Том 3. История Эпигонов

Книга Первая

Глава Первая

Географическая основа. - Развитие из местных средств. - Греческая цивилизация. - Роль Александра. - Основания городов. - Царство Лагидов. - Царство Селевкидов. - Индия. - Атропатена. - Малая Азия. - Галаты. - Македония. - Греки. - Эпир. - Взгляд на прошедшее. - Греки в Сицилии и Италии
Историческая жизнь древнего мира в пространственном отношении разбивается на две обширные области, середины которых отличаются друг от друга такими же противоположными свойствами, как и окраины.
От западного берега Инда и до Армении простирается громадная возвышенность, пустынная во внутренних покатостях, окаймленная вообще хорошо орошенными грядами гор, служивших притоном для воинственных горцев. Составляющие окраину этой возвышенности горы в северо-восточном углу сливаются с исполинскими хребтами высокой Азии, тогда как на западе они, как бы скучившись узлом, в Армянских областях, разветвляются по направлению к северу, востоку и югу, давая начало хребтам Кавказа, Малой Азии и Сирии. По покатостям этой Иранской возвышенности с замечательным однообразием повторяется гидрографическая система двойных рек с их богатыми низинами; на западе плодородные области Евфрата и Тигра отделяются пустынею от Аравийского полуострова; - на востоке Инд и Сетледж, главные артерии богатого Пенджаба, также отделены пустынею от внутренности браманскон Индии. Обе низины, как индийская так и арамейская, спускаются к морю на юг; - на север, Окс и Яксарт, изливавшие в древности свои воды в более обширное тогда Каспийское море, текут по бактрийской низменности, ограниченной с севера пустынею скифских орд; - наконец, менее значительная низина Кура и Аракса втиснута между Арменией и Кавказом, отделена горным хребтом от Черного моря, спускается к более низкому уровню Каспия. Эти четыре обильные речные области расположились вокруг мидо-персидской середины, которая словно естественная цитадель господствует над окрестными низменностями. Здесь всюду обнаруживается крайне скудное развитие морских сношений: заносимые песками устья рек, мелководные моря, песчаные берега препятствуют заморской торговле в немногих существующих здесь прибрежных местностях; а там, где встречаются удобные и обильные пристанями берега, ими не пользуются; мидо-персидская Азия вообще отличается континентальным характером.
В ином виде представляется западная область исторического древнего мира. С возвышенной середины Азии во все стороны спускаются бассейны рек; а тут, напротив, вокруг открытого гостеприимного моря высятся горные хребты то в виде однообразных африканских возвышенностей, то в обильном разнообразии эллинских заливов и островов. В Азии цивилизованные страны отделены друг от друга малодоступною населенною хищными племенами, внутри пустынною средою; здесь же все порывается к служащему общею связью морю, к передвижению взад и вперед, к взаимным сношениям. Однако, северные берега этой среднеземноморской области представляются в более разнообразном и более расчлененном виде, нежели южные, африканские. Здесь, на юге, за выдающимися горами стелется обширная, знойная пустыня; она местами простирается до самого берега, а иногда между скал, по дну тесного ущелья одинокий поток пробивается до мелководного устья; там, на севере, в море выступают острова и полуострова, в материк вдаются глубокие заливы, и за всем этим вытянулся широкий альпийский пояс, пересекаемый местами потоками, наделенный удобопроходимыми высокими горными дорогами; а по другую сторону этого вала спускаются новые скаты, по которым множество рек стекают к другим недальним морям: вот уготовленное поприще будущего исторического развития. Вышеупомянутая срединная область на востоке прислонилась к более обширному, еще сильнее сплоченному восточному материку, лишенному, можно сказать, всякой истории; тогда как Средиземное море соединяется с обширным западным океаном, заливы которого воспринимают в себя реки тех стран, омывают эти места будущей истории.
Итак, обе области востока и запада расходятся по своим противоположностям. Но в местах взаимного соприкосновения они замечательно переплетаются между собою. Египет и Малая Азия, берега Сирии и Греции, вот места, занимающие это важное промежуточное положение.
На окраине африканских пустынь, в иерархических государствах египетских фетишей впервые занимается заря исторических воспоминаний: фараоны победоносно проникли на восток, до Колхиды и Геллеспонта, о чем до сих пор свидетельствуют древние памятники; но Египет утратил уже свое величие, когда только что стала пробуждаться историческая жизнь других народов; Африка уже не в состоянии была создать из своих недр новое историческое владычество.
Египет составляет переход в Африку, а Малая Азия в Европу; Египет однообразен и замкнут в самом себе; а Малая Азия с ее более разнообразными по очертанию берегами открыта и доступна: она изобилует внутри горными цепями и плоскими возвышенностями, этим поприщем шумных столкновений народов между Азией и Европой; она раздроблена между разными племенами, то и дело колеблется между востоком и западом и не в силах сама собою достичь прочного единства.
Берег Сирии вполне принадлежит Азии, а Греция - Европе; однако как та, так и другая страна захватывает владычество в противоположной ей области. Пуны в течение нескольких веков господствуют над Средиземным морем; эти морские бедуины рыщут и торгуют по всем соседним и дальним берегам; Финикия продолжает процветать и развиваться в своих колониях, в Карфагене, в Испании, на островах, тогда как в своем родном крае она погибает. А Греция в свою очередь, рассадив с чрезвычайною энергией и на восток и на запад, по всем окрестным берегам, множество отпрысков, простирает свое оружие и свои завоевания до внутренней Иранской возвышенности, водворяется не только на этой высокой твердыне, но также и повеем окружающим ее низинам, захватывает также Малую Азию, Сирию, даже Египет; из Азии и Африки она господствует над восточным бассейном Средиземного моря, точно так же как Карфаген над западным. Тут переплетаются необычайные условия; исконный антагонизм между Азией и Европой здесь как будто поменялся своими полями; первобытные свойства, естественные данные подчинились результату истории и утратили всякое значение.
Затем возникает господство Рима над Италией; он клином втиснулся между карфагенским западом и эллинским востоком. Когда, наконец, Рим одержал победу над тем и другим, то центральная твердыня западной Азии также покорена была новым народом; подобно тому как римляне над бассейном Средиземного моря, так и парфяне стали владычествовать от Инда до Армении. История вновь распределилась между теми же обширными областями; но их население изменилось; после продолжительных тревожных колебаний с севера нахлынули германцы, а с юга аравитяне, и совершенно переместили центры исторической жизни.
Таковы в самых общих чертах географические условия, служившие основою древнеисторического развития во всем его составе. Однако географические данные, местные особенности существенно повлияли еще и в другом отношении: от них зависел языческий характер древности.
Заглянув в прошлое, мы в рассматриваемых нами областях застаем народы, отдельные племена в совершенном разобщении, независимыми друг от друга, занимающими строго ограниченные области; они как будто составляют продукты такого-то края, такой-то почвы, как бы органически срослись с нею; человеческая жизнь, сливаясь все еще с жизнью природы, заимствует от нее свой склад, свой тип. Кто опишет первое пробуждение духа? Он заявляет себя уже в первом слове; в самом звуке этого слова чуется ему таинственное сходство с обозначаемым им предметом; он создает вокруг себя свою собственную сферу бытия. Таким путем дух, претворив в себе эту окружающую его природу, осваивается с нею. Ко пока она одна только составляет источник его приобретений, цель его стремлений. Представляемым ею опасностям, возбуждаемым ею потребностям отвечают также средства, какими они преодолеваются; природа определяет пищу, образ жизни, обычаи; она служит почвою, на которой развивается дух, материнским его лоном, от которого он порывается на свободу. Откуда бы ни возникло чаянье высших небесных сил, он приурочивает их к известному месту, образу, бытию. Эти силы проявляются в творческой деятельности природы, там созерцаем мы их, оттуда заимствуем их имя, их образ; сами по себе они не что иное как выражение, как слово для этой природы, для окружающей нас родной среды. Это те силы, на которых основывается строй жизни, цивилизация; они издали законы, создали государство; последнее, как и всякая особь, состоит под их покровительством; культ, соединяющий верующих в эти силы, проникает не только в жизнь частного лица, но в государственный закон и социальный строй. Таким-то образом к местной замкнутости присоединяется еще самая тесная связь государства с религией; чем, наконец, и завершается строго сосредоточенное объединение каждого народа в отдельности. Предоставленный самому себе, в пределах своего родного края, благодаря присущей ему на родной почве развившейся способности, этот народ вырабатывает непосредственную, ничем еще не связанную судьбу своего собственного, от природы предоставленного бытия. Изучить, усвоить, выразить эту природу, составляющую его принцип, вот в чем заключается его история. От таких начатков далеко еще до идеи об едином обнимающем все народы человечестве, об едином царстве, которое не от мира сего, - до той идеи, полным выражением которой служит явление Спасителя! Вот та цель, к которой стремится развитие древнего языческого мира, вот с какой точки зрения следует постичь его историю.
Древней эпохе надлежало преодолеть разобщение народов, высвободиться из-под местных, естественных условий, заменить национальное развитие личным и вместе с тем общечеловеческим. Падение язычества, вот высшая цель, которую древность в состоянии была достичь своими собственными силами.
Все без перерыва, с возрастающим напряжением стремится к этой цели. На Востоке перед нами один народ за другим выступает на поприще истории; он нападает на своих соседей, побеждает их, владычествует некоторое время, а потом сам подчиняется власти нового, более сильного врага; наконец, персы покоряют себе весь состав исторически сложившегося Востока. Стремление к более и более высоким принципам встречается не исключительно у одного какого-нибудь народа; каждый из них проходит предназначенное ему о г. природы поприще. Потом, совершив свой подвиг, окруженный богатым достоянием национальной культуры, искусств, наук, самопознания, он подпадает власти другого народа, наделенного от природы более высоким принципом и призванного поэтому к владычеству. Но постольку, поскольку тот высший принцип сам по себе оказывается лишь национальным, он не в состоянии вполне охватить и возвысить покоренных, а может только поработить их и держать в повиновении. Персидская Азия составляет единую державу, но единство ее заключается лишь в самом государе и в орудиях его власти; а племена сохраняют своих богов, свой язык, свои обычаи и законы, однако все это подвергается презрению и не более как лишь терпимо; национальная независимость, воинская доблесть, внушаемая родным краем самоуверенная гордость, все это утрачено; а в этом-то для порабощенных и заключается их последнее, им присущее благо; оттого-то они так цепко и держатся за него.
И как изменилось все это! Перед нами сама в себе сокрушилась вся внутренняя жизнь народов. Ведь она возникла благодаря тесной связи религии с государством. Бога с миром. А теперь эти два начала расходятся; прежнее государство разрушено; народы не отрекаются от божества, но мир не заключается уже в нем, он существует без него, он перед ним одно лишь ничтожество. С распадением исконного священного государства, на развалинах иерархии возникает акосмизм, именно то отрешение богопознания от мира, которое не что иное как выражение немощи и скорби.
Но это возникло не вследствие одного такого распадения. Преобладание персидского начала заключалось, можно сказать, в том, что почином его и принципом было разъединение религии с государством, так что государство перестало быть жреческим, а хотело быть царским; при этом мир признается предметом стяжания для царства света, а человек становится сотрудником божества. Суровые, воздержанные, мужественные, неутомимые в деле распространения царства света, персы пустились завоевывать мир; это была первая нравственная сила Азии, и никакой народ Востока не был в состоянии воспротивиться ей.
Греческий мир положил ей предел. Тут стала развиваться иная богатая, своеобразная сфера жизни, почти во всех отношениях совершенно противоположная Востоку.
Пространство, на котором подвизался греческий мир, вовсе не велико; но какое разнообразие форм, какая пестрая смена поморья и материка, долин и гор, твердой земли, заливов и островов; тут, по соседству друг с другом встречаются разнородные местные виды, самые резкие переходы естественных условий. Всему этому отвечает также и население, пропасть мелких племен; независимые и резко отделенные друг от друга, крайне подвижные, они находятся в постоянной распре и борьбе друг с другом; руководясь в образе жизни, действиях и помыслах исключительно своеобразными местными особенностями, они подчиняются им вполне. Эта родная им природа является не в виде ничтожества; напротив, в ней живет и зиждется божество, оно составляет ее жизнь, ее откровение, ее личность, несметный сонм божественных образов, разнообразных как и те мелкие племена и общины, что поклоняются им. При всем том, во всех этих племенах, в их местных культах и обычаях, в различных диалектах существует некоторое сродство; соседство, неминуемые сношения с соседними племенами побуждает к сближению и взаимному соглашению. Божества разных племен и мест стали слагаться в группы богов, священные сказания, соединившись, слившись друг с другом, стали представляться в новых сочетаниях. И по мере того, как смутный символический характер древних местных естественных культов уступает человечно-нравственному началу, идея о всеобщеэллинской национальности все решительнее возносится над партикуляризмом мелких племен и местных диалектов. Около того времени, когда стало возникать персидское царство, эта идея пробудилась уже, хотя и не успела еще сложиться окончательно.
Греческие племена, как оказывается, с самого начала уже вышли из-под влияния естественных условий, которыми скован был древний Восток. Они отнюдь не замыкаются в касты, и культ богов у них не присвояется особенному жреческому сословию; у них нет священного писания, которое служило бы основою, а также и пределом их дальнейшего развития, ни иерархии, которую пришлось бы поддерживать как слепок божеского строя, ни общей царской власти, которая могла бы в концентрических развитиях вести их далее. По мере того как их миросозерцание становится шире и свободнее, преобразуются также их религиозные идеи, и все сильнее и сильнее возникающие личные свойства начинают преобладать над местными обычаями, над нравами предков. Народы Востока неизменно коснеют в известных пределах, тогда как греческая жизнь отличается подвижностью, разнообразием, изменчивостью и способностью преуспевать согласно внутренним преодолениям. Какая неутомимая деятельность, какие смелые предприятия и порывы проявляются тут всюду. по всем направлениям; и своеобразный эллинский отпечаток обнаруживается не только в том или другом месте, не только в той или иной форме: Сицилия, Иония, дорийцы, острова, все они принимают участие в общем деле; все они, соединившись вместе, составляют греческий мир, тот мир, что, толпами стекаясь на праздник Олимпийского бога, любуется играми и самим собою.
А в чем состоит их общее дело? Это то, что в Греции впервые появилось на поприще истории и достигло гам чрезвычайного могущества; это есть выражение именно того поступательного движения, которое, опережая действительное, настоящее и реальное состояние, постоянно стремится постичь, выразить, осуществить на практике идеальную цель, с тем чтобы потом, начиная с преобразованных таким образом действительных состояний, снова стремиться далее. Назовем это цивилизацией.
В эпоху, когда возникает могущество Персии, эта цивилизация переживает важный кризис. Эпическая песнь в поэзии и мифах переросла естественную основу эллинских религий и сделала ее неузнаваемою; силы природы и их действия преобразились в героев с их подвигами и страданиями; в мифологии, отчасти также в религии утратилась связь божеских властей с действительностями; а пробудившееся умозрение стало в то же время собирать эти мифы в виде внешней истории и, обсуждая их, допытываться вместе с тем той утраченной связи, исследуя ее вне области религии. Тогда возникла проза: началось вписывание народов и их прошедшей жизни; возникла натурфилософия ионийцев; Пифагор в мистерии чисел и количественных отношений открыл принцип вещей; элеаты доказывали небытие всего существующего. Поэзия в то же время обогатилась новым видом, драмою; все те образы, которые из прежних религиозных понятий в эпических песнях преобразовались в типы восторженной фантазии, драма представила очам зрителя, воплощая их непосредственно в действующие и страдающие личности; она проходит весь цикл священных легенд, но группирует и преобразует их согласно новым воззрениям и этическим условиям; она как на следствие всего этого указывает на древние религиозные учреждения, на храмы и празднества богов, на исконные зачатки городов, племен и народов; всему, что существует и во что веруют, она придаст новый смысл, отвечающий требованиям более развитого сознания.
