренной, ибо небесной

Звездной Кифары звуки Семелы брак воспевают!"

Гордая, так она молвит - и возжелала в объятья
390 [388]
Смертоносные громы заключить. Не противясь

Мойре, коснулася пястью смелой громов смертоносных.

Брак, погубивший Семелу, свершился. Во установленье

И костром и гробницей Эринния сделала ложе.

Вот зарница Семелу от бремени разрешивши

(Зевс не удерживал боле), деву во прах обращает!

Восприемником - гром, Илифией - зарница сказались,

Только лишь Вакх из чрева горящего появился.

Пощадило младенца пламя зарницы небесной,

Хоть и невестную матерь сгубило огнем смертоносным,
400 [398]
И до срока рожденный остался Вакх невредимым,

Ведь дыханье сдержали его омывшие громы!

Видя погибель, Семела счастливой себя почитала,

Ибо родить успела... Средь пламени видеть могли бы

Химероса, Илифи́ю с Эриннией в брачном покое!

И недоношенный отпрыск как только родился, омытый

Горним огнем, доставлен тотчас Гермесом к Крониду.

И смягчает Кронион Геры злобноревнивой

Умысел, что завершился, бремени гнева лишает:

Пламенный прах Семелы возносит на свод небесный,
410 [408]
Матерь Вакха приводит к дому звездному, дабы

Там она обитала, ведь в близком родстве она с Герой,

От Гармонии, дщери Арея и Афродиты.

Там свое новое тело омыв сиянием звездным,

Замерла навсегда в бытии нетленном. Не с Кадмом

Ныне она на земле, не с Агавой, не с Автоноей -

С Артемидою рядом, беседует с девой Афиной,

Стал небосвод ей подарком свадебным, делит застолье

С Зевсом, Гермесом, Ареем и самой Афродитой!


Песнь IX

Внемли песне девятой, найдешь там отпрыска Майи,
Ми́стиду, дщерей Лама, Ино́ прескромной обитель.

Зевс-Отец от Семелы пылавшего лона младенца,

Полу рожденного Вакха, избежавшего молний,

Принял и поместил в бедро, и ждал окончанья

Бега месяцев лунных, положенных для рожденья.

Вот и рожденье, и длань Кронида как повитуха

Опытная в этом деле, бедро от швов разрешает,

Где дитя пребывало, трудных вспомощница родов.

Стало бедро Зевеса, как и у женщин, смягчаться:

Слишком ранний младенец без матери чрева доношен,
10
Взят от женского лона, зашит он в бедро мужское!

Только лишь появился от крови бога младенец,

Хоры дитя увенчали из стеблей плюща плетеницей,

Славя грядущее Вакха, и сами в цветочных уборах

Благорогого змея кольца гибкого тела

Располагают у чресл благорогого Диониса.

Над драканийским отрогом, местом рождения Вакха,

Майи отпрыск, Гермес, взлетел в простор поднебесный,

Приняв во длани младенца. Родившегося Лиэя

Он нарек Дионисом, ибо в ноге свое бремя
20
Выносил Дий, хромая с бедром непомерно раздутым;

Значит и "нис" в сиракузском говоре "хромоногий" -

Так вот в имени бога имя отца прозвучало!

Бог народившийся также зовется "Эйрафиотом",

Ибо в бедро мужское зашил младенца родитель!

Только лишь бог народился (не требовалось омовенья!),

Детку, не знавшую плача, во длани Гермес принимает -

Бог был подобен Селене с рожками над висками.

Нимфам, дщерям потока Лама, младенец доверен,

Сын Зевеса, владыка лозы виноградной. И Вакха
30
Приняли на руки нимфы, в уста дитяти вливая

Каждая сок свой млечный от груди, текущий свободно.

Взоры дитя устремляет ко своду горнему неба,

Глаз не смыкает, лежа на спинке, ножками воздух

Маленький Вакх взбивает, млеком себя услаждая,

На небосвод взирает, владенье отчее, дивный,

Радуясь бегу созвездий, смеется дитя беззаботно.

Отпрыска Дия кормящих, дщерей Лама потока,

Гнев ревнивый и тяжкий супруги Зевеса бичует:

И безумствуют нимфы, застигнуты яростью Геры,
40
Бьют рабынь и прислужниц, странников на перекрестках

Троп и дорог на части острым ножом разрубают,

Воя и завывая, с выпученными очами

В пляске несутся свирепой, в безумстве раздравши ланиты,

В разуме помутившись, бегут и бегут непрестанно,

Кто куда, то кружася на месте, то прыгая дальше!

Волосы, распустившись, вольно вьются по ветру

Бурному, ткань хитона шафранная каждой безумной

Пеною белой клубится, стекающей с грудей девичьих.

Буйством влекомы, унесшим их разум, они бы
50
Неразумного Вакха ножом растерзали на части,

Если б, нечуемый вовсе, ступая как вор по воздушным

Тропам, крылатой плесницей Вакха Гермес не похитил!

Сжав младенца в объятьях спасительных, тут же уносит

Вакха Гермес в жилище Ино, разродившейся только.

Дева младенца в то время к своей груди подносила,

Новорождённого сына, дитя свое, Меликерта,

И округлые груди полнились млеком обильным,

С них сочилося млеко, сосцы тесня и терзая!

Бог приветливым словом деву сию приголубил,
60
Вещие бога уста пророческой речью звучали:

"Вот тебе, жено, новый сынок! К груди поднеси же

Сына Семелы, милой сестры твоей, коего в брачной

Опочивальне и громы с огненною зарницей

Сжечь не смогли, но Семела в огне их грозном сгорела.

Пусть же этот младенец в дому пребывает укромном,

Пусть в покоях жилища невидимым он пребывает

Для лучей Фаэтонта и глаз лучистых Селены,

Пусть же сего дитятю (хоть, говорят, волоока)

Гнев ревнивый и тяжкий злобной Геры не узрит!
70
Вот сестры твоей отпрыск - вознаградит Кронид&он

Все труды и мученья по воспитанию Вакха!

Да пребудешь в блаженстве средь дщерей Кадма-владыки!

Ибо Семела и вправду пала от огненных дротов,

Автоною же с сыном погибшим земля приютила,

Вместо гробницы над ними воздвиглись холмы Киферона.

Смерть и Агава узнает, по предгорьям скитаясь,

Ибо забьют камнями (причиною смерти Пенфея)

Изгнанную из града... Живою одна и пребудешь,

Гордая пенного моря насельница, ты-то и внидешь
80
В дом божества Посейдона такою ж богиней морскою

Как Галатея, Фетида - под именем Гидриады.

Нет, в пещерах наземных тебя Киферон не укроет -

Станешь ты нереидой, вместо родителя Кадма

В чаянье лучшем Нерея отцом назовешь, укрываясь

В доме его вместе с сыном, божественным Меликертом,

Нарекут Левкотеей, ключницей волн и течений,

Мореходцев защитой вослед Эолу... Доверясь

Ясной погоде, по гребням пустится в путь мореходец

Лишь с одним алтарем - Эносихтону и Меликерту -
90
На корабле торговом, бог же Лазурнокудрявый

В колесницу морскую возьмет Палемона возницей!"

Молвив, неуловимый Гермес в небеса устремился

Резвоплесничной стопою, мчался он быстро, как ветер.

Повиновалась Ино: и с нежнолюбовной заботой

Бога-сиротку, Вакха, к груди материнской прижала,

Поудобней устроив к локтям обоих малюток,

Обе груди дала Дионису и Палемону.

Отпрыска Мистиде юной, рабыне, после вручает,

Мистиде, сидонийке прекрасноволосой, что с детства
100
Вместе с Ино возрастала по Кадма веленью для службы.

Мистида отнимает от богокормящей Вакха

Груди, и в темный уносит покой, чтоб никто не увидел.

Дия миру вещая непроизвольные роды,

Блеск озаряет лучистый лик, одевшийся светом,

Темные стены покоев в ярких лучах проступают,

Сумрак уходит пред светом священного Диониса.

Бромия же младенца Ино всю ночь забавляет.

Часто дитя Меликерт, насытившись грудью одною,

Ищет губами своими другую, опору теряя,
110
Дионис же лепечет негромко "Эвой" или "Эвий".

Мистида отнимает бога от груди хозяйки

И над Лиэем, сомкнувшим глазки, бодрствует ночью.

Так, по имени верной служанки, обряды назвали

Празднеств полночных мистических никтелийского Вакха,

В честь бессонного бденья над малюткой Лиэем;

Первая погремушкой гремела над Вакхом служанка,

Медью двойной ударяла в гудящие глухо кимвалы,

Первая огнь запалила, чтоб свет был для плясок полночных,

И "Эвой" завопила вечно бессонному Вакху!

Первая гибким побегом лозы свежесрезанной кудри

Вольные бога венчала, сплетая венок виноградный;
120 [122]
Первая тирс оплетала плюща виноцветным отводком,

Спрятав его острие железное в зелени пышной,

Листья с отростками, дабы Вакховы длани не ранил!

Мистида подвязала к груди обнаженной фиалы

Медные, первая бога чресла укрыла небридой,

К поясу прикрепила хранящую тайны корзинку,

Вот погремушки какие Вакха сперва забавляли!

Первая окружила змеиными кольцами ткани

Вакховых одеяний: двойное сплетенье змеиных

Тел образует пояс кольчатый Диониса.

Только и в глубях дома, за всеми его замками,
130 [133]
Всепроникающим взором Гера бога узрела,

Хоть охраняла Вакха служанка в укрывище тайном.

Стиксовой влагой богиня клялась, что в горестей море

Дом Ино погрузится, что беды дом сей постигнут,

Что погубит Зевесова сына... Гермес же малютку

Подхватил и в отрогах лесистых укрыл Кибелиды.

Резвоплесничная Гера прянула быстрой стопою,
140
Неустанная, с неба - Гермес ее опережает!

Фанеса принял он облик, перворожденного бога...

Из уваженья к древнейшим богам свой шаг замедляет

Гера, сияньем лучистым обманута мнимого лика,

Образ лживый не мысля в искусном явленье увидеть.

Тот же еще быстрее бросается к горным отрогам,

В нежных объятиях сжав круторогого сына Зевеса;

К матери Дия приходит, к Рейе, кормилице львиной,

Речь говорит богине, родившей бессмертных Блаженных:
150 [149]
"Вот, прими, о богиня, нового сына Зевеса,

Сокрушителя индов, что к высям звездным взнесется!

Гнев почуяла Гера на Вакха, рожденного Дием;

Нет, не Ино дитятю, я вижу, воспитывать должно -

Матери, Дия зачавшей, ныне отдать подобает

Внука, ибо лишь Рейя вскормить Кронида сумела!"

Молвил Гермес быстроногий и прянул в высокое небо,

Крылья расправив в воздушных потоках веющих ветров.

Древлерожденного Фанеса лик благородный оставил,

Принял он, возвращаясь, облик первоначальный,

Бога растить оставив бабке и бодрой, и зоркой.
160
Вакха вспитала богиня, и, хоть и был он мальчишкой,

Править хищными львами повозки своей дозволяла.

Шумные корибанты в жилище, бога укрывшем,

Пляскою соразмерной и пеньем дитя забавляли.

Скрещивали железо мечей и попеременно

Били в щиты воловьи, звенеть заставляя оружье,

Дабы сокрыть возмужанье растущего Диониса.

Отпрыск, внимая звону щитов охранных, мужает

При неусыпном надзоре вспитавших отца корибантов.

На девятом году убивал он диких животных,
170
Резвоногий и быстрый, зайца мог он настигнуть,

Предаваясь погоне за ланью, детской рукою

Тушу со шкурой пятнистой мог он на плечи забросить;

Тигра с хребтом полосатым, мог он свободно над выей

Воздымать и не нужно вязать было этого зверя.

Львят приносил он в руках, показать их матери Рейе,

Малых зверюшек, матерним напитавшихся млеком,

Что же до львов свирепых, то он ловил их живыми,

Дабы могла их Рейя впрягать в свою колесницу:

Пару лапищ львиных каждой удерживал дланью;
180
Рейя же, изумляясь, со смехом блаженным взирала

Отрока Диониса на силу и ловкость, и доблесть!

Глядя, как Иовакх свирепых львов укрощает,

Зрелищем сим услаждался, смеясь, родитель Кронион.

Бог свое тело прятал под косматым хитоном,

Эвий, хоть был он отрок, почти совсем еще мальчик,

Шкурой пятнистой оленя кутал и грудь он, и плечи,

Шкурой, подобной небу, усыпанному звездами.

И на фригийских нагорьях, похитив из логова рысей,

С пестрым их леопардом впрягал в свою колесницу,
190
Будто хотелось восславить ему отчизны обычай

Часто он забирался, бессмертный, в Рейи повозку,

Нежной и слабой рукою ухватывал упряжь кривую,

Несся в быстрой повозке, влекомой свирепыми львами,

И с возрастающим в сердце мужеством Зевса-владыки,

В глотку медведицы лютой впивался юной десницей,

Дланью неустрашимой ярую пасть усмиряя,

Дланью почти ребячьей... Страшный зверь умилялся,

Глотку свою подставляя юному богу Лизю,

И, прикрывши клыки, ладони лизал Диониса.
200
Так возрастал он близ Рейи, любящей мчаться по взгорьям,

Мальчик, средь гор взращенный, среди теснин и отрогов;

Пановы дети плясали резво вкруг сына Тионы,

Густокосматой стопою прыгая с камня на камень,

Вакху "Эвой" кричали, носились вприпрыжку по склонам,

И козлиным копытцем цокали звонко по скалам!

Дева Семела и в небе огнь не забывшая молний,

Радостно выпрямив выю, гордо так восклицала:

"Гера! Тебя победили! Сын мой растет и мужает!

Зевс родил его, вместо Семелы став матерью Вакха!
210
Семя отец посеял и выносил, без повитухи

Обошелся, природы закон изменивши жестокий!

Вакх Эниалия выше! Ведь Зевс зачал лишь Арея,

Но не рожал его, бога, в бедре зашитого долго!

Фивы и Ортиги́ю славой затмили, ведь Феба

Втайне миру явила Лето, богиня-беглянка!

Феба Лето рожала - вовсе не вышний Кронион!

Майя Гермеса рожала, а не соложник законный!

Сына ж Семелы открыто Отец породил! Что за диво!

Зевс! Взгляни же на Вакха! Твоя же матерь в объятьях
220
Нежных его покоит: она ведь ключница мира

Этого, всех Блаженных бессмертных она же начало

И - кормилица бога Бромия! Вакху давала

Грудь со млеком обильным, ту грудь, что Зевса вскормила!

Что за Кронид Арея рожал, что за Рейя питала

Сына Геры? Кибела-матерь и Зевса явила

Миру, и Диониса вспитала на собственном лоне!

Сын и отец, они оба во дланях покоились Рейи!

С сыном Семелы не в силах безотчий Гефест состязаться,

Гера его породила одна, неизвестен родитель,
230
Слаб ее отпрыск ногами, на обе стопы он хромает,

Неудачные роды скрыть стараясь походкой!

Спорить не может с Семелой и Майя, чей сын хитроумный,

Бог Гермес, превратился в подобье бога Арея,

Дабы у Геры богини млеком ее напитаться!

Чтите меня как богиню: лишь у единой Семелы

Муж, что выносил сына и миру явил Диониса!

Счастлива дева, имея сына такого! Не надо

Было лукавств и обмана Вакху, чтоб среди звездных

Высей отчих он жил, ведь матерь родная Зевеса
240
Выкормила Диониса млеком, кормилица божья!

Сам он взойдет на выси небесные, млека же Геры

Сыну Семелы не надо, самою Рейей он вскормлен!"

Так ликовала Семела на небе. Супруга же Зевса,

Гневная, деву Ино погнала за пределы отчизны,

Вдруг на дом Афаманта обрушившись в гневе великом.

Ненавидела Гера Вакха, хоть и младенца!

Вот из палат помчалась Ино, несчастная в браке,
250 [248]
Вот, босоногая, скачет по склонам горным и скалам,

След ища понапрасну исчезнувшего Диониса.

Вот от отрога к отрогу блуждая без цели, юница

Горной скалистой долины Пифо достигает дельфийской.

Тут она остановилась у воскормившей дракона

Чащи, неумолимо гонимая... Грудь обнажая,

Ткани висели лохмотья в знак скорби великой и горькой

У безумицы-девы. Заслышав ее причитанья

Жалобные и стоны, пастух в долинах трепещет.

Часто берет она змея, что кольца тройные свивая,
260 [258]
Вкруг треножника бьется, приладить к спутанным прядям

Грязным; к вискам изможденным змеиные кольца приладив,

Вкруг неприбранных кудрей вяжет из змея повязку.

К шествиям часто девичьим бросается - ни возлияний

Нет при них, ни обрядов... боле никто не приходит

К храму близ Дельфов священных. Свитой из плющевых веток

Плетью отроковица хлещет жен проходящих.

А зверолов, лишь завидев Ино, что несется по склонам,

Забывает силки и ловушки, стадо же козье

Козопас загоняет в укрывище в скалах отвесных.

Пахарь, быков ведущий по полю под тягостным игом,

Весь трепещет от страха, Ино в неистовстве видя!
270
Звуки подземного гласа заслышавши странного только,

Пифия, дева-вещунья, бросается в горы внезапно,

Панопеидским лавром над головой потрясая.

После бежит к вершине, над долом глубоким нависшей,

Прячется в гроте дельфийском, Ино страшася безумья.

Только блуждая в безумье средь чащ запутанных леса,

Не избежала всезрящих глаз Аполлона. И приняв

Смертного облик, к безумной из жалости, он перед нею

Предстает прямо в чаще, и лик Ино украшает

Лавром, ладонию кроткой венцом из вещего лавра,
280
Сладостный сон насылая. Умащивает амвросией

Члены юницы Ино, истомленной тяжким страданьем,

Тело кропит Инахиды росой, разрешающей горе.

Долго она, три года, в парнасском лесу пребывает,

Подле покоится самой скалы пророческой, там же

Учредит она после обряды в честь юного Вакха

Во исполненье пророчеств Феба. Со светочем в дланях

Корикийские девы-вакханки, благоухая,

Празднества совершают, сбирая во длани святые

Травы, хранящие разум и жен, и дев от безумья.
290
По Афаманта приказу тем временем посланы люди

Во все стороны света, и в горных теснинах служанки

Толпами ищут усердно, и в самых углах отдаленных

Края безвестного следа своей госпожи убежавшей,

Скрывшейся, неуловимой - плачут, стонут, рыдают

Девы-служанки, ланиты ногтями они раздирают

В кровь и белые груди терзают в горе перстами.

Многоголосый отзвук воплей град наполняет,

Горестный вопль раздается по всем покоям дворцовым.

Мистиды благоразумной скорбь поболее прочих,
300
Ибо двойную муку терпит - Ино злосчастной

Бегство безумное вместе с утратою Диониса.

Но Афамант-владыка не плакал над девой жалчайшей.

Царь забывает Ино пропавшую без сожаленья

(Как забыл он Нефелу, двух отпрысков царственных матерь)

Он Темисто на ложе сладостное приводит,

Делает третьей женою дочерь царя, Гипсеиду,

Брак расторгнув с Ино. Как будто нежная нянька

Он с младенцем играет, подкидывает Меликерта

В воздух, а тот как будто лепечет "папочка!", "папа!";
310
Если же хочет младенец груди, млеком обильной,

Тот ему в шутку свою подставляет, его утешая.

И Темисто Афаманту во браке этом рождает

Крепкогрудых сынов, и храбрых, и сильных в сраженье,

Левкона и Схойнея, поросль новую силы,

Плод ее первых родов. После и двойню приносит

Матерь плодная, двух сыновей еще породивши,

Порфиреона она вскормила грудью обильной

Вместе со Птойем, потомство, что горе с бедой отвращает,

Двух сынов, коих матерь, ровесников, равно и любит -
320
Только вот сгубит однажды их Темисто, ибо примет

За других, за потомство Ино прекрасносыновной.


Песнь X

В песне десятой - безумье Афаманта и бегство
Девы Ино к зыбям со спасшимся Меликертом.

Так же как матерь-убийца детей своих погубила

В помраченье рассудка, отец их безумьем наказан

Был, ведь на Темисто, погубившую род их, женился!

Афаманта ударил бич неистовый Пана:

В стадо безумец ворвался и будто рабов нерадивых

Коз густошерстых безвинных хлестал кнутом в исступленье.

Вот он одну хватает, приняв ее за супругу,

Козочку вместе с двойней, припавшей к сосцам, изобильным

Млеком, мохнаты копытца вяжет крепко, веревку
10
Петлей двойной затянувши; после пояс срывает

С чресел, бичует тело мнимой Ино, обмана

Даже не подозревая! В слухе царя Афаманта

Свищет один лишь только бич Паниада Кронийца.

Часто неистовый, буйный, он с трона срывается дико,

Только лишь в слух устрашенный шипенье змей проникает!

Лук он тотчас напрягает, и с тетивы напряженной

В небо стрела пустое летит, никого не уметив.

То вдруг он видит змеиный лик тартарийской богини,

В страхе трепещет от лика многообразного тени,
20
Снежная пена из уст извергается, признак безумья,

И замутненные очи в глазницах вращаются страшных,

И при блуждающих взорах белки наливаются кровью

Глаз неподвижных, трепещут хрупкие темени кости;

Третья часть погибает души: способности мыслить

Ясно и твердо уж нет, поколеблено разуменье,

Скачут зеницы как будто неистовые вакханки,

Жалом гонимы безумья, волосы спутаны в космы,

Вьются, нестрижены, вольно у царя за плечами,
30 [29]
Что-то бормочут губы и с уст срывается в воздух

Отзвук бессмысленной речи, бессвязных слов восклицанья;

Смертных желание пищи вкусить похищает дыханье

Дев-Эвменид, распухает язык от речи тиадской,

Только кружась замечает, главу повернув, иноликий

Образ Мегайры призрачной, девы, не должной являться -

Царь Афамант впадает в приступ безумия ярый.

И гонимый богини пястию, сеющей ужас,

Хочет вырвать из длани ее он бич змееносный...

Выхватив меч короткий в чело Эринии метит,
40 [39]
Аспидоликие кудри алчет отсечь Тисифоны;

С речью пустою стремится к стене соседней, как будто

Призрачный образ увидел явленной мнимо богини

Артемиды и призрак обманчивый углядевши,

Он загорается страстью травить и преследовать образ...

Вот на году на четвертом Ино, испытавшая много

Горестей слезных, вернулась. Плачет вдвойне молодица:

Муж охвачен безумьем, в дому Темисто и двое

У нее сыновей; Ино же, соложницы верной,

Не признает супруг, слишком долго странствия длились.
50 [49]
Царь обуянный желаньем охотиться на оленей,

Устремляется в горы, быстрый, как ярая буря...

Видит отпрыска он, за животное отрока приняв,

Вскидывает свой лук, устремляется на Леарха,

Зрит лишь образ дичи ветвисторогатой в родимом,

Уподобленном зверю... Мальчик спасается бегством,

Робкий, и страх убыстряет голени юноши вдвое.

Только безумною дланью спустив пернатую с лука,

Пригвождает на месте сына убийца-родитель;

Голову не узнавши, мечом коротким срезает,
60 [59]
Мысля, что это олень. Над неузнанным ликом кровавым

Радостно он смеется, пылко его воздымает,

Словно охоты трофей, несется в припадке безумья,

Тела земле не предавши милого сына Леарха,

К дому, матерь он ищет косящим бешеным взором

Слуги попрятались в страхе. В уме поврежденный проходит

Свой дворец семистенный быстрым решительным шагом

В поисках сына, коего сам и убил... И в покоях

Младшенького Меликерта только внесенного видит.

Ставит на разведенный огонь лохань для купанья,
70 [69]
Сына туда помещает. Охвачена пламенем жарким,

В сей лохани клубится, кипит и пенится влага.

Жалобно плачет малютка, но ни один и не смеет

Из рабов подойти... Тут бурно врывается матерь,

Полусожженную детку выхватывает из лохани

И несется прыжками Ино без пути и дороги.

Лишь оказавшись на Левке, белом брегу, вспоминает

Имя Белой Богини, Левкотеи... В безумье

Афамант из покоев бросается, ветру подобный,

Тщетно Ино стараясь догнать на склонах гористых.
80 [79]
Все же ее ужасный преследователь настигает...

Боле не в силах мчаться несчастная, гнутся колена:

Остановилась у моря, плескавшегося перед нею,

Запричитала, плача над участью милого сына,

Обвиняя Кронида с глашатаем, отпрыском Майи:

"Бог сребромолнийный, что за награда кормилице Вакха!

Чуть не сгоревшего брата молочного узри, Лиэя!

Коль такова твоя воля - дожги жестоким перуном

Мать и младенца ея, Вскормленного тою же грудью,

Что и божественный отпрыск, наш Дионис богородный!
90 [89]
Сын мой! Богиня Ананке могуча, куда тебе деться?

Горы какие сокроют? Мы ведь у самого моря!

Где ж Киферон, что спрячет тебя во мраке пещеры?

Смертный какой пожалеет? В родителе жалости нету!

Примут лишь меч или море тебя, и уж если судьбина

Смерть сулит, то пусть будет море, не мечная бронза!

Ведала я - несчастье следом висело да вилось,

Знала я, на меня Нефела Эриний наслала,

Дабы я сгинула в волнах, как Гелла отроковица!

Было известно мне: в землю колхов несомый по небу,
100 [99]
Восседал на хребтине похитчика овна как всадник

Фрикс, чтобы жить в изгнанье! Когда б влекомый бараном

Златорунным по небу, мой сын путешествовать мог бы,

Отыскать (о, изгнанник!) край для жизни спокойной!

Ах, когда бы как древле Феб к Ино милосердный

Сжалился Посейдон над нами, Главка приявший!

Страшно, видевши гибель Леарха без погребенья,

Видеть малютку, над телом не причитать, не поплакать

Умерщвленным кровавой медью во длани отцовой.

Да не увидишь, спасаясь от гневного Афаманта,
110 [109]
Сыноубийцы, отца, убивающего и матерь!

Море, прими меня после земли! Нерей, не отвергни

И Меликерта, сердечно ты принял на лоно Персея!

Не оттолкни же Ино (ведь Данаю в ковчеге ты принял!)

Казни достойна, страдаю - ведь нашу же поросль младую

Сделал бесплодной по праву и уничтожил Кронион!

Ведь и сама я когда-то сделала землю бесплодной!

Мачехой злобной была, незаконное мысля потомство

Извести Афаманта, и гнев заслужила я Геры,

Мачехи Диониса, недавнего только питомца".
120 [119]
Молвила, и стопою неверной шагнула в пучину,

Быстро стала с сыночком тонуть... Левкотею-богиню

В гостеприимные длани принял Лазурнокудрявый,

Дабы жила среди влажных божеств. Она помогает

Мореходцам плывущим. Ино нереидой морскою

Стала и правит отныне зыбей безмолвных покоем.

Объясняет Кронид родительнице Лизя,

Что ради Бромия сделал богиней Ино. И с великим

Смехом та обращает сестре морской свое слово:

"Морем, Ино, ты владеешь! Семела же царствует в небе!
130 [129]
Мне подчинись! Ведь Кронида числю я предком и он же

Мой бессмертный соложник, выносил вместо подруги

Плод моего порожденья - а ты от мужа земного,

Афаманта, терпела детей убиение кровных!

Доля младенца Ино - в пучине! Мой сын вознесется

К небу, в вышние домы Зевеса. Нет, не сравниться

Гостю пучин, Меликерту, с горним вовек Дионисом!"

Вышняя так Семела смеялась над жизнью морскою,

Выпавшею Ино, сестре родимой, на долю.

А Дионис по скалам бродил лидийских отрогов,
140 [139]
Потрясая кимвалом Рейи Кибелеиды,

Ибо он юношей стал. И вот, спасаясь от зноя

Солнечного бича, что Гелий вздымает в зените,

Стал он купаться в струях ясно и стройно журчащих

Меонийского тока, и, угождая Лиэю,

Златоносную влагу Пактол тотчас упокоил,

Льющуюся по светлым пескам, средь коих в пучине

Злато лежит, а вокруг златоспинные рыбки мелькают.

Тут же и сатиры скачут и в воздухе кувыркнувшись,

Устремляются в реку бурно вниз головою!
150 [149]
Вот уж один резвится, пястями подгребая,

Наперекор теченью след пролагая во влаге,

А под водою копытца взбивают бурную воду;

Тут же ныряет другой к жилищам глубоководным,

Дабы бездонную дичь поймать с расцветкою яркой,

Тянет незрячую руку за рыбкою резвоплывущей.

Вынырнув, он предлагает добычу рыбную Вакху,

Что блистает от злата в речном лежащего иле.

Вот лодыжки и стопы содвинув единым движеньем,

Старый силен согбенный, с сатиром состязаясь,
160 [159]
Скачет, и вот уж мгновенно перевернувшись в полете,

В воду ныряет, достигнув дна - и в иле уж космы!

И упираясь ногами в окружье чаши блестящей,

Он вынимает из влаги клад потоков песчаных.