И в самом деле, все это уже достигнуто. Все существующее признается не потому только, что оно существует; необходимо, чтобы сознавалось его право существовать и заявлять себя; софистика стремится распространить это требованье на все виды действительности, исследовать конечные причины и пели. В политическом отношении тот же принцип осуществляется в демократии Афин, решительно наперекор Спарте и ее основанной на коснеющих обычаях организации. Эллада разбилась на два лагеря, "за" и "против" этого движения, возникает борьба, которая впервые в истории восстановляет не просто народ против народа, толпу против толпы, но самые принципы один против другого. Афины по-видимому потерпели поражение, но идеи новой эпохи неодолимо распространяются всюду; демократия, просвещение, критические исследования господствуют в эллинском мире.
Эллинские государства, правда, существуют еще в разнообразных видах, исполненные обычаев, связанные с культом местных богов; все это древние, фактические лишь организмы; всюду государство существует лишь в форме "города", общинная и государственная системы не отделяются друг от друга. Но над ними господствует политическая теория, пытаясь преобразовать действительность, от которой она так сильно уже отклонилась, проникая в разные места, достигая временных успехов, в Критии, Эпаминонде, Дионе. Вместо старинных городов с их закоулками, удовлетворявших в свое время потребностями жителей, возникают новые с прямыми, широкими улицами и правильными кварталами; точно так же и в дела правления начинают вторгаться новые рациональные попытки. Это был самый замечательный переворот в развитии эллинизма. Не следует превратно понимать эту эпоху; все, что нам представляется основою государственной системы, свобода и право личности, все это предстало в греческом мире как порча доброго старого времени. Тогда само собою разумелось, что отдельные личности существуют только ради государства и благодаря ему, они всецело претворяются в него; вне государства они лишены самостоятельного существования; о частных, о чисто человечных отношениях еще и помина нет; грек той эпохи был гражданин. Потом возникает крутой переворот: софистика, а впоследствии и демократия противопоставляют личное право человека гражданскому, личный интерес государственному; государство не властно более признавать вполне и всецело своими тех, кому достаются лишь его почести и обязанности. И при всем том это государство не в состоянии добиться чисто территориального значения. Из жителей страны одни только родовитые, урожденные граждане ее, как прежде, так и впоследствии принимают участие в самодержавной власти, в верховных правах, в зачастую доходных почетных должностях. С гражданским званием перестали уже отождествлять воинскую повинность; защита отечества предоставляется наемникам, и политика этих республиканских государств обусловливается личными интересами привилегированных граждан, боязнью ввиду чрезвычайных повинностей, особенных усилий, возможных восстаний подчиненных, которых продолжают беспощадно и своекорыстно угнетать. Везде ощущается противоречие между обычными отношениями и более зрелым сознанием, между прежними политическими порядками с их принципами и новыми теориями с их требованьями; государства, как внутри, так и вовне отрешились от своих прежних основ, не усвоив себе новых.; это исполненное тревог и немощи состояние служит зародышем новой эпохи. Она пытается усвоить себе теорию; она сознательно возвращается к старым основам государственного строя. Государство по-прежнему становится тем началом, ради которого и благодаря которому существуют отдельные личности. Но так как оно признает себя и стремится быть всеобъемлющим началом, то и становится властью, превышающею признанные уже права отдельных лиц, отвлеченным понятием, господствующим над гражданским обществом; оно не слагается уже из свободного и деятельного соучастия всех, а стремится осуществить себя в немногих особях или в одном лице, подчиняя остальных известным уставам; занимающиеся низкими промыслами не должны приниматься ни в какие ведомства, ни в суды, их следует считать несовершенными гражданами; труд следует распределить не только относительно необходимых потребностей жизни, но также относительно управления государством и военной организации. В таких-то и тому подобных предложениях Аристотелевой политики проявляется преобразованный способ воззрения той эпохи; требуется ввести отделы в правительственных учреждениях, в которых естественные различия сами по себе не имеют уже никакого значения; миновало время, когда "город" был крайнею политическою единицею, так сказать, ячейкою государственного организма, а по демократическому характеру эпохи в связи с лишением прав рабов и иногородцев оказывается невозможным ввести новые органические образования в самом гражданстве; при всякой попытке подобного рода вместо сословий возникают партии. Выведенная из отживших исторических состояний теория не удовлетворяет более; возникновения потребности понуждают обратиться к иным средствам. Новые тенденции направили свою энергию к противоположной стороне; вышеупомянутые политические единицы сами должны подчиниться более обширным, всеобъемлющим совокупностям; от городского управления следует перейти к государственному, в пределах которого первое становится лишь общинного самостоятельностью, пользуясь впрочем во всем составе государства правом и гарантией.
Достичь этого, казалось, можно было двумя путями: при посредстве или федеративной или монархической организации; вот два принципа эллинистической эпохи. Федеративное направление с возникновения Греции обнаруживалось, правда, уже в самых разнородных видах; однако, раздробляющий и разобщающий характер греческих развитии расторг же ведь амфиктионию, расторг все праздничные и племенные союзы; а иногда казалось невозможным согласовать свободу отдельных политий с требованиями союза, или союзное отношение подавало повод к гегемонии какого-нибудь отдельного города, вследствие чего равноправность заменялась господством и подданством; так между прочим Афины при Перикле, Спарта с той поры как она победила афинян, Фивы во время их подъема; даже вторично составленный Афинами союз был лишь попыткой опять добиться устраненного господства в ущерб новым союзникам. Всякое вновь возникавшее властолюбие возбуждало все новые мятежи; между государствами помимо договора не существовало иного права, и именно вследствие отсутствия международного права Греция распалась на мелкие части.
Монархические тенденции добились уже более твердой организации. Им также предшествуют начатки в древнейшей эпохе Греции; после падения героической царской власти они возникали то тут, то там в зародышах демократического движения, всего сильнее и прочнее в Сицилии. Но все по были лишь переходные образования; тиран был не что иное как первый, самый богатый и наиболее мощный из граждан. Основать то, что Аристотель называет всецарством (παμβασιλεία), возможно лишь тогда, когда государство в качестве державы находится во власти одной личности; Алкивиад чаял такую организацию, старший Дионисий пытался осуществить ее, Фессалия последовала за этими новыми стремлениями. Но они могли исполниться лишь в издревле наследственном македонском царстве, где никакие городские политии не изменяли старинного народного строя.
Тут обнаружилось замечательное обстоятельство. Оба пути, монархический и федеративный, как казалось, готовы были соединиться. Филипп покоряет раздробленные силы Греции, потом вновь возбуждает прежнюю вымершую амфиктионию, соединяет греческие политии в коринфском синендрионе и заставляет признать себя главным полководцем соединенных греков; самостоятельные внутри, они должны объединиться на борьбу с варварами; наконец-то, кажется, великий антагонизм единства и свободы готов примириться. Однако власть Филиппа и Александра была чересчур сильна, так что внутренняя самостоятельность городовых положений подвергалась опасности, а партикуляристический порыв в них был слишком могуч, и города воспользовались первым представшим случаем с тем, чтобы расторгнуть союзный договор. Как опустошительны были войны Греции в эпоху диадохов; то и дело раздается воззвание к свободе; но с той поры как она отвергла единство, это последнее свое убежище и спасение, у нее не стало более пристанища; от старинных рассеянных политий не осталось ничего кроме немощи и грустного воспоминания; жизнь Греции, казалось, окончательно вымерла. Однако от корня высохшего дерева, как выражается один древний автор, пошли новые отпрыски. Известные федеративные тенденции осуществляются наконец в Ахейском союзе; равноправность союзных городов, верховная власть в сообществе всех вместе и общинная самостоятельность каждого из них, - вот главные постановления в этом союзном государстве; в противоположность прежних времен этот союз всего полнее осуществляет в некотором отношении политическое развитие новой эпохи.
С другой стороны стоят монархические тенденции. Благодаря завоеваниям Александра в Азии они успели развернуться на просторе, а вследствие быстрого распадения его царства стали слагаться в различных видах. Тотчас по его смерти литература изобилует сочинениями о царской власти; теория многосторонне исследовала эти новые организации, она господствовала над произведениями исторической фантазии в ту эпоху. Царская власть во главе национального войска, стратегия высокообразованного греческого мира, - вот какими средствами достигнуты завоевания Александра; македонское оружие и греческое образование - вот главные опоры новых государств. Бесконечное разнообразие прав, учреждений, образований, культов подчиняется новому интересу государства; не вытекая из них, не связанное с ними естественным путем, государство господствует над ними в своем обособленном и замкнутом положении; - окруженное другими в таком же роде основанными державами, оно в сношениях с ними руководится династическими и территориальными интересами, основывает свое право на взаимном признании и на обоюдной гарантии. Эти царства опираются на постоянные войска, представляют внутри и вовне единую правительственную власть, присвоившую себе все права и средства подданных; они управляются центральною администрацией, исходную точку которой составляют двор и кабинет царя. А сам царь, служа олицетворением этого государства, составляет предмет благоговения и культа, как некогда городские божества, в которых древние политии олицетворяли идею государства и которых чтили как действительную власть. Так возникла совершенная противоположность между государственным и религиозным началами, которые некогда совершенно сливались.
Вот до чего уклонилось наконец от своих начатков эллинское "государство"; оно не походило уже само на себя; однако, путем собственного своего развития, оно преобразовалось в эти эллинистические формы. Миновало время, когда человек мог быть только афинянином, спартанцем, тарентинцем, только гражданином; поприще частной жизни стало возможным, и учение Эпикура служит выражением и содержанием изменившегося настроения. Прежняя исключительность исчезает даже в более широких еще размерах. Вначале ревниво обособлялись мелкие и мельчайшие городские области; гражданин соседнего города считался чужестранцем, врагом, если только особые договоры или священные союзы не обеспечивали мир. Потом пробудилась идея об общем греческом начале; тогда тем резче стала ощущаться противоположность между греками и варварами; даже Аристотель еще заявляет: они рождены быть рабами; [1] он советовал Александру обращаться с греками как полководец, а с варварами как господин, о первых печься как о друзьях и родных, а с последними поступать как с растениями и животными. [2] Однако, и этой, последней от природы установленной противоположности суждено было рушиться. Александр положил почни великому делу; "Он, - говорит один древний писатель, [3] - всем повелел считать своим родным городом мир, его акрополем - лагерь, родственниками всех доблестных, а чужестранцами дурных людей". "Много прославляемый план республики Зенона, основателя стоической школы, - говорит тот же автор, - сводится к следующему принципу: нам не следует более жить в разобщении по городам и весям, наделенным особыми исключительными правами; напротив, мы должны всех людей считать своими односельцами и согражданами, и все должны пользоваться одинаковою жизнью и одинаковым урядом подобно совместно пасущемуся, на общем выгоне питающемуся стаду". У народов, как у греков так и у варваров, впервые возникает понятие об их со общности; различные государственные организмы, взаимно признавая друг друга, впервые вступают в сношение на всеобщей основе; появляются начатки государственной системы, влияние которой стало простираться за пределы эллинского мира, пока оно не встретило преграды в универсальной тенденции римской республики и не сокрушилось окончательно.
Параллельное этому развитие, подобная наклонность греческого мира стать всеобщею силою, под властью которой слились бы народы всего света, вот что обнаруживается по всем направлениям.
Религии, как мы видели, служили самым существенным выражением различия между народами и племенами. Они с ранних пор нигде не проявлялись в таком пестром разнообразии, как у эллинов. Чаянье бытия и действия божества, потребность в сочувствующем нам промысле божием, созерцаемом прежде всего в природе, все это выразилось в виде священных историй, в виде аналогичных человеческим делам и скорбям событий. Потом началось известное слияние племен, распространение эллинских колоний, приуроченье к новым местам; благочестивое чувство везде открывало источник новых религиозных настроений; оно благоговейно присоединяло их к своим исполненным жизни верованиям и, пышно разрастаясь, развивалось и разветвлялось все далее и далее.
Но вследствие такого избытка пробудилась потребность проверить и урядить эти религии. Согласуются ли между собою все эти истории, эти генеалогии и теогонии? Изложенные по аналогии с человеческими событиями, они исследуются, испытываются, проверяются таким же мерилом; прагматизм начинает разрешать историческую сторону религии; священные некогда истории оказываются игрою воображения, привлекательными поэтическими образами, пригодными для новых поэтических целей и способными к значительным изменениям. Прежде они служили человеческим выражением всего, что люди видели, выражением мира в том виде, как его постигали. Но удовлетворительно ли отвечают они на вопрос о причинах бытия? Натурфилософия выходит уже за пределы древней космогонии, она исследует принципы мира, а вместе с тем и богов, она открывает духовную силу, образующую сущее вещество. Скоро, однако, натурфилософия также отринута; бытие признается несуществующим; одно только это сознание считается достоверным. Люди готовы уже отрицать богов, а вместе с ним отвергать все, что признается их уставом или учреждением; человек служит мерилом всему. Это самая опасная переходная пора смелого развития; оно неудержимо подвигается вперед: не человек составляет высшее начало, но то, что придает ему достоинство и силу, - добро, - превышающий всякое созидание вечный разум, [4] то единственное, вечно живое, в самом себе совершенное, все постановляющее начало, служащее само себе целью и целью всему, что становится бытием лишь тогда, когда идет по его следам. [5] Результатом греческой философии был самый чистый благородный деизм.
Но что же ввиду этого сталось с народной религией, с ее богами, мифами и преданьями, с ее жертвоприношениями и церемониями? Немыслимо, чтобы и ее также не коснулось все это; сама изменившаяся вообще атмосфера умственной и политической жизни должна была многообразно повлиять на нее. Необходимо, однако, тщательно отличать разные переходы в религиозной жизни. В ней, конечно, заключается положительное начало, которое сознается, в которое веруют; однако не ради одного только этого сознания поклоняются высшим властям; поклонение составляет потребность человеческой души; она успокаивается и удовлетворяется лишь в преданности высшему существу, под каким бы то ни было именем или видом; [6] это искреннее, унаследованное и привычное чувство все еще идет своею стезею, хотя сознание и начало переходить на новые пути, все более и более удаляться от своей исходной точки. Афиняне, правда, смеются над богохульными шутками комедии и удивляются смелым речам Диагоры, однако, они по-прежнему празднуют свои Панафинеи, и кощунство над мистериями подвергается самым жестоким карам. Даже наука пытается результаты своих исследований вновь примирить с народною верою, опять примкнуть к ней. Солнце, луна и звезды суть божественные существа, по-видимому и рожденные чада вечного отца, говорит Платон; помимо них существуют еще другие боги, знать и возвещать происхождение которых свыше наших сил; но следует верить в них, оттого что их сыновья и внуки, поучая людей, свидетельствовали о них; не следует верить лишь поэтам и их кощунским описаниям. [7] Аристотель в сферах созвездий, приводимых в движение вечным божеством и так же как оно вековечных видит тех различных богов, которых признавали праотцы; но впоследствии, с целью убедить толпу, ради законов и обшей пользы, они присоединили сюда мифические сказания и изображали богов подобно людям или иным существам, согласно с чем и приписывали им другие тому отвечающие свойства. [8]

Итак, паука отринула то, на чем греческий дух отпечатлел наиболее свойственный ему характер, мифологическое богатство религии, личное изображение богов. Тщетно стоики, прибегая к толкованиям, при посредстве пантеистических аллегорий пытались придать смысл положительному содержанию всеобщей веры и вновь подтвердить эмпиризм священных историй в научной систематической связи; им не удалось ни опровергнуть нее более и более обострявшуюся историческую критику, ни примириться с результатами прогрессивного естествознания, и они стали прибегать к инсинуациям, с целью подавить неопровержимые выводы. [9] Тщетно Эпикур, всецело замкнувшись в квиетизме субъективного лишь чувствованья, пытался поддержать положительное содержание веры в том виде, в каком она сложилась и, не обращая внимания на увлекающие успехи научного развития, признать ее именно потому, что она признается всеми вообще; [10] но в шатком индифферентном отношении его учения к вере обнаружилось, что даже во всеобщем веровании формальный принцип греческой религии был уже сильно потрясен и расстроен материальным принципом умственного развития. [11] Смелая рука неминуемо должна была низвергнуть, наконец, это прошившее и подрытое здание всей традиции и, как бы ужасно ни было крушение древних почтенных развалин, открыть вместе с тем свободное поприще без того уже развившимся воззрениям. Вот в чем состоит высокое значение Эвгемера и его "Священной истории": боги, как подтверждается достоверными и засвидетельствованными преданиями, были не что иное как люди; они добились поклонения благодаря частью сообщенным ими благотворным изобретениям, частью своему могуществу; Зевс был не кто иной как царь известного острова, покоритель мира, по которому он прошел пять раз, ознаменовав памятниками свои победы; он воздавай жертвы эфиру и только ему одному, переименовав его по своему деду Урану и т. п. [12]