Третий в волнах покоясь, спину кажет из влаги,

Плечи оставил сухими - в воду зашел он по пояс,

Бедра лишь омочивши. А этот вот плоские уши

Плотно прижав, только голень косматую окунувши,

Влагу хлещет хвостом, что присущ ему от природы.

Бог же, чело возвысив, вдохнув глубоко и сильно,
170 [169]
Дланями подгребая, златую гладь рассекает,

И на брегах тотчас распускаются пышные розы,

Лилии расцветают, Хоры вьют плетеницы -

Вакх же плывет по водам, и темноволнистые пряди

Вьются по влаге, вбирая алый отблеск потока.

Вот однажды охотясь у сени отвесной деревьев,

Юношей Вакх пленился с ликом румяным и нежным.

Ибо в отрогах фригийских юноша Ампелос вырос

И возмужал, сей отпрыск цветущий страстных эротов.

Нежный пушок подбородка, юности цвет золотистый
180 [179]
Не препоясал ланиты округлые, снега белее

Горного, пряди густые свободно падали сзади,

Вились вольно по белым плечам без всякой повязки

И под дыханием ветра они едва колыхались,

Трепеща и вздымаясь, шею его обнажая

(Ибо волною волос она была скрыта от взоров).

Шея как будто сияла, белая, тени развеяв -

Так Селена сквозь тучи влажное сеет сиянье.

С уст, словно розы цветущих, медовые речи лилися,

Словно весна, его тело цвело. От стоп его белых
190 [189]
Розы алели на травах зеленых приречного луга.

Взоры когда он бросает глаз огромноокруглых -

Мнится, в полном сиянье блеск разгорелся Селены!

Отрок взят Дионисом в сопутники для забавы,

И божество, уподобив смертному голос и речи,

Лик божественный спрятав, искусно его вопрошает:

"Кто же отец твой родимый? Зачат ты не чревом небесным?

Уж не Харита ли матерь? Не Аполлон ли родитель?

Молви, милый, и рода не скрывай! Не бескрылый

Эрос ли вновь появился без лука и без колчана?
200 [199]
Кто из бессмертных на ложе тебя породил Афродиты?

Нет, и я не сказал бы, что мать твоя Кипрогенейя,

Я не назвал бы отцом Арея или Гефеста.

Если тебя называют Гермесом, с неба слетевшим,

Где же легкие крылья, плесницы пернатые бога?

А нестрижены кудри, вьющиеся за спиною?

Разве что сам появился, без лука и без кифары

Феб, чьи волосы вольной волною за плечи струятся!

Хоть и Кронид мой родитель, а ты от семени смертных,

Сатиров быкорогих кровь в твоем сердце играет!
210 [209]
Вместе побудь со мною, о богоравный, ведь крови

Олимпийской Лиэя твоя красота не постыдна!

Что ж говорю я со смертным, чьи лета столь краткосрочны?

Чую твою породу, хоть ты и пытаешься скрыться!

Гелию породила, соложница бога, Селена

Юношу, что Нарциссу равен прекрасному, дивный

И небесный твой облик - лик Селены рогатой!"

Так он измолвил, и отрок чудною речью пленился,

Гордый тем, что прекрасней он многих ровесников юных,

Затмевая их блеском красы. Когда же в чащобах
220 [219]
Отрок наигрывал песню - ею Вакх наслаждался.

Юноша уходил - угасала бога улыбка.

Если ж за пиром, где можно пылко резвиться, Сатир

Бил в тимпан, порождая отзвук далекий и гулкий,

А в зто время отрок охотился на оленя,

Не появляясь на пире - то бог останавливал пляску.

Если ж у вод Пактола, на брег цветущий и пышный,

Юноша не являлся, желая к вечернему пиру

Собственноручно владыке подать сладчайшую воду,

Отрока подле не видя, Вакх тоскою томился.
230 [229]
Если из флейты щемящей, либистидской работы,

Эхо он выдувает, слабый звук и неверный,

Вакху тут виделся Марсий, родил которого дивный

Хиагнис, Марсий мигдонский, что на беду свою с Фебом

Состязался, на флейте двойной играя Афины.

Если же только единый отрок сидел с ним в застолье,

Слушал он отрока речи, что сладостны слуху бывали;

Только умолкнет мальчик - бог печалится тут же...

Если вдруг обуянный желанием пляскою взвиться,

Ампелос вдруг принимался резвиться в пляске веселой
240 [239]
С дланью сатира длань резвящегося соплетая,

Ставя поочередно стопу за стопой в хороводе,

Вакх, за ним наблюдая, тяжко от ревности страждет.

Хочет ли отрок резвиться с силенами иль на охоту

С юным погодком каким пойти за быстрою дичью,

Бог Дионис, ревнуя, удерживает любимца,

Дабы раненный жалом таким же, служка эротов

Не заронил желанья в душе переменчивой легкой,

Как бы новою страстью томимый, не бросил Лиэя -

К юноше юноша быстро влечется, юностью милый!
250 [249]
Даже когда и тирсом медведицы ярость смиряет,

Или же тяжким жезлом свергает свирепую львицу,

Смотрит на запад со страхом, блуждает по небу взором:

Вдруг там Зефир повеет снова, ветр смертоносный,

(Некогда легким дыханьем этого ветра повёрнут

Был метательный диск, что наземь поверг Гиакинфа!)

Он и Кронида страшился, птицы эротов с крылами

Страсти неумолимой - вдруг взмоет над склонами Тмола,

С неба взыскуя любимца своими похитить когтями,

Словно Тросова сына, что кубок ему наполняет.
260 [259]
Он боится и страсти неистовой моря владыки

(Тот принудил Танталида взойти на златую повозку),

Как бы тот колесницы пернатой не бросил по небу,

Ампелоса похитить, безумный в любви Эносихтон!

Сладостное сновиденье он зрит на сновидческом ложе:

Мальчик речи лепечет, полные лести любовной,

Видя призрачный облик мнимого лика любимца!

Если же мнимый образ изъяном каким отличался,

Сладостным мнилось и это влюбленному Дионису,

Милой плоти милее! А если любовным томимый
270 [269]
Пылом, слабел он в внезапном полном изнеможенье,

Сладостней сладкого меда казался возлюбленный Вакху,

Даже и жирный волос кудрей неухоженных больше

По сердцу часто бывал больному от страсти любовной.

День они проводили вместе, и бог недоволен

Был, если ночь приходила, ведь очарованным слухом

Более не внимал речам и милым и нежным,

Спавшего в Рейи пещере, матери мощного сына.

Ампелоса узревший, влюблен и сатир в сей облик

Дивный и прячась, лепечет украдкой любовные речи:
280 [279]
"Ключница сердца людского, Пейто, божество, что милее

Всех, пусть этот вот мальчик станет ко мне благосклонен!

Если как Вакх я буду с ним - то не надо мне дома

Поднебесного в высях эфирных и быть не хочу я

Богом и Фаэтонтом сияющим смертным... Не надо

Нектара мне с амвросией, ничто меня не заботит!

Пусть и Кронид ненавидит, коль Ампелос нежит и любит!"

Так говорил он, пронзенный под сердце стрелою эротов,

Тайно и тяжко страдая и мучаясь ревностью жгучей,

Пылкую страсть с восхищеньем чувствуя рядом, но даже
290 [289]
Эвий, умеченный жалом медовым и вожделея,

Улыбаясь, Крониду любвеобильному молвил:

"Ты ко влюбленному будь благосклонен, Зевесе Фригийский!

Я от матери Рейи, дитя неразумное, слышал:

Дал ты Зарницу Загрею, предшественнику-Дионису,

Гукающему младенцу - всесожигающий пламень,

Громы небесных перунов, горних дождей водопады,

Стал он, этот ребенок, вторым ливненосным Зевесом!

Вовсе я не желаю присваивать пламень эфирный,

Туч не надо и грома, а если ты милостив, отче,
300 [299]
Огненному Гефесту дай от искры перуна,

Пусть Арееву грудь окутает облачный панцирь,

Хочешь - Гермаону даруй с небес излетающий ливень;

Пусть Аполлон поиграет зарницей родителя вволю!

Но лишь единого друга довольно мне, Дионису.

Честь мне - малой зарницей играл я, Семела видала!

Пламень, спаливший матерь, мне ненавистен, и вырос

Я в Меонии... Что меж небом и Дионисом

Общего? Сатиров норов добрый милей мне Олимпа.

Молви, отец, не скрывай, поклянись мне новой любовью:
310 [309]
Юноша, коего ты со склонов Иды Тевкридской,

Ставши орлом, на небо вознес в объятиях нежных,

Так ли прекрасен, что стоил (пастух этот!) места на пире

Горнем... Поди, ведь хлевом несло от этого парня!

Отче пространнокрылый! Смилуйся Зевс, не о кравчем,

Сыне Троса реку я, что чашу твою наполняет!

Пообольстительней пламя в челе и лике сияет

Ампелоса моего, Ганимеда блеск затмевая...

Тмола отпрыск милее отпрыска Иды... Ведь много

Есть и других в этом мире! Возьми их, владей ими всеми -
320 [319]
Этого же красавца оставь, отец мой, Лиэю!"

Молвил он слово такое истерзанный страсти стрекалом!

Даже когда и в чащобах густых лесов магнесидских,

Стадо царя Ад мета гнал Аполлон-быкопасец,

Так не безумствовал страсти пронзенный жалом нежнейш

Как безумствовал Вакх, забавляясь с юным любимцем.

Оба по чащам бродили, друг с другом беспечно играя:

То они тирс бросают, ловя налету его ловко

Средь густолиственной сени или на солнечном бреге;

То охотятся в скалах на львят в их логове горном;
330 [329]
То, одни оставшись на бреге потока пустынном,

На песке предаются крепкозернистом и чистом

Состязанью в борьбе шутливому для развлеченья.

Не был наградой треножник, победы их не отмечали

Чашей чеканной, с лугов кобылиц им не приводили,

Ставка у них - звонкогласый авлос двуствольный эротов

Это для них лишь страсти игра. Меж ними могучий

Эрос, новый Гермес, пернатый судья состязаний,

Страсти венец он явил, сплетая нарцисс с гиакинфом.

Оба в борьбу вступили, потщась награды эротов.
340 [339]
Вот друг друга руками за поясницу схватили,

Каждый другого дланью стискивает поясницу,

Попеременно пытаясь ребра стиснуть друг другу.

Поочередно друг друга они от земли отрывают,

Переплетаясь руками... Небесное наслажденье

Вакх испытал в этой сладкой борьбе, ибо он похищаем

Тут, и он же похитчик - влюбленному радость двойная!

Бромия пясти захват проводит Ампелос быстро,

Пальцами крепко сжимает, усиливая давленье,

С силой удвоенной дальше крепкие пальцы разводит,
350 [349]
Диониса десницу одолевая помалу!

Тут, сведя свои длани у юноши на пояснице,

Сжал его тело Вакх от любви ослабевшей рукою,

Ампелоса приподняв, а тот у Бромия сразу

Подколенок подсек, и со смехом сладостный Эвий

От подсечки внезапной ровесника, милого друга,

Валится, перевернувшись на прах песчаный спиною.

Только навзничь простерся Вакх почти добровольно,

Юноша тут же на торсе нагом его оказался;

Тот же, руки раскинув, выгнувшись и напрягшись,
360 [359]
Милую тяжесть подъемлет. О землю стопы опирая,

Дабы не сдвинуться боле, он все сильней выгибался,

Не извернулся спиною пока... Не являя всей силы,

Перевернулся и быстро движеньем могучей десницы

Наземь играючи сбросил с торса тяжесть эротов!

На бок упав, на песок тот локтем успел опереться,

Юноша ловкий, искусный, и спину противника жарко

Обхватил, сжав ребра, и попытался подсечку

С внутренней стороны провести стопы и лодыжки,

Одновременно захватом двойным замкнув поясницу,
370 [369]
Ребра стиснул, ударил своей стопой под колена

И навалился: по брегу песчаному покатились

Оба, и пот заструился, усталости вестник, обильный!

Вот наконец побежденный (хоть был он непобедимым),

Подражая Зевесу-родителю в состязанье,

Дионис уступает. И сам Зевес Величайший

На берегах Алфея вступивший в борьбу, ниспровержен

Был, уступив добровольно, склонил пред Гераклом колена!

Так борьба у влюбленных окончилась. Юноша принял

За победу авлос двуствольный в нежные длани.
380 [379]
Тело усталое после в потоке от пота и грязи

Юноша омывает, песок счищая липучий,

И засияло снова влагой омытое тело.

После того как отдал победу ему в состязанье

Силы, Вакх своих игр и забав отнюдь не оставил.

И предложил состязаться в беге, быстром как ветер!

Дабы и пыл пробудился у соискателей быстрых,

Он учредил как награду. Рейи благой Кибелиды,

Медный кимвал и шкурку пеструю олененка.

А наградой второю стала сопутница Пана,
390 [389]
Сладкоречивая флейта, и барабан гулкозвучный,

Медью окованный. Третьей наградой была Диониса -

Россыпи брега златые, намытые бурным потоком!

Вот отмеряет Бромий для бега пригодный участок,

И две меты кладет меж концом и началом дорожки,

В десять локтей высотою пару жердей, чтоб бегущим

Виден был знак для начала бега, вбивает, а дальше

Тирс в песке укрепляет, мету конечную бега.

Сатиров пригласили также соревноваться.

Плясолюбивый Бромий кличет звонко начало:
400 [399]
Первым Леней быстроногий место свое занимает,

И резвостопый Киссос и милый Ампелос рядом.

Так, быстроте доверяя ног на ровной дорожке,

Встали друг с другом рядом и вот, от земли оторвавшись,

Будто на воздух взвился - летит не касаясь ногами

Почвы Киссос, порывом резвым вперед унесенный.

Сразу за ним - след в след! - обжигая дыханием спину,

Мчится бегун Леней, подобный бурному ветру.

Так он близок к тому, кто немного опережает,

Что наступает стопою в песчаный след неглубокий.
410 [409]
И оставался меж ними всего такой промежуток,

Что остается меж тканью на ткацком станке и ткачихой,

Коли над ней наклонится та и грудью коснется!

Ампелос мчался третьим и был среди них последним.

Оком ревнивым смотрел Дионис на бегущих, терзался:

Вдруг те двое быстрее окажутся у пределов,

Ампелоса опередят, позорно оставят последним!

Кинулся бог на помощь любимцу, дал ему силы,

Так что пустился любимый быстрее бурного вихря!

Вот из бегущих первый, что алчно жаждал награды,
420 [419]
Вдруг споткнулся о холмик песчаный, колена ослабли

Киссоса, и он в скользкий кубарем ил покатился!

Сатир Леней пошатнулся, замешкался, быстроногий,

И замедлил движенье. Так оба атлета остались

Далеко позади и Ампелос вырвал победу!

Ярый вопль испускают силены, внезапной победе

Радуясь юноши в беге. Ведь мальчик пышноволосый

Первую получает награду, Леней же - вторую,

В сердце досадуя, ибо заметил он хитрость Лиэя,

От ревнивой любви изошедшую... Глядя стыдливо

И огорченно, принял третью Киссос награду...


Песнь XI

Ампелоса красоту в одиннадцатой ты увидишь
Песне с мужеубивцем-быком, что увлек его к смерти.

Так состязанье окончилось. Гордый победою отрок

В пляс пускается вместе с верным сопутником-Вакхом,

Неутомимо сплетая стопы в этой пляске по кругу,

Белоснежной десницей касаясь плеча Диониса.

Видя двойную победу, бог Иовакх веселился

Радости юноши бурной и молвил милое слово:

"Что же, давай-ка, мой милый, после победы в забеге

И на борцовской арене третью распрю устроим!

Непобедимый, с верным Вакхом плыть тебе надо,
10
Ампелос, коего бросил ты на приречную гальку.

Будь и в быстром потоке быстрей своего Диониса!

Сатиры пусть веселятся, довольствуясь только прыжками,

Ты же старайся все силы в третьем напрячь состязанье!

Коль победишь на воде и на суше, то милые кудри

Я двойным увенчаю венком в знак победы, одержишь

Дважды верх над Лиэем, не знавшим досель поражений.

Эти милые струи подобны тебе и подобны

Красоте твоей! Надо б Ампелоса отраженье

Дать, что дланью златою плещет в струи златые!
20
Будешь нагим состязаться ты за победу в заплыве,

Волны всего Пактола тебя, красавца, возвысят!

Дай же дар олимпийский такой же каким Океана

Фаэтонт одаряет, алеющий свет излучая

Блеск своей красоты удели и Пактолу! Как светоч

Утренний ты воссияешь, Ампелос! Будете оба

В блеске светлы лучистом, Пактол от червонного злата,

Ты же от собственной плоти! Поток! Ты отрока в лоно,

Полное злата, прими, ведь отрока тело сияет!

Славь красоту с красотою! Спрошу я сатиров тут же:
30
Роза ли с розой сплелись? К чему съединили сиянья

Розовый тела отблеск и огнь искристый потока?

Если б тут заструился вдруг Эридан многоводный,

Как заблистали бы слезы дев Гелиад и я мог бы

И янтарем, и златом омыть твое тело, любимый -

Только вдали обитаю от гесперийских потоков!

Двинусь к ближней Алибе, там, где течет по соседству

Гевдис, сверкает сребристый волной изобильной и быстрой,

Как только на́ берег выйдешь, омывшись в водах Пактола,

Ампелос, в водах обильных сребром, тебя я омою!
40
Герм пусть сатиров прочих довольствует бурною влагой,

Он ведь не бьет из златого истока! Ты лишь единый,

Отрок златой, и достоин касанья златого потока!"

Так он молвил, ныряя в воду. Не медля, с откоса

Ампелос тут же ныряет и вслед за Лиэем стремится.

Оба, один за другим по дуге как будто поплыли,

Огибая реки поток широко-просторный.

Бог проплывает упорно, то быстро, то медленно, токи

Влаги быстрой, взрезая струи грудью нагою,

Борется он с теченьем, стопою и дланью взбивая
50
Пену, скользя неустанно по глади злато-зеркальной.

Держится он недалёко от верного друга-любимца,

Уплывать от него он не хочет и осторожно

(Ампелос плыл за спиною, в близи непосредственной Вакха!)

Замедляет движенья дланей, словно усталым

Сделался, стал уступать искусно победу любимцу

Вот после плаванья отрок в чаще лесной оказался.

Гордо главу поднимает, радуясь этой победе,

Он плетеницу из змей на волосы возлагает

Словно бы в подражанье главе змеевласой Лиэя!
60
Бромию подражая в его пятнистой накидке,

Натянул он одежды с искусным пятнистым узором,

Пурпурные котурны на легкой стопе укрепляет,

Пестрый плащ одевает, воображая повозку,

Что пантеры влекут, направляемы Иовакхом,

Он, словно дикие звери, прыгает через камни,

Спины медведей седлает в горах высоко живущих,

Крепко вцепившись в загривок косматый бегущего зверя

(А иной раз и спины львов хлестнет ненароком),

Или взбирается быстро на тигра хребет полосатый
70
И погоняет, довольный, "конем" своим без поводьев!

Видя его, Дионис любимца предупреждает,

Речью пророческою исполненный, молвит такое,

От укоризненных уст излетает одно состраданье:

"Ах, куда ж ты любимый, так уж манит тебя чаща?

Только со мною странствуй, странствуй лишь с Дионисом,

На пирах да попойках сиди с единым Лиэем,

Там веселись, а веселых сатиров сам соберу я!

Мне не страшны ни пантера, ни пасть медведицы ярой,

И меня не пугают оскалы львицы нагорной,
80
Ты же остерегайся острого бычьего рога!"

Так он рек, ведь беспечным Ампелос был... И отрок

Только ушами слышал, а в разум совета не принял.

Знаменье тут явилось влюбленному Дионису:

Ампелос на погибель раннюю предназначен!

У скалы проползал, чешуёю блистая, рогатый

Змей, на хребтине несущий еще молодого оленя.

Нижние камни минуя, он пробирается выше,

Сбрасывает оттуда, рогами подбросив, оленя

В бездну, и кувыркаясь в воздухе, падает камнем
90
Вниз животное, долго вой несчастного слышен.

Крови ручей как вестник свершившегося приношенья

На алтаре валунном струится, прообраз далекий

Возлиянья вином. Бог Эвий все это видел,

Как сей змей оленя сбросил, знамение принял:

Легкомысленный отрок должен погибнуть от рога

Зверя... Но в скорби двойными чувствами обуянный,

Бог смеялся при мысли о будущем даре для смертных,

Плакал от слишком близкой и ранней смерти любимца.

Вновь устремился с любимым он к склонам скалистым высоким
100
Гор: в каменистые долы, бог, предавшись охоте...

Вакх смотрел со страстью на юношу милого, очи

Бога не насыщались отрока лицезреньем;

Часто с Бромием рядом на пире сидючи, отрок

Игрывал на сиринге напев, непривычный для Музы,

Собственную сочиняя песню на полых тростинках.

Если же переставал играть искусную песню

Отрок, то поднимался, стремительно вскакивал с ложа,

Дланями громогласно бил одна о другую

И прижимался устами к устам, на сиринге игравшим,
110
Будто бы их награждая искусное исполненье,

Клялся самим он Кронидом: ни Пан-песнопевец не смог бы

Песню сложить такую, ни Аполлон звонкогласый!

Отрока тут увидала в горах смертоносная Ата

Смелого, он на охоту вышел без друга Лиэя.

Приняв ровесника облик пред ним, богиня обмана

Ампелоса принялась обольщать соблазнительным словом,

Мачехе угождая фригийского Диониса:

"Отрок бесстрашный, напрасно тебя Дионис так пугает!

Что ты имеешь от дружбы? Лиэй ведь не позволяет
120
Ни на повозке дивной поездить, ни править пантерой!

Правит Ма́рон повозкой Бромия, оного в дланях

Зверя гонящий бич и недоуздок тяжелый -

Даром каким обладаешь ты тирсоносца Лиэя?

Дети Пана пектидой играют, звонким авлосом,

Есть у сатиров даже тимпан благошумный округлый,

От твоего Диониса-хранителя, а по отрогам

Бассариды несутся, на спинах львов восседая!

И с какими ж дарами достойными шествуешь гордо

Ты, возлюбленный Вакха, что славно пантер погоняет?
130
Часто на Феба возке восседая и гордо, и прямо,

Едет по горним сводам Атимний, эфир рассекая!

А́барис юный также по небу часто летает,

Если Феб на стреле его отпускает в поездку.

Правит орлом в поднебесье и Ганимед, восседая

На пернатой хребтине Зевса, родителя Вакха!

Ампелос же не обласкан Лиэем, в облике птицы

Страстной он не похищен, в когтях его не уносили!

И виночерпий троянец выше тебя, ибо Дия

Домы - жилище его! А ты - ты томишься и страждешь
140
На повозке поездить, но этого даже не можешь!

Ибо бурные кони, бия копытом могучим,

Быстрые словно ветер сбросят наземь возницу!

Главка некогда тоже повергли безумные кони!

Некогда Посейдона крови, отпрыска бога

Энносигея, от самых высей горних эфира

Быстрокрылый Пегас низвергнул Беллерофонта!

Следуй ко стаду за мной. Пастушки́ там звонко играют!

Там быки столь прекрасны, что сесть к одному ты сможешь

На хребет! Обучу я как править быком или стадом!
150
Твой владыка похвалит тебя, когда он увидит,

Дионис быковидный, что ты на быке восседаешь!

Нечего и бояться! Ведь даже нежная дева,

Дева Европа на бычью взошла хребтовину бесстрашно,

За рога ухватившись, бича и узды не хватившись!"

Молвив так, божество тотчас растворилось, исчезло.

Тут с утесов внезапно спускается бык одинокий,

С кончиков губ его длинный язык иссохший свисает,

Признак жажды. Открывши пасть, принимается жадно

Воду лакать, и так близко встал подле отрока, будто
160
Пастырем был тот знакомым. И не грозился он рогом

Остроизогнутым, только, неукротимый, извергнул

Поглощенную воду из пасти своей преогромной.

Юношу с головы и до ног омочила та влага -

Весть грядущего! - ибо тяжко землю по кругу

Истоптав, из колодца воду быки качают,

Орошая сей влагой ростки лозы виноградной...

Отрок смелый подходит к бычьей шее поближе

И бестрепетной дланью за рог его гнутый хватает:

Очарованный туром лесным, желает поездить
170
По горам и чащобам верхом на быке прирученном.

Без промедления рвет он на луговине цветущей

Травы различной, из стеблей вьет зеленых и гибких

Что-то вроде хлыста, из ветвей же гибких сплетает,

Их скрепив меж собою, род узды и поводьев.

Отрок охапкой росистой цветов быка украшает,

На хребтовину бычью роз кладет плетеницы,

Взлобье венчают бычье лилии и нарциссы,

Вьется по бычьей вые и анемон пурпуровый!

Вот со дна он речного черпает полною горстью
180
Ил золотой и тем илом рога́ позлащает искусно,

А на хребет возлагает зверя огромного шкуру

Пеструю, сам же на спину взобрался словно для скачки.

Вот над боками тура взмахнул он хлыстом и по ребрам

Хлещет как жеребенка с гривой густой и волнистой!

Дерзкий, такое он слово Мене кричит быковидной:

"О, богиня Селена, рогатая, мне позавидуй!

Стал я тоже рогатым, на турьей скачу хребтовине!"

Вот такою он речью хвалился пред Меной округлой.

Глянуло с высей небесных завистливой око Селены,
190
Ампелоса увидала на звере-мужеубийце...

Насылает богиня бычьего слепня, и тут же

Обезумев от жала, пронзившего толстую шкуру,

Словно конь тот метнулся тотчас в бездорожную чащу.

Ампелос же, увидев от жала безумного зверя,

Вскидывающего выей и мечущегося по скалам,

Устрашенный судьбою, так он, плача взмолился:

"Тур мой, остановись же, завтра в скачке безумствуй!

Не уноси на скалистый кряж пустынный и дикий,

Вакх ведь должен проведать о судьбине злосчастной!
200
Тур мой! Рогов позолоту запачкаешь в беге безумном!

Ах, не завидуй же злобно любимому отроку Вакха!

Ты умертвить меня хочешь, не ведая про Диониса!

Нет в тебе милосердья и к плачущему вознице,

Я ведь совсем еще юн, я возлюбленный бога Лиэя -

К сатирам мчи, не в горы, средь них убей поскорее!

Там я умру, их слезы мой прах оросят и утешат!

Тур мой, мой милый, тебя умоляю: утешусь я если

Горькую смерть Дионис, хоть без слез, но все же помянет!

Коль погубить ты хочешь того, кто за рог твой схватился,
210
Голос и речь обретя - тебе, подобному ликом,

Бычьим весть о злосчастье моем передай ты, Лиэю!

Бык! Сказался врагом ты Деметры и Диониса,

Бромию боль причиняешь, Део изобильную ранишь!"

Слово такое промолвил отрок розовотелый,

Близкий Аиду, злосчастный... На сдвоенных мчася копытах,

Бык, одержимый безумьем, в горах без пути и дороги,

Отрока с хребтовины бросает на камни свирепо,

Падает тот головою оземь, хряснули кости

Выи юноши нежной, глава отделилась от тела...
220
Бык же бросился к трупу и стал подбрасывать тело

Остроизогнутым рогом, в расселину голову сбросив.

Обезглавлено тело, непогребенной осталась

Белая плоть, струей пурпурной омытая крови...

Видел лишь сатир некий любимца бога во прахе,

Ампелоса, о злосчастье весть и принес он Лиэю.

Бог же, нисколько не медля, несется, ветру подобный,

Так и Геракл не мчался спасать от нимф злоковарных

Гила, любимца, стащивших на дно водяного потока,

Отрока предназначая одной из юных в супруги!
230
Ныне вот устремился Вакх на горные выси,

Думал, лежит живое во прахе юноши тело -

И разрыдался, увидя нагое... На плечи набросил

Пеструю шкуру оленя, прикрыть охладелые члены,

И на отроке мертвом ремни плесниц приторочил,

Розами тело украсил, гирляндой из лилий, а кудри

(Как у всех, кто случайно погиб в горах при паденье)

Он украсил цветком быстровянущего анемона.

Тирс вложил во длани и собственным одеяньем

Алым прикрыл... С никогда и никем не стриженных кудрей
240
Прядь густую срезает - усопшему для посвященья,

Наконец, и приносит он амвроси́и от Рейи,

Раны телес затирая ею, чтоб отрок любимый

От божественнодивной расцвел амвроси́и и в смерти.

Так вот мертвого тела тлен никакой не коснулся,

Хоть и на каменном прахе покоилось, милые пряди

Развевались под легким ветром над милой главою

Умершего до срока, над ликом отрока вились...

Сколь он прекрасен лежал и во прахе! Подле же тела

Плакали горько силены, вакханки горько стенали!
250
Отрока красоты и смерть не похитила, словно

Сатир улыбчивый, мертвый покоился. Мнилось:

Сладкие речи с безмолвных уст потекут, как и прежде!

Глядя на мертвое тело, Вакх, смеющийся вечно,

Прослезился и с лика улыбка ушла Диониса:

"Зависти полное пря́дево Мойр прервалось... о, ужели

Стали быки юнцов любить, как некогда ветры?

Зе́фир ужель ополчился на Аполлона и Вакха?

Я восхвалял, счастливый, Феба Атимния имя -

Отрока взял он, любимца! Но терапнийца утешив,
260
В честь его имени корень взрастил он, цветущий на диво,

На лепестках Гиацинта запечатлел свои стоны!

Чем обовью я кудри, какой цветок взращу я,

Скорбь и печаль утешить по отроку и исцелиться?

Дабы отмстить за погибель ушедшего слишком до срока,

Я на твоей могиле быка соделаю жертвой!

Нет, не жертвенной медью умерщвлю я убийцу,

Как и обычно бывает, нет, ненавистное чрево

Зверя-убийцы рогами собственными разорву я

На куски, точно так же, как некогда юное тело
270
Рвал твое на куски он, неистовый, в пропасть бросая!

Энносигей блаженный! Фригийского отрока тоже

Ты полюбил в стране по соседству с моей, и восхи́тил

В домы златые Зевеса, привел пожить на Олимпе...

Бог всепобедную отдал для скачек в честь Афродиты

Собственную колесницу, чтоб деву Гипподамию

Выиграл отрок... Любимый мой погиб слишком рано!

Ампелос жен не ведал, цвет жизни, на брачное ложе

Не восходил этот отрок, моей не правил повозкой,

Смертную муку оставил бессмертному Дионису!

Вот и богиня Пейто не ушла от уст твоих, милый -

Хоть ты и умер, она на губах твоих бездыханных!
280 [282]
Вот и у мертвого так же как в жизни ланиты сияют,

В веках прикрытых улыбка таится, а пясти как прежде,

Белы как горные снеги вместе с твоими плечами!

А ветерки шаловливо вздымают милые кудри,

И не стерла смертыня сияние розовой плоти...

Все в тебе - как при жизни! Увы, увы мне, эроты!

Ах, зачем тебе было на дикого зверя взбираться?

Если тебе так хотелось коня быстроногого, что же
290
Ты не сказал мне об этом? Я бы от Иды соседней

Колесницу привел с упряжкою древнею вместе

Тросских коней небесных, родом из края, откуда

И Ганимед похищен, питомец Иды лесистой,

Равный тебе красотою, кого от свирепости бычьей

Зевс высоко летящий умчал в когтях осторожных!

Если хотел ты охоты за дичью в чаще нагорной,

Что же ты мне не открылся, что надо тебе колесницу?

Мог бы тогда на повозке моей безопасно поездить,

Бич держал бы во дланях Рейи-богини запретный,
300
Сам легко бичевал бы пару змеев ручную...

С сатирами ты боле здравиц веселых не вскличешь,

С бассаридами в чаще шумя и играя, не прыгнешь,

Не поохотишься боле с милым своим Дионисом!

Горе! Аид не приемлет выкупа ни за какого

Мертвого, и откупного златом ярким не примет!

Ампелос! Если бы к жизни из смерти ко мне ты вернулся!

Горе! Не убедить мне Аида! Когда б согласился

Царь, то блестящий клад получил бы всего Эридана!

Вырвал бы я все речные деревья! Я бы доставил

От Эритрейского моря индийские самоцветы,

От богатой Алибы сребро, от Пактола же - злато,
310 [312]
Только вернуть мне тотчас же отрока милого к жизни!"

После заплакал он, взоры, на милого устремивши:

"Ты меня любишь, Отче, ты знаешь Эроса муки,

Пусть, хотя б на мгновенье, Ампелос заговорил бы,

Пусть, хоть разочек последний, сказал бы: "Напрасно, напрасно

Стонешь по том, Дионис, кого стон твой уже не разбудит!

Есть и слух у меня - да боле тебя не услышу,

Есть и глаза у меня - да боле тебя не увижу!

О, Дионис беспечальный, не лей по мне горькие слезы,

Отрекися от скорби, ведь плачут девы-наяды
320 [322]
У истока, да только Нарцисс им уже не внимает,

Фаэтон Гелиад стенаниям горьким не внемлет!"

Горе! Родил не смертный отец меня! Ах, я сумел бы

С отроком милым спуститься в царство Аида, за Лету

Ампелоса моего одного тогда не пустил бы!

Ах, Аполлон счастливей был со своими друзьями!

Имя осталось любимцев при нем навеки - о, если б

Звался и я Ампелий, как Аполлон - Гиакинфий!

Ах, ты все спишь да спишь - не пора ли и пляски затеять?
330 [331]
Не зачерпнешь ли влаги прозрачной, речной из потока

Этой вот чашей удобной? Пора тебе в чащах нагорных,

Как ты всегда это делал, пляску вести за собою...

Если ты сердишься, милый, на скорбного Диониса,

Лишь прикажи силенам - они принесут мне все вести!

Если же лев замучил тебя - всех львов уничтожу,

Всех, что живут у отрогов Тмола, и не пощажу я

Львов и Рейи-богини, убью и этих чудовищ,

Коли тебя клыками ужасными истерзали!

Если тебя пантера низвергла, цветочек эротов,
340 [341]
Боле пантерной упряжки не будет в моей колеснице!

Звери есть и другие! Владычица же ловитвы,

Артемида, пригонит и серн в роговую повозку!

Стану ланями править и шкуру носить оленью!

Ежели вепрь бесстыдный убил тебя - вепря убью я

Всякого, без разбора, и ни одному не дозволю

Для Стреловержицы боле быть дичью желанной лесною!

Ежели бык нечестивый убийство свершил, то изострым

Тирсом искореню я и род бычиный на свете!"

Так стонал он и плакал. Эрос же рядом явился,
350 [351]
Облик приняв Силена косматого с жезлом во длани,

С рожками небольшими во лбу. Обвил он вкруг чресел

Мех звериный, и, старец, на жезл суковатый оперся.

Бромия, льющего слезы, стал утешать понемногу:

"Новой страсти пыланьем смири пылание прежней,

И над другим любимым томись и мучайся сладко,

А о мертвом не мысли! Ведь исцеленьем от страсти

Новая страсть и бывает! Любви ты не одолеешь,

Вечно сердце тая, увы, не убьет ее время!

Коли желаешь защиты от сердце терзающей боли,
360 [361]
Мальчика заведи: желаньем уймется желанье!

Зефира юный лаконец потряс - но умер тот мальчик,

Ветер любвеобильный влюбился тотчас в Кипариса,

Кем и утешился после погибшего Гиакинфа!

Хочешь, спроси у садовника: коли завяло растенье

Некое, в прах поникнув, тот ищет тотчас же замены,

Вместо погибшего корня новый побег насаждает!

Вот, послушай-ка повесть из старого времени, внемли:

Жил однажды на свете отрок, из отроков лучший,

На берегах Меандра, многоизвивного тока,
370 [371]
Строен изящным телом, ногами резв, безбородый,

С гривой волос густою, прелестию природной

Отрока веют ланиты, милые очи блистают,

И от взоров исходит далёко видное людям,

Вмиг разящее сердце лучисто-златое сиянье!

Кожа - белее млека, и разливается сверху

Тонкий румянец, как будто два цвета на коже смешались!

"Каламос" называет отрока милый родитель,

Бьющий из бездны земной, текущий к свету упорно,

Никому не видный сначала странник по тверди -
380 [381]
Вдруг он внезапно выю перед всеми подъемлет,

Сей Меандр пещерный, из недр изливающий струи!

Жил он, Каламос милый и резвый, и страстно влюбился

В сверстника своего (Карпо́с того юношу звали);

Тот был прекрасен так, как средь смертных и не бывает!

Если бы отрок годов набрал немного поболе,

Стал бы сей юноша мужем Эос прекрасноволосой!

Ибо прекрасен собою, румянцем, пожалуй, покраше

Блеска кожи Кефала, сияньем затмил Ориона!

Не прижимала к груди Део с такими руками
390 [391]
Юношу Иасиона, Селена - Эндимиона!

И красотою настолько сей юноша отличался,

Что захотели б в супруги взять его обе богини.

Он бы на ложе благое взошел к Део златовласой,

И ревнивой Селены брачный чертог посетил бы!

Он же, милый, лишь друга любил, сей цветочек эротов

Наипрекраснейший. Оба играли в полном согласье

В игры на берегах извилистой речки соседней.

Часто меж ними случались состязания в беге:
400
Каламос бегал подобно быстрым ветрам воздушным!

Бега начало - вяз, метой конечной маслина

Выбрана, надо по брегу бежать туда и обратно!

Каламос резвоногий бежал в этот раз осторожно,

Милому другу, Карпо́су, желал победы соперник!

Если Карпос купался - то Каламос тут же плескался,

Но и в реке затевали они состязанье такое:

Только помедленней плыть старался Каламос, другу

Уступая, чтоб видеть, следуя за плывущим,

За стопами его, рассекающими равномерно
410
Влагу реки бурливой, Карпоса спину нагую!

Да, и тут затевали спор, и спорили оба,

Кто же победу одержит! От брега к брегу речному

Меж отмеченных точек проплыть должны были оба,

Дабы напротив лежащей земли поскорее коснуться,

Выгребая против теченья, и здесь постоянно

Юноша плыл след в след, старался держаться, чтоб видеть

Взмахи милых ладоней и рук белолокотных друга!

Тот уплывал подальше, Каламос тут же сильнее
420 [419]
Греб ладонью, но отрок еще быстрее руками

Взмахивал, быстрый, над влагой бурною вытянув выю!

Вот, наконец, выходит первым Карпос на берег,

Снова он одержал в речном состязанье победу!

Тут его ветер порывом сталкивает обратно

В воду, неумолимый, он отрока убивает,

В полуприкрытые губы метнув обильные воды!

Каламос смог от ветра враждебного все-таки скрыться,

И достичь, уж без друга, напротив лежащего брега.

Милого там не встретив, любимого там не увидев,
430 [429]
Жалобно он заплакал, запричитал он с тоскою:

"Молвите мне, наяды, - ветер похитил Карпоса?

Милость, молю, окажите последнюю: к влаге истока

Уходите другого! Бегите от вод смертоносных

Отчих, боле не пейте влаги, Карпо́са убийцы!

В отрока сам он влюбился, и злобой томимый ревнивой,

После диска дыханье послал подростку в погибель!

Боле из вод не взойдет звезда моя, светом сияя!

Боле мой Эосфо́рос, увы, не заблещет как прежде!

Умер Карпос мой, зачем же сияние Солнца мне видеть?
440 [439]
Молвите мне, наяды, как светоч эротов угаснул?

Медлишь еще ты, отрок? Нравиться тут купаться?

Друга нашел ты получше в волнах, ласкающих тело,

С ним и пребудешь, оставив Каламоса этим ветрам?

Если же дева нагая, наяда, тебя умыкнула,

Молви - от всех я стану защитой! Если желаешь,

Вместе со сродницей нашей брачных эротов изведать,

Молви, и в волнах зыбучих я брачный чертог твой воздвигну!

О Карпос, ты забыл и берег родимый в потоках?

Кличу тебя я, усталый, ты жалобным кликам не внемлешь!

Если бы Нот или дерзкий Эвр подули, то ветер сам бы

Жалобно веял вокруг, сей враг ненавистный эротов!
450 [451]
Если тебя Борей убил - я пойду к Орифи́и!

Если тебя сокрыла волна, красотою пленившись,

Знай, отец мой жестокий безжалостным правил потоком,

Пусть же и сына родного волной унесет смертоносной,

Хочет Каламос скрыться вместе с пропавшим Карпосом!

Бросившись вниз головою, умру, где Карпос заблудился,

Пламень любви уничтожу ахерусийскою влагой!"

Так говорил он, и слезы из глаз катились... В честь друга
470 [459]
Прядь он темную срезал густую острым железом

С кудрей, что так лелеял, явил он знак этой скорби

Горькой отцу Меандру, последнее слово промолвив:

"После этой вот пряди и плоть мою примешь, ужели

Без Карпоса увидеть Эригенейю смогу я?

Неразделимы Карпос и Каламос были в сей жизни,

Эроса жало пронзило обоих... Подобной же смертью

И умереть им пристало в волнах бурливых потока!

Выстройте, девы-наяды, на бреге речном на высоком

Нам обоим надгробье над могилой пустою,
480 [469]
Надпись надгробную дайте жалобными стихами:

"Ка́ламоса и Карпо́са эта могила, друг друга

Страстно любивших, обоих жестокая влага сгубила!

Каламос брат вам, по брату печалясь, пряди срезайте,

Ибо со страстью своею он покоится рядом,

В знак печали срезайте и прядь для Карпоса такую ж!"

Молвил - и вниз головою бросился в водовороты,

Захлебнувшись водою, убийцей отроков, отчей.

Каламос дал тростнику свое имя, в тростник обратившись,

Стал и Карпос плодами земли той плодоносящей."
490 [479]
Мягкой участливой речью тронут неистовый Эрос

И восхотел он умерить сладкую скорбь Диониса...

Только еще сильнее скорбит по погибели Бромий

Слишком ранней любимца... Вот дщери бегущего вечно

Их отца Лика́банта с резвобурной стопою,

К дому Гелия вышли, румяноланитные Хоры.

Вот одна, с лицом, затененным снежною тучей,

Нежный свет посылает сквозь темномрачнеющий облак,

Хладны стопы, и плесница плещет градом и снегом,

Слиплись волны волос вокруг главы ее влажной,
500 [489]
И вкруг чела обвилась повязка, что ливни рождает,

Ярко-зеленый венок виски обхватил, а груди

Круглые поддержала она снежно-белой повязкой.

Вот другая: дохнула ветром, что радует смертных,

Ласточек нам возвращающим, Зефир чело ей ласкает,

Волосы благоухают росой изобильной весенней,

Сладостный смех раздается из уст, от одежды струится

Запах роз, что с зарею готовы раскрыться побольше,

Песнь хвалебную кличет Адонису и Киферейе.

Сестрам вслед выступает Хора жатвы и сбора,
510 [499]
Связку выносит в деснице с зерном тяжелым колосьев,

Держит и серп изострый с блестящим лезвием гнутым,

Вестника жатвы, и тело этой закутано девы

В тонко льняные полотна; в пляске она выступает -

Сквозь прозрачные ткани бедра манят, мерцая,

Увлажнены ланиты росою пота обильной,

От лучей Фаэтонта жарких вкруг лика бегущих!

Вот и четвертая - пашни благой она правит порядком,

Ветвью венчает оливы виски прохладные дева,

Орошенной обильной водой семиустого Нила,
520 [509]
Волос ее так скуден на голове невеликой.

Клонится хрупкое тело, когда встает она в небе,

Листья рвет ветер с деревьев, власы чащоб подрезает,

Нет ничего у нее за душою, ни гроздей душистых

Над затылком не виснет, плетей золотистых побегов

Нет, и влаги маронской темно-пурпурною погреб

Не наполняется духом, и пены нет над амфо́рой...

И не виснут побеги плюща, сплетенного с гроздью!

В час предреченный приходит она и сестрами правит:

В домы Гелия спешно тогда возвращаются Хоры!


Песнь XII

В песне двенадцатой скажем о новом цветочке эротов,
Ампелос возродится в гроздьях лозы виноградной!

Хоры ночь проводили за прибрежьем песчаным

Западного океана, родимого Гелия в домах,

Их при въезде встречала звезда вечерняя, Веспер;

Вышед навстречу из дому, вновь явленная в небе,

Правящая повозкой бычьей сияла Селена.

Зоркое око узрев плодоносного Хениохея,

Быстрый шаг укрощали, он же, бег завершая,

С неба домой возвращался, к вознице с огненным зраком

Светлолучистый Фосфорос шел, на ярой четверке
10
Коней ярмо разрешал и бич откладывал звездный,

После в потоке соседнем и бурном купал Океана,

Пот омывая и пену с коней огнеядущих.

Бурно они колебали влажные выи и гривы,

Прядая наземь, били копытом лучистые ясли.

Вкруг огневейного трона бога дочери встали

Рядом совсем с неустанным возницею Хениохеем,

Все двенадцать, привет четырем посылаючи Хорам.

Гелия все - служанки, при огненной колеснице

Жрицы Лики́банта девы при этом. И пред древнейшим
20
Пастырем мира склоняют безропотно рабские выи.

Вот виноградновласой Хоры слышатся речи,

Так, моля, она молвит, на пряди перстом указуя:

"Гелий, жизнеподатель, и трав и плодов ты владыка,

Срок созревания грозди когда, укажи нам, настанет?

Время придет ли о даре бессмертных Блаженных напомнить?

Не укрывай, умоляю, от дщери родимой подарка,

Ибо одна я осталась без оного, нет мне ни жатвы,

Ни снопа, ни травинки, ни Зевсом дарованных ливней!"

Так молила. Надежду на щедрообильные сборы
30
Дал ей Гелий, перстом же прямым указует он деве

Прямо на стену, на бег годов и часов круговратный,

Изображенный на досках двойных Гармони́и, где видны

Все пророчества в мире, когда бы ни явлены были

Фанеса дланию, бога древлерожденной вселенной,

И на досточке каждой рисунки к буквам теснятся!

Так показал и молвил ключник огня, Гипери́он:

"Тут, на досточке третьей, когда будет время для сбора,

Сведаешь, в области Девы и Льва, на доске же четвертой

Сам владыка гроздовий изображен, и нектар
40
Ганимед на пиру подает нам сладостный в чаше!"

Так объяснил Бессмертный. Гроздолюбивая дева

Подошла и на кладке пророческой вдруг увидала

Первую доску (стара, как всей вселенной начала),

Изображала она, что свершил владыка Офи́он

Некогда, также деянья древнего Крона являла;

Как детородный орган отца отрезал, как кровью

Дщереродное море, как семенем древле, кропилось,

Как он глотку отверзнул, камень глотая огромный,

Думая, что пообедал собственным сыном, Зевесом!
50
Как потом этот камень (как повитуха!) всех прочих

Из утробы отчей извергнуть помог младенцев!

Так же над бурным Дием огнелучистую Нику

В распре разбитого Крона с его и снегом и градом

Резвоногая зрела Хора, раба Фаэтонта,

На картине соседней. А дале видела сосны,

Вместе с племенем смертных мучились равно деревья:

Ибо ствол вдруг разбился, и без семени в мире

(Только лишь собственной силой!) человек появился;

Как Зевес ливненосный низверг на горные выси
60
Влаги обильной потоки, весь мир тотчас затопившей,

Как и Нот, и Борей, и Либ, и Эвр бичевали

Девкалиона ковчег скитальческий с Меной плывущий

Вровень по волнам безбрежным, где гавани не было видно!

А приблизившись к третьей скрижали быстрой стопою,

Жрица Ликабанта, дева, такое потом увидала:

Много пророчеств различных, назначенных миру судьбою,

Светло-лучистые знаки червленой писаны краской,

Все, что начальная мудрость взяла из пестрых сказаний...

Вот что сведала дева из пророчеств скрижалей:
70
"Аргус, тот быкопас, что Герой назначен, павлином

Станет с тысячью ярких глазков. И ждет превращенье

Харпалику, бесстыдным отцом приведенную к ложу,

(Сына убила, отцу его предложила на ужин!)

В быструю мощную птицу, крылами гребущую воздух

В небе высоко Ткачиха некогда, Филомела,

Станет ласточкой легкой, с пестрою шейкою птицей

(Так же она щебечет, как безъязыкая дева,

Что на одежде знаки сумела тайные выткать).

Также Ниоба, на склонах скалистых высей Сипила
80
Превращенная в камень, прольет и слезы из камня,

Детям погибшим надгробье плачевное. Встал чуть не рядом

Пирр похотливый, камень фригийский, ибо он к Рейе

Вожделел, нечестивый, гнусного брака желая!

Тисба вместе с Пирамом рекою одной, однолетки,

Страстно желая друг друга, слились... И в Милакс влюбленный,

В деву, отрок прекрасный - цветком эротов стал Крокус!

По состязании в беге, где свадьба была бы наградой,

И после яблок Пафийки разгневанная богиня
90 [89]
Артемида львицей сделает Атаданту!"

Все пробежала глазами пророчества быстрая Хора,

До возвращенья туда, где пламенный Гиперион

Знаки указывал деве, стремительной, словно ветер...

Зрит она изображенье Льва лучистого, тут же

Девы образ звездный написан был преискусно,

Гроздь держащей во длани, рожденной осенью ранней.

Здесь же прочла оракул Хроноса быстрая дочерь:

"Станет Киссос, сей отрок милый, плющом, ползущим

Вверх обильным побегом; Каламос, отрок прекрасный,
100 [99]
Тростниковым стеблем гибким под ласковым ветром,

Стройным побегом, растущим из лона земли плодоносной,

Стойкой опоры гроздей... Станет гибкой лозою

Ампелос, даст свое имя грозди, что виснет средь листьев!"

После того, как оракул прочла плодосбора богиня,

Быстро прошла к той скрижали, где был нарисован искус:

Ганимед, сей отрок, в полный рост, что на пире

Нектара влагу в чаше златой подает, наклонившись.

Здесь предвещанье судьбы сведено в четыре лишь строчки

Дальше счастливая дева, горлиц подруга, спешила,
110 [109]
Для плющевого Лиэя знаменье найдя таковое:

"Фебу даровано Зевсом носить ветвь вещего лавра.

Яркие розы присущи яркой Кипрогенейе.

Ветви зеленых олив - Афинайе зеленоглазой.

Сноп колосьев - Деметре, а гроздь лозы - Дионису!"

Все прочитала буквы чтившая Эвия дева,

После идти собралась с сестрами милыми вместе

К струям и токам восточным старца, реки Океана,

За Фаэтонта четверкой конной... Целенья Лиэю

Нет от скорби по другу погибшему, даже о пляске
120 [119]
Не вспоминал он. Терзаем памятью по любимом,

Горько стенал и плакал... Диски медные богу

Уж и ненадобны боле, не хочет он медного звона,

Не услаждает пектида, нет на лике улыбки

Боле, лишь боль и печаль у влюбленного Диониса...

Не журчит уж лидийский Герм в берегах тростниковых,

Что, подгоняемый ветром шумным, по склонам катился,

Боле течь он не хочет... С сокровищницею в пучине

Златопенный Пактол замедлил скорбящую влагу,

Словно по мертвому плача... И в честь погибшего воды,

Бьющие над землею, вспять повернул под землю
130
Ток фригийский, Сангарий. Окаменевшая матерь,

Влажная Танталида, немая, зашлась, исторгая

Слезы в рыданье двойном: сострадает она Дионису!

И сосна с однолеткой пинией горестно плачет,

Что-то шепча еле слышно. И лавр, древо бога с густыми

Кудрями Феба, роняет листву свою в горестном ветре

Вещую... Даже олива блестящие листья на землю

Сбрасывает, хоть она Афины древо святое!

Вот Дионис, бесслезный прежде, слезами исходит,
140 [139]
Плача над отрока смертью - нитью, разорванной Мойрой;

Видя скорбь Диониса, сочувствуя горести бога,

Атропос из состраданья слово божие молвит:

"Жив, Дионис, твой отрок! Он ведь горестной влаги

Не перешел Ахеронта, жалобный плач твой подвигнул

Неумолимую Мойры нить по-новому свиться:

Ампелос, если и умер - не мертв! Ибо в сладостный нектар

В сок приятный, бодрящий юношу я обратила!

Должно чтить его мерой пляски веселой и пальцев

Ловкой игрой на авлосе двуствольном на праздничном пире,
150 [149]
Либо в ладе фригийском, либо в дорийском напеве.

Пусть его чтит и в театре муж благозвучным напевом

На аонийской цевнице, будь родом он хоть исмениец,

Хоть марафонец. Восславлен в Муз песнопениях будет

Ампелос сладостный вместе с владыкою грозди, Лиэем!

Ты змеевидную станешь носить повязку вкруг прядей,

Лоз и грозды, и листья, венцом сплетутся вкруг кудрей

Богу Фебу на зависть, ибо во дланях тот держит

Жалобу лишь, гиакинф, в цветок обращенный печалью,

Ты же даришь напиток, для смертных одно утешенье,
160 [159]
Это земное подобье небесного нектара, отрок

Твой любимый насколько цветка из Амикл превосходней!

Если того сильнее город битвенной медью,

То твоего любимца отчизна, славная током

Вод, блестящих от злата, бурлящих меж берегами,

Златом она гордиться, не медью, в битвах добытой!

Так что, если хвалиться шумливобурным потоком,

Сколько сильнее Эврота бурная влага Пактола!

Ампелос, скорбь дотоле бесскорбного Диониса,

Должен ты, как только грозди медовые в лозах созреют,
170 [169]
Завоевать все четыре стороны света весельем,

Шествием и возлияньем радостному Дионису!

Плакал Вакх, чтобы боле на свете не плакали люди!"

Так божество, промолвив, с сестрами удалилось.

Тут скорбящему Вакху явилось великое чудо,

Ибо восстал из праха словно бы вьющимся змеем

Ампелос сам собою, ветвясь кустом древовидным

Вверх. Из мертвого чрева, на ветви делясь, извиваясь,

Рвется побег прекрасный, из кончиков пальцев пустились

Усики в рост, корнями ступни врываются в землю,
180 [179]
Кудри гроздьями стали, даже и мех и его небриды

Вдруг распустился прекрасным гибкой листвы узорочьем,

А удлиненная шея стала плетью с гроздовьем,

Стебли пошли от сгибов локтей и побеги от пястей,

Полны сладостных ягод, из гнутых рогов меж висками

Кисти вдруг зазмеились лозы, прижимаясь друг к другу...

Все заполнилось ими, они же росли, завивались,

Снова росли, и уж зелень лозы распустилась повсюду,

Ветви дерев соседних гроздьями плотно усыпав.

Вот и еще одно чудо: юноша ловкий коснулся
190 [189]
Высоколистого древа вершины проворною дланью

И превратился в растенье Киссос, добравшись до верха;

Стали стебли витые по имени отрока зваться,

Только родившейся ветви лозы обхватили побегом,

Листьями, милыми сердцу... Виски божество осеняет,

Вьет венок и на кудри густые его возлагает

Радуясь, Дионис, и рвутся к богу побеги,

На глазах вызревая в сладостноспелые грозды:

Самознающий боже без виноградной давильни,

Гроздие в длани приявши, ягоды жать начинает
200 [199]
Плотно и крепко перстами, на свет обильное бремя

Гроздьев винных выводит, лозы смарагдовоалой

Сладостнокрепкий напиток! И белоснежные пальцы

Льющего хмель Диониса от крови багрянца алеют.

Рог быка он хватает и сладостнокрепкий отжаток

Вакх в уста проливает, вино испробовав первым,

После отведав и ягод... Тем и другим насладившись,

Слово такое он молвит, веселый и радостно-гордый:

"Нектар и амвросию ты, Ампелос, милый, мой отрок,

Породил. Аполлон два цветка особо отметил -
210 [209]
Только не станет он лавра есть, пировать с гиакинфом,

А из колосьев не сделать - прости, о Деметра! - напитка!

Ампелос, сколь же почтенна участь твоя! Пред твоею

Красотой уступили и нити суровые Мойры!

И пред тобою смягчился Аид, самой пред тобою

Персефонейи суровой стал нрав и мягче, и кротче!

Мертвый - для Диониса-брата ты к жизни вернулся!

Нет, не умрешь ты, как умер Атимний; болотины Стикса,

Пламени Тисифоны, Мёгайры взора не встретишь!

Отрок, живым пребудешь и в смерти, и в Леты потоках
220 [219]
Ты не канешь вовеки, могиле не взять тебя, даже

Побоится и Гея укрыть тебя в сумрачных недрах!

Сделал тебя растеньем отец мой в честь Геи, и тело

Стало нектаром сладким - судил так Кронион-владыка!

Нет, не таким, где природа на лепестках терапнийских

Изобразила верно непреходящее горе;

Милый, сиянье и свежесть хранишь на узорчатых листьях,

Даже и смерть рассказала о красоте твоей, отрок!

Нет, вовек не погибнет румянец ланит или пястей,

Ибо за смерть и погибель страшную буду я вечно
230 [229]
Мстить, на алтарь возливая вино, приготовив к обряду

Мужеубийцу-быка. И будут гамадриады

Страстно завидовать листьев узору, от благоуханных

Гроздий твоих эротов меня обовьет дуновенье!

Ах, могу ли я в чаше смешивать яблоко с гроздью?

В кубок, нектара полный, смокв добавить немного?

Нас наказать оскомой яблоко может и смоква!

Нет ничего, что могло бы с лозой виноградного спорить!

Нежноцветущий нарцисс ли, роза иль цвет анемона,

Лилия иль гиакинф - не сравняются с гроздами Вакха!
240 [239]
Ибо во влаге винной, истекшей из сдавленных ягод -

Всякого благоуханье цветка! Лишь этот напиток

Может смешаться со всяким, придав духовитость и крепость

Травам, добавленным в чашу. Твоя лоза - украшенье

Всех цветов и растений на луговине весенней!

Внемли мне, Дальновержец, ты, что печальною ветвью

Вечно виски осеняешь, а кудри повязкой тугою:

Стоны читаются в листьях - в садах лишь произрастает

Знаменитый цветок, вино же сладкое всюду

Я изливаю, мне должно венок носить над главою,
250 [249]
Ампелоса я в сердце ношу, как вино, постоянно!

Внемли владыке гроздей, владыка воинственной битвы -

Возливает Арею убийца, от лоз Диониса,

От ярко-алого сока ягод лишь радость струится!