Рассмотрим теперь результат. В религии человек чувством, знанием и волею вступает в сношение с божеством; у язычника благочестие также состоит в том, чтобы своею личностью быть а своем боге и согласно с таким призванием своей личности направлять волю, сознавать это призвание своего чувства и хотения, наконец постичь его по всем направлениям и во всех отношениях. Лишь в совокупности всех этих условий заключается религия. Что же станется с греческим язычеством, если знание вступит в полное противоречие с самим чувством? Чувство лишается своего определенного содержания; остается лишь одна религиозная потребность, которой все-таки не в состоянии удовлетворить отвлеченные выводы разума. Прадедовские боги не служат истинным выражением божества; или подобно им боги других народов точно так же представляют собою известную долю божества; или как те так и другие служат лишь понятиями о той же высшей силе или о тех же силах, и нельзя знать, не обнаруживается ли в том или другом месте божество в истинном виде. Потому-то Александр и волен поклоняться египетским и вавилонским богам, точно так же как и своим родным, а в боге индусов почтить ту же высшую силу, которую Аристотель признал вечным творческим разумом.; потому и Гадес из Синопы можно было перенести в Александрию, где поклонялись ему и воздвигали храмы как Серапису; таким образом открывается полный простор теократии; религии всего света, из которых каждая служила некогда своему племени, своему краю непосредственным и местным выражением, оказываются теперь отблесками высшего единства, они в нем подразумеваются; они не разобщают более народов, а напротив, объединяют их, благодаря высшему разумению, какое выработано греческим духом. Удовлетворяет ли, однако, это высшее знание также воле и чувствованию? Хотение и действие давно уже отрешились от почвы религиозной жизни; со времен софистов эгоизм и своекорыстие стали вообще всем вразумительными принципами поступков, и лишь углублявшаяся в знание философия, а отнюдь не религия, в состоянии была воссоздать более благородную этику; знание и хотение выделяются из области обычной религии. А чувствование? По мере того как утратилась уверенность в свои родные основы, неудовлетворенное чувство стало ревностнее обращаться ко всем) чуждому, сокровенному, непонятному; вакхические культы размножаются, мистерии Исиды и Митры распространяются, астрология, волшебство, пророчества проникают всюду. Настала самая смутная эпоха в религиозной жизни человечества, религия явно распадается на свои составные начала. Иным людям заменою религии служит удобное нравоучение: наслаждаться и избегать беззаконий; другие, гордясь своею гностикою, не чают даже, что лишились веры; третьи распутными оргиями, постами и бичеваниями заглушают громкий вопль своей души. Потух кроткий согревающий огонь внутреннего очага, и люди тщетно добиваются нового света, для того чтобы озарить пустынную тьму внутри и снаружи.
Если, однако, высшею задачею древнего мира было разрушить язычество, то греческий мир прежде всех подрыл под собственными ногами почву, на которой он развился, с тем чтобы впоследствии, переселившись к варварам, просвещая, возбуждая и разлагая, довершить у них то же самое. Таким образом это эллинистическое образование распространяется по всему побежденному Востоку; оно проникает уже на Запад: Рим, находясь уже на пути ко всемирному владычеству, начал свою литературу с подражания грекам, александрийцам, с перевода Эвгемера.
Таковы главные моменты политического и религиозного переворотов. Нам пришлось бы рассмотреть все отдельные формы жизни, для того чтобы понять, каким образом к завоеванию Александра могло присоединиться такое чрезвычайное преобразование в мире. Укажем только на некоторые подробности.
В греческом мире везде обнаруживается одно и то же отрешение от родины и естественных местных условий, переход к общим, так сказать космополитическим формам. С тех пор уже, как сокрушилось аттическое господство на море и вместе с тем пала ее исключительная и торговая политика, значительно повлиявшая на исход пелопоннесской войны, коммерческие сношения эллинского мира чрезвычайно расширились. Когда реакция одержала верх над аттическим могуществом, то Византия, Гераклея, Кизик, а в особенности Родос [13] получили совершенно новое значение, а западные греческие области впервые стали высылать свои военные корабли в Эгейское море. Благодаря демократическому духу времени возникают энергия и размах коммерческого движения, соперничество между новыми важными гаванями, расширение их сношений с отдаленными и чуждыми краями, вследствие чего политический характер эллинской жизни значительно изменяется. Земледелие все более и более отступает на задний план перед торговлею и фабричного промышленностью, натуральное хозяйство перед денежным, и независимость значительного имущества заняла место обок с политическим правом по рождению. Необходимо иметь в виду это промышленное и коммерческое движение для того, чтобы вполне оценить основания Александром и его преемниками множества городов.
Всюду оказывается, что для широкой и беспокойной натуры греков родной край стал тесен. Они в качестве торговцев, авантюристов, путешественников, врачей, а более всего в качестве наемных воинов рассеялись по всему свету. Более десяти тысяч греков вместе с Ксенофонтом совершили уже поход к Вавилону в то самое время, как врач Ктезий пользовался высоким почетом при дворе в Сузах. С этих пор греческие наемники составляют большею частью главную силу персидских войск. Родосские братья, Ментор и Мемнон, предводительствуют персидским войском в самых затруднительных кампаниях; тридцати тысяч греков сражаются при Иссе за персидского царя; Дария до убийства его в Каспийских горах сопровождают четыре тысячи греков. Бурная эпоха борьбы диадохов еще более усиливала эту наклонность греков к наемничеству; их всюду можно встретить в Карфагене, также в Бактрии и Индии греческие наемники составляют ядро войска, а те 80 000 воинов, которых в праздник великих Дионисии в Александрии Птолемей II собрал на парад, [14] были исключительно македоняне и эллины.
Наука в свою очередь также содействовала тому, чтобы греческий дух за пределами родного края развить во всеобщую, миродержавною силу. Давно уже освоились с способностью созерцать действительность не фантастчески и без поэтической примеси. Заодно с интересом рационального наблюдения и исследования усилилась в той же мере потребность расширить область знания. Разница между образованностью и невежеством, которая в своих начатках во время софистов ограничивалась преобладанием формального развития ума, стала обусловливаться все более расширявшеюся сферою положительных сведений, и вместе с тем установилось новое и обильное последствиями отношение к эмпиризму. Аристотель уже удивляет не только своею ученостью, но также философскою глубиною; в нем уже все отрасли научного знания, каким обыкновенно характеризуется так называемый александрийский век, археология, филология, критика, грамматика и т. д. всецело соединяются с индуктивными науками. А в то же время накопился материал, изучая который всякий мог достичь высокой степени образования; ведь обучать значит заставить учащихся умственно пережить в существенных моментах ступени развития, какие исторически достигались и преодолевались долгим и тяжким трудом; а предлагаемая обучающимся азиатским народам греческая литература в ее дивной последовательности являет образцы подобного развития в самых типичных чертах. Таким путем греческое образование и может служить предметом преподавания и сообщаться другим народам. Само искусство обучать разработано уже систематически. Греки оказались способными поучать и образовывать варваров, которых победили македоняне.

***

Для того, чтобы надлежащим образом оценить значение Александра и его завоеваний, чтобы уразуметь их последствия, необходимо вполне, живо и наглядно представить себе все, что мы успели лишь набросать тут в коротких очерках. В истории не встречается более ничего подобного.
Варвары, которых покорил Александр, большею частью не были уже варварами. До дальних стран по ту сторону Тигра все это были народы незапамятной древности, обладавшие стародавними литературными и художественными произведениями, чрезвычайно богатою, даже под персидским игом не совсем еще заглохшею культурою. Ведь эллины с трудом и поздно лишь достигли на море превосходства над ловкими торговцами Сидона и Тира! А их мера и вес вышли из того Вавилона, о пышности, богатстве которого с изумлением говорит еще Геродот' Недаром же Платон и Эмпедокл посетили Египет с целью научиться у жрецов глубокой мудрости! Иные утверждали даже будто оттуда к грекам перешло все то, что они знали о божеских и человеческих делах. Далее, по ту сторону Тигра, за окраиной строптивых, покоренных горцев раскинулись области мидян и персов, которым древние священные книги повелевали вести оседлую жизнь, трудиться и ратовать за царство света, которому суждено завладеть миром. А затем еще древние культурные страны на Оксе и Яксарте, изумительное великолепие индийского мира с его искусством и поэзией, с его многосторонним уже развитием философско-религиозных учений. Правда, Александр застал также много племен, которые ему пришлось приучать к оседлости и к устроенному быту; однако, образование греков большею частью переходит отнюдь не к диким варварам, а скорее к народам древней, своеобразной культуры; оно не уничтожает последнюю, но с изумлением созерцает се и пытается согласовать ее с собою.
Ничего подобного этим отношениям не встречается более в истории человечества. И в самом деле, когда Рим ведет борьбу не с варварами, то он сам ревностно воспринимает признанную высшую образованность побежденных. Германцы в качестве варваров проникают в Римскую империю; вместе с христианством и благодаря ему они усваивают себе уцелевшие остатки образования античного мира. Аравитяне также развиваются лишь, приходя в сношение с цивилизацией, какую застали в царстве Сасанидов, в провинциях греческой империи, в Индии. А монголы, турки, норманны тем еще более подчиняются высшей культуре. Даже рыцарский запад воспламеняется лишь, благодаря столкновению с чрезвычайно богатою культурой сарацинского мира; при всем том и тот и другой не столько проникаются взаимно, а скорее отталкивают друг друга. Американское население исчезло, уступив место колонизации современной Европы; а всего более аналогичные с греческими условиями отношения современной Индии все-таки лишены главного начала: в ней чужеземные властители не приурочиваются всецело и бесповоротно к новой стране, не становятся ее гражданами.
Это на самом деле и совершилось только однажды. В замечательном отношении победителей к побежденным и обнаруживаются именно самые своеобразные проявления эллинизма. Исследовать их точнее чрезвычайно трудно тем еще более, что недостаток преданий в этом случае не восполняется даже поучительным примером аналогичных условий. Нам не раз придется прибегать к гипотезам и довольствоваться, если тут или там какое-нибудь единичное известие совпадет с ними и подтвердит их.
Отличительное свойство персидского владычества, два века тяготевшего над Востоком, заключалось, в основном, в том, что единство этой державы было чисто механическое; от подвластных племен требовалось только подчинение, а затем национальности продолжали существовать по-прежнему. Владычество персов было как бы поверхностное, благодаря чему нации никогда не могли забыть, что они утратили свою независимость. Вследствие этого то и дело возникали мятежи, караемые выселением, а не то даже искоренением нации. Никогда ни одна держава не была до такой степени неспособна управлять, как военно-патриархальное персидское царство. Оно установило одну лишь власть силы в самом грубом виде; оно поддерживалось лишь трезвою энергией победоносной орды и беспрекословною покорностью ее персидскому царю. Пользуясь чересчур сильною властью, как царь так и персидский народ скоро развратились; [15] сатрапы стали как бы державцами в своих областях, управляли ими с полным произволом, не подлежа ответственности, потворствуя лишь своим страстям и прихотям, Вновь возникавшие, крайне бурные мятежи подавлялись лишь с величайшим напряжением и сопровождались тем более сильным кровопролитием. Состояние казалось безвыходным, пока не приспела помощь извне.
Тут именно явился Александр. Со своим малочисленным войском он, даже и побеждая, ничего не достиг бы, ее ли б нации хоть сколько-нибудь были преданы персидскому владычеству. Потому-то и немыслимо было, чтобы с победою изменилось одно только имя властителей; Александр должен был вступить в иные, положительные отношения к древним национальностям Азии. В новом царстве нельзя уже было восстановить прежнюю национальную независимость; она сокрушилась сама собою и оттого стала невозможною- следовало, однако, открыть новый строй, который усвоил бы себе сохранившееся еще от прежней национальности живое начало, и развить его далее. И вот царь в Вавилоне и Мемфисе совершает жертвоприношения по предписанию священных каст, [16] он вступает в родство с бактрийскими князьями, с персидским царским домом; в Сузах его полководцы и множество воинов вместе с ним отпраздновали свадьбы с азиатскими женами. Греки и македоняне расселились колониями по всей Азии, азиатская молодежь обучалась македонскому военному искусству и поступала в армию. Запади Восток должны были слиться в одну нацию, и в этом соединении каждая из наций, принимая согласно ее отличительным свойствам участие в эллинистическом развитии, обогащаясь вновь оживившимися, обеспеченными сношениями по всем направлениям, уверившись, благодаря стройной и легальной администрации, в неприкосновенности своего имущества и права, должна была найти замену той прежней резко разобщавшей независимости, непригодной более для изменившегося мира. [17]