Вы же, Део и Паллада, вы проиграли! Олива

Не пробуждает веселья, нет в колосе хмеля для смертных!

Груши медовосладок плод, а мирт возрастает,

Благоухая цветами - но ни единый стебель

Не дарует забвенья забот и бед человеку!

Гроздь моя превосходней всех растений, без винной
260 [259]
Влаги никто из живущих яств вкушать и не станет

На пирах, и без винной влаги и пляска не в пляску!

Коль, светлоокая, можешь, то пей ты сок из оливы -

Дар мой великолепный затмил твое приношенье!

Ибо оливковым маслом натерты мужи́-атлеты -

Только невеселы что-то! А муж, несчастьем сраженный,

Дочь потеряв иль супругу (такая судьба оказалась),

Иль кто по детям погибшим скорбит, по родителям милым,

Пусть пригубит только малость вина, почувствует сладость -

И возрастающей боли умерит приступ напиток.
270 [269]
Ампелос, и после смерти ты сердце радуешь Вакху:

Ибо по всем моим членам ты разливаешься, милый!

Клонят в лесах окрестных все деревья вершины

Мужу подобно, что выю согнув, о милости молит,

Древняя пальма склонила широко-пространные листья,

Яблоню ты стопами обвил, а дланию гибкой

Смоквы ствол обхватил, и несут, как служанки, деревья

Госпожу свою кротко, ее легко поднимают -

Ты же вверх устремляешь свои проворные пясти,

Встав на плечи служанок, узоры тонкие листьев,
280 [279]
Пестрые стеблей побеги, усики с самых верхушек

Словно бы в сновиденье тычутся в лоб и ланиты,

И ветерок прохладу сулит своим дуновеньем,

Словно служанка желает не тронуть в дому ни пушинки,

Лику царицы владычной прохладу она навевает!

Если тебе угрожает полуденный жар Фаэтонта -

Дует ветер прохладный над виноградным гроздовьем,

Зной укрощая палящий огнедышащей Майры;

Если же Хор явленье летний жар возвещает,

Сириус знойным дыханьем соком ягоды полнит!"
280 [289]
Так, гордясь, он измолвил, и то, что было печалью,

По любимому, отнял сок благовонный из гроздьев.

Так говорилось в сказаньях о плетях лозы виноградной,

Названной по любимцу Но песнопевцы древнее

Знают присловье об этом: просочился на землю

Сквозь небесные кровы ихор плодоносный с Олимпа,

И народился напиток лозы вакхиадской, а в скалах

Сам собой от него же ствол возрос виноградный:

Дик он был, необхожен, в чаще ютился безвестной,

Вольно раскидывал плети и гибкие всюду побеги:
300
Истинный лес благолозный вино родящих растений,

Чаща, взращенная соком, что выгнал стволы и побеги,

Сад изобильный и пышный, где ввысь устремляются бурно

Грозд, прижавшийся к грозду пурпурному в беспорядке;

Частью недозревает сок ягод, покуда растущих,

Светом пурпурным блистающих - все столь различны при этом!

Полупрозрачны иные, белы, словно пена морская,

Прочие - златоянтарны, мерцают, прижавшись друг к другу,
310 [308]
Ягоды... Есть и такие, что смоли чернее по цвету,

Их же могут и спутать, кто хмелен, с растущими рядом

Ягодами ветвей оливы блистательноплодной!

Сверху какой-то грозди сребристой с круглящимся плодом

Сам собой наползает черный налет от побега,

Приведя за собою лозу с сочащейся гроздью!

Там сосну обвивают соседнюю крепко побеги,

Вверх, затененный повсюду, ползущие усики рвутся,

К радости Пана великой; если Борея дыханье

Треплет верхушку древа с побегами грозди густыми,

Кровью смолистой исходит сосна под таким бичеваньем.

Кольцами свившись однажды, плети змея обхватила,
320
Ягоды алчно сосет нектар благовонный и крепкий;

Вот ужасную пасть насытив Вакховой влагой,

Так, что из грозной глотки валятся сладкие гроздья,

Выю вместе с подбрадьем соком змея обагряет...

Бог же, скитаясь по горным склонам, змее удивился,

Видя подбрадье и выю в росах винно-пурпурных...

В кольца узорчатогибким телом мгновенно свернувшись,

К чреву глубокому в скалах бросился, к ближней пещере

Аспид проворный, завидев Эвия... Тут же и вспомнил

Вакх, узревший гроздовья, обильно текущие соком,
330
Данные в древности давней пророчества Рейи-вещуньи!

Стал он выравнивать камень скалы, углублять понемногу

Внутренность оной, железом равняя стенки изострым,

Ямки широкой в камне дно углубляя помалу!

Так сотворил он впервые прообраз винной давильни;

Сочнообильные кисти снимает он тирсом изострым

С плети лозы гроздовой - вот серпа стального прообраз!

Сатиров хор его славил... Один же вдруг наклонился,

Руки к лозе простирая - и стал собирать эти грозды.

Миску взял другой и в миску складывал кисти,
340
Освобождая грозди ягод от зелени пышной.

Третий, даже без тирса, без острого даже железа

Тянет десницу, глядя пристально в груды сих ягод -

Плод и сочный, и крепкий он с черенков обирает,

Подле груды высокой ягод на корточках сидя;

После чего ссыпает бог виноград в эту ямку,

Горкою оставляя ягоды посередине,

После их ровным слоем по дну рассыпает, ровняя,

Дабы, как на гумне зерно, они плотно лежали.

Так он полнит до края ягодами углубленье
350
И начинает ногами давить виноградные грозды.

Сатиры, потрясая космами в ветре, стремятся

Делать то же, что делал бог Дионис перед ними,

И подвязав небриды пестрые прямо под плечи,

Славу они возглашали вакхийским неистовым ладом,

Яро топтали грозды, стопами переминаясь,

Эвия восхваляя, и с лона того гроздовья

Грязнобелая пена взбурлила над месивом алым!

И не в обычные чаши напиток сбирали, но в бычьи

Полые роги, а после стали говаривать люди:
360
"В рог наливать - значит, смешивать винную влагу с водою!"

Вот уж из уст перепивших одних изливается влага

Винная, вот уж и ноги его заплетаются спьяну,

Быстро бежать уж не может, о левую правая бьется

Пятка, подбрадье седое дерет он, хмелен от Вакха...

Скачет другой, опьяненный, в диких прыжках извиваясь,

Слышится гул непрестанный бубнов с бычьею кожей!

Кто-то, выпив чрезмерно вина, веселящего душу,

Побагровел от питья пурпурно-темного сразу!

Тот, уставившись взором блуждающим в ветви деревьев,
370
Скрывшуюся среди листьев простоволосую нимфу

Видит, или вдруг хочет забраться в горные чащи,

Переступая неверной по каменным кручам стопою!

Но Дионис его тянет назад! Иной вкруг истока

Водного бродит и только желает деву наяду

Выловить, деву нагую - и вот косматою лапой

Нимфу почти уж хватает, плывущую в водах бурливых...

Быстро наяда нырнула - и нет уж девы в потоке!

Рейя лишь Дионису дарит единому средство

От хмельного забвенья - аметист всеохранный!

Многие из рогатых сатиров прыгали, пьяны,

И в хороводах веселых кружились. Один же, пылая

Пьяным весельем, с собою ведущим страсти эротов,

Потянулся лохматой лапой к одной из вакханок

Вот, совладать не в силах с подстегнутым хмелем желаньем,

Он за пояс девичий чистую нимфу хватает

И срывает одежду, против воли Киприды,

Обхватив ее бедра розовые покрепче...

Вот уж Ми́стиду тащит другой, стыдливую деву,

Хочет возжечь он светоч в честь пляски ночной Диониса -

Он ладонями гладит, пальцами нежно лаская

Мягко-округлые груди, ее к себе прижимая...

А Дионис после пира в честь сладостного гроздовья,

Направляется, гордый, в пещеру Кибелеиды -

Пясти его обвивают плети лозы виноградной,

Учит он меонийку, что значит праздник полночный!


Песнь XIII

Петь о бесчисленном войске в тринадцатой собираюсь
Песне, о всех героях, пришедших к вождю Дионису!

Зевс меж тем посылает в жилище священное Рейи

С быстрою вестью Ириду к воинственному Дионису,

Дабы он дикое племя индов надменных и дерзких

Тирсом своим из Асиды прогнал до самого моря,

Дабы могучего сына бога речного Гидаспа,

Дериадея владыку, сразил, научив все народы

Празднествам полуночным и сбору хмельного гроздовья.

По воздушным потокам прянула быстро богиня

И шагнула в пещеру, где львы у яслей кормились.
10
Совершенно бесшумно, слова́ в устах удержавши,

Молчаливая, встала посланница пред богиней

Гор и долин, поклонилась, припала главою ко трону,

Словно моля, обхватила колена владычицы Рейи.

Тут ее корибанты по знаку Рейи и просят

Разделить с ними вместе божественное пированье.

И в изумленье отведав питья из вина молодого,

Вестница веселится. И опьянев, возглашает

Диеву сыну в застолье Диеву вышнюю волю:

"О, Дионис отважный, повелевает родитель
20
Индов повергнуть свирепых, не ведающих законов!

Тирс во дланях подъем ли на битву, достойное неба

Сотвори же деянье, ведь Дия благая обитель

Лишь после тяжких трудов к себе тебя примет, и Хоры

При таком лишь усилье врата Олимпа откроют!

Ведь и Гермесу открыли не сразу, но после того лишь,

Как он очами покрытого от ступней и до кудрей

Аргуса умертвил, как вернул свободу Арею!

После убийства Дельфина живет Аполлон над эфиром,

Даже родитель, глава Блаженных, Зевс всевладычный,
30
Не без трудов на небо взошел, созвездий водитель,

Должен он был низвергнуть грозящих ужасно Олимпу

Племя титанов могучих, замкнуть их средь бездн тартарийских!

Ты же достоин и после Гермеса и Аполлона

Тяжкий подвиг свершив, поселиться в отчем эфире!"

Молвила и устремилась к Олимпу богиня, а Рейя,

Мира праматерь, с вестью шлет тотчас плясовода

Пи́рриха, в пляске бурной искусника и шумолюбца,

Дабы понес он о битвах Лиэю оружному вести.

Вот, собирая войско различное для Диониса,
40
Пиррих все посещает места населенного мира,

Все племена Европы, народы земель Асиды,

Всем приказал он собраться в земле лидийцев роскошных!

Всех героев воспойте, много различных народов,

Сатиров племя косматых, кровь отважных кентавров,

И отряды Силена, шерстобедрого старца,

И Бассарид порядки, о корибантские Музы!

Нет, не воспеть мне войска и десятью языками!

И десятью устами труб не воспеть меднозвонных,

Как всех Вакх копьеносный на битву кликал, я лучше
50
Поименую, на помощь Гомера призвав, полководцев...

Муж сей - гавань искусства эпоса, так и на море

Претерпевая крушенье, зовут темнокудрого бога!

Первым, исполнив приказ благотирсного Диониса,

Шел Актеон, по зову родственной крови спешащий

Из семивратной столицы Аони́и, и с ним же -

Воинство беотийцев, живущих в фиванской твердыне

Башенной, в граде Онхесте с культом Энносигея,

Также в Пете́оне, Окале́е, также в Эритрах,

В Арне гроздообильной, прославленной Дионисом,
60
Тех, кто в Ми́дейе жили, в Эйле́сионе преславном,

В Ско́лосе, в гавани Тисбе, лежащей у самого моря,

Месте, что робкий голубь любит морской Афродиты,

Всех из Схена, Хеле́она, окруженного чащей,

Всех из Коп, из града, чье имя озеро носит,

Где, как я слышал, и ныне угря улов изобильный;

Из Медеона лесного, из благостадной Хилы,

Места пространного, где жил усмарь знаменитейший, Тихий;

С широкобрежной равнины, назначенной для предвещанья,

Имя приявшей свое от повозки Амфиарая;
70
Даже из Феспий, из дальних Платей в долине лесистой,

Из Халиарта, что влагой обилен, который потоком

Горным отделен от горних высот Геликона,

Из городка Антедона, что близко соседствует с морем,

Место рожденья средь пены и рыб живущего вечно

Влажного Главка; из Аскры горной (ведь в этом местечке

Пастырь немолчный жил в осененной лавром отчизне);

Из священной Грайи; равнинного Микалесса,

Что по громкому воплю еще Эвриалом зовется;

Из Нисайи, из града, носящего имя Корона
80
Всеми сими мужами, идущими прямо к востоку,

Предводил Актеон. Знаменье грядущей победы

Юноше дал родитель его, Аполлон лавроносный!

Прочих же беотийцев вел прекраснокудрявый

Гименей безбородый, юный, в расцвете силы,

Милый Эвию отрок: с ним рядом шел неразлучно

Воин, испытанный в битвах, Фойник, муж седовласый,

Лаокоонту подобный, Арго который когда-то

Иасонийский струг привел к прибрежиям колхов,

Плававший с Мелеагром, от бед его охранявший.
90
Так вот и этот отрок, юною силой цветущий,

Гименей пышнокудрый, в поход пошел против индов,

За плечами его струились кольцами кудри;

Также из Аспледона, также из Орхомена

Миния, в коем рощу эротов не бросила Харис,

Также и из Хирйи, что принял когда-то бессмертных,

Град же по имени назван Хирйэя-гостеприимца,

Там Гигант преогромный на ложе пустом когда-то

(Се Орион трехотчий) зачат праматерью Геей,

Ибо от трех бессмертных моча изверглась и стала
100
Саморожденья причиной, некиим стала обличьем,

Бычья же шкура приветно выносила младенца,

Гея ж чрез щель извергла, что без соитья явилось...

Также пришли оттуда, где войско ахейцев сбиралось,

Из скалистой Авлиды, что для Стреловержицы свята,

Там же, гневна, богиня на алтаре нагорном

Жертву Ифигенейи приняла только по виду,

Ибо сожгла на чистом пламени лань вместо девы,

Истинный облик сменив унесенной Ифигенейи...

(Выманил хитроумный ее Одиссей, ведь Ахилла
110
Стала б соложницей дева пред самым походом), зовется

"Сватьей" Ифигенейи чистой с тех пор Авлида,

Ведь над судами аргивян задуло скопище ветров,

По поверхности моря тихой тотча́с доставив

Ланеубийце владыке попутное дуновенье...

Дева же перенеслась в пределы Тавров по выси,

Стала служить обрядам священным у бронзовых чанов,

Жертвенникам жестоким отдавать чужеземцев -

Лишь по морю пришедший Орест и спасет сию деву!

Вот такое-то войско бесчисленных беотийцев
120
Против индов в поход отправилось с Гименеем!

С ними соединились при скалах в пророческих Дельфах

Жившие вой фокейцы: было там из Кипариса

Войско и рать из Хиа́мполя (ведь, как я слышал, он назван

По аонийской ве́прице, что красотою сравняться

Гордая, восхотела с богиней Тритогенейей);

Были там и из Пифо, и из обильной садами

Крисы, преславного града, с Давлиды и с Панопеи,

Градов с храмами Вакха - и Аполлон лавроносный

Долей земли делился с братом своим Дионисом,
130
Двувершинным Парнасом, и для градов обоих

Камень вещий пифийский являл свои прорицанья,

Как и треножник, звучащий сам по себе, и немолчно

Рокотали потоки бурливой волны касталийской;

А фаланги звбейцев вели мужи щитоносцы

Корибанты, что в детстве лелеяли Диониса,

Те, что у бухт фригийских Рейи, любящей горы,

Били в кимвалы и бубны, храня во младенчестве Вакха,

Ибо нашли его в скалах, закутанного в пурпурный

Пеплос, рогатое чадо - Ино́ там бога младенца
140
Ми́стиде (той, что Коринта матерь!) передавала.

Вой с Примне́я, славой богатого острова, были,

Ми́мант тяжкоидущий и горный охотник Акмон,

С ними Дамне́й и Оки́той, щитоносцы, а с ними

И Мелиссе́й гривошлемный явился с воем Идеем

(Оба изгнаны были отцом в безумии яром,

Соком, с милой отчизны пенноприбрежной совместно

С матерью Комбой, родившей уже семерых младенцев

Изгнанные достигли Кносса и снова пустились

С Крита до Фригии самой, из Фригии прямо в Афины
150
Прибыли, там чужеземцы укрылись, пока царь Ке́кроп

Сока с престола не свергнул медью мстительной Дики.

И беглецы вернулись с земель Марафона морского

По своим же следам в священные земли абантов,

Место происхожденья древних куретов, где пляска

С мечным бряцаньем и пеньем сладкоголосых авлосов

В хороводах с ношеньем щитов их жизнь составляли...);

С ними явились и боем дышащие абанты,

Что населяли холмистый Эре́трию град, а также

Стиру и Ке́ринт, а также славного домы Кариста;
160
Ди́она скудное поле; и те, что владели прибрежьем,

Скалами в пене соленой, шумящей у мыса Гереста;

Также пришли из Сти́ги, Коти́леи и из Сириды;

Из Мармари́я, и с пашен Огиги́и у Айги,

Также пришли вместе с ними и вой из града Халкиды,

Града Эллопие́ев, растивших власы лишь на теле.

Семь полководцев войско вели, обуянны единым

Духом ярым Арея, пред алтарем огнежарким

Семь поясов Зодиака просили о милости вой,

Распри исход доверяя ладу и ходу созвездий.
170
Вел Кекропидов полки Эрехтей, в бою неустанный,

Отпрыск от крови златой Эрехтея, славного родом,

Оного в храмовой глуби, в сени огней предалтарных,

Самородная дева взрастила у мужеской груди!

Светлоокая, страсти любовной чужая, долг сознавая,

Приняла непривычной дланью, к сердцу прижала

Гефестиада... Ведь в браке несчастный отец хромоногий

Воспылал любовью к Афине и семя извергнул

В землю, близ храма ее, самовольную пену эротов!

Вот такой Эрехтей вел войско афинян на битву.
180
Власть разделял он с Сифном и руководство дружиной.

Все пришли с плодородной равнины Ойнои, что рядом

С пчелами населенной вершиной Гимета граничит

И густолесым, богатым оливками Марафоном;

Также из града Торйка, из детообильной Афидны,

Из элевсинских краев Део́, именитой потомством,

Выступают жрецы плетенок с богининым сбором,

Тлиптолема потомки (он в колеснице Деметры

Со змеиной упряжкой, украшенной злаком ячменным,

Несся по небу, бичуя змеев пестрые спины...)
190
Множество, медным оружьем то там, то тут проблиставши,

Старцев ахарнян вслед детям оружным в строю выступает,

Войско Аттиды замкнув. Блистают воздетые копья,

В ножнах мечи наготове, горят они рвением к битве,

К ратным трудам, ведь шлемы надеты уж пылких афинян,

А фалерская гавань трясется от поступи вое в!

Обозначая племя древнейшее автохтонов,

Кольца кудрей густых сжимает златая цикада...

Айако́с оставил отчизну, коего птица

Мнимая зачала: Асопи́ду-деву похитил
200
Зевс в обличье орла и сделал Эгину супругой -

В браке таком и родился Айако́с. Восхотел он

Быть полезным в походе кровному Дионису!

Вот мирмидонцев рать выступает в порядке искусном,

Раньше они пресмыкались во прахе земном муравьями,

Ножками перебирая частыми... Их же заметил,

Сих ничтожнейших тварей, ликом уткнувшихся в землю,

И превратил в двуногих Зевс высоковладычный,

Воев искуснооружных сделав из них: так, внезапно,

Твари глухие, немые, кишащие в почве песчаной,
210
Муравьи появились в облике смертных прекрасном.

Войском таким предводил Айако́с. На щите же округлом

Зевса в обличье орлином носил он, что отроковицу

В острых когтях к поднебесью взносил осторожно, но быстро;

Видно: там у горящей реки восседает юница,

Скорби своей предаваясь, сидит, почти бездыханна,

Как на картине бывает, оплакивает будто отчий

Горький удел, причитая над милым отцом, над Асопом:

"Вот твой на свадьбу подарок - отца моего униженье!"

Критян многоболтливых, сборище пестрых народов,
220
Вел Асте́риос в битву, отрок блистательноокий,

Сколь прекрасен собою, столь мужествен - Андрогенейя

Юная, родом из Феста, Миносу породила

На кидонейском ложе некогда этого сына.

Отрок для Вакха хмельного народ из ста поселений

Вел, дабы кровное племя отчего сродника честью

Не обделить, ибо Минос - двоюродный брат Семелы,

Он от того же рода, что Кадм... Воителей много

Пылких сражаться стеклося к единому полководцу:

Тут и вой из Кносса, тут и кмети из Ликта,
230
Воинство из Милета, сюда же пришла дружина

Ополчившихся воев высокохребетной Гортины,

Рать прислал и Рити́он, и град Ликаст благоплодный,

Также пределы Дия Модайского, Бойбы угодья,

Также и край Кисама и дивные рощи Китея...

Вот что отрок с Крита привел, при его появленье

Заструился сияньем ярким, щедрым и вещим

Для Асте́риоса соименник, светоч Арея -

Блещет, пророча победу! А он же, неблагодарный,
240 [239]
После победы в битве гнусным стремленьем охвачен

К чуждым краям. Не желает после похода на индов

Видеть пещеру в блеске шеломов в ущелиях Иды,

Жизнь избирает во граде чужом и, вместо Дикты,

Кносский сей поселенец во Скифию удалился,

Миноса старца оставив и матерь Андрогенейю,

К племени варваров колхов, кои гостей умерщвляют,

Их "астерийцы" назвал, дал "критяне" имя народу,

Им, кому и природа иное дала... Он, оставив

Отчий ток Амнисоса, струящийся в Крита теснинах,
250 [249]
Пьет бесстыдно устами Фа́сиса ток нечестивый!

Лишь Аристей единый явился без понужденья,

Он же, на самом краю живущих пределов Эллады,

Гордый сладостным медом, сбираемым в тысячи сотов,

Он снисходительно смотрит на виноточивого Вакха,

Тщетно искавший победы, как мед такой же и сладкой!

Их обоих призвали на суд обитатели неба:

Отпрыск Феба представил новый напиток из сотов

Божествам, но победы сладкой как мед не снискал он!

Сладостный боги напиток пчелы усердной испивши,
260 [259]
Быстро насытились влагой медовой, сладкобезмерной,

И после третьей чаши уже не могли наслаждаться

Чашей четвертой, и больше пить не могли, хоть терзала

Жажда жестокая! Тут же подносит Вакх свой напиток,

Льющийся вольно из чаши, радостный сердцу и духу.

Пили Бессмертные целый день из чаш невозбранно!

И опьяняясь по мере питья, все пьяней становились,

Осушая чашу за чашей и радуясь в сердце,

И наслаждаясь безмерно вином, их ум веселящим.

Зевс одобрил напиток сладкотекучий пчелиный,
270 [269]
Труд кропотливо-искусный сей любостайной зверюшки,

Дар Аристея, но влаги винной творцу, Дионису,

Он даровал победу, мук разрешителю горьких.

Аристей добровольно пришел для похода на индов.

Позже свое недовольство выразит он, аркадский

Край оставив, Киллену покинув, владенье Гермеса.

Он еще и не плавал на остров меропеидский,

Не усмирял он дыханья огненного на прибрежье

Жара, подняв благотворный ветер защитника Зевса;

Меднодоспешный, он стражи еще не держал против блеска
280 [279]
Звездного Сириуса, отвращая мор с огневицей

Ночь напролет (ведь пламень алчущий это светило,

Огненную разверзнув глотку, мечет сквозь небо

И сегодня, и ветры прохладные жар умеряют!);

Ныне пришел он с равнин Парраси́и. И с ним же

Ополчилося племя аркадцев, желудь ядущих,

Ласион населявших и дивные чащи Ликея,

Сти́мфала край скалистый, а также преименитый

Рипу град, и Стратйю, и Мантенйю с Эниспой,

И Парраси́ю лесную, край запретный богини
290 [289]
Рейи, где почивает праматерь сущего мира,

Также пределы Фенея и место, где пляска явилась,

"Орхомен" многоовчий, обитель апиданеев;

Были и те, кто владеет Аркадйей, Аркада

Градом (Дию же сына Каллисто породила,

Коего в небо родитель вознес, назвавши "Боотом"),

Сулицею аркадской войска Аристея гордились.

Псы там были пастушьи, коих взяли сражаться!

Аристея ж Кирена, новая Артемида,

Нимфа, убивица львов, родила, сочетавшися с Фебом
300 [299]
В крае ливийском, сюда ведь увлек Аполлон дивноликий

Деву, от отчих пределов на брачной своей колеснице.

Сына, алкавшего битвы, бог Аполлон, оставив

Вещий лавр, ополчает собственноручно к походу:

Лук дает он сыну и щит из кожи воловьей,

Прочно сработанный, после закидывает на плечи

Тул с искусной резьбою на перевязи свободной...

Прибыл из Сикели́и Ахат, стреловержец умелый,

С ним же сопутники следом, вой пришли щитоносцы,

Киллирийцев с элимами рати, а также пали́ков
310 [309]
Края владельцы, все те, кто близ излучин катанских

Жил во граде, близком к Сиренам (их Ахелою

Терпсихора румяная зачала на рогатом

Ложе, в любви сочетавшись с соложником страстным и пылким...)

Были и те, кто правил Кама́риной, где так яро

Хиппарис неукротимый бурные воды свергает,

Были из Хиблы священной, были и те, кто у Этны

Жил, что мечет пламя над высью своею скалистой,

Пламя темницы Тифона, пробившееся из бездны;

Были и те, чьи домы - на склонах высоких Пелора,
320 [319]
Так же и те, чье жилище у пенного брега Пахина,

У Аретусы, ключа сикелийского, с оным же слился

Лавром Писы венчанный Алфей, из далекой отчизны

К ним притекший сквозь море, по пенным зыбям донесший -

Эросом порабощенный! - свою целокупную влагу,

Сквозь прохладную воду - огонь, его пожиравший!

Прибыл туда же и Фавн, свой огненный бросив, весь в скалах,

Мыс пелоридский, что встал в Сикелйи трехоконечной...

Сын он страсти Кронида глубинного с Киркой-колдуньей,

Брат ее - царь Ээт многомудрый, что обитает
330 [329]
В хитросплетении мрачном каменного строенья;

Ополчились либийцы, здравы на западе дальнем,

В градах пред облачных, Кадмом основанных древле в скитаньях -

Ибо и вправду в тех землях, удерживаем противным

Ветром, Кадм задержался, с ним же плыла ситонийка,

Чистая Гармони́я, чей облик молва наградила

Красотою такой, что соседи ее возжелали...

Войско ливийцев назвало Харитой, прелестницей нежной,

Бистонийку, юницей земной из Харит хоровода.

Холм Харит ее именем назван в Ли́бии, и плененный
340 [339]
Красотою девичьей, желаньем безумным язвимый,

Алчущий деву похитить бог Арей чужеземный

В облике племени мавров к распре принудили пришлых.

Вскинув во дланях могучих копье либистидской Афины,

Муж, щитом прикрываясь, от них защитил Гармони́ю,

Бегством спасаться заставил западных эфиопов,

С помощью Дия оружного, Киферейи с Ареем...

Там же, как молвят иные, у озера Тритониды,

С Гармонией румяной странник Кадм сочетался.

Геспериды-девы песнь выплетали, в садах же
350 [349]
Их эроты с Кипридой в знак счастливейшей свадьбы

Брачное ложе убрали лозы золотыми плодами,

Дар достойнейший деве, из листьев пышных садовых

Кадму и Гармонии сделаны к брачному ложу,

А для глав их венки из листьев и гроздий душистых

Вместо свадебных роз; и стала прекраснее дева

В золотых подношеньях, в дарах золотой Афродиты!

Горней кифары песнь звучать заставил на свадьбе

Дед по матери, небо как медная сфера крутнулось,

Лишь только топнул стопою либиец Атли́нт согбенный,
360 [359]
Славя невесту, запел он гимн, благозвучия полный;

В память о свадьбе, что с девой его тогда съединила,

Кадм оплатил свое право прохода в земле либистидской.

Сто основал он селений и придал каждому стены

С башнями крепкого камня, кои и взять невозможно.

Память храня о деяньях тех, пришли эти вой,

Потрясая щитами в знак помощи Бромию в битве,

Все, кто родился в пределах, ближних к Мене-богине

Иль асбистийскому Дию в оазисах южных далеких,

Вещему богу с рогами. Ведь часто под ликом Аммона
370 [369]
С трехразворотным витком рогов столь мощноокруглых

Древле вещее слово пророчил Зевс гесперийский!

Были и те, кто жили у Ки́нифа вод и Хремета,

У бесплодных песчаных равнин, иссохших от зноя,

Бакалы и Авхе́ты, что боле всех из народов

Живших в краях зефирийских предали́ся Арею...

Вот каково было племя ста городов. Кратегон же

Вел их на это деянье, коего некогда дева

Анхероя, Хремета дщерь, зачала на песчаном

Бреге отцовом в союзе кратком с безумным Псиллом,
380 [379]
После сразившимся с богом: ибо однажды и вправду

Нот дуновением знойным спалил его край плодоносный,

Он же, вооружившись, собрал многолюдное войско

Вместе с армадой морскою, мстительно восхотел он

Распрю затеять с ветрами, веющими в поднебесье,

Знойного Нота в сраженье убить... Да только близ края

Островного Эола, куда, потрясая щитами,

Прибыло войско, ветры, взявшиеся за оружье,

Все как один ополчились и ринулись бурно на битву,

Дуя свирепо единым вихрем, бичующим лодьи,
390 [389]
И опрокинули в море и Псилла, и струги, и войско!

Из Самофракии также прибыли щитоносцы,

Посланные владыкой с густоволнистой брадою,

Тяжелостопным Эматием, мужем, уже седовласым,

Были подобны Титанам прибывшие владельцы

Ми́рмека, града приморского, также цветущей Саоки;

С ними явились и вой из града, славного пашней,

Фесиада, где чащи густые произрастают;

Зе́ринт священный рати прислал, корибантов неспящих

Град, где дщерь Персеида таинство в скалах свершает,
400 [399]
Светоч святой запалив, священнодействуя втайне;

Были и те, что владели землею в скалистых отрогах

Около Бронтия града, и из Атрапитов были,

Жившие в месте, что свято глубинному Посейдону;

Вот что за рати явились, верность тому сохраняя,

Кто свой род возводил к прародительнице Электре,

Ведь Гармонию, кровью горнюю и морскую,

Зевс, Арей, Киферейя богов хранителю, Кадму,

Дали в честны́е супруги без свадебных подношений;

В честь ратоборцев, идущих с тирсоблагим Дионисом,
410 [409]
Над небесами восходит звезда седьмая, Электра,

Доброе знаменованье похода; пророча победу

Песнью взгремели Плеяды, отдавшейся эхом в эфире,

Славящей Диониса, в ком кровь сестры заструилась,

Мужество в целое войско вдохнув. В походе же ратью

бгирос предводил, Арей в Ареевом деле

Новый, ведь Огирос статью, мнилось - из рода Гигантов;

Телом в схватках упорен, с главы могучей и мышцы

Шейной спускались кудри острые, точно иголки

Дикобраза, волною вольной до самых до чресел
420 [419]
Доходя своенравно, и воина этого выя

Столь была преогромна, что глыбу напоминала.

Нрав же варварский, отчий имел он, и не был сильнее

Оного мужа никто в сём войске, идущем на индов -

Лишь Дионис виноградный! Клялся богинею Никой

Он, что копьем лишь - и только! - землю индийскую сгубит.

Отпрыск дерзкий Арея Пи́мплейю также покинул,

Бистонию Эагр, он рад был началу похода,

Он Орфея оставил на лоне Каллиопейи,

Только младенца забота - лишь грудь, лиющая млеко;
430 [429]
Киприадские рати Ледр отважный построил

С Лапетом благовласым, множество их ополчилось,

Тех, кто Сфе́кией правил, пенноприбойной землею,

Островом Кипром, приютом святым благокрылых эротов,

Имя Киприды приявшим, тут и родившейся, очерк

Острову мягкоокруглый придан трезубцем глубинным

Старца Нерея, спинки оруглой дельфина подобье,

Ибо некогда семя и детородного члена

Кровь Уранова, слившись, в пене образ явили,

И родилася Пафийка, и на Кипр керастидский
440 [439]
Зверь премудрый, дельфин, на себе и вынес богиню

Афродиту, резвяся над морскими валами;

Были и те, кто владел Хила́том и Те́гессой правил,

И владычил Тама́сом, и Тембром, и Эритреей,

И священным пределом горно-лесного Панакра;

Сильная рать ополчилась из Сол, притекли из Лапета,

Названного потом так в честь своего полководца,

Предводившего войском в войне, что тирсом велася,

Пал он, и был погребен, и согражданам имя оставил.

Были и рати из града Кини́рейи, ибо ведь имя такое
450 [449]
Предок Кинирас носил; притекли и из Урани́и,

"Башней", по образу выси небесной названной, люди

Были там све́тлы и ярки как чистые светочи неба;

И из Крапа́сейи были, венчанной прибоем твердыни,

Также из Пафоса, бухты, милой нежным эротам,

Где явилася древле из моря сама Афродита;

К струям, где брачные зыби пенной Пафийки застыли,

К Се́трахосу приходила, там часто, взявши одежды,

Обряжала Киприда омытого отпрыска Мирры;

Были из града, Персеем основанного, и Тевкр же,
460 [459]
Саламин оставляя из-за вражды Теламона,

Выстроил новый город, как Саламин и воспетый;

Струги явились лидийцев изнеженных, населявших

Благокаменный Ки́мпсос и в стенах высоких Итону,

Также пространный Торе́бион, и со многим богатством

Город, Сарды благие, ровесник Эригенейи;

Люди земли вакхийской, с лозою, полной гроздовья,

Где Дионис виноградный чаши с винною влагой

Рейе впервые поднес, населявшие город Керассы;

Те, кто Оа́ном владеет и обитатели Герма,
470 [469]
У влажнопенных копей пактолийского ила,

Желтое достоянье несущего в токах струистых;

Ополчилось Стата́лы сильное войско, где древле

Тифоэй дуновеньем огненной молнии ярой

Сжег окрестности края, и дыма клубы, и пепел

Пали на горный кряж от горевшего тела Тифона,

От огнем запылавших и глав, и дланей ужасных.

Тут ведь, покинув Дия лидийского храм благовонный,

Безоружный служитель сразился словом изострым,

Сулицей-словом вместо режущего железа,
480 [479]
Остановился и речь обратил он к сыну Аруры,

Был язык его дротом, слово - мечом, а щитом же -

Речь, и призвавши бога, метнул он слово такое:

"Остановись, злосчастный!" Гигант же, горящий под власты

Тайномудрого слова, оцепенел как в оковах,

Убоявшися мужа, оружного речью премудрой,

Завороженный звуком волшебного заклинанья.

Затрепетал он от страха не пред Молниевержцем,

Зловеликан многопястный - пред чародеем могучим,

Оный врага низвергнул только стрелою словесной,
490 [489]
Учинил сей служитель словом пронзительным язвы.

Огненной раною мучаясь, пламени дротом пронзенный,

Пламенем иномирным Тифон повержен, духовным.

Оцепенело тело, не в силах двинуться с места,

И змееносной стопою к матери Гее приник он,

Дротом безвидным сражен, от коего кровь не струится.

Деял Айо́н среди древних смертных такие деянья!

Также и вой явились, кто землю топотом звучным

Оглашает, из Стамна и Стабия с индами биться.

Видя войско такое, вприпляску идущее в битву,
500 [499]
Скажут, что полководец ведет сей строй ратоборцев

В круг для пенья и пляски - не для того, чтоб сражаться!

Ибо, шаг отбивая походный, звучит плясовою

Мигдонийская дудка, битвенный дух пробуждая,

Нет, не желание петь, - это зов к смертоносным сражен]

Трубы звенят строевые - вот сиринги эротов,

Сдвоенные авлосы берекентийские свищут

И под ударами дланей воинственношумных рокочут

Шкуры быков, на медных растянуты барабанах!
510 [508]
Ополчились фригийцы, влившись в лидийское войско,

Были из Бу́дейи рати, пришли из воспетого громко

Града лесного Темe'нейи, благотенного края,

Из Дреси́и и O'брима, что с извилистым током

Вод Меандра сливает вольнотекущую влагу,

Из краев соименных Дойанту, те, кто Келены

Населял златоструйные, также из града Горгоны;

С ними и те ополчились, кто жил в селеньях соседних

Влаге Санга́рия, кто обитал в земле Хелеспидской;

Войску сему предводитель - оставивший Дирку и змея
520 [518]
При́асос, он уехал, чтоб жить в краю аонийском,

Ибо, когда ливненосный Зевс затопил фригийский

Край, небесным потопом влагу свою изливая,

Скрыв под водою отроги и в волны древа погрузивши,

И когда по ущельям крутилися водовороты,

Залитый влагой дом оставив под ливнем обильным,

Водоворотов спасаясь, шагая по крышам строений,

При́асос все оставил тогда, уйдя в Аони́ю,

Дабы спастись от смертельной влаги, насланной Зевсом.

Но и среди народа скитальцев страдал он и плакал,
530 [528]
Вспоминая Сангарий, искал он источник подобный,

Чужеземную влагу впивая реки аонийской...

Вот, наконец, сей ливень с его погибельной влагой

Зевс усмирил Высочайший и от вершины Сипила

Воды вспять он погнал, грозившие Фригии смертью.

Энносигей ударом трезубца ручьи и потоки

Во глубины и бездны загнал безбрежного моря,

И обнажились выси из токов рокочущей пены...

Тут и край беотийский снова странник оставил

При́асос, и возвратился, по размышленье, в отчизну.
540 [538]
Немощного же старца родителя взял он на плечи,

Сильной рукой удержавши, его же по благочестью

Зевс великий от смерти спас, от влаги потопа,

Бромбием звали старца. Вернувшийся от фригийцев

При́асос, полководец, вел воителей гордых!

От Асте́риоса, отца своего, появился

В Ми́летос юный, влился в Вакхово войско

С Кавном, братом родимым и тоже юным, карийцев

Приведя за собою, чтоб выступить против индов.

Кавн не сложил еще песни в злосчастном любовном томленье
550 [548]
Единородной сестре: о само́й, предавшейся страсти

Точно такой же, подобной, на ложе брачном с любимым

Братом Зевесом, песне о Гере, сестре и богине;

Ей он не спел этой песни еще у пастыря стойла,

Он, блаженный, у камня соседнего этому месту

С дремлющим Эндимионом, к кому вожделела Селена.

Чистой была и Библи́да, и увлекался охотой

Кавн на зверя, не зная кровосмесительной страсти.

После изгнания брата прекраснокудрого в чуждый

Край, не томилась в потоках слез сестра дорогая,
560 [558]
Не превращалась в источник, журчащий жалобой слезной.

Были там и хоробры отважные в этой дружине

Из Микалы, и те, кто жил у извилистых токов

Струй, текущих в подземье и вновь выходящих наружу

У извивов Меандра, змеящегося средь ущелий.

Рати такие явились туда, со рвением равным,

Шумом наполнило войско кибелеидские домы,

Заполонив переулки мигдонийского града.


Песнь XIV

Песне четырнадцатой со вниманием внемли, ведь Рейя
Здесь собирает войско на битву с Ареем индийским!

Резвоплесничная Рейя тем временем к каменным яслям

Львов косматые выи накрепко привязала,

Взмыла в небесные выси, с ветрами состязаясь,

Над землею шагнула далёко пернатой плесницей,

Кличет под руку Лиэя божественные фаланги!

Быстрая словно крылья иль мысль, проходит четыре

Стороны света: Нота, Борея, Веспера, Эос;

Гласом единым взывает к лесам и водным потокам,

Всех наяд собирает, чащобы полчища дикой.
10
Божие племя на голос стекается Кибелиды

Отовсюду. По выси небесной до края лидийцев

Шагом суровым доходит парящая в воздухе Рейя...

По возвращенье, во мраке светоч таинный подъемлет

Вновь, огневеющий жарко пламенем мигдонийским:

"Вслед за племенем смертных воителей собирайте

Небожителей войско, о Фебовы ветры!" - так кличет.

Сразу же, прянув с вершины Лемноса огнехребетной,

Той, что с Самосом рядом, горящим светочем тайным,

Ополчилися братья; сыны Гефеста, Кабиры,
20
Оба взявшие имя от матери, их породившей

Горнему медноделу, от Кабейро́ фракийской,

Алкон и Эвриме́дон, искусные в деле кузнечном!

С Крита ринулись вой, грозные в битвах ужасных,

Дактилы с гор идейских, насельники круч каменистых.

Купно пришли корибанты, их же некогда Рейя

От земли отделила, племя саморожденных -

Только на свет появился в пещере лелеемый скальной

Зевс-малютка, плясали они вокруг свои пляски,
30 [29]
Щит о щит ударяя, грохотом высь оглашая,

Вой ярые! Меди неистовый гул и бряцанье

Достигали до слуха Крона, до туч поднебесных,

От родителя пряча Крони́она возмужанье.

Первым идет перед ними вождь плясунов корибантов,

Щитоносец Пирри́хос, а рядом вооруживший

Соименное войско быстрое, Ки́рбас из Кносса;

Вот выступают на индов завистливые тельхины,

Беспредельного моря безмерную бездну покинув.

Дланью могучей сотрясши длиннотенную пику,
40 [39]
Шествует Лик, и ступая за Дамнеменеем и Скельмис

Правит морской колесницей родителя Посейдона;

Тлиполема владенья покинув, странствуют в море

Буйные жители влаги, боги, некогда коих

Против воли изгнали из отчих родимых пределов -

Фри́накс и Макаре́й, а также блистательный А́вгес,

Гелия бога сыны. Гонимы с земли материнской,

Мстители дланию мощной Стиксовой влаги черпнули

И обесплодили почву тучную Родоса, бросив

Тартарийские зыби на землю сию островную;
50 [49]
Следом за ними грядет двуприродное племя кентавров:

Фол с двойным обличьем рядом с другом Хироном

Двуприродным, чью выю ничье ярмо не сгибало!

Хлынули толпы киклопов, в сумятице только мелькают

Руки нагие, что скалы рвут вместо копий и дротов,

Вместо щита они глыбой каменною прикрылись,

Гребнем шелома им служит гребень гряды островерхой,

И сикелийское пламя вместо стрел у них пышет!

И, привычны к работе в кузнице, дышащей жаром,

Взяли во длани дубины, в огне закаленные крепко,
60 [59]
Бронте́с и Стеропе́с, Элате́й и с ним же Эври́ал,

А́ргес, Трахи́ос и с ними воинственный Халиме́дес...

Лишь Полифем остался дома в сторонке единый,

Ростом до выси небесной, отпрыск Энносигея,

Ибо, вступившего в море, его охватила иная

Страсть, чем походы да битвы: рядом с собою увидел

Нимфу он Галатею, что в водах соленых плескалась!

Стал он любовные песни играть на сиринге для девы...

Вот, обитатели горных склонов и логов природных,

(Имя - от бога Пана, что любит уединенье),
70 [69]
Ополчаются паны купно - ликом как будто

Люди, но рожки имеют и козью косматую шкуру!

Вот рогатолобая помесь: двенадцать панов,

Вооруженных рогами, все от родителя только

Пана единого, горных жителя склонов лесистых;

Ке́леневс первым идет, он именем лик потверждает;

Следом же Аргенно́с - соответствует имени сущность!

Айгокорос ступает - и этому имя подходит,

Ибо от вымени коз на пастбище кормится млеком;

Вот Эвге́нейос, дивный пан с бородою чудесной,
80 [79]
Вся она завитками плещет как травами пойма;

Вот Дафойне́й с Оместе́ром, пастыри на луговинах,

Вот и Фо́бос с Фила́мном мягкокопытным ступают,

Вместе с Главком и Ксант явился, и плотная шкура

Главка вся отливает лазурно-зеленым оттенком

Моря, а шкура Ксанта светится золотистым

Цветом, давшая имя рогатому жителю долов.

Аргос дерзкий и пылкий хвалится белою шкурой;

Дале идут два пана, коим Гермес был родитель,

Сразу с двумя разделивший и пылкую страсть, и ложе.
90 [89]
Первого бог с горянкой Сосой зачал на любовном

Ложе, и полон сей отпрыск мудрости, вещего знанья.

Это Агрей, и он любит охотиться пылко за зверем!

Номий - второй, и он любит овец пасти, ибо нимфу

Пенелопу когда-то бог посетил на ложе,

Любит он и на сиринге наигрывать! Форбас за ними

Следует ненасытный, хищник и плотоядец!

Старец Силен, опираясь на посох дланью неверной,

Тоже вышел в поход, рогатый потомок Аруры,

Трех сыновей за собою, сообщников Вакха, приводит:
100 [99]
Ополчились Астра́йос, Ма́рон, Леней совокупно,

Под руки старца взяли, бродившего по отрогам

С посохом гибким, подмогой старости. Подпирают

Немощного подпоркой из лозы виноградной,

Ибо уж много видали лет они быстротекущих...

Вот от них-то и племя двусущное сатиров страстных!

Сатиры ополчились вождям согласно рогатым:

Там и Поймений, Ти́асос, там и Хюпси́кер с Орестом,

Там и Флегра́йос, а следом стоит и рогатый Напайос,

Гёмон пришел, ополчился и Ли́кон храбрейший, насмешник;
110 [109]
И возлиятель Петра́йос идет за резвым Фере́ем;

Ламис, горный скиталец, с Ленобием шествует вместе,

Дале Скирто́с вприпляску с О́йстром быстрым выходит;

С Фереспондом явился Лик, громозвучный вестник,

Также Проном премудрый, отпрыск бога Гермеса,

Чадо зачавшего это в союзе тайном с Ифтимой,

Оная ж - дочерь Дора, отпрыска Зевсовой крови,

Родом от Хе́ллена он, а от прародителя Дора

Крови ахейской, рода дорийцев, происхожденье!

Скиптр и честь возглашенья дал им Эйрафио́тес,
120 [119]
Их многомудрый родитель, доверив выкликивать вести.

Вечно хмельное от винной влаги в наполненных чашах,

Сатиров дерзкое племя в битвах и схватках жестоких

Грозно пустой похвальбою, бежит оно сечи кровавой,

Львы они, битвы не видя, а в битве - робкие зайцы;

Ведь знатоки они пляски и знают как выпить получше,

Как осушить половчее пьяную влагу кратера,

Воинов там немного, кому Арей нестрашимый

Все искусство поведал битвы свирепой и пылкой

Иль построенье фаланги... Лиэй ополчался на битву -
130 [129]
Вот и они, кто шкуру на плечи грубую бросил,

Кто под львиною гривой густо-косматой укрылся,

Кто-то мехом пантеры решил украситься к бою,

Прочие, ветки сплетя, накидку себе сотворили

Эти вот шкуру оленью набросили быстро на спину,

Пеструю, словно небо звездное, и подвязали,

И над висками двойные, прямо над теменем круглым,

Высятся кончики только остро изогнутых рожек,

А на макушке на самой во́лос курчавится редкий,

По-над глазом раскосым... А ветер вставшие уши,
140 [139]
Быстрый и бурный, книзу, ко скулам их прижимает

Плотно косматым... Порыв - и хлопают уши о скулы

Громко! И конская грива струится вдоль хребтовины

Всей, выгибаяся после крестца хвостом прекосматым!

Были там и кентавры, схожие с человеком;

Был там и род косматый Феров рогатых, их Гера

Наделила обличьем иным, ведь древле потомки

Влажных наяд обладали обликом человечьим,

Дев, коих звали "Гиады", дщерей Лама-потока;

Феры Диева сына родимого крепко хранили,

Вакха-малютку, что только из швов отцовых явился,
150
Стражами верными были спрятанного Диониса,

Обликом же обладали обычным. Во мраке пещеры

Часто на руки брали дитя, качали в ладонях,

Детка шептала "папа!", смотря в обиталище Дия!

О, премудрый младенец! Вот притворился ягненком,

Только рожденным от матки, и прячется в самом укромном

Уголке овчарни, наденет руно густое

И заблеет тихонько, крик испуская овечий,

И прыжкам подражая козлиным, резво так скачет!

То он в ложном обличье женщины явится миру,
160
В пеплосе светло-желтом он кажется юною девой,

Ускользнуть лишь желая от Геры ревнивого взора,

Складывает он губы, будто дева лепечет,

Благоуханной повязкой кудри густые скрывает,

Рост и осанку таит в узорчатом покрывале,

А груди середину подвязывает повязкой,

Пояс девичий на бедрах укладывает как надо,

Цветом темно-пурпурный, хранящий чистую деву!

Только напрасна хитрость, ведь Гера с высот поднебесных

Все проницает оком всевидящим в этом мире,
170
Вот она и разгадала хитрости бога Лиэя,

И на Бромия стражей разгневалась: взяв изо дланей

Ночи цветок фессалийских лугов злоковарный, волшебный,

Сон она насылает на зачарованных стражей,

Морок она чудодейный над кудрями их распускает,

И, чело помазав зельем из корней зловредных,

Преображает облик в иной, уж не человечий!

Вот появляются уши длинные, признак породы,

Конский хвост всколыхнулся прямой над их поясницей,

Хлещущий прямо по бедрам существ с волосатою грудью,
180
А над висками взрастают бычьи рожки прямые,

Очи стали косыми под челом рогоносным,

Закурчавились гривой пышной над теменем кудри,

Челюсти удлинились, выросли острые зубы

И косматою шерстью покрылось от поясницы

И до стоп их тело вдоль всей хребтовины шерстистой...

Дюжина полководцев войском их предводила:

Шумные плясуны, Спарге́й и Глене́й; вместе с ними

Эвриби́ос ступает, Кете́й, друг лозы ненасытный,

А Петре́й Рифо́на сопровождает, и парой
190
А́йсакос винолюбец с Орта́оном выступают,

С ними идут совокупно Амфи́темис с Фавном-любимцем,

С Фа́нетом дивнорогим вместе идет Номе́йон;

Здесь и другое племя Кентавров на бой ополчилось,

С Кипра: ибо Киприда бежала, ветра быстрее,

Не пожелав сочетаться с родителем страстью любовной,

Убоявшись в отце увидеть бесчестного мужа.

Зевс же отец, не в силах к любви прину́дить беглянку,

Неуловимо и быстро бежавшую Афродиту,

Вместо ложа ее изливает семя на землю,
200
Брызнув ливнем горячим плодоносных эротов:

И земля восприяла брачные росы Кронида,

И извергла из бездны рогатое, странное племя!

Ополчившись, явились сюда воевать и вакханки,

Кто с меонийских склонов, а кто каменистые выси

Перейдя перевала высоких отрогов Сипила.

Горные нимфы в длинных хитонах, неистовы духом,

Выступили в поход воителей благотирсных,

Сроки жизни двойные жили они в этом мире,

Долог век их земной... Средь них и горные девы
210
Были Эпимелиды, что зорко овец охраняли,

Те, кто оставил рощи и заросли дикие леса,

Meлии, вместе с древом на свет изошедшие девы:

Все они ополчились, одни захватили с собою

Меднозвонный тимпан, принадлежность Рейи Кибелы,

Вьющимися плющами власы увенчали другие,

Препоясались третьи змей шипящих клубками;

Тирсами потрясая, лидийские девы, менады,

К ним примкнули, желаньем пылая с индом сразиться;

Силой могучей дышали боле всего Бассариды,
220
Всех неистовей были кормилицы Диониса!

А́йгла и Каллихо́ра, Ио́на и Эвпета́ла,

Вместе с смешливой Кали́кой Бриу́са, что ветра быстрее,

Девы Силе́на и Ро́да, и Эревто́ с Окито́ей,

Ме́та, вакханка Акре́та, вместе с Ха́рпой явились

С ярким румянцем Ойна́нта, с лядвеей белой Лика́ста,

Стесихо́ра, Прото́я, старуха с улыбкой приветной,

Вечно хмельная Триги́я, последнею вооружилась!

В ратях Вакха каждый вождь имел ополченье,

Но возвышался над всеми властью Эйрафио́тес,
230
Пыщущий пламенем молний, и выступал он на битву

Без щита или дрота бурного, меч за плечами

Не держал и шелома не возлагал на густые

Кудри, медью чело закрывавшего, но над главою

Извивался, сплетаясь телами гибкими тесно,

Грозный венец змеиный, виски кольцом охвативший,

Вместо поножей искусных, защищавших колена,

Белые ноги скрывали пу́рпурные плесницы,

С плотным мехом небрида мощную грудь покрывала,

В пятнах-узорах, подобных узорам звездного неба,
240
В левой руке держал он рог с вином медосладким,

Златом отделанный тонко, из этого винного рога

Сладкотекущей струею влага лилася обильно,

Правой держал он изострый тирс в плюще темно-алом,

Грозно им помавая, на меднозданной верхушке

Плющ кудрявился плотно, острое жало скрывая,

Чресла ж свои препоясал златою плотной повязкой...

Вот уж и Вакх облачился в жилище корибантийском

В вооруженье златое, сработанное искусно,

Покидает жилище, звенящее воплем призывным
250
Рейи, и оставляя Мео́нию с войском вакханок

Горных, бог винограда идет средь бесчисленной рати.

Прямо вожди направляют воинства толпы густые,

Те же несут с собою отводки новые Вакха!

Мулы бредут вереницей, неся на своих хребтовинах

Нектара из гроздовья полные с верхом амфоры,

Плавно онагры ступают: на спинах их терпеливых

Темно-алые ткани, в пестром узоре небриды;

Для пирующих утварь вьючная тащит скотина,

Золотые кратеры, серебряные рукомойни;
260
В яслях, внушающих ужас, начали корибанты

К выям своих леопардов упряжь вязать ездовую,

И уздой плющевою львов они усмиряют,

Грозными удилами губы и челюсти вяжут;

Вот кентавр косматый уже готов и оседлан,

Сам пошел под уздечку, шею свою протянувши,

Сатиров резвых не мене охоч до терпкого хмеля,

Муж он до половины, а дале - конь; в нетерпенье

Ржет, желая скорее принять на круп Диониса...

Бог, поместившись в кузов увитой ветвями повозки,
270
Вдоль Сангария тронул, по фригийским пределам,

Мимо недвижной Ниобы, ставшей некогда камнем -

Камень, предвидя сраженье инда с богом Лиэем,

Слезы льет и стенает голосом человечьим:

"Не затевайте сраженья с богом, безумные инды!

С отпрыском Дия, страшитесь, как бы не превратили

Вас - так древле со мной Аполлон расправился! - в камень,

Не обратили бы распри ищущих в слезный источник;

Да не увижу тебя близ Оронта, индийского тока

Соименного, зять храбрейший Дериадея!
280
Рейя богиня во гневе, Лучницы гневной ужасней:

Вакха, Фебова брата, бегите! Страшуся заплакать

Боле при виде бедствий индов, чем собственных бедствий!"

Так промолвивши, камень снова замкнулся в молчанье.

Бог же лозы виноградной, оставив Фригии горы,

В Аскани́ю явился. Все населенье столпилось,

Каждому Иовакх предложил налитое гроздовье,

Каждый принял обряды и таинствам научился,

Выю отдав во владенье неодолимого Вакха,

Только покоя желая, а вовсе не крови в сраженье!
290
Столь рогатые рати страшны и ужасны вакханок,

Ополчившихся в битву. В честь всенощного Лиэя

Ночь напролет все звезды след огнистый чертили

В горнем просторе, и гром гремел неустанно ужасный -

Рейя так предвещала победу Индоубийцы!

Утром бог собирался наказать за гордыню

Воинов смуглокожих, избавить лидийца от рабства,

Жителя Фригии вместе с насельником Аскани́и

От ужаснейшей власти освободить и мучений!

Вестников двух посылает Вакх им, доставить скорее
300
Вызов на битву, пускай же или бегут иль сразятся!

Вместе с козлиным Паном те пустились в дорогу,

Богом, коего кудри брады всю грудь затеняли.

Резвоплесничная Гера густокудрявому инду

Меланею явилась, не прославлять виноградный

Тирс приказала богиня Астраэнту-владыке,

Не принимать во вниманье сатиров крик полупьяный,

Но в беспощадной битве противостать Дионису!

Молвила речи Гера предводителю индов:

"Слава тому, кто ужас вселяет в сборище женщин!
310
В битву ступай, Астраэнт, и ты, Келене́й, ополчися,

Медью изрежь изострой плющеносного Вакха!

Тирсом махать - не дроты метать! Келеней, опасайся

Гневного Дериадея, если кинешься в бегство

Перед врагом, столь ничтожным, войском изнеженным женщин!"

Так промолвила властно мачеха, прянула в воздух,

Гневом грозным пылая на доблестного Диониса.

Вот, наконец, посольство Бромия прибыло, только

Был Астраэнт неприступен, полон угроз, бессердечный,
320 [319]
Сатиров он быкорогих прогнал, а вместе и Пана,

Не почитая посольства мирного Диониса.

Робкие, обратились в бегство они и пустились

Вновь обратной дорогой к воинственному Дионису.

Бромий же выставил войско напротив индов враждебных.

И Келеней темнокожий увидел женские рати,

И ни мгновенья не медля, выстроил индов фаланги.

Астраэнт же отважный, битвенным пылом влекомый,

Встал у вод астакидских, шумно струящихся, с войском,

Натиска там поджидая бога лозы, Диониса.
330 [329]
Тут, как во всяком сраженье, когда встречаются рати,

Обе когда, влекомы вождями, сближаются к бою,

С воплем неистовым инды смуглые кинулись в битву -

Журавлям они стали подобны фракийским, бегущим

Зимних ливней секучих, коими полнятся тучи,

Птицам, что на пигмеев с воздуха нападают

Подле влаги тефийской и клювом своим изострым

Племя ничтожное губят сих невзрачных людишек,

После летят в облаках над струями Океана.

Тронулись в битву, навстречу врагам, безумные рати
340 [339]
Непобедимые слуги воинственного Диониса!