Однако смерть Александра прервала начатое дело. Царство распалось вследствие ужасных усобиц; царский дом был злодейски истреблен; сатрапы и полководцы пытались основать независимые владычества; в нескончаемой изменчивой борьбе они погибали один за другим; Греция переходила от одной партии к другой, в Македонии державцм в быстрой смене следовали один за другим; нашествие галлов разрушительно распространилось по Македонии и Фессалии и проникло в Малую Азию; а родина всемирнозавоевательного владычества, всесветно-преобразовательной цивилизации, Македония и Греция, ниспала до ничтожества в политическом отношении.
Однако, вопреки всем этим смутам, даже с содействия их, эллинизм распространился, утвердился и стал многосторонен. В последнее время диадохов слияние греко-македонской и восточной цивилизации осуществляется уже во всех главнейших чертах; оно поддерживается в новых средоточиях умственной и политической жизни. Македония поднялась вновь, хотя в более ограниченных пределах и в духе нового времени. Греция также пытается создать новые политические союзы. Но только греческий мир в Италии и Сицилии, которого почти вовсе не коснулись перевороты на востоке, падал все более и более после тщеславных, но поистине величавых замыслов Агафокла, а вскоре он и совсем погиб.
Перейдем наконец к подробностям. Какими путями эллинское и македонское начало успело проникнуть на Восток?
Не подлежит сомнению, что самым важным средством следует признать основание городов Александром и его преемниками; эти колонии в изумительном количестве встречаются до самого отдаленного востока. Один Александр по достоверным, не преувеличенным показаниям основал более семидесяти городов. [18] В немногих из них лишь вкратце упоминается, каким образом он населял их. Об основаниях его преемников известия еще скуднее. В общем итоге оказывается следующее.
Варварам свойственна характеристичная черта жить вне городских общин; [19] у них нет городов, а только селения. Как бы обширны ни были последние, какими бы крепкими стенами они ни обводились, как бы ни процветали в них промышленность и торговля, но они были лишены политического строя; все эти селения представляли либо постоянные резиденции, либо скучившиеся вокруг священного храма толпы народа, либо обширные рынки, вообще все, что угодно, но только не города в том смысле, как понимали их греки. Отличительною чертою греков, напротив того, служит город, полития (πολητεία). [20] В этой-то форме в течение четырех и более веков совершалось чрезвычайно богатое развитие греческой жизни: каждая из колоний была новым городским организмом, исходною точкою новых таких же животворных общин. Вот этою-то формою Александр и воспользовался главным образом для осуществления своих планов. Знаменательно то, что Аристотель написал трактат: "Александр или о колониях". [21]

При своих основаниях Александр не руководился исключительно, ни даже преимущественно, военными целями; напротив, во всем он, как оказывается, решительно имел в виду новыми рынками начертать постоянные пути для возникших торговых сношений, создать среди политически неразвитых племен средоточия твердой оседлости. [22] Диадохи и эпигоны продолжали это дело более или менее в его духе. В основаниях городов и - заключается настоящая основа зллинизирования.
Эти новые города примыкали обыкновенно к существовавшим уже селениям; зачастую два соседние селения присоединялись к новому городу. О пределах городской области не имеется точных сведений; судя по Магнезии, надо предполагать, что новым гражданам отводились земельные участки, избавленные от десятины. [23] Александр преимущественно расселял военных ветеранов, как македонян, так и греков; ими однако отнюдь не ограничивался состав новых жителей; вместе с тем привлекались в особенности уроженцы края, и чужеземцам, неэллинам наверное также открыт был доступ, так между прочим при Александре и впоследствии везде принимались евреи. Некоторые поселения отличались, правда, под названием македонских, ахейских и пр.; но вообще преобладало пестрое смешение эллино-македонской народности с туземного.
Судя по многим примерам, в таких городах вводится затем полития по эллинскому образцу. [24] При этом упоминается "совет и народ"; они разбирают и решают дела в таком же порядке, какой заведен был в демократических греческих городах. Примером может служить Антиохия при Оронте; народ в городе делился на восемнадцать фил; [25] на агоре собирались для совещаний и выборов. Царь Антиох IV появился при этом, вероятно, в качестве кандидата; с тем чтобы быть избранным в агораномы, в демархи. [26] Впоследствии по крайней мере часто упоминается совет двухсот. [27]

Трудно решить, в каком отношении находились туземцы к городу: были ли они равноправными гражданами, или метеками, или, как, например, в Агригенте при римлянах, составляли в качестве incolae отдельно от ciuves особенный genus? [28] Эти отношения, как кажется, не везде были одинаковы. Судя по замыслам Александра, можно, пожалуй, предположить, что он имел в виду принимать их на равных правах, с условием, конечно, чтобы они приурочились к языку и правам граждан; таким лишь путем слияние могло совершиться вполне. В писидской Аполлонии граждане долго еще назывались: ликийцами и фракийцами. [29] Для Селевкидовых поселений Селевкия ни Тигре служит типичным примером: там жило много македонян, очень много греков, но в числе граждан было принято также немало сирийцев; [30] главами города были триста диганов; это название не сирийского, а персидского происхождения. [31] В египетской Александрии сложились иные условия; там, за исключением расположенных по казармам войск, население состояло из александрийцев в тесном смысле слова, т. е. из смеси самых разнородных эллинских переселенцев, [32] разделенных на филы и демы, и из туземного египетского племени. Так как кастовая система в качестве гражданского учреждения все еще признавалась, то египтянам нельзя было передать право эллинского гражданства. В Египте, впрочем, с самого начала отнюдь не господствовало более сильное разобщение с негреками, чем где бы то ни было в ином крае; доказательством чему служит принятие евреев в число эллинских граждан. [33] Александрия представляет, впрочем, еще иные поучительные особенности: там при демосе не было никакого совета; не демос совещался о нуждах города, а во главе находился эксегет, который так же, как верховный судья, был царским сановником. [34] Весьма однако сомнительно, чтобы такое учреждение в городе существовало с самого начала.
Понятно, что в этих городах официальным и деловым языком был греческий; если присоединялись к этому административные меры, как между прочим в Египте, [35] то туземное наречие понемногу вымирало в городах, во многих заселенных областях по крайней мере оно отходило к сельскому населению. [36] В странах до Тигра можно проследить за таким распределением наречий в разных оттенках. Далее к востоку подобные колонии вообще изобиловали лишь в известных полосах; так, между прочим, в Индии и по дороге чрез Каспийские ворота на восток, в известных областях Согдианы, в южной Бактрии, в стране Кабула, вообще по склонам Паропамиса, наконец в территории по Инду. Эти области, к сожалению, рано ускользают от более точных исследований. Хотя во всех новых городах, особенно в царствование Селевкидов, важную роль играло гражданское ополчение, однако в греческом населении все-таки преобладал промышленный и меркантильный характер. В странах вроде Месопотамии или Сирии вместо бывшего доселе скитальческого, отчасти кочевого быта возникла богатая городская жизнь; в густом скоплении жителей в равной мере усилились как разнообразие потребностей, так и средства удовлетворить им. Благодаря более быстрым торговым оборотам и вместе с тем чрезвычайно размножившейся со времен Александра звонкой монете одного чекана, во всем неизмеримом его царстве возвысились вообще благосостояние, а вследствие того и отрада, и значение, и весь склад жизни. По всему этому можно уже судить о том, какой крутой переворот произведен эллинистическими основаниями городов и как вместе с ними резко преобразовалась атмосфера восточной жизни.
В городах затем сами собою слились эллинские и туземные божества, празднества, церемонии, вследствие чего исподволь исчезли отличительные свойства тех и других. И всюду встречается своеобразный род мифов, благодаря которым наступившая эпоха примыкает к древнему строю эллинских сказаний. То Ио, скитаясь по свету, прибыла в. Антиохию или в Газу; [37] то Орест, вследствие прекратившегося бешенства которого названа была гора Аман, [38] перенес в приморскую Лаодикею камень Артемиды; [39] а эвергеты и Ариане были прозваны так потому, будто бы, что аргонавты пользовались у них гостеприимною зимовкою; [40] Триптолем же назвал будто бы Гордиену при Тигре по своему сыну Гордию; афмонец Арбел из аттической филы Кекропии был будто бы основатель города Арбел; [41] потом также аравийское племя девов (близ Медины), враждуя со всеми чужеземцами, дружелюбно относится к одним только беотийцам и пелопоннесцам, потому будто бы, что древними племенными сказаниями подтверждается их союз с Геркулесом [42] и т. д. Всюду пытаются из известных исторических намеков вывести стародавние взаимные связи; в настоящем положении признается не результат действительной истории, но придумывается иная санкция для всего существующего. Сам эллинизм приурочивается к разным местностям; смотря по составным частям сметанного населения, он принимает различные оттенки в языке, религии, нравах. [43] Государство также не в силах уже уклоняться от этих влияний; чем далее, тем сильнее обнаруживается этнический момент в области эллинизма. Самая способность отрешаться от местных и национальных влияний, эта духовная свобода и всесторонность, составлявшая некогда высшее достояние греков, как бы ожила, и исконные национальные, языческие свойства возникла вновь, но только в высшей еще потенции. Мы увидим, что эта замечательная реакция, проявляясь в самых разнообразных видах, определила развитие наступивших веков, составляла даже самую суть истории эллинизма.
Нельзя не признать, что такой результат был неминуемым следствием тех средств, какими Александр пытался утвердить свои завоевания, единство своей державы. Начавшееся по его смерти распадение государства в сущности было уже обусловлено именно невозможностью при таких разнородных элементах смешения добиться однообразного нового строя; распри его полководцев и их борьба из-за обладания целым царством послужили только наружным поводом к тому разнородному развитию, какое затем и выразилось прежде всего в противоположности царств Селевкидов и Лагидов. Ни то, ни другое не усвоило себе национального характера; напротив, оба они сокращались относительно размеров и внутренней силы по мере того, как усиливался национальный элемент; но что касается внутреннего строя и отношения царской власти к народам, то в них обнаружилась противоположность, обусловившая политику всего эллинского мира.
Рассмотрим сперва владычество Лагидов. Оно пользовалось великим преимуществом, оттого что основою его могущества служила вполне замкнутая и для мировых сношений как в политическом, так и в военном отношении чрезвычайно выгодно расположенная страна. Во время опустошительных усобиц диадохов бедствия войны почти вовсе не коснулись одного только Египта. По смерти Александра, Птолемей без перерыва владел краем и управлял им со свойственным ему высоким и всеобъемлющим умом; он передал своему сыну вполне укрепленное, благоустроенное, в высшей степени цветущее царство.
Александр и Птолемей поддерживали в Египте прежние условия вообще в том же виде, в каком они их застали; иерархические порядки и кастовая система, древние боги и их культ остались ненарушимы; сохранилось древнее разделение края по номам, которое было введено уже Сезострисом и существенно связалось с аграрною разверсткою густонаселенной страны. Но каковы были эти древние условия сами по себе? Со времен Саитской династии уже, а еще более под персидским владычеством, вследствие повторявшихся и то и дело подавляемых мятежей в Египте древняя иерархия не раз уже подвергалась гибели; постоянное и деятельное столкновение с чужеземцами, жившими частью в особых городах, частью рассеявшись по всему краю среди египтян, [44] неминуемо повело к расстройству прежних условий; после македонского завоевания и следа не было от касты воинов. Не подлежало сомнению, что страна нуждалась в совершенно новой и основательной организации.
Александр уже сознавал необходимость в Египте приняться за дело с особою осторожностью; чем упорнее сохранялись древние иерархические порядки и чем решительнее руководили они всеми религиозными и социальными отношениями туземного населения, тем скорее надлежало царскому правлению придать замкнутый и энергичный характер. Множество документов из эпохи Лагидов дают довольно полное понятие о вновь введенной организации. [45]