Бросились Бассариды шумной толпою. Вот эта

Поясом ядовитым из змей шипящих обвита,

Та - в плюще благовонном, кудри ее окружившем,

Третья тирс медножалый схватила крепко рукою,

Яростью обуянна, четвертая распустила

Волосы вольной волною, ничем не скрепив сии пряди,

Без покрывала она, меналида, и над плечами

Вьются, ветром влекомы, свободно кудри густые!

Пятая в роптры бьет и двузвонный шум раздается
350 [349]
И взвиваются кудри над косматой главою,

Эта вот в исступленье ладонями ударяет

В тяжелозвонную кожу огромного барабана,

Гулкие звуки рождая, подобные шуму сраженья,

Вместо копий - лишь тирсы, но сулицы лозовые

Прячут в плюще кудрявом лезвий медные жала!

Вот одна из вакханок, влекома к битве кровавой,

Повязала вкруг выи змей огромных и хищных,

Вот другая под грудью, как будто это одежда,

Пеструю шкуру оленью, в пятнышках светлых по шерсти,
360 [359]
Подвязала, оленя, что любит прыгать по скалам;

Подпоясалась дева шкурой узорчатой лани;

Эта львенка прижала косматогривого к грудям,

Укрощенного млеком, что лишь человеку прилично;

Та к непорушенным чреслам кольца змеи прижимает,

Сей невидимый пояс, плотно бедра обвивший,

Тихо шипящий... А если кто-то на деву хмельную

Посягнет, то хранят ее девственность бдительно змеи!

Вот скиталица горная мчится и скачет, босая,

Топчет шипы и сучья, и острые листья аканфа,
370 [369]
Твердо ступает ногою, сминая колючую поросль,

Вот, на верблюда взобравшись, на длинноногого зверя,

Наклоненную шею режет тирсом изострым,

И вслепую бегущий вперед еще по дороге,

Движется полуумерший зверь, спотыкаясь все чаще,

Скачет само собою безглавое тело верблюда,

Бьет оно тяжким копытом пыльную землю сухую,

И, наконец, на хребтину валится, в прах придорожный;

Мчится другая вакханка на горный луг со древами,

Где пасутся быки, одного за загривок хватает,
380 [379]
Рвет его шкуру руками, полными силой ужасной,

Толстую бычью шкуру она отделяет от мяса,

А другая в то время внутренности вырывает!

Видно, как третья менада без покрывала, сандалий,

Бесноватая, скачет прямо по каменным скалам,

Деву высот неприступность не страшит, и лодыжек

Голых о камни не ранит острые дева-вакханка!

Многие полчища были у астакидского тока

Истреблены сих индов, убиты железом куретов!

Вражеские порядки воители окружали,
390 [389]
Потрясая оружьем: они подражали движеньям

Плясовой со щитами, стопою в лад выступая.

Вот косматою дланью глыбу кустистую вырвав

С ближнего горного склона - так Леней ополчился!

Он во врага ее мечет, неровную, в строй ненавистный!

Битвенный клич испускает вакханка, и дрот виноградный

Мечет тотча́с Бассарида в смуглокожее войско -

Слабым тирсом повергнут муж, воитель могучий!

Да, от лозы смертоносной падает воин отважный -
400 [398]
О, Эвпета́ла воюет! - и так листвой виноградной

И плющевой железо насквозь пробивается в битве!

В бой идет Стесихора, благогроздная дева,

Вражье племя она крушит разрушительным гулом,

Коловращая с двойною медью кимвал тяжкозвонный

Сеча с обеих жестока сторон - вот свищет сиринга,

Битвенный клич испуская, авлос призывает к сраженью,

Буйно вопят Бассариды, к распре всех разъяряя,

Небосвод потемневший грохочет раскатами громов,
410 [407]
Будто бы голос Диев Лиэю сулит победу!

Разгорелася битва, и заалела от крови

Алчущая равнина, и в устье струй астакидских

Кровь убиенных индов слилась с волною озерной!

Бог же, чье сердце кротко, сжалился над врагами:

Опьянения даром наделяет он волны,

Белая пена влаги влагой вин пурпуровых

Востекает, струятся медленным сладостным медом

Волны, пьяня излияньем, преображенные воды

Благоуханием веют, дивный хмель источая,
420 [417]
Червью одев брега... Вот индов вождь отпивает

Некий и молвит сразу речь изумленную люду:

"Вот питье неземное! Оно и козьему млеку

Белому не подобно и не темно, как влага!

И на то не походит, что в сотах тысячеустых

Нам пчела сотворяет в воске благоуханном,

Разум же будто окутан облаком благовонным;

Если жаждущий муж, изнуренный жаром палящим,

Влаги журчливой в ладони зачерпнет, хоть и малость,

Жаждою распалится его иссохшая глотка...

Мед же способствует боле сытости быстрой... Тут чудо!

Это питье я желаю все больше! Ибо и слаще
430 [429]
Меда оно, не рождая пресыщенья у пьющих!

Геба! Чашу возьми! Виночерпия, Тросова сына,

Приводи за собою с кубками для Блаженных,

Дабы из волн медовых черпать сладкую влагу.

О, Ганимед! Для Зевса наполни скорее кратеры!

Други! Сюда! Вкусите от влаги медоточивой!

Мнятся мне горние выси, ведь там струится напиток

Сам собою, Зевеса питье или нектар небесный;
440 [437]
Нам подарили наяды в земных потоках такой же!"


Песнь XV

В песне пятнадцатой молвь о Ни́кайе светлораменной,
Звероубийце младой, гонительнице эротов!

После слова такого кинулись смуглые инды

Буйно в токи речные, текущие медом. Вот первый,

Встав подле брега, ступает в ил своими ногами,

Еле видный в тумане, омывшись водою до чресел,

Наклоняется, после выпрямив бедра и спину,

Он, сложивши ладони, медовую черпает влагу.

Вот другой подле тока страшною жаждой томимый,

В струи пурпурные влаги браду погрузив пред собою,

Грудь на обрывистый берег реки упирая и свесив
10
Голову, алчно впивает Вакхову влагу хмельную.

Третий же лег на землю, приникнув к рядоположной

Зыби и влажную длань оперев на берег песчаный,

Жаждущими устами пьет влагу, родившую жажду!

Воин другой, приспособив осколок вместо сосуда,

Черпает донышком битым от целой когда-то амфоры...

Вот и толпа устремилась - и пьет пурпурные струи,

Прямо из вод наполняя, текущих обильно и быстро,

Грубые плошки пастушьи... Тут у врагов начинает

Изливаться из глоток полных винная пена,
20
И пред глазами плывут и в мареве тают отроги,

Волны речные двоятся во взорах, вином замутненных!

А теченье потока плещет влагой пьянящей,

Заставляя крутиться водовороты от хмеля,

Берег душистый лижет ток хмельного прибоя...

Крепкие винные струи врагов допьяна напоили -

Вот уж некий индиец, разум теряя от хмеля,

Устремляется к стаду, прямо в заросль густую,

Там быка он хватает свирепого, тянет упрямо

За изогнутоострую пару рогов, пригибает
30
Дерзкой к земле рукою: бога рогатого, мыслит,

Диониса уводит в подъяремное рабство!

Лезвием острым кривого меча еще один воин

Горло козочки режет, любящей прыгать по склонам,

Ятаганом изострым и искривленным ей выю

Рвет, полагая, что пана рогатого убивает!

Третий рог твердоватый бычий срезает и мыслит:

Сатиров быкообразных сбирает обильную жатву!

Тот преследует племя изящнорогих оленей,
40 [39]
Видя шкуру оленью светлую в пятнышках пестрых,

Думает, что убивает Бассарид быстроногих!

Взор же его обманут сходством с небрид узорочьем!

Крови обильным потоком убитых животных окрашен

Панцырь смуглого инда, пятна повсюду алеют...

С грозным воплем воин к соседнему древу стремится,

Рубит побеги, заметив, что ветер весенний колышет

Листьев убор курчавый кроны округловетвистой,

И поражает дротом верхушку с плотной листвою,

Хворост и поросль сухую крушит и кромсает свирепо,

Мысля, что Диониса пряди густые срезает -
50
Бьется ж на самом деле не с сатирами, а с ветвями,

Наслаждается тщетно призрачною победой!

Вот охватило безумье других: вместо сулицы тяжкой

Вскидывает ратоборец за плечами висящий

Глухозвонный тимпан, и рокотом обоюдным

Откликается бычья кожа, отзвуком медным.

Тот, трепеща от рева свищущего авлоса,

Кружится в пляске безумной, стопою стопу оплетая...

Третий к устам притиснул, неопытный, лотоса стебель,

Силится выдуть авлоса мигдонийского клики...
60
Этот у ближней оливы древней прыгая резво,

Темно-зеленую ветку благородного древа

Рвет, напоенную соком, думает, будто за гриву

Он схватил Маронида, облитую винною влагой!

Прочие, шлемы надвинув, схватив ятаганы и копья,

Сопротивляться не в силах умом хмельному безумью,

Стали уже подражать щитоносных игре корибантов,

Бьющих буйно ногами о землю в пляске оружной,

Воздымающих длани кругом, яро гремящих

О щиты с обеих сторон, вращая железо!
70
Тут некий воин, завидев неистовство Музы святое,

Сатиров буйную пляску изображает невольно.

Ратник иной, заслышав шумный ропот тимпана,

Негой неясной томится и, обезумев от гула,

В сторону тул бросает грозный, о нем не заботясь,

Отдаваясь на волю буйства. Отряда индов

Вождь вдруг хватает за кудри вакханку со стройною выей,

Деву чистую алча повергнуть, палимый желаньем,

Наземь - вот уж и пояс девы, простертой во прахе,

Он дрожащей рукою на клочки разрывает,

Ослепленный надеждой тщетной... И тут-то внезапно
80 [81]
Прямо с девичьего лона змея на него устремилась,

В горло врага поражает, обвивши кольцами тела

Тесными выю его, как будто повязкою плотной...

Затрепетали колена - и в бегство вождь обратился

Смуглокожий, оставив втуне жало желанья,

Унося на плечах змеиное ожерелье!

И пока среди гор томимые жаждой бродили

Инды, сладостный Гипнос, раскинув широкие крылья,

Пал на зыбкие взоры индов неукрощенных,

Их усыпил, уязвленных в разум винною влагой,
90 [91]
Угождая во всем Пасифаи отцу, Дионису!

Вот уж один и навзничь во сне опрокинулся, ликом

В небо повернут, и сонный, пары выдыхает хмельные;

Тот головою тяжелой припал к брегам каменистым,

И, бездыханный, раскинул члены на гальке прибрежной,

Что-то бормочет, блуждая умом в сновидениях дневных,

Пальцами крепко сжимая виски и лоб в опьяненье;

Третий простерся ниц на песке зыбучем безвольно,

Обе руки вдоль бедер своих уронив как попало;

Сей, упершись руками, трясет головой, извергая
100 [101]
Винную пену, другой же, судорогой объятый,

Скрючился словно змея, когда она спит, отдыхая!

Часть отрядов враждебных в чаще лесной воевала -

Дремлет один под дубом, другой в изножии вяза,

Некий же воин свалился под падуб раскидистый набок,

Левую руку закинул на лоб, забыв о сраженье;

Множество воев окрест лежит, подобное груде

Мертвых, и оглашают небо пьяные всхлипы

Обеспамятших воев... Вот один, прислонившись
110
К древнему лавру спиною, носом клюет непрестанно;

Дремлют в цепкой дремоте другие на ворохе веток

Перистолистной пальмы и благоплодной оливы,

И ветерок лишь колеблет над ними верхушки деревьев.

Вот иной, что простерся во прахе почвы зыбучем,

Пальцами ног во влаге полощется быстрого тока;

Тот, непривычный ко хмелю, пляшет и плещет в долони,

После главой тяжелой к сосне соседней приткнувшись

Этот хрипит и к жилам набухшим лба потянулся...
120 [119]
Видя врагов уснувших, с улыбкою изрекает

Бромий-владыка слово, полное силы могучей:

"Слуги-индоубийцы властителя Диониса,

Битвы довольно, и в узы тесные индов ввергайте,

Всех плените, и капли крови уже не проливши!

Пусть, колена склонив пред могущественным Дионисом,

Инд послужит отныне неистовой матери Рейе,

Тирс виноградный вздымая! Пусть на ветер он бросит

Из серебра поножи! Пусть пляшет в алых плесницах,
130 [128]
Пусть ему лоб увенчают плющевыми венками,

Сбросив высокогривый шлем со стриженых кудрей!

Битвы бряцанье оставят пускай и бурные вопли,

"Эвоэ!‟ да воскликнут в честь гроздоплодного Вакха!"

Так он изрек - и слуги спешат: вот один окружает

Выю врага кольчатой гирляндой из змей ядовитых,

После прочь увлекает мужа с таким ожерельем;

Тот за браду витую хватает косматого воя,

Тащит за плотный волос заросшего густо подбрадья;

Этот к главе кудрявой тянет пальцы поспешно,
140 [138]
Тянет его за кудри изловленного без ловушек!

Третий, крепко опутав руки врага за спиною,

Гибкою ветвью ивовой стянул ему петлю на шее;

Вот шатается старый Ма́рон, подставивший плечи

Под опьяненного инда недвижимо-тяжкое тело;

Кто-то метателя дротов пленил, побежденного дремой,

Вяжет лозою, а после располагает в повозке,

Увлекаемой парой пятнистою леопардов;

Этого спящего толпы вакханок, связав над затылком

Пясти лозой нерушимой, влекут уж на хребтовину
150 [148]
Зверя-слона, что ноги сгибать не умеет в коленах.

Прочие скопом взялися за перевязи тимпана,

Плотно обвившие плечи инда, чтоб влечь его дальше;

Вот одна Бассарида, посох отбросив пастуший

(Видно, ум потеряла в этом неистовстве бурном!)

Инда хватает, что в море глубокопучинном богатства

Ищет - и тащит его за кольца кудрей густые

К игу тяжкому рабства; вот, вдохновленный Лиэем,

Тянет в прекрасном доспехе врага Эрехтей, что в железо

Весь закован, на вые собственной! Вот и вакханка,
160 [158]
С гор пришедшая, гонит стадо слонов (ведь хозяин

Хмелен), зверя со шкурой темною хлещет нещадно;

Вот Хименайос колеблет щитом прекрасным из злата,

Златощитного воя оружья лишивший, и гордо

Вакх на отрока смотрит взором безумнолюбовным,

Отрок же весь сияет в доспехе, чей дремлет хозяин...

Юноша в блеске оружья, сверкающего лучезарно -

Словно ликийского Главка доспех золотой получивший,

Ослепляющий войско Диомед несравненный!
170 [167]
Прочих воинов вражьих в плен забрали вакханки,

Сном глухим обуянных, сладким вином отягченных!

В этих местах лесистых, уединения полных,

Средь подруг астакидских, выросшая вместе с ними,

Никайя расцветала, новая Артемида,

Страсти любовной чуждалась, не ведала Киферейи,

Только зверей стреляла да по ущельям скиталась,

Не таяся в светлице чистой, словно девица,

Нет, средь склонов скалистых, в местах пустынных и диких
180 [176]
Луком играла, не прялкой, в дебрях глухих да чащобах

Вместо веретена забавлялась пернатой стрелою,

Жерди да ловчие сети - утварь сей гордой Афины!

С Лучницей чистой делила она труды и заботы,

В скалах силки расставляла, их дева больше любила,

Чем веретенные нити, но никогда не стреляла

Дева в пеструю шкуру молодого оленя

И никогда не гонялась за горной козой или зайцем,

Нет, окровавленной плеткой (после их укрощенья!)

Львов косматогривастых по желтым спинам хлестала,
190 [186]
Или копье поднимала против медведиц свирепых -

Лучницу часто бранила, что стрелы издали мечет,

Что и пантер пятнистых, и племя львиное вместо

Ланей никчемных в повозку свою она не впрягает...

Не заботили деву притиранья и вместо

Меда она любила родники средь утесов

С ледяною водою, и после тяжкой охоты

Часто предпочитала жилищу простую пещеру,

Часто после скитаний и рысканий по долинам

В логове оставалась пантеры или в скалистой
200 [196]
(Зноя спасаясь полудня) лежке львицы родящей.

Самка же только смотрела и только щурилась кротко,

Деву лизала, из пасти клыки она убирала,

Словно псица скулила и из прожорливой глотки

Легкий рык раздавался, когда появлялся детеныш -

Мыслила, видно, львица, что тут сама Артемида...

Лев же с косматой главою тихо наземь ложился,

Вытянув шею смиренно, и он склонялся пред нимфой;

В этих же самых горах и некий пастух обретался,
210 [205]
Был он и строен, и ладен, ровесников превосходней,

Звался же Хймносом. В чаще дикой и непроходимой

Выпасал своих телок дивных рядом с юницей,

Посох сжимая в руках пастуший... И вдруг погрузился

В бездны страсти любовной, пасти стада отказался,

Словно Анхйс розоликий, коему древле Киприда

Выпасать приказала горных быков белоснежных,

Поясом вместо бича погоняя... Так, подле чащобы

Белокожую деву быкопас вдруг заметил:

Боле его не волнует стадо, и вот уж телица

В поисках сочной травки оказывается в болоте,
220 [216]
Бывшего пастыря не видит уже, отдалившись;

Вот уж уходит другая телка в дальние горы

В поисках пастуха, а юноша в полном забвенье

Видит лишь облик милой с ямочкою над ланитой,

А злокозненный Эрос все более распаляет

Страсть уколами стрелки: далёко по склонам скалистым,

Там, где охотница-дева мчит, на бегу недоступна,

Ветер легкий, игривый хитон ее раздувает,
230 [224]
Белые видятся бедра, гладкая кожа светлеет,

Дева лилия словно, словно цветок анемона

Среди роз алоцветных - так светла и прекрасна!

Юноша, весь пылая, взором ненасытимым

В смутные очертанья вперяется под одеждой

Спрятанных белых бедер, алчет ласки, и видеть

Хочет пряди прически, разметанные ветерками

В разные стороны бурно (взметнулись волосы зыбью!),

О, как сияет под ними обнаженная шея!

Отрок часто бродил по горам высоким вслед милой:
240 [234]
Проверяет ли сети дева иль лук напрягает,

Или бросает дроты, в нем пыл любви пробуждая

Смотрит на белые руки любимой юный влюбленный:

Если ж она натянет лука изгиб рогового,

И обнажится локоть, то взор устремляет украдкой

И следит напряженно за белолокотной девой;

Зренье его направляют непрестанно эроты:

Так ли, как Никайи руки, длани светлеют у Эос?

То, устремивши с тоскою на запад взгляд, проверяет:
250 [243]
Так ли дева сияет красой, как богиня Селена?

Юноша, прямо под сердцем носивший рану эротов,

Близко ль, далеко ль он был, но мыслил только о милой -

Вот она метко мечет в медведицу горную дроты,

Вот она львиную шею дланями ухватила,

Сим обоюдным объятьем явив немалую силу;

Вот во влаге струистой пот и грязь омывает

Полускрыта водою, но боле всего он запомнил

Одеяние, ветром приподнятое выше бедер,
260 [252]
Грудь ее, что колебалась, точно цветок от дыханья...

Помня об этом он молит счастливоблаженные ветры

Снова и снова взвевать глубокие складки хитона!

Юноша, неустанно пасущий рогатое стадо,

Вдруг увидев рядом охотницу с гордою выей,

Выкрикнул ей такие, ревности полные, речи:

"Ах, отчего я не сети, не дроты, не острые стрелы!

Если бы стал я дротом, зверей убивающим, дева

Трогала б дланью своею меня! Ах нет, превратиться
270 [261]
Мне б в тетиву из бычьих жил - я б часто касался

Грудей ее белоснежных, девичьих не знавших повязок!

Агница ты! Телица, чью грудь ничто не стесняет!

Милая! Счастлива сулица - ты ее носишь! И стрелы

Счастливей Химноса, только овчее пасшего стадо,

Ты их касалась рукою, рождающей страсти желанье!

К ловчим сетям счастливым, хоть и безмолвным, ревную!

Ах, и не только к ловчим сетям вожделею, но также

Луку завидую горько, безмолвному также колчану!

Если бы в знойный полдень в источнике, будящим страсти,
280 [271]
Плоть омывающем, деву гордую я бы увидел!

Да, о телица моя - и без ревнивой одежды!

Что над моею судьбою не сжалишься, Киферейя?

Я Тринакйи не знаю, я стад не видал в тех пределах,

Гелия разве быков пасу я на этих отрогах?

Мой отец и не ведал тайного ложа Арея!

Не презирай меня, дева, хотя выпасаю я стадо -

Не пастухи ли всходили на ложе блаженных Бессмертных?

Розоволикий Титон ходил в быкопасах - повозку

Из-за красы забрала лучезарная хитчица Эос!
290 [281]
И виночерпий Дия был быкопасом, всевышний

Зевс восхитил на небо его в когтях осторожных!

Ах, приходи же к стаду бычьему и получишь

Ты, вторая Селена, второго Эндимиона!

Дроты оставь и пастуший посох прими, и скажут:

"Химноса бычье стадо пасет Киферейя-богиня!‟"

Так он рек, умоляя - в отчаянье бил он рукою

Обессиленной бедра, боялся открыться ей в страсти,

Всюду ходил за нею, свое проклиная молчанье.

Вот, наконец, эроты подмогу и мужество дали:
300 [291]
Никайи он оружье охотничье поднимает,

Бурную пику, томимый сладостнейшим желаньем;

Гнев презирая девы, колчан легчайший хватает;

Сети с силками целует, ее недвижные стрелы,

Острием смертоносным свои уста он ласкает,

В пылком порыве он стрелы к груди прилагает истомной!

Слово такое молвит голосом бездыханным:

"Ради Пафийки, дубравы, воскликните, как и во время

Пирры и Девкалиона, речи для девы безумной!

Дафна милая, дай же услышать стон твой древесный!
310 [301]
Если бы Никайя прежде жила, Аполлон бы пленился

Ею, и не превратилась ты бы, Дафна, во древо!"

Так он сказал и деве стал играть на сиринге

Томно-любовную песню, поведавшую о страсти...

Над пастухом посмеялась дева зло и сказала:

"Словно песнь для Пафийки Пан распевает прекрасный -

Часто он страсть прославлял - но не стал возлюбленным Эхо!

Сколько же Дафнис старался! Но только чем больше он тщился,

Тем быстрее бежала дева к отрогам укромным,
320 [310]
Бегством спасаясь от песен подпаска... И сколько старался

Феб в своих песнопеньях - да с Дафной не преуспел он!"

Бурную пику, молвив, она пастуху показала.

Он же, сладким томленьем охваченный страсти любовной,

Не разумел, сколь жестока была сия амазонка,

И перед гибелью скорой молвил снова, стеная:

"Умоляю: метни же милый свой дрот белоснежной

Дланью, убей - наслажденьем мне будет погибель! Нет страха

Ни пред мечом, ни пред дротом твоим, о бегущая страсти!

Пусть поскорее приходит погибель, неся мне свободу
330 [320]
От всеязвящего жала Эроса, жгущего сердце!

Смерть! Умереть я желаю! Ах, если б стрелою своею,

Лучница, вслед за Кипридой и ты бы меня уязвила,

Ради Пафийки молю я не в горло лезвием метить,

Дрот погрузи мне в сердце, где спрятались жала эротов!

Нет же... пусть будет горло! Не поражай меня в сердце!

В новой ране нет нужды! Если тебе так приятно,

Пусть другое оружье будет: земля меня примет,

Раненного огнем, низвергнутого железом!
340 [329]
Жалкого сразу прикончи! Стрел не жалей с тетивою!

Сладостно и железо, коль ты его тронула дланью!

Сам я себя вместо цели подставил, взором любовным

Светлую длань озираю, наложенную на стрелы,

Сладостную тетиву натянувшую до отказа,

Что до розовой груди правой легонько коснулась!

Гибну по собственной воле, жалкая Эроса жертва!

Не защищаюсь от смерти, облака стрел не боюся,

Только и вижу, как снеги белые нежные руки

Вожделенные мною стрелы и лук ухватили!
350 [339]
Что ж, мечи из колчана в сердце мне все свои дроты,

Смертоносные жала в меня посылай, ибо горше

Ранят стрелы иные острием огнежальным!

Если убьешь из лука, зачаровавшего сердце,

Дева, кострам погребальным не вверяй моей плоти,

Ибо я не желаю иного огня! Только, дева,

Скрой под сладостным прахом собственною рукою

Тело, подай же милость последнюю, дабы сказали:

"Сжалилась дева над павшим от длани ее!‟ Над могилой

Не клади ни авлоса, ни сладкозвучной пектиды;
360 [349]
Посоха пастуха, сего знака занятья, не надо!

Но возложи над гробницей только свой дрот смертоносный,

Дрот, что кровью моею окровавлен злосчастной!

Дай мне последнюю милость такую, и над могилой

Набросай ты нарциссов (знак жертвы страсти любовной)

Или крокусов милых, иль Милакс цветов полюбовных,

Или весенних цветов - быстротечных брось анемонов,

Возвестивших бы краткость жизни моей и цветенья!

Если ты рождена не морем жестоким иль камнем,

Слезы пролей скупые, чтоб их необильной росою
370 [359]
Увлажнилась поверхность ланит румяных и милых;

Собственною рукою выведи киноварь буквиц:

"Химнос пастух упокоен тут, отказавши от ложа,

Никайя дева убила его и сама схоронила‟".

Рек он - и в то же мгновенье Никайя рассвирепела -

Крышку срывает с колчана, полного стрел смертоносных,

И пернатую точно в цель направляет, согнувши

Рог округленный лука с тугою на нем тетивою!

Стрелка летит, точно ветер, прямо пастырю в горло -

Он же еще говорил! - и пернатая неумолимо
380 [369]
Преградила, вонзившись, лившейся речи дорогу!

Не неоплакан был мертвый юноша - проклиная

Никайю-мужеубийцу, горные нимфы стенали,

Разливаясь слезами по Химносу, в пенном жилище

Плакала дочь Риндакида, что без плесниц над водою

Странствовала, наяды плакали, в близком Сипиле

Камень Ниобы слезами полнился преизобильно;

Некая нимфа-юница, не знавшая брачных эротов,

Буколи́она ложа еще не спознавшая дева,
390 [378]
Абарбаре́йя-наяда убивицу часто бранила,

Горестный вопль поднимая; не менее, чем Гелиады

Над Фаэтоновой смертью, слез они горьких излили!

В неукротимое сердце девы-убийцы взглянувши,

Лук свой забросил Эрос и в честь пастуха дал клятву,

Противоборную деву бросить на грудь Дионису!

Даже бесслезная древле, воссевшая в львиной повозке,

Рейя Диндимйда, владычица, матерь Зевеса,

Плакала над пастухом; погибель Химноса злую

Эхо оплакала, дева, враждебная свадебным узам!
400 [388]
Голосили дубравы: "В чем же пастух провинился?"

Ах, да осудят тебя Киферейя и Артемида!

Видит все Адрастейя: видит и деву-убийцу,

Видит Адрастейя и плоть, умерщвленную медью,

И показавши на тело усопшего Кипрогенейе,

Эроса проклинает. И в густолистной чащобе

Бык по Химносу плачет, скорбит и слезами исходит!

Застенала телица, и яловица стенает

Над пастухом убитым, и мнится, все возопили:

"Умер красавец-пастырь - красавица погубила,
410 [398]
Столь желавшего девы дева убила, наградой

Вместо любви - погибель, кровью его обагрила,

Дева оружья железо, угаснул пламень эротов!

Умер красавец-пастырь - красавица погубила,

Нимф она в горе повергла, отрогам и долам не вняла,

Ах, не услышала вяза, глуха и к сосне осталась,

Что говорила: "Стрел не мечи, пастуха не повергни!‟

Химноса волки жалели, свирепые звери медведи,

Слезы у львов из очей лилися, внушающих ужас!

Умер красавец-пастырь - красавица погубила!
420 [408]
Горных пастбищ ищите других, о быки и телицы,

Гостеприимства отрогов других - любовь погубила

Пастыря дланию девы! Куда же путь мне направить?

В чащу какую? Прощайте, луга, прощайте, долины!

Умер красавец-пастырь - красавица погубила!

Горы и долы, прощайте! Прощайте, ключи и истоки!

Гамадриады, наяды - прощайте!" Пан козлоногий

С Фебом заплакали горько: "Авлос да погибнет навеки!

Где Немесида с Кипридой? Эрос, оставь свои стрелы!

Пенье оставь, Сиринга! Погиб сладкогласый пастырь!"
430 [418]
Кровь злосчастного, жертвы невинной, родимой, милой

Феб показал сестре - и взрыдала сама Артемида,

Химноса участь жалея, над страстью жалкого плача!


Песнь XVI

В песне шестнадцатой свадьбу Ни́кайи воспеваю,
Спящую крепко подругу неспящего Диониса!

Но не осталась без мести злосчастного пастыря гибель!

Взяв и лук свой, и стрелы, таящие жала желанья,

Эрос невидимый, быстрый направился к Дионису,

Что отдыхал на гальке песчаного брега речного.

Ловкая Никайя после охоты, привычного дела,

Грязью и потом покрывшись от блужданья по скалам,

Тело омыть возжелала в струях горных потоков.