Эта организация представляла тип военной державы с систематическим распределением официальных должностей, с выработанною до низших ступеней постепенностью их. В принципе администрация, судебная часть, финансы вполне отделены друг от друга, и лишь на верхней ступени все эти отрасли сливаются в крайне сосредоточенной царской власти, которая, конечно, одна обладает законодательною полноправностью.
По существу дела военные должности пользуются преобладающим значением. Распределенные по всему краю гарнизоны и военные поселения служат главным образом для поддержки внутреннего порядка, и их начальники относятся поэтому к полицейскому ведомству. Во главе этой военно-исполнительной власти стоит эпистратег, главный генерал, вероятно по одному в Фиваиде, Гептаномидс, Нижнему Египту и т. д.; [46] под его начальством находятся все войска состоящих в его эпистратегии номов; начальником его канцелярии значится эпистолограф. Ему непосредственно подчинены стратеги отдельных номов с такою же административною властью в последних; у каждого из стратегов во главе канцелярии находится войсковой писец, а под его начальством состоят гиппархи, гегемоны, фрурархи того же нома. Всем этим офицерам до эпистратега включительно впоследствии по крайней мере нередко поручались также другие должности, а именно по гражданской части.
Гражданская администрация для всей эпистратегии сосредоточивалась, как кажется, в одном лице, в главном военном начальнике; в низших инстанциях должности разделялись. В каждом из номов находился стратег для полицейских дел, [47] номарх [48] для администрации, эпистат во главе суда, царский писец во главе обширной канцелярской и кадастровой системы, наконец агораном для всяких дел, относившихся к общественным сношениям главным образом множества чужестранцев (греков) в крае, которые не принадлежали ни к войску, ни к эллинской политии, ни к египетским кастам; одни только евреи подчинялись своему особому начальству, ефпарху. [49] В пределах каждого из номов повторялось такое же распределение должностей для отдельных селений (κώμη) и округов (τόπος). [50] Мы растаем тут сельского эпистата (вероятно, сельского судью), старшину, писца. А в округах встречаются, по крайней мере, эпимелеты и писцы.
Ведомство суда в сущности было основано на древних законах страны; они признавались по-прежнему, тем более, что иноземцы служили частью в войске и следовательно подлежали военному суду стратега и эпистратега, частью жили отдельными полициями, а частью - считались просто иноземцами. Лаокриты (народные судьи) также руководились египетским правом, [51] поскольку оно не изменялось царскими простагмами (указами). Их суду подлежали, конечно, одни только гражданские дела; однако египтяне вольны были переносить свои дела также в греческие суды. Об эпистате нома и селения уже упоминалось; судя по сохранившимся актам одного из процессов, эпистат нома решал дело со своими заседателями, состоявшими все из неегиптян; у каждой из сторон был свой поверенный; после их изложения дела произносился приговор, причем приводились основания решения. Хрематисты составляли особый, будто бы Птолемеем II введенный институт, [52] с целью избегать затруднительного призыва партий в метрополию (нома, как кажется); это был не что иное как странствующий суд, который разъезжал по назначенному ему ному и делал разбирательство; этому суду подлежали самые важные и трудные уголовные дела.
Финаны составляли совершенно отдельную отрасль управления; во главе их в каждом из номов находился высокопоставленный сановник. [53] К нему поступали разные доходы, как с государственных имуществ, так равно и конфискации, нильские пошлины, [54] подати, арендные взносы откупщиков; под его руководством находился царский "стол", как называлась главная касса. Он подчинялся коллегии казначеев в Александрии; выдача денег поручалась в Александрии диекету, а в номах гиподиекетам.
Александрия служила, конечно, средоточием всего правления. Синедрион или государственный совет собирался по приказу царя под его председательством; отсюда эпистратегам, стратегам и т. д. сообщались указы царским эпистолографом. Воля царя не была связана никакими постановлениями; она была вершиною военно-монархической державы. Она ограничивалась в некотором отношении лишь постоянными "македонскими" отрядами; в своем целом составе они представляли в этом, все еще признаваемом военном царстве то же самое, что в древней Македонии было собрание армии в отношении к царю; они пользовались правом и обязанностью военной службы; наследник царства признавался лишь по возведении ими на престол; [55] у них были свои собрания и совещания, они удержали за собою право исегории, которое даровал им сам Александр. Они назывались македонянами и состояли большею частью из ник. Хотя в этом войске встречались также греки, фракийцы, галаты, критяне и пр., однако эти племена составляли особые разряды и, вероятно, с более ограниченными правами. [56] Во время великого торжественного шествия, в начале царствования Птолемея II, в Александрии находилось 57 600 пехотинцев и 23 200 всадников; в войске, [57] снаряженном в 200 году на войну против Сирии, в числе 70 000 человек пехоты и 5000 конницы находилось 30 000 пеших и 700 конных македонян.
Из соединения македонского и персидского придворного обычая сложилась замечательная табель о рангах всех царских чиновников; почти ни одна из мало-мальски значительных гражданских или военных должностей не обходилась без такого ранга. К высшему разряду относился класс родственников; к нему принадлежали эпистратеги, эпистолографы; затем следовали архисоматофилаки, главные друзья, друзья, диадохи двора и т. д. [58] Сомнительно, чтобы при первых царях египтяне также удостаивались этих почестей. Для того, чтобы представить себе египетский двор в полном его составе, необходимо прибавить сюда еще длинный ряд придворных должностей; к ним относятся обер-шенк, обер-иегермейстер, главный повар, обер-боцман и т. д., потом еще своеобразный придворный этикет, отличительный придворный костюм. [59]

По всему этому видно, что соблюдаемая при дворе и в войске македоно-греческая система состоит в резкой противоположности с туземкою. Однако, в изложенной нами организации встречаются уже условия, имеющие целью служить средством к постепенному слиянию; всюду обнаруживается решительная попытка сгладить мало-помалу рознь и привлечь египтян к интересам греческого мира. Новых греческих городов в Египте оказалось немного; [60] тогда очевидно предпочитали, чтобы греки свободно и не замкнутыми политиями проживали среди египтян. Всякое делопроизводство в не египетских ведомствах совершалось, конечно, на греческом языке; однако, контракты допускались также на египетском, лишь бы они, ради взимания пошлин, были предъявлены надлежащему ведомству и скреплены по-гречески. [61] Вскоре появились греки, изучившие египетский язык, [62] а египтяне, которые к своему туземному имени присоединяли греческое, принимались в постоянное войско [63] и достигали даже высших административных. должностей.
В этом случае особенно важно было отношение к иерархии и к господствовавшей религии. Туземные жрецы при саитских царях уже лишились большею частью своего влияния на правительство страны. [64] Во время персидского владычества Египет уплачивал больше 700 талантов, вдвое более нежели вся Сирия включая Финикию и Палестину, [65] и этою податью без сомнения облагалось по преимуществу жреческое сословие, владевшее третьею частью земельной собственности; оно же при повторявшихся мятежах каралось сверх того сокращением церковных имуществ, [66] а потому тем еще сильнее ненавидело побежденных персов. Благодаря этому Птолемеям представилось верное средство в связи с египетскими жрецами расположить к себе народ и военное господство над страною восполнить иерархическим. Птолемеи впрочем не думали возвратить жрецам все их прежнее политическое значение; они не отменяли известных взносов и податей; жрецы все еще обязаны были поставлять в казну деньги, хлеб, вино, холст; [67] им вменялось в обязанность ежегодно самолично являться в Александрию и вносить свою натуральную подать. [68] А с другой стороны цари оказывали храмам и жрецам разного рода попечения, возвращали им при случае некоторые из секуляризованных церковных владений, слагали с них недоимки, наделяли их новыми доходами; благодаря лишь царским субсидиям жрецы в состоянии были поддержать отчасти дорогостоящее богослужение. [69] Тотчас же по вступлении в сатрапию Птолемей выдал на погребение Аписа пятьдесят талантов серебра. [70] Во имя царя Филиппа и Александра приказал он, как засвидетельствовано иероглифическими надписями, восстановить отчасти разрушенные персами храмы в Карнаке, Луксоре и других местах; [71] его преемники последовали его примеру: именно Птолемей III воздвиг великолепный храм в Эсне с иероглифическим изложением своих великих побед. Как искусство так и пауки египтян чтились и поощрялись. По поручению Птолемея II верховный жрец Менефон написал по древним памятникам историю Египта. Тому же царю иерограммат Меламп посвятил несколько трактатов, сочиненных по священным церковным архивам. [72] При Птолемее I уже многие из греков приезжали в Фивы и исследовали там египетские древности и историю. [73]