Не терял ни мгновенья Эрос далекоразящий, -

На тетиву налагает стрелку с зазубренным жалом

Быструю, лук натянувши, шлет ее в сердце Лиэю!
10 [11]
По оперение стрелка в грудь погрузилась, и в струях

Дионис вдруг увидел плывущую деву нагую...

Сладостное возгорелось в нем желанье от дрота!

И куда б ни пошла охотница, всюду за нею

Следовал бог, взирая на вьющиеся по ветру

Пряди волос густые, что на бегу полоскались,

То, когда развевались кудри, он выей нагою

Любовался, как будто сияньем богини Селены.

Сатиров он позабыл, позабыл забавы вакханок,

Взоры подняв к Олимпу Вифинскому, молвит влюбленно:
20 [21]
"Ах, последую всюду за сладостным бегом любимой,

Вслед колчанам и стрелам, мне милым, и ложе сей девы

Выслежу, выведаю, где льет она благовонья!

Сети ее проверю с силками собственной дланью!

Стану охотником тоже, губить привычных оленей!

Если меня изругает гневная амазонка,

Изливая потоки женских угроз и попреков -

Я припаду к коленам гневной юницы с мольбою,

Милое тело лаская нежною дланью своею,

Но не с ветвью оливы! Се древо богини Афины
30 [31]
Девственной и неподвластной страсти! Вместо оливы,

Горькой и маслянистой, медовосладостной нимфе

Дам лозы виноградной с медовосочащейся гроздью,

Дабы смягчить ее сердце... Если гневна она будет,

Крутолукая, пусть меня копьем не пронзает,

Пусть не язвит меня дротом, ах, пусть только ударит

В грудь мою побольнее своим изогнутым луком,

Я же, влюбленный, не стану сопротивляться - коль хочет,

Пусть мои кудри густые терзает милою дланью,

Тело мое увлекая - согласен! - за кудрей гроздовье!
40 [41]
Деве не воспротивлюсь, приму я вид посердитей

И ее правую руку своей обхвачу я покрепче,

Белые эти рамена в свои приму я объятья!

Вот утешенье Киприды в трудах! Ибо отроковица

Всю красоту с Олимпа похитила... Керна, прощенье!

У Астакиды явилась вновь розоперстая Эос!

Да, иная восходит звезда светоносная, ликом

Неизменная Никайя новой явилась Селеной!

Страстью томясь, я хотел бы в тысяче ликов явиться:

Если б почтения я пред отцом высочайшим не чуял,

Я бы тельцом, плывущим сквозь тирийские зыби,
50 [52]
Никайю нес на хребтине (она бы и волн не касалась!),

Мчался, как муж Европы, и даже как будто невольно

Поколебал бы спину, чтоб, испугавшися, дева

Белоснежной десницей за рог ухватилась скорее!

О, я бы стал пернатым супругом! Я б в небо поднялся,

Унося в поднебесье плавным полетом подругу,

Словно Кронид - Эгину! Ведь в высях после союза

Этого новый явился свадебный светоч эротов!

Нет, моей нареченной отца не ударю перуном,

Не принесу погибель в подарок свадебный страшный
60 [62]
Дочери, дабы сладкой Никайе горя не видеть!

Птицею благокрылой и мнимой я стал бы, ведь дева

Наша милая любит оперенные стрелы!

Нет! Я завидую больше влажной страсти Данаи:

Как я желал бы супругом быть и дождем златоносным,

Одновременно и мужем, и брачным даром излиться,

Ливнем любви золотым, ручьями росы изобильной!

Ибо на Никайю он, прекрасноокую дочерь,

На золотую - прольется ее супруг златоносный!"

Так он, безумствуя в страсти, стонал и стенал исступленно...
70 [72]
Вот, блуждая однажды по благоуханному лугу,

Бог увидел, что все цветы распустились и вспомнил

Светлую деву, и плакал, и жалобами изливался:

"Никайя, снова иду я о красоте твоей молвить!

Ах, неужто в цветок краса твоя переместилась?

Алостью роз восхищаясь, твои вспоминаю ланиты,

Только цветут непрестанно розы твои... Анемоном

Ты расцветаешь и вечно цветет он в тебе, и не вянет!

Лилии напоминают твои белоснежные пясти,

Глядя на гиакинфы, я вижу темные кудри!
80 [82]
Дай мне пойти на ловитву с тобою, а коли желаешь,

Сам я сладкое бремя снастей понесу, захвачу я

Плащ для охоты и лук, и стрелы, что будят желанье!

В сатирах я не нуждаюсь! Разве по дебрям и чащам

Сам Аполлон не носил ли силки ненаглядной Кирены?

Что ж в том дурного, коль сети сам понесу? Мне нетрудно

На плечах понести и Никайю-отроковицу!

Мне подражать незазорно отцу: не над пенной ли влагой

Бык мореходный Европу пронес, и одежды на деве,

Не замочив? О, милая! В чащах искать наслажденья?
90 [92]
Ах, смотри, не разбейся! Пускай эти камни и скалы,

Став твоим ложем, и тела милого не поранят!

Буду, коль пожелаешь, постельничим! В доме девичьем

Обустрою все ложа и все постели поправлю,

К шкурам пантер пятнистых добавлю собственноручно

Ме́ха львов гривастых, что гуще на хребтовине,

Собственную небриду сниму, упокоишься сладко,

Вся укрыта небридой самого́ Диониса!

Сверху тебя я прикрою руном козы мигдонийской,

С сатиров снял я его... Нужны тебе псы-ищейки?
100 [102]
Дам я тебе, не помедлив, свору буйную Пана,

Призову и другую, из Спарты, для милого только

Аполлон Карнейский воспитал этих псов быстроногих;

Призову я и свору охотничью Аристея;

Дам с ловушками сети и то, что понравится больше:

Номия или Агрея сапожки, знаток ведь издревле

Он в искусстве пастьбы и в хитростях псовой охоты!

Коли ты зноя боишься иссушающих полдней,

Насажу я вкруг ложа мои виноградные лозы,

Будешь впивать в опьяненье веянье благоуханья,
110 [112]
Посередине покоясь многогроздного крова!

О, скиталица дева! Сжалься над собственным ликом!

Не подставляй Фаэтонту ланит, лучезарному зною,

Не дозволяй под лучами Гелия коже смуглиться,

Да ни единой пряди пусть суховей не иссушит,

Спи средь розы побегов, на лепестках гиакинфа,

Голову оперевши на ближний ствол кипариса,

Дабы четыре бога в веселии соединились,

Зефир и Феб с Дионисом, а также богиня Киприда!

Дам я тебе в услуженье индов род смуглокожий,
120 [122]
Дабы за домом смотрели... Но отчего это племя

Слугами до́лжно назначить у ложа брачного девы?

С Ночью темно-покровной сольется ль лучистая Эос?

Новая ты Артемида у вод астакидских! Я свиту

Дам в шестьдесят служанок, чтобы плясали и пели -

Нет! Пусть несчетная свита вечно тебя окружает!

Эта свита сравнится со свитой Лучницы горной,

Будет подобна свите дочерей Океана,

Дабы Охотница-дева не ревновала к любимой,

Дам охотно Харит из божественного Орхомена
130 [132]
В услуженье, детей моих, отнятых у Афродиты!

Сердце суровое страсти предай! От деяний ловитвы

Тяжких приди же на ложе мое! Ведь на склонах скалистых

Ты - сама Артемида, а в спальне - сама Афродита!

Нет, не позорно ловитвой заняться с богом Лиэем!

Хочешь как амазонка биться луком преславным -

Выступишь с войском на индов, восстанешь словно богиня

Убежденья, Пейто́ - а в битве самой как Афина!

Коли желаешь, получишь и тирс ланебойный Лиэя,

Станешь оленеубийцей! И собственными руками,

Собственными трудами мою украсишь повозку
140 [143]
Подъяремного львицей и леопардом пятнистым!"

Рек - и пустился в погоню за девой, мелькающей в скалах,

Восклицая: "О дева, останься с Вакхом влюбленным!"

Только она разразилась во гневе неистовой речью,

Яростные уста извергли брань на Лиэя:

"Прочь! В любви объясняйся какой-нибудь неженке-нимфе!

Уговоришь Светлоокую Деву иль Артемиду -

То и в Никайе дикой верную сыщешь подругу!

Ибо подобна обеим богиням она, ведь отпрянет
150 [152]
От непредвиденной свадьбы не знавшая родов Афина;

Ты ведь не очаруешь Лучницы неприступной,

Пояса не развяжешь Ни́кайе Нет, не увижу

Длани твоей на луке охотничьем или колчане!

Как бы за Химносом вслед и тебя я не укротила!

Неуязвимого бога, Диониса я раню!

Коль не под силу железу плоть, коль бессильны и стрелы,

Вспомню я мощноогромных отпрысков Ифимедейи -

О, заключу тебя в узы из нерушимейшей меди,

Единокровному брату подобно, будешь ты в медной

Заперт амфо́ре Арею вослед и мною удержан,
160 [163]
До поры, пока лун двенадцать полных не минет,

Ветрами не поразвеет пыл твоей страсти любовной!

Нет! Не смей и касаться страстною дланью колчана,

Лук этот мой! У тебя же тирс! На брегах астакидских

Стрелы во льва и вепря мечу я, с самой состязаясь

Артемидой-богиней! Ступай же к отрогам ливийским

Ланей преследовать, словно ты ловчий самой Афродиты!

Ложе твое мне противно, хоть ты и от Диевой крови!

Если б желала я бога в мужья, то не с женскою гривой,

Без оружья, без силы, расслабленного наслажденьем
170 [173]
Диониса, о нет, охранял бы мне брачное ложе

Дальновержец преславный или Арей меднолатный!

Первый бы мне на свадьбу лук подарил, а второй же -

Меч! Но из всех Блаженных я никого не желаю,

И отнюдь не пылаю назвать своим зятем Кронида...

Так что, мой Вакх, другую зови своею невестой!

Мчишься куда? Напрасно! Так тщетно некогда Дафну

Гнал Летоид, так Гефест за Афиной гнался напрасно!

Мчишься куда? Бесполезно! Ибо в скалистых отрогах

Сети или силки твоих мне милее котурнов!"
180 [183]
С этою речью Вакха она оставляет. Но в чащах

Гонится бог неустанно за нею, дикаркой, в скитаньях

Не оставляет Лиэя мудрый пес тонконюхий,

Коего Дионису, любящему ловитву,

Пан круторогий в подарок дал, воспитатель ищеек!

И к наделенному речью и разуменьем отменным,

Спутнику по ловитве, сочувственнику по мученьям,

Вакх, обезумев от страсти, слово милое молвил:

"Что ж ты, о пес мой ловчий, сопровождаешь Лиэя?

Пану, томимому страстью вечной, ты служишь, так что же
190 [193]
Отроковицу гонишь вместе с гонителем Вакхом?

Разве же твой хозяин учил сострадать тебя страсти?

Что ж, любимую мне отыщи! Среди скал и отрогов

Бромия не оставляй одного блуждать да скитаться!

Ты лишь меня не бросил и мне сострадаешь как смертный,

Рыщешь, узнать пытаясь, где милая может таиться

Так послужи, и почесть получишь великую сразу

Ты в награду, и там, где Сириус, Майры светило,

Будешь сиять созвездьем на поясе неба высоком

Подле Первого Пса, ускоришь ты созреванье
200 [203]
Грозди, твоим же сияньем высушит кисть винограда!

Что же дурного в Третьем Псе? Все в мире заметят

Бег неустанный и скорый за быстрым Зайцем небесным!

Ах, за меня укори целомудренную юницу,

Рыскаючи по Кибелы дебрям всевидящим оком:

Страждущего божества избегает смертная дева!

Ах, укори ты обоих - Адониса и Киферейю,

Ах, гони по отрогам зыбкую странницу Эхо,

Дабы не отвратила возлюбленную от страсти,

Дабы похоти Пана злосчастного деве не ведать,
210 [213]
(Вдруг божество насильно любимою овладеет?)

Если отыщешь ее - беги, соглядатай безмолвный,

Дионису скорей сообщить иль рычи потихоньку!

Стань посланником страсти! Пусть другие по следу

Гонят львов или вепрей на склонах отвесных отрогов!

Пан мой! Тебя назову я блаженнейшим из Бессмертных,

Ибо псы твои сами возлюбленных пригоняют!

Ах, многоликая Тюха, ты племенем смертных играешь,

О всевладычица, сжалься, не только людьми ты владычишь,

Власть у тебя и над зверем! А псинка несчастная эта
220 [223]
Пану влюбленному службу несла, теперь - Дионису1

Деву браните, дубравы! Молвите милой, о горы:

"Псам влюбленного жалко - не амазонке жестокой!"

И средь собачьего рода есть умйые, коим Кронион

Дал человеческий разум, но голосом не наделил их!"

Так говорил он, стеная, и голос до кроны ветвистой

Древа достиг. Услыхала стенания Диониса

Древняя нимфа Мелйя и стала над ним надсмехаться:

"О, Дионис! И другие вздыхатели посылали

Лучнице вслед всю свору - за тщетной Кипридою мчишься!

Ах, прекрасный влюбленный, нежной грозишь дикарке?

Бромий бесстрашный в рабство попал, молящий, к эротам!
230 [235]
Дланью, низвергнувшей индов, он молит слабую деву!

Твой родитель не ведал, как лестью любовною к ложу

Или к страсти склонить уже покорную нимфу!

Не умолил он Семелу - заставил повиноваться!

Не убедил и Данаи с девственностью расстаться!

Знал ты союз Зевеса с супругою Иксиона,

Их лошадиное ржанье, их любовные игры;

Игры знал Антиопы по всем законам эротов;

Знал и сатира облик, представленного супругу!"

Так дриада смеялась над сердцем робеющим Вакха,
240 [245]
Спрятавшись среди древа-ровесника. Снова по скалам

Гнал Дионис, пылая страстью, резвую деву,

Нетерпеньем сгорая. А быстрая амазонка

На неприступные выси каменных гор взобралася,

Сбив умело со следа рыщущего Диониса.

Знойный жар Фаэтонта, что тело бичует лучами,

Жаждою неукротимой уста иссушает юницы.

И, не ведая хитрость влюбленного бога Лиэя,

Видит златые воды она бурливого тока -

Пьет она сладкие струи как пили их смуглые инды...
250 [255]
Ум помрачился девы, слабеет отроковица,

Клонится головою она то вправо, то влево,

Кажется ей и мнится, что озеро вдруг двойное

Встало перед глазами, чело тяжелеет, пред взором

Вдруг поплыли вершины родимых гор звероносных,

Уж подогнулись колена и наземь она опустилась

Будто сама собою, и Гипнос возносит на крыльях

Деву... Так погрузилась она в томление страсти!

Эрос дикарку увидел и показал Дионису,

Гипносу помогая, Немесида смеется!
260 [265]
И Дионис хитроумный на бесшумных котурнах

Осторожно ступает, к возлюбленной приближаясь.

К отроковице подходит, стягивает повязки,

Что хранят ее чресла, узлы на них разрешает

Осторожным движеньем, сон опасаясь нарушить.

Гея распространяет благоуханье над ними

Сада, способствуя этим страстному Дионису.

Быстро свиваются стебли гуЛой лозы виноградной,

Переплетаются грозди тяжелые, сверху свисая,

Ложе листва затеняет, в едином порыве гроздовье
270 [275]
Отовсюду скрывает благоветвистое ложе...

И, где ни глянешь, трепещут виноградные грозди

Под ветерками Киприды, друг с другом переплетаясь,

Льнут друг к другу любовно, и ветви лозы кудрявой

Рвутся, полны желанья, вверх, собой опьяняя

Вьющийся плющ сопутный, карабкающийся по стеблям...

Так лукавая свадьба во сне свершается, в дреме:

Гипнос ей помогает и дремлющая юница

Девственность потеряла... но зрела друга эротов,

Гипноса, в шествии чудном, обманута опьяненьем!
280 [285]
Там и сосна в лесу, обуянном священным безумьем,

Пляшет сама собою, слагая песню эротам,

В небо летящую песню этого горного брака,

Целомудренной речью нимфы повторенной Эхо,

Пана подруги, что вечно отзвук рождает... Танцуя,

Флейта поет в изумленье, "Гимен! Гименей!" восклицая,

"О желанная свадьба!" - сосна отзывается звонко.

Ветром влекома, душа пастуха несется, трепещет,

Деву она укоряет, громко крича в сновиденье:

"Есть Эринии в мире и для влюбленного, дева!
290 [295]
Химноса ты бежала, но стала супругою Вакха!

Праведность лжива твоя, и ты и жена, и невеста!

Милого ты убила - тому, кто не мил, отдаешься?

В сон железный низвергла Химноса, а ведь любил он,

Сгублено все твое девство в сладостном сновиденье!

Кроткого пастыря кровь лилась, а ты надсмехалась!

Жальче ты застенаешь от собственной крови девичьей!"

Молвила так душа, подобная тени от дыма,

Слезно и горько стеная, пастыря, жертвы любовной.

Быстро она скользнула в Тартар гостеприимный,
300 [305]
Бурно к Вакху ревнуя, к обманной хитрости брачной.

Свадебный гимн играя на звучных и звонких тростинках,

Ревность тая глубоко́ на сердце, Пан-песнопевец

Гимном, полным укоров, славит свадьбу другого.

В чаще соседней сатир, что вечно в любовном томленье,

То, что не должно и видеть, высматривающий столь алчно,

Молвит, Вакхово ложе видя с девою чистой:

"Пан быкорогий, единый гоняешься ты за любовью!

Будешь ли ты удачлив, настигнув Эхо-юницу?

Изобретешь ли уловку, с помощью коей поймаешь
310 [315]
Деву и насладишься с ней страстью неутомимой?

Лучше, о Пан мой милый, ты виноградарем стал бы

Вместо доли пастушьей, отрекся б от посоха, в скалах

Бросив коров да овец И что тебе доля пастушья?

Лучше займись виноградом, обхаживай Эроса грозди!"

Только кончил он речи, как Пан-козопас и ответил:

"Если б отец мой поведал про хитрость любовную хмеля,

Если б как Вакх я правил лозой, затемняющей разум,

Я б насладился любовью, что гонит меня и терзает,

В сон хмельной погрузивши жестокую Эхо юницу...
320 [325]
Да простят мне луга! Отныне в истоках соседних

Стану я овчее стадо поить, когда винным потоком

Дев Дионис увлекает, не склонных к любовным забавам!

Он отыскал целебный корень от Эроса! Козье

Или овечье млеко прочь! Ведь оно не способно

Жар пробудить любовный и к страсти склонить молодицу!

Стражду лишь я, Киферейя, увы мне, увы, о эроты!

Пана бежала Сиринга, любви его неутоленной,

Славит зато повсюду свершившийся брак Диониса

Радостным песнопеньем и в довершенье к тому же
330 [335]
Звонко поющей Сиринге тотчас ответствует Эхо!

О, Дионис, о пастырь, в страсти, навеянной хмелем

Ты лишь блажен единый! Отроковица откажет -

Сразу вино поможет, пособник брачный эротов!"

Так изливал печали Пан, в любви несчастливый,

Страстно завидуя пылу брачному бога Лиэя.

Страсть утолив и желанье попутным сладостным ложем,

Вакх воспрянул и прочь устремился в бесшумных плесницах..

Отроковица, проснувшись, корит ручьи ключевые,

Гневается на Киприду, на Гипноса, на Диониса,
340 [345]
Проливает потоки слез. Оскорбленная, слышит

Отзвуки брачного гимна наяд в отдалении где-то,

Видит и то, что приводит мысли к удаче Лиэя:

Ложе в листве виноградной, дающей прохладу и свежесть,

Дионисом заботливо стеленную небриду,

Соглядатая страсти тайной Видит повязки

Собственные, повсюду забрызганы брачной росою...

Рвет она в исступленье ланиты румяные, плачет,

Всплескивает руками, жалостливо стенает:
350 [354]
"О, чистота девичья - похищена Эвия влагой!

О, чистота девичья - похищена дремой хмельною!

О, чистота девичья - похищена Вакхом блудливым!

Прокляты будьте, потоки Гидриад вместе с ложем!

Гамадриад обвинять? Или нимф? Это сон в опьяненье,

Страсть, вино, хитроумье девственность нашу сгубили!

Девственности Артемида не защитила! И дева

Эхо, противница страсти, зачем не открыла уловок?

Ах, почему же мне в уши, так, чтобы Вакх не услышал,

Питие не прошептала, не молвила милая Дафна:

"Нимфа, не пей эту воду обманную, поберегися!"
360 [365]
Молвит - и слезы струятся ливнем с ланит изобильным...

Мыслит: надо ли в горло мечу погрузиться девичье?

То вдруг страстно желает броситься вниз головою

С высей обрывистых, тело оставив катиться во прахе...

То уничтожить мыслит во́ды ключа рокового:

Но уж прозрачная влага сменила Вакхов напиток,

Льдистые струи журчали в ручье, а не влага Лиэя!

То умоляет Кронида и Артемиду порушить

Домы наяд, чтоб от жажды они иссушающей сгибли...

Часто взором по склонам рыщет - где бы сыскался
370 [375]
След неверный и слабый невидимого Диониса,

Дабы его засыпать стрелами, дабы низвергнуть

Бога лозы виноградной! Желает каждую ветку,

Ложем служившую страсти, сжечь огнем смертоносным!

Часто, видя на склонах следы, что остались от Вакха,

Стрелами осыпает окрест просторы лесные.

Часто копье воздымает, желая за ближним утесом

Поразить и низвергнуть неуязвимого Вакха -

Только напрасны усилья, нет нигде Диониса...

Гневается она, клянется вовек не касаться
380 [385]
Жаждущими устами этой обманчивой влаги!

Спать клянется все ночи глаз своих не смыкая,

Хитростям дремы клянется боле в горах не поддаться!

Гневается на свору ловчую псов - отчего же

Не отогнали собаки вожделевшего Вакха?

То погибели ищет, петли силков призывает,

Дабы они вкруг выи, ее удушая, обвились,

Только чтоб не смеялись над нею ровесницы девы...

Против воли и лес оставляет она звероловный,

Ей перед Лучницей стыдно после всего появиться!
390 [395]
Семенем божьим чревата, Никайя-дева носила

Бремя в собственном лоне, вот срок подошел и для родов -

Животворящие Хоры младенца женского пола

Приняли по истеченье девятого круга Селены.

И от союза с Бромием народилась малютка,

Имя ей дали Телета: предана празднествам вечно,

Пляскам полуночным дева, сопутница Диониса,

Радуется кроталам и двуударным тимпанам...

Каменнозданный город у винной протоки поставил

Бог - Никея зовется по Никайе астакидской
400 [405]
И в честь победы великой бога-Индоубийцы!


Песнь XVII

В песне семнадцатой битвы Ареевы первые славлю,
Струи медовые влаги, ставшею винным потоком!

Завершилася битва опьяненьем всеобщим

Рода смуглого индов, взятого в рабство без боя...

Но Дионис не рассеял гнева в ветре забвенья,

Поднял он тирс фригийский вновь - ведь на битву поднялся

Дериадей надменный, призвав раздоры и распри.

Вакх о любовном лукавстве, о страсти своей к амазонке,

Ставшею жертвою хмеля, отныне уже и не мыслил!

Он повел ополченье как вестник Диевой крови,

Осененный небесным сияньем и ропотом горним,
10
Вкруг повозки лидийской Вакха-Гигантоубийцы

Тирсоносное войско теснилось и среди рати

Высился он одиноко, соперник высей Олимпа,

Всех затмевал красотою, и бога зрящие мнили:

Гелий сам огненосный сияет в скопленьях созвездий!

И неоружное войско бог ополчил перед битвой:

Нет ни меча, ни дрота смертного, вместо копейной

Меди - непобедимый плющ, он же им помавает

Над городами Асиды, и в почву Асиды его же

Укореняя, ведет возок Кибелиды-богини,
20
Взмахивая бичом, увитым листвой, в колеснице

Оплетенной объятьем братским плюща и гроздовья,

Влагою маронидской восточный край опьяняя!

Бромию подражало в этом все войско вакханок,

Одержавшее в прежней битве победу! И сладкой

Яростью одержимый трепал в кольцевидных объятьях

Труп врага бездыханный, латного инда, сей старец,

Вечно пьяный Силен беспечный, бродя где придется!

И приплясывая и ритм отбивая стопами?

Мималлона, вакханка, топтала оружного воя,
30
Инда сонного, после ж, голову оторвавши,

Битвенную добычу тащила как дичь по отрогам...

Шел от града ко граду бог и вот оказался

На плодородной равнине алибов, где по соседству

Бурно и яро струился, питаемый влагою ливней

Гевдис и в водах белесых таил неисчетных сокровищ

Груды, путь пробивая себе средь почв среброносных.

Тут, идя по отрогам, таящим в недрах богатства,

Сопровождаемой свитой сатиров круторогих,

Вакх повстречался с мужем, живущим в лачуге убогой.
40
Бронгос бродил по отрогам в необитаемых долах.

В хижине, сложенной только из грубых камней он ютился,

В доме, который и домом назвать-то нельзя. Вот веселья

Благоподателю козий напиток пастух предлагает,

Доброго гостеприимства знак, белоснежное млеко.

После одну он из стада овчего матку выводит

Густорунную, дабы в жертву отдать Дионису.

Бог отклоняет жертву. Старик подчиняется Вакха

Непреложным веленьям. Нетронутой матку оставив,

Яство добросердечно пастушье Лиэю подносит,
50
Накрывает на стол (обед не обед!) он убогий

Ужин. Ставит кувшины на стол и миски простые,

Так же, как некогда ставил Молорк из Клеон пред героем,

Поспешающим в битву со львом свирепым и страшным,

Пред героем Гераклом. Он подает изобильно

Вымоченные в рассоле оливы позднего сбора,

Бронгос, следуя прямо примеру доброго старца.

Он в плетеных корзинках сыр подает новожатый,

Круглый, сочащийся влагой; Бог улыбается, глядя

На подношенья простые. На пастуха благосклонным
60
Взором взирая, бог поедает скромные яства

С неистребимой охотой, при этом же поминая

Пиршества столь же простые без всякого мяса и дичи

За столом у богини Кибелы, матери горной;

Вакх дивился вратам из глыб в том доме округлом,

Трудолюбивой природой выточенному жилищу -

Будто бы без резца вершины на две разделили!

Только насытился Бромий-владыка сим яством пастушьим,

Вдохновленный явленьем божественного Диониса,

Песнью священною Пана тотчас почтил его пастырь
70
Бронгос, двойным авло́сом пользуясь девы Афины;

Диониса он славил, и очарованный песней,

Бог, смешавши в кратере сок молодого гроздовья,

Милостиво промолвил, чашу тому подавая:

"Вот тебе, старче, подарок! Он прогоняет заботы!

Боле нет нужды во млеке, коль соком душистым владеешь!

Это земное подобье небесного не́ктара, оным

Ганимед на Олимпе отрок радует Зевса.

Млеко оставь отныне древнее, ибо напиток

Сей из козьих сосцов тобой добываемый белый
80
Горести и заботы рассеивать не помогает!"

Рёк - и пастырю подал за милое гостеприимство

Матерь веселья и хмеля, лозу виноградную с гроздью.

Обучил и уменью возделывать виноградник,

Как черенок на почву высаживать тучную лучше,

Как подрезать побеги старой лозы могучей,

Дабы побег плодоносный пустился в рост побыстрее.

Вот, пастуха оставив и горный гребень лесистый,

Бог на сраженье с индом отправился по отрогам,

Сатиров подгоняя идущих к ним через скалы.
90
Вновь примкнул он к вакханкам, служанкам неистовым бога.

Алча убийства и крови в благотирсном сраженье,

Он из тирренского моря трубу к устам прижимает,

Раковину морскую, трубит Эниалия бога

Клич, собирая войско, опьяняет он воев,

Дух в мужах пробуждает, зовет их на жаркую битву,

Дабы покончить с родом индов, Вакху враждебных;

Вот Дионис-владыка строит войска против индов.

Астраэнт же пророчит в это время Оронту

Голосом горьким и слезным только о рабстве грядущем:
100
"О нестрашимое племя копейщика Дериадея!

Внемли и не гневися, ибо тебе я открою

Правду о дивной победе неоружного Вакха!

Инды и сатиры в схватке сойдутся, вскричат Бассариды,

И народ, ополчившись на Вакха, щитами взблистает

Нерушимыми, видя войска́, подъявшие копья.

Многоопытный в битве лидиец пред ними встрепещет:

Встал во главе хвастливых сатиров муж неоружный,

Нет ни меча, ни дрота, ни стрел на жилах воловьих

Тетивы, что летели б к цели стремительней ветра!
110
Только вздымает он бычий рог, и пенится в роге

Чудное зелье, его же он в струи реки среброносной

Изливает, напиток коварный, и воды алеют,

Сладостны и пахучи горного струи потока...

Жаждой охвачены, вышли из схватки смуглые инды,

Стали пить и пустились, безумные, в дикую пляску!

После их Гипнос лукавый настиг. Сраженные сразу

Сном и томною пляской, на землю они повалились!