Завершением такого слияния служило перенесение Зевса Гадеса из Синопа в Александрию. Птолемей Сотер, как рассказывают, видел во сне бога, повелевшего ему перенести с Понта свой образ; египетские жрецы не сумели истолковать сон, но Эвмолпид Тимофей из Элевсина, призванный в Александрию в качестве экзегета для введения Элевсинских таинств, узнал, что в Синопе поклоняются этому богу, а обок с ним находится образ Персефоны. Затем отправили послов в Дельфы, и бог приказал, чтобы они образ отца его перенесли в Александрию, а образ сестры оставили на месте. Совершив чудесный переезд, бог прибыл в Египет; экзегет Тимофей и верховный жрец Манефон признали, что это не кто иной как Серапис, Озирис царства мертвых; [74] на том месте, где издревле поклонялись Серапису и Исиде, с великою пышностью воздвигнут был новый храм. С этой поры стали поклоняться греческому богу и египетской богине совместно. Однако, разве синопский бог был египетское божество? Вспомним о последних днях Александра; беспокоясь о его болезни, некоторые из его стратегов и друзей отправились в храм Сераписа, с целью получить от бога предписание о том, как помочь больному. Не был ли вавилонский Серапис тем богом Иркаллой, к которому сошла богиня Иштарь, "к владыке в жилище усопших, - в жилище, у которого нет исхода, из которого не выводят назад никакие дороги?" или не был ли он подобен "владыке" на сирийском берегу, Адонису? Не это ли послужило поводом другому преданию, будто Серапис из сирийской Селевкии прибыл в Александрию? [75] Поселившиеся некогда в Синопе милетцы, вероятно, застали там этого "Ваала", признали в нем черты эллинского Асклепия или Плутона и стали в смертный час обращаться за утешением и спасением к этому "богу-исцелителю". Эфемериды последних дней Александра сообщают, будто бог на вопрос, не перенести ли больного для исцеления в его святилище, отвечал: "его не следует переносить, там где он находится, ему будет лучше". Мрачный бог, как оказывается, утешительным словом хотел у смерти похитить ее ужасы, - те ужасы, которым равно подвержены все народы и люди, нищие и цари. Это поистине общечеловеческий бог. Этот новый культ изумительно распространился с тех пор, как он основан в Александрии, [76] он решительно преобразовал прежний египетский строй! [77]

В древнем мемфисском Серапионе впоследствии две жрицы отправляли культ Сераписа и Исиды, тогда как прежде в Египте вовсе не было жриц; потом к признакам обоих божеств привнесли калаф, взятый из культа эллинской Деметры. [78] Этого бога уподобляли то Асклепию, то Гелиосу, то Дионису. Кипрскому царю Никокреону он отвечает, что небо есть чело его, море тело его, земля ноги его, а солнечный свет его дальнозоркое око. [79] В таких же разнообразных видах является сетующая Изида; празднества ее сочлись уже с культом Адониса в финикийском Библе. Эти богослужения вскоре распространились по островам, по городам Малой Азии и Греции; они перешли в Италию, проникли даже в Рим. [80] А с другой стороны культ "бога-царя", начиная не то с Александра, не то с Птолемея I или Птолемея II, установился сперва в Александрии, потом перешел в Мемфис, Птолемаиду, Фивы. В последнем городе царю поклонялись наряду с Аммоном-Ра-Сонфером, в качестве σύνναοι Θεοί. [81]

Дальнейшие подробности об этих религиозных преобразованиях будут изложены впоследствии; здесь обращаем только внимание на их политическое значение. Хотя Лагиды и оказались истыми македонянами, однако они решительно имели в виду развить далее предначертанное Александром слияние племен и сделать Египет, Александрию средоточием возникавшего уже нового строя умственной жизни, для которого греческое образование служило как бы сосудом или, если угодно, экспонентом.
Не одна только любовь к наукам побуждала двух первых Лагидов основать музей и библиотеку, сосредоточить всю литературную жизнь в Александрии; их склоняло к тому также верное понимание эпохи и политики государства, и надо сознаться, что успех превзошел их ожидания. С этой поры Александрия господствует над образованием эллинизма, который в чрезвычайно богатой и разнородной деятельности поэтов, критиков, антиквариев, исследователей, открывателей и пр. достиг своего полного и самого многостороннего развития; [82] литературная жизнь в Александрии проявляет почти во всех отношениях дух нового времени. Все произведения эллинской литературы прошедших времен собраны там в богатых, библиотеках и служат предметом великолепной научной деятельности; поэзия усваивает себе новые формы, отвечающие изменившемуся духу образования; все, что находится в литературе чужеземных народов, переводится и входит в область научных исследований; в библиотеках сохраняются священные книги египтян, евреев, персов. [83] Наука начинает охватывать мир; воспринимая со всех сторон, повсюду распространяясь, она приобретает совершенно новый вид; Александрия становится очагом всемирной литературы, всемирного образования, которое в идеальном виде соединяет в себе результаты всех прежних доселе рассеянных, национальных развитии.
Нам остается еще рассмотреть замечательное явление. Мы увидим, в каких обширных размерах раскинулось царство Селевкидов и при всем том ему не под силу было тягаться с несравненно меньшим царством Лагидов. Когда первый Птолемей передал престол своему сыну, то помимо Египта ему принадлежали только Кипр и Кирена. Для того, чтобы постичь возможность такого отношения, необходимо ознакомиться с материальными силами царства.
О смежных странах речь впереди; Египет составляет основу владычества Лагидов. О населении края у нас нет достоверных сведений. [84] При царе Амасисе, "когда царство процветало более всего", говорит Геродот, насчитывалось 20 000 городов; а при Птолемее I значилось свыше 30 000 городов и сел. [85] Итак, в начале господства Лагидов Египет процветал более, нежели в самое цветущее время фараонов. Известно, что этот край обладает чрезвычайными производительными силами; чем гуще население, чем лучше соблюдаются и охраняются право, собственность и сношения, [86] тем обильнее доходы царства.
У второго Птолемея под конец царствованья, когда к его владениям принадлежал юг Сирии и южный конец Малой Азии, войско состояло из 200 000 пехотинцев и 40 000 всадников, 300 слонов, 2 000 боевых колесниц; оружейных запасов было на 300 000 человек; 2 000 небольших военных судов, 1 500 военных кораблей частью о пяти рядах весел, и материалу на двойное число, 800 яхт с позолоченными носами и кормами; а в его казне имелась чрезвычайная сумма в 740 000 египетских талантов; [87] годовой доход его простирался, как говорят, до 14 800 талантов и 1 500 000 артабов хлеба. Эти изумительные показания подтверждаются выпискою из описания великого торжества, какое тот же Птолемей отпраздновал еще при жизни своего отца; [88] приведем здесь наиболее замечательные статьи. На это торжество израсходовано 2 239 талантов 50 мин, около 3 миллионов талеров по нынешним деньгам; в процессии находилась громадная фура с серебряной посудой; между прочим вмещавший в себе 600 мер сосуд художественной отделки, покрытый драгоценными камнями, два поставца, десять больших чаш, шестнадцать сосудов, один стол я двенадцать, а тридцать столов в шесть локтей, восемьдесят дельфийских треножников, пропасть других вещей, вес это из чистого серебра. Затем фура с золотою посудой; между прочим 22 холодильника, четыре больших золотых треножника, алтарь вышиною в три локтя, а в особенности золотой, драгоценными камнями обложенный ларь в десять локтей вышиною, в шесть уступов, украшенный разными прекрасно отделанными фигурами вышиною в четыре пальмы. Возле фур шли 1600 мальчиков; из них 250 несли золотые, а 100 серебряные кружки и т. д. На третьей фуре находился золотой тирс в 90 локтей, серебряное копье в 60 локтей; на четвертой - золотой фаллос в 120 локтей длины, помимо несметных других золотых утварей, сосудов, оружий (между прочим 64 полных вооружения), венков, было наконец еще 20 фур с золотом, 400 - с серебром, 800 с пряностями. В палатке царя, где накрывались столы, находилась золотая и серебряная утварь стоимостью в 10 000 талантов.
И в самом деле, если второй Лагид в начале своего владычества в состоянии был выставить напоказ такое чрезвычайное великолепие, то к концу его царствования наверное скопилась вышеприведенная казна в несколько миллионов талеров. К нему обращались даже карфагеняне, с целью сделать заем в 2 000 талантов. [89] Где же, спрашивается, были источники таких несметных богатств? Само собою разумеется, что в Египте господствовал сильный податной гнет; [90] несмотря на то, страна процветала более чем когда-либо. Впоследствии мы убедимся в том, что лишь сто лет спустя после того, когда вследствие братской распри и дурного правления наступило оскудение, подати действительно стали чересчур обременительны. Причины расцвета Египта после персидской эпохи легко объяснить; стоит только вспомнить об усилившемся тогда потреблении, какое возникло вследствие множества солдат, офицеров, чиновников, о дешевизне всех житейских предметов, о более широком в сравнении с персидскою эпохой обращении денег, [91] несмотря даже на тормозившее его в Александрии пристрастие копить казну, о расширении промышленных производств, какие неминуемо возбуждались эллинским духом. Но важнее всего было то, что Египет, который до сих пор ограничивался почти одним только вывозом хлеба, сделался путем всемирной торговли; первые Лагиды весьма пеклись о том, чтобы провести через Египет торговлю Индии, Аравии, Эфиопии; на берегу Красного моря было основано несколько городов, аравийские морские разбойники были усмирены, [92] древний канал царя Нехо опять стал судоходным, была проложена дорога из Береники и Миосгорма в Копт. Само собою разумеется, что большая часть привозимых оттуда предметов препровождалась далее; египетские корабли ходили до Черного моря; обратная кладь оттуда большею частью тотчас же провозилась вверх по Нилу, с тем, чтобы доставить ее к Красному морю и разослать по южным странам. [93] При втором Птолемее Александрия без сомнения была уже самым обширным торговым городом на свете. После нашествия Александра и при непрерывных усобицах его преемников, избравших своим поприщем преимущественно Сирию, Финикия утратила свою прежнюю экспедиционную торговлю; через Александрию пролегала кратчайшая и удобнейшая дорога из южных стран к Средиземному морю. Оттого-то Родос и вступил в такую тесную связь с Птолемеем Сотером; Сиракузы поддерживали с ним дружеские сношения, а также и с Филадельфом. [94] Этот же, в свою очередь, после победы, одержанной Римом над тарентинцами, вступил сверх того в переговоры с римским сенатом; [95] с Карфагеном заключен был такой же союз. Как ни значительна была торговая политика этой эпохи, но сообщаемые об ней сведения крайне скудны. Нельзя, конечно, сомневаться в том, что это процветание Александрии сильно повлияло на торговлю Карфагена. Во внешних сношениях Лагидов обнаруживалось по временам важное значение коммерческой системы в самых широких размерах.
В этом отношении для Лагидов чрезвычайно важно было обладание Кипром; богатый остров поставлял сверх того всякие материалы для кораблестроения, которых в Египте почти совсем не было. [96] Недаром Птолемей Сотер не мог успокоиться, пока не овладел окончательно островом: Там находились эллинские или эллинизированные города; хотя до времен диадохов они и подчинялись царям, однако сохранили свое городское управление. По надписям из эпохи Лагидов видно, что сказанное городовое управление поддерживалось также и впоследствии. [97] Эти мелкие республики относились к царям так же, как некогда союзники аттической симмахии к Афинам; они вполне отрешались от египетского строя. Остров представлял как бы самостоятельное небольшое царство. Птолемей и считал его сначала таким, что доказывается властью, какую он передал сперва князю Никокреону Саламинскому, а потом Лагиду Менелаю как стратегам Кипра. [98] Затем в 306 г. последовало нападение Деметрия, который десять лет владел островом; наконец, в 295 г. он был вновь отвоеван и стратегия была восстановлена, хотя в менее независимом виде. В надписях упоминается о многочисленных гарнизонах и о фрурархах в городах, также об особенных начальниках для Кития. [99]