Прочие тут же простерлись, кто где оказался, на бреге,

Выронив щит и оружье, сделавшись в дреме волшебной

Легкой и быстрой добычей вакханок и Диониса.
120 [121]
Нет, не в схватке жестокой и не железом изострым

Женщины их захватят, ослабленных духом и телом,

В рабство... Врагов ненавистных они погрузят на плечи

После и поволокут на себе их как будто бы трупы,

Их, извергающих влагу злоковарную Вакха,

Сатирам малодушным в рабство предаст судьбина,

Зелием ядовитым отравленных... А из сраженья

Я лишь один и спасусь, ведь я не попробую влаги,

И нетронуты будут уста мои зтим напитком!

О, питья берегися, копейщик, чтоб хитрой победой,
130 [131]
Без оружья одержанной и без пролития крови,

Бог Лизй не забрал бы в плен твоих индов остатки!"

Так он поведал. Гневливый Оронт распалился жестоко

И устремился как ветер на битву, ибо сраженье

Лишь вполовину свершилось и требовало завершенья!

Вот индийская рать, побуждаема богом Ареем,

Выстроилась. Бассариды со склонов скалистого Тавра

Устремились в сраженье. Вакханки оружные также

Двинулись в бой, и феры, что вместо оружия камни

Или глыбы набрали в горных долах окрестных,
140 [141]
Или с макушек отрогов... И вот, начиная сраженье,

На врага нападают! Тучею сыпятся глыбы,

Быстро вращаясь в полете, на головы индов и плечи!

Легкой, проворной стопою взнесясь на вершины отрогов,

Ополчаются паны, свирепствуя - бросился первый

Вниз и могучею пястью ухватывает за выю

Вражьего воина, козьим копытом бьет и свергает

Наземь, панцырь пронзая и средостенье грудное;

Вот и второй устремился, круторогий, со склона

Прямо на встречного инда, бодает его он рогами
150 [151]
И поднимая на воздух, пронзенного, оземь бросает,

Несколько раз подпрыгнув и повернувшись на месте

Вкруг себя самого! Вот третий, оружье Деметры

Крепко сжимая в ладонях, серп сей колосокосящий,

Словно обильную жатву, снопы собирающий словно -

Режет вражее племя когтеизогнутой медью...

О Арею обряды, о Дионису начатки -

Недругов ненавистных главы... О Вакх, ты свидетель:

Меч изогнутоострый, забрызганный алою влагой,

Вот кровавая жертва для возлияний Лизю!
160 [161]
Эниалий, упейся! Мойры! И вы в опьяненье!

Вот еще один пан козопасный на бой устремился,

Дланей железным захватом душит он вражию выю

И рогами своими изострыми латы пронзает,

Вражье чрево проходит обоими остриями...

Пятый с пастушьим посохом вдруг нападает на воя,

Лоб раскроил он инда от брови и до подбородка!

Но и Оронт отважный индов войска ободряет,

Грозным и громким гласом биться их призывая:

"Сатирам противостаньте! Не уступайте вы в битве!
170 [171]
Не трепещите рати трусливого Диониса!

Пусть никто не стремится испить воды желтоватой,

Да не отведает зелья сладкого в струях потока,

Дабы злосчастных индов от дланей бога Лизя

Головы не слетели, дабы во сне не погибли!

Недругам противостаньте в битве! Когда же я встречу

Малодушного Вакха, сойтися в противоборстве?!

Коль не боится - пускай подождет владыка пугливый,

Зная, поборников скольких Дериадей ополчает!

Пусть побросает листочки, ведь бьюсь я сверкающей медью!
180 [181]
Есть у меня и железный дрот! Что ж с гроздовьем листвяным

Сможет этот лидиец в цветочках? Этого воя

Я закую в оковы, и поволоку, и содею

Неженку Диониса слугою Дериадея!

Ах, нежнорукий, с девичьим румянцем, оставь же навеки

Индов толикое войско, выйди сразиться с Оронтом!

Выйди, мальчик кудрявый, ласкаемый льстивейшим ветром!

Выйди, сладкий владыка Бассарид, ибо жены

Только красой убивают - мужи поражают стрелою!

Свиты твоей служанки нагим индийцам сгодятся,
190 [191]
Поволокут их на ложе рабское наши мужчины!"

Молвил - и в гущу сраженья Оронт устремляется пылкий,

Жатву Арея сбирая, никто из мужей и не смеет

Выдержать столь свирепый и неистовый натиск:

Ни Эвриме́дон отважный, ни А́лкон, кровный сородич.

В бегство Астрей обратился, сатиров предводитель,

Нет никого, кто б остался рядом, и буре подобно

Дериадея зять неистовствует в сраженье.

Вот он в пару кентавров мгновенно мечет утесы,

И поражает Гилея... Пастырь косматогрудый
200 [201]
Падает с головою уязвленною глыбой...

Мягкий подшлемник слетает от молниевидного камня,

Он ведь подобье шлема, сделанное из гипса,

Защищает он только кость от медного шлема:

Валится наземь подшлемник и разбивается сразу,

Черен покров его, белым сверкает прах от осколков!

Дротом каменным свергнут, бьет ногами о землю

Сей кентавр, и вдруг видит, как круторогое темя

Отделено от косматой выи двойною секирой,

Бычьи рога крошатся тут же от этих ударов -
210 [211]
Сам же он рухнул немедля на землю всем телом огромным...

Прянула голова - и с плеч во прах покатилась...

Он же в последнем усилье встает еще на колена

И начинается пляска зловещая смерти, не хмеля,

И раздается могучий мык, как из глотки бычиной,

Коль он под молотом бьется, в темя удар ощущая...

Но пред смертью своей Эрембе́й низвергнул Хелику,

В чрево ей бронзу вонзивший, уметивший белые груди,

Смуглой рукой начертавший алые борозды в теле!

Грянулась в прах вакханка другая, сраженная раной,
220 [221]
Вихорь бурный ей пеплос и складки одежды развеял,

Брызнула кровь из раны... Она же стыдливой десницей

Наготу прикрывает белоснежную бедер,

Ухватить пытаясь бегущие складки хитона...

Бог же, узрев, что победа склоняется в сторону вражью,

Что устрашаются толпы сатиров - вопль испускает,

Вопль, коим девять тысяч возопить лишь смогли бы

Воинов, крикнув единой глоткою битвенный возглас!

Вот перед Бромием быстрый предстал Оронт, чтоб сразиться

Смертный бессмертного бога вызывает на битву!
230 [231]
Оба сходятся к бою шагом размеренным... Этот

С дротом, а тот лишь с тирсом изострым. Завидев лишь только

Вакховой головы навершье, Оронт распаленный

Бромиевы рога напрасно копьем поражает -

Нет, Дионис-владыка с главою неуязвимой

Облик не мнимый принял Селены быкоподобной,

Коего и железу секиры срубить не под силу,

Как зто было с рогатым Ахелоем... Сломал их

Мощный Геракл, домогаясь супруги! Но у Лизя

Истинен быкоподобный облик рогатой Селены!
240 [241]
Сей убор рогоносный бога, неразрушим он

И врагом в нападенье... И вот, напавший на Вакха

Бурный инд, уподобясь вихрю воздушному в небе,

Ударяет вдруго́рядь копьем, но коснувшись небриды,

Гнется копье как свинец... И тут же в недруга прямо

Мечет тирс виноградный, в широкие плечи Оронта,

Вакх, и над ним надсмехаясь, над богом небесным, Лизем,

Над увитым плющом его дротом, Оронт похвалялся:

"Вот он, женское войско против меня ополчивший!
250
Если ты можешь, сражайся тирсом, оружием женским,

Если ты можешь, то бейся! Коль дух мужчин услаждаешь -

Что ж, одного лишь Оронта смири, всевладычный, попробуй!

Встань и сразись, и изведай, сколь мощен в единоборстве

Тот, кого воскормили потоки родного Гидаспа!

Я не из Фригии, где мужчины походят на женщин,

Где перед свадьбой срезают колос, плодородье несущий!

Я не изнеженный служка изнеженного Диониса!

Не спасут твои зелья поборников ваших, добычей

Служек твоих безумных возьму военной, из битвы

Выведу всех силенов, царю моему в услуженье!
260
Сатиров же трусливых копьем во прах ниспровергну!"

Так вопиял полководец угрозы... Словами такими

Вакх-владыка разгневан и виноградной лозою

В грудь того поражает... И только лишь ветка с гроздовьем

Панцырь железный задела, как надвое он раскололся!

Но оружие Вакха до тела не дотянулось,

Плоти не избороздило! И из обломков железных

Выскочил безоружный Оронт, нагой и бессильный,

Взор обративши на небо, к восточным горним пределам,
270
Пред Фаэтонтовым ликом бормочет предсмертные речи:

"Гелий! Ты неба пути измеряешь в возке огнепылком,

Ты излучаешь сиянье над краем Кетеев соседним,

Останови колесницу и молви Дериадею:

"В рабстве воинство индов, Оронт с собою покончил,

Хрупкие тирсы низвергли нас", сообщи и о зелье,

Что даровало победу непобедимому Вакху!

Молви, как влага в вино, несущее страх, обратилось!

Молви, что индов, в железо закованных воев победных,

Жезлов хрупкой листвою слабые жены разбили!
280
Если своей Климены ты ложе еще поминаешь,

Доброй к Дериадею, от крови твоей же потомка,

Ибо в нем кровь Астриды, слывущей дочкой твоею,

Молви, что Бромию битвы не проиграл я - клянуся

В том землей беспредельной и Солнцем, идолом индов,

Зыбью священного тока! Милостив буди ты к индам

В битвах и дай погребенья погибшему вою Оронту!"

Рек и выхватил меч он, и пал на железное жало,

В волны реки погрузился, названной ныне Оронтом.

Видя, что тело трепещет в смертном еще содроганье,
290
Вакх владычный промолвил свое жестокое слово:

"В волнах далеких от края родного покойся! Настигнет

Дериадея погибель - Гидасп-отец похоронит!

Зять и милый родитель погублены мной в одночасье,

Ибо свирепо и метко сражался я ветвью и тирсом,

Будто бы дротом каким иль мечом изострым и крепким,

Тирсом винолюбивым и лезвиями гроздовья!

Ты же, свирепо убивший себя кровавым железом,

Ты не испил от сладких струй медовотекущих

Влага речная укрыла тебя, ты ж не ведаешь хмеля!
300
Коль пожелаешь, то выпьешь, пожалуй, и целую реку!

Только к чему тебе влага? Ахерусийские воды

Смертоносные хлещешь, ныне погибельным током,

Горькой волною чрево наполнилось, Мойрой чревато!

Вод и кокитских попробуй и Леты потоков отведай,

Дабы забыть о сраженьях и о кровавом железе!"

Так насмехался над трупом он влажным. С телом раздутым,

Зыбится мертвый Оронт на волнах речных и спокойных.

Заледеневшие члены двинулись вниз по теченью,

Брошена плоть, бездыханна, на волю зыби приречной.
310
Погребли его нимфы, по усопшему плача,

Нимфы Гамадриады, что жили у самой Дафны,

У реки... Надписали надпись они на могиле:

"Непочитавший Вакха здесь покоится воин,

Павший от собственной длани Оронт, полководец индийский!"

Только жестокая битва не кончилась. Наполовину

Схватка зта свершилась - и на высоком прибрежье

Индов вопит Арей, туда, к разгоревшейся битве,

Исступленный лидийский рев издавая, несется

Энио́, вакханка священная, к бою готова.
320
В недругов метя, листвою увитый тирс смертоносный

В пляске вакхической бьется! Лозолюбивым Лизем

Недруг наземь повергнут, сражен листвой и лозою,

Чьи смертоносны раны. От безоружных вакханок,

Мечущих плющ, все железо расходится лат и кольчуги!

Меднодоспешные инды дивятся, что плющ остролистный

Разрешает от медных доспехов тело нагое,

Ибо без лат и доспехов уязвимее воин!

Каждому избиенье по-своему зто предстало

Страшное: обагрены доспехи, разбиты лозою,
330
Кровью... Лежат, где их сбили. По Тавра отрогам вакханки

Непобедимые тесно сошлися вкруг загнанных индов.

Звонкий авлос запевает песню убийства, и в схватке

Стаи вакханок, дев лозоносного Диониса,

Хоть их и рубят секиры с мечами кривыми наотмашь,

Словно стена невредимы - но к вящему посрамленью

Падает недруг на землю, листовьем хрупким сраженный!

Часто в гибкие ветви и стебли сыпятся стрелы

Меткие индов... Вот дротом, посланным издалёка,

Расщеплена сосна, вот лавр умечен пернатой,
340
Будучи древом Феба, прячет в ветвях густолистных

И целомудренных тучу стрел, его уязвивших.

(Как бы бог Аполлон и ран от стрел не заметил!)

Вот безоружною пястью, щита и меча не имевшей,

В бубен ударит вакханка - и щитоносец запляшет,

Тронет кимвал рукою - закружится в хороводе!

Лишь загремят кимвалы - и перед богом Лиэем

Падает инд молящий! Коснутся ль оленьей накидки

Необоримые копий наконечники - гнутся!

И от листвы разлетается напрочь топор меднозданный!
350
Некто из сатиров буйных, сражаясь, в какого-то воя

Мечет копье лозовое - и надвое панцырь расколот

Медный побегом лозы с плющом смешавшейся тесно...

Устрашенный исходом сраженья, сулящего богу

Вакху-индоубийце победу и славу в грядущем,

Астразнт, предводитель, судьбы избегая, уходит

Из сраженья, страшась лозового дрота Лизя.

Аристей же в то время целительные коренья

На Бассарид увечья накладывал, Фебов искусник:

Раны одной врачует он некой конской травою,
360
Раненую другую выделеньями лечит

Сыворотки кровавой; стонущих дев-вакханок

Исцеляет согласно ране каждой отдельной -

Уязвлена ли в руку, ногу, грудь или чрево...

Вот у воителя вынет иного из язвы кровавой

Быстрое острие пернатой и, жилы сжимая,

Сукровицу выгоняет каплю за каплей из раны;

Длань другого подносит поближе и рану раздвинув,

Лезвием острым целящим гнилую часть вырезает,

Вытянув осторожно кончик стрелы ядовитой...
370
С животворящей травою зеленой, земли порожденьем,

Смешивает пчелиный мед, отвращающий боли,

Льет рукою целенье несущую Вакхову влагу;

Раны других облегчает Фебовым песнопеньем,

Перечисляя при пенье грозные именованья.

(Ведает он враче́ства, искусства отчего тайны!)

Так врачевал он язвы различные, а в зто время

Биться уж не хотело войско варваров индов.

Многих тогда пленили воинственные Бассариды

Воинов Множество, горы оставив Тавра, пустилось
380
В путь обратный, надеясь напрасно в земле поселиться

Индов, средь Дериадея пределов домами владея,

Взяв свирепых слонов, что меры жизни не знают.

Сатиров в поле собравший войско после сраженья,

Пастырь Пан зачинает свой эпиникий победный.

Блемис курчавоголовый, вождь эритрейских индов,

Мирную ветвь подносит древа молящих, оливы,

Выю рабскую клонит пред Индоубийцей Лиэем;

Бог же, увидев во прахе простершегося человека,

Подал руку, подняться помог и словом умильным
390
Дал прощенье. От индов отделив эритрейцев,

Он отсылает враждебных нравам Дериадея

В араби́йские земли, где, соседствуя с морем,

Край они населяют тучный, дав ему имя...

Блемис тотчас поспешает туда, к семиустому Нилу,

Дабы стать скиптродержцем подобным ему зфиопов,

Вечно теплые земли Мероз его принимают,

Носит отныне он имя владыки Блемиев рода!


Песнь XVIII

В восемнадцатой песне Стa'фил приходит и Бо́трис,
И приглашают на праздник сына Тионы, скитальца.

Тысячеустая Слава пернатая вдаль полетела,

Миновала в полете ряд городов ассирийских,

Имя провозглашая лозоносного Вакха,

Славя с индами битву и зрелость гро́здей блестящих.

Стафил, слыша о ратях сатиров безоружных,

Празднествах виноградных, священных бденьях Лиэя,

Вакха видеть пылает. Ботриса отпрыска нудит

Ассирийский владыка на быстрой как ветер повозке

Устремиться навстречу виноградному Вакху.

Бога узрел он тотчас в колеснице среброколесной,
10 [11]
Леопардом и львом влекомою, с упряжью яркой.

И нестриженный Ботрис родительскую повозку

Сдерживает. Вот Стафил-владыка на землю спустился,

Видя, что леопарды не движутся Диониса.

Только стопою коснулся земли, как пал на колена

И умоляющей дланью ветвь масличную тянет...

Милостей Диониса молит он словом медовым:

"Ради родителя Дия тебя, Дионис, умоляю

И богородной Семелы - нашего дома не презри!

Ведаю я, отца твоего принимал и Лик&он
20 [21]
Со Блаженными вместе, что сына на части разрезал

Никтима, подал его ни о чем не знавшему гостю...

Со всемогущим Дием потом разделил он и пищу

На земле аркадийской! И на вершинах Сипила

Та́нтал, как говорят, предложил ему гостеприимство,

Сына изрезав в куски, богам подавал он то яство!

Пелопа же лопатку (ее Део проглотила)

Заменивши на кость слоновую с дивным искусством,

Юноше, жертве несчастной, снова вставляет Кронион,

Разъединенные члены тела приставив друг к другу!
30 [31]
Что поминать, Дионис, Лика́она-детоубийцу,

Гостеприимца Блаженных, и Та́нтала-воздухознатца,

Хитроумного вора нектарических кубков,

Мужа, врага амвроси́и и нектара, называя?

Макелло́ принимала и Зевса, и Аполлона,

И когда всех флегийцев из самой пучины глубокой

Вместе с островом вырвал трезубцем бог Эносихтон,

Пощадил он и матерь, и дочерь - не гневался боле!

Ты же, обликом схожий с родителем Гостеприимцем,

Хоть бы на день единый, взойди в жилище просящих,
40 [41]
Окажи нам обоим, и мне, и Ботрису, милость!"

Так говорил, убеждая... Взошедши в свою колесницу,

Осчастливил он дом свой, увлек с собой Диониса!

Ловкий Ботрис вздымает бич над упряжкой блестящий,

На дороге, кружащей среди пустынного Тавра,

Отчим возком управляет и провожает Лиэя

По земле ассирийской. Перебирая искусно

Вожжи яркозлатые мигдонийской повозки,

Бромия бога возничий, Ма́рон, возчик преловкий,

Взмахивал неутомимо бичом, что зверей укрощает,

Леопардов повозки стремительной погоняя.
50 [52]
Сатиры будто в дозоре, приплясывают перед ними,

Окружая толпою мчащего в горы Лиэя.

По сторонам мелькают вакханки в венках виноградных,

Легкой стопою минуя неровности горной дороги,

Переступая проворно скалистые склоны и щели,

Плещут они в ладони, перебирают стопами,

И скрывают усталость, одолевая ущелья

В легком безумье! А паны цокают звонко о камни -

Пляшут мохнатые ноги на гребнях всхолмий высоких,

Скачут через вершины - и следа не остается!
60 [62]
Вот, наконец, пред толпою и царский дворец показался,

Видимый издалека блистаньем резьбы и узоров.

Ботрис тотчас густовласый, повозку отца оставляя,

К дому, резвоплесничный, стремится, будто он вестник!

Все там приготовляет с усердием, полным почтенья,

Яствою многоразличной к пиршеству стол уготовив.

Временем тем, пока Ботрис пир собирал для Лизя,

Многощедрый владыка показывал Дионису

Все чудеса и всю прелесть каменнозданного дома,

В коем царило сиянье многоцветное света,
70 [72]
Соединивши в себе блеск Солнца с лунным мерцаньем!

Стены дворца излучали серебристые тени,

Очи людей ослепляли узоры из яркого камня,

Что эскарбуклом зовется и пламя нам напоминает,

Он дворец изукрасил пыланьем ярким и алым,

Соединив с гиацинтом и аметист пурпуровый...

Переливается бледный агат, офиты искрятся,

Повторяя узором чешуйки змеиного тела,

Зеленью яркой смарагды ассирийские блещут.

Кровлю держат колонны, бегущие точно по кругу,
80 [82]
Древо балок сияньем пластинок златых исходило,

Покрывающих крышу, мраморной плиткой искусно

Выложены полы в прекрасноцветистых узорах,

Соразмерны ворота с деревянной резьбою,

Изукрашенной также накладками кости слоновой -

Диво такое владыка почтенный показывал Вакху!

Вот в покои проходит, что зрят виноградного бога,

За руку Вакха держа. А тот, восхищаясь, обводит

Все очами вокруг, сим дивом-дворцом изумленный,

И дивится жилищу, где царь его принимает,
90 [92]
Гостеприимный владыка, и злату и украшеньям.

Царь приказал скорее рабам и слугам дворцовым

Бычьи туши разделать, овец да баранов зарезать,

Дабы и сатиры яство с Вакхом вкусили рогатым.

Стафил же, поспешая, всех слуг своих подгоняет

К исполненью работы: пусть все усердно готовят

Праздничное пированье, пусть быков закалают,

Тучных овец, что с горных пригнаны пастбищ, пусть пляшут!

Полнится дом благовоньем душистым, там лиры играют,

Дым по улочкам вьется города, благоухая,
100 [102]
Винною сладостной влагой весь дворец пропитался...

Вот забряцали кимвалы, вот за шумным застольем

Пана запела свирель, загудели двойные авлосы,

Бычья кожа тугая на барабанах округлых

Загудела двойным рокотаньем под кровлей дворцовой,

Зазвенели и бубны застольные, а в середине

Закачался вдруг пьяный, заплетаясь ногами,

Впавший в ярость хмельную Ма́рон, от браги безумный...

Прыгает он высоко, вкруг себя обернувшись,

Обе длани на плечи сатиров положивши,
110 [112]
Сам же стоит в середине, бьет ногою другою

Оземь, лицом же красен, как будто весь излучает

Ликом побагровевшим пу́рпурное сиянье,

Уподобляяся в этом богине Селене рогатой!

Бурдючок нововскрытый левой рукою сжимает,

Весь от вина распухший, ремнем у горла завязан,

В правой - чаша пустая... Окрест кружатся вакханки,

Сжав в хороводе старца, бьющего пяткой о пятку:

Так головою трясет он, что мнится, вот-вот оторвется -

Но остается на месте! Опьяненные хмелем,
120 [122]
Слуги и сами пустились в дионисийскую пляску,

Ибо вкусили впервые вина непривычного сладость!

Стафила же владыки жена, благородного сына

Матерь по имени Ме́та хмельна от вакхической влаги!

С головой, отягченной вином, призывает вакханок

Пить, кружась вкруг Лиэя кратера, вместилища хмеля!

Головою кивает и пляшет, шатаясь, по кругу!

Волосы за плечами, в лад пляске, рассыпавшись, вьются,

Дева то чуть вперед наклоняется, то отступает!

Мнится, вот-вот на землю, ногою задевши за ногу,
130 [132]
Упадет - но Мету подхватывает вакханка!

Стафил-владыка хмелен, от возлияний обильных

Ботриса заалели пьяного обе ланиты;

Юноша, чей подбородок пухом первым покрылся,

Вместе с отцом на кудрях густых из побегов кудрявых

Плющевую корону водружает, и Ботрис,

Заплетаясь ногами, пустился в неверную пляску,

Левой ногою о ногу правую спотыкаясь!

Стафил также вприпрыжку пустился с пляскою следом,

Заскакал, завертелся, ноги согнувши в коленах,
140 [142]
В танце своем опираясь на Ботриса, сына, затылок...

Восхваляет напиток плясоводного Вакха,

Чуть покачиваясь, тряся густыми власами,

Падающими на плечи... В пляс и Мета пустилась,

Под руки подхвативши отпрыска и супруга...

Ботрис и Стафил рядом плясали... Как видно веселье,

С коим троица пляшет, сплетая танца фигуры!

Пифос, старец почтенный, оставив ветрам злоречье,

Сладостнейшим напитком до зубов наполняясь,

Пляшет, пьян до упаду, на слабых ногах хороводя,
150 [152]
Сладостные возлиянья, из уст его изливаясь,

Бороденку седую окрасили алою пеной!

Целый день они пили. Пока осушали все кубки,

Тьма вечерняя землю покровом плотным укрыла,

Окоём омрачился, тени гуще смесились,

Еле видные звезды в черноте замерцали,

И Фаэтонт закатился за сумрачный свод поднебесный,

В колее оставляя свет еще блещущий Эос...

Ночь безмолвная черным покрывалом одела

Небо, являя на ткани знаки горних созвездий.
160 [162]
После кратеров и кубков выпитых и пированья

Ботрис с родителем милым и Вакхом винотворящим,

Каждый на ложе своем, простерлись друг подле друга,

Сна вкушая дары, предавшися сновиденьям.

Только вестница Эос окрасила сумрак румянцем,

Бледные разбивая тени, в час этот ранний

Вакх благокудрый проснулся, восстал, пробудившийся, с ложа,

Упованьем победы пылая. Ведь этою ночью

Племя разбил он индов тирсом своим плющеносным,
170 [171]
В призрачном сновиденье лживом с ними сражаясь:

Слышал он сатиров вопли и свист метаемых дротов,

Бросился он, увидев битву во сне, на подмогу,

И пробудился внезапно! Но в сердце бога остался

Ужас иной сновиденья вещего, полного страхов:

Он ведь прообраз увидел битвы ужасной с Ликургом,

Что лишь в грядущем свершится: выпрыгнул вдруг из чащи,

Пасть оскаливши, в пене, лев свирепый. Со склона

Бросился он на Вакха пляшущего, без оружья,

Обратил его в бегство, гнал до самого моря...
180 [181]
В волнах бог и укрылся, бежав от свирепого зверя!

Также увидел (вот новый повод для страха!), что женщин

С тирсами гонит лев сей, пасть разверзнув с клыками,

Их когтит он и ранит, и разрывает на части!

И из дланей священных тирсы во прах упадают,

Брошены наземь кимвалы... Но вот обернулась вакханка

И повязкой девичьей львиную пасть усмиряет,

Виноградного ветвью морду звериную вяжет,

Выю львиную давит петлею этою тесной!

Вот, одна за другою, на зверя набросились вместе,
190 [191]
И могучие лапы колют до крови аканфом...

Зверя связали крепко кривою лозою - разбила

Артемида оковы, но сразу из горнего лона

Огненная зарница зверя в чело поразила,

И слепым отпустила по тропам и чащам скитаться!

Сон Дионис увидел такой и тут же воспрянул

С ложа и ополчился панцырем звездчатым, индов

Кровью забрызганным многих, грудь укрывшим и плечи;

Лоб повязкой витою венчает змеи кольцевидной,

Ноги он обувает в котурны из кожи пурпурной,
200 [201]
Тирс принимает во длани, стебель битв копьевидный,

Сатиров кличет тотчас же. Звук священный заслышав

С Вакховых уст излетевший, многощедрый владыка

Пробуждается Ботрис и облачается в платье...

Даже и Пифос, столь крепко спящий после вчерашних

Возлияний, проснулся. Мета, голос заслышав,

Голову поднимает, но, с челом отягченным,

Снова она засыпает, самые сладкие в мире

Взорами озирая утренние сновиденья.

Стафил же гроздолюбивый идет навстречу Лиэю,
210 [211]
Что уж в дорогу собрался, дары гостевые сготовив:

Кубок златой и чаши серебряные, из которых

Пил молоко он всегда, принесенное с козьего стада.

Дал он узорчатый пеплос тонкотканый, что сшила

Дева Арахна, персидка, у Тигра живущая брега,

И доброщедрый владыка Бромию молвит при этом:

"Бейся же, о Дионис, сравняйся с родителем в битве,

Докажи, что Кронида ты отпрыск! Ибо он свергнул

Землерожденных Титанов с горних склонов Олимпа

Юношей будучи только! Поторопись же, и в битве
220 [221]
Индов, рожденных от Геи, так же разбей и низвергни!

Вспомнилось мне сказанье о пращуре нашем далеком,

Беле, царе ассирийском, о покровителе нашем,

Дед мне его поведал, тебе его я открою:

Крон ливненосный, когда-то серпом изострым лишивший

Детородного члена отца, желавшего ложа

(С той-то самой поры и стал он навеки бесплодным!),

Вел с Зевесом сраженье, собрав под начало Титанов.

Крон широкобородый в битву сию устремился

Против Кронида, метая дроты в него ледяные,
230 [231]
Рассыпая снаряды влажные с горнего неба,

Он посылал их на землю с застывшими остриями!

Зевс огненосный бился могучим оружием Солнца;

Пламенным блеском и жаром растоплена твердая влага...

Так подстегни же свирепых львов на сражение с индом,

И слона ты не бойся, ведь Зевс высокогремящий

Высокоглавую Кампу поверг огненосным перуном,

Ту, что в извилистом теле тысячи ликов собрала...

Извиваясь всей тучей змеиных хребтин, она битвы

Жаждала разнообразной и, змеестопная, била
240 [241]
Землю, яд изливая... Вкруг выи зверя теснились

Пятьдесят разноликих глав звериных и чудищ,

Часть непрестанно вопила львиными пастями всеми,

Образом схожа со Сфингой, загадки любящей девой...

Часть же из-под кабаньих клыков слюну испускала;

В громко визжащую стаю сбились морды собачьи,

Напоминая Скиллы подобие и строенье!

Двуприро