Важнее всего то, то стратег острова обязан был также собирать налоги и отправлять их в Александрию. [100] Это вовсе не походило уже на строгое разделение властей в египетской администрации; такое подобное сатрапам положение стратегов оказалось, вероятно, неизбежным вследствие положения острова и необходимости сосредоточить сколько можно его оборонительные средства.
В подобном отношении к Египту состояла Кирена. После то и дело возникавших войн Птолемей I в 308 г. окончательно овладел богатым краем. Кипр, как известно, он передал своему брату Менелаю, а Киренаику - своему пасынку Магу; [101] и тот и другой чеканили монету с именем и изображением египетского царя, а обок с этим с своим собственным; подобно Менелаю и Маг также состоял в известных отношениях к старым эллинским политиям в крае; они сохранили свое городовое учреждение. [102]

Выше уже было обращено внимание на выгодное положение Египта. Весьма важно то, что ни со стороны Сахары, ни Красного моря не оказалось политически сложившегося населения, хотя впрочем монеты свидетельствуют об общинном строе у ливийцев. Случались, правда, хищные набеги на оазисы, на торговые города, на шедшие от и с Сахары караваны, но все это не имело большого значения; этих хищников прогоняли без большого труда, так же как и пиратов на Красном море. На юге Египта, в древнем жреческом государстве Мероэ во время второго Птолемея совершился замечательный переворот: получив греческое образование, царь Эргамен проник со своими воинами в золотой храм, убил жрецов и освободил таким образом исконную зависимость царской власти от иерархии. [103] Имя этого царя встречается также в иероглифах города Дакке, на южной /рапиде области Додекашойна, перешедшей впоследствии во власть Египта; а о втором Птолемее известно, что он далеко проник в Эфиопию. [104]

Впоследствии, правда, также упоминается еще об эфиопском походе; но ни этот поход, ни кампания Филадельфа не имели целью охранять Египет от угрожаемой с той стороны опасности. Усвоившее себе греческий быт странное царство Мероэ [105] нисколько не тревожило Лагидов, тем еще менее, что оно само утвердилось благодаря лишь низвержению иерархии. К югу от царства Лагидов также не оказалось никакого опасного соседства. [106]

Иначе расположились условия на берегах Средиземного моря. Кирена и Келесирия были аванпостами Египта против смежных соседей. Не так еще давно Карфаген вел с Киреною войну из-за границ, которая кончилась геройским подвигом Филонов и доставила сильной торговой державе хотя пустынную, но для караванной торговли чрезвычайно важную область при Сирте. [107] Когда Агафокл из Сиракуз пристал к африканскому берегу, то Офела киренский, соединившись с ним, повел значительное войско на Карфаген; он надеялся пунический берег соединить со своим киренским владением: сиракузец, однако, умертвил его. Тогда Кирена опять перешла к Египту. Благодаря этому Египет завладел великою индо-аравийскою торговлею, которая до Александра принадлежала пунической метрополии. По естеству вещей значительная отрасль африканской торговли также перешла к Нильской долине; Карфаген не мог равнодушно отнестись к тому, что Кирена, так близко расположенная к важным и с трудом приобретенным торговым станциям, к Авгиле и Сирту, стала частью быстро расцветавшей торговой державы. Но тогда пунам важнее всего было приобрести влияние в Сицилии; они однако не успели еще упрочиться там и обратить свои усилия на восточные дела, как уже возникла их распря с Римом и окончательно отвлекла все силы торговой республики.
В таких же отношениях к Египту, как Кирена на западе, находились тоже сирийские приморские страны на востоке. Они во все времена служили как бы мостом между Азией и Африкой. Кир отвел евреев в их родину с тем, чтобы иметь в них надежный аванпост для нападения на Египет. Когда Пердикка и Антигон владели сирийским краем, то они были в состоянии напасть на сам Египет. Хотя, вследствие своего своеобразного положения, Египет и был силен в оборонительном отношении, однако, благодаря лишь обладанию тою важною мостовою областью, достиг он решительного влияния на мировую торговлю. По умерщвлении Пердикки первый Птолемей уже имел в виду утвердиться в Сирии; у него не было еще Кипра, Сирия должна была усилить его морское могущество. Однако, несколько лет спустя после того, Антигон отнял у него эти страны, удержал их за собою, пока не лишился жизни в битве при Ипсе (301). Птолемей пристал к союзу против Антигона с условием, чтобы ему уступили Келесирию; но Селевк вытребовал у царей Фракии и Македонии этот край для себя, так как Л а гид не принимал более никакого участия в тяжкой борьбе; а затем, имея в виду избегнуть распри с Египтом, он уступил финикийский берег и Келесирию наследнику Антигона. По отъезде его в Европу (295) Селевк поспешил занять дорогие для него области. Таким образом второму Птолемею царство Лагидов досталось без Сирии; и, казалось, пришлось навсегда отложить надежды на нее, с тех пор как Селевкиды перенесли свою столицу в Антиохию. Они, по-видимому, сосредоточили тут свои силы, с целью предупредить опасность, какая грозила в особенности со стороны Египта. Однако, двор в Александрии не покинул намеренья приобрести по крайней мере юг Сирии; он выжидал только благоприятного случая. А между тем старался подружиться с соседним племенем, с иудеями. Их не только наделили равными правами с македонянами и греками, как то же было сделано Селевком в Антиохии и в других городах; [108] Александр уже много евреев переселил в Александрию и в Верхний Египет. При первом Птолемее они чрезвычайно размножились; несметное число их прибыло добровольно. Им поручались важные места. Удержать Кирену и ливийские города можно было, казалось, благодаря лишь значительным поселениям иудеев. [109] В Александрии из пяти кварталов города они почти исключительно занимали два. Евреи рассеялись по всему Египту; у них были свои собственные эфпархи. [110] Важнее всего было то, что Лагиды относились с терпимостью, даже с поощрением к культу Иеговы, с уважением к священным книгам евреев и интересовались их историей. [111] Хотя Палестина находилась уже во власти Селевкидов, однако она решительно склонялась к соединению с Александрией. [112]

К этим непосредственным владениям Птолемеев следует присоединить группу менее сильных государств, находившихся под их политическим влиянием, которое поддерживалось самым значительным в ту эпоху флотом. В египетских верфях (νεώσοικοι) находились 112 судов самых больших размеров, в пять и до двадцати рядов весел, и 224 корабля обыкновенной величины; количество судов в Ливии и в других принадлежавших Птолемеям городах превышало 4 000. [113] Образуя конфедерацию, Киклады держали сторону Египта, точно также Кос и древний трионийский союз; Родос также был привязан к интересам Египта, который, благодаря морским сообщениям с Аравией и Индией, служил основою обширной торговли. Египет не обладал, правда, ни одним местом на эллинском материке, зато он имел сильное влияние на политику Спарты; критские города, так же как Спарта, придерживались двора, при котором их авантюристы получали лучший оклад в качестве наемников.
Ограничимся этой характеристикой царства Лагидов. [114] Оно в сущности египетское государство; энергия его основана на строго устроенном и искусственно расчлененном правлении главной страны, на сильной концентрации монархически-военной власти. Эта власть, правда, стремилась к сближению и слиянию с туземцами, она пыталась также вовлечь в свои интересы иерархию, но отнюдь не имела в виду стать национальною. Тут вполне осуществилось то отвлеченное понятие о государстве, в силу которого оно отождествляется с личностью монарха; государство имело единственною целью всецелое и энергическое проявление царской власти как внутри, так и вовне. Полная казна, всегда готовое на бой войско, сонм чиновников, повиновение подданных, отрицание всякой правоспособной общинной или корпоративной самостоятельности внутри государства, словом, та самодержавная власть монарха, которая беспрепятственно господствует над высшими II низшими слоями и при которой подданным не предоставляется ничего кроме частного права, - вот характерные черты державы, основанной первым Лагидом. Иначе было в Кирене и на Кипре; там находились эллинские политии, и они сохранили свою общинную самостоятельность, свое самоуправление и свое право чеканить монету. Как в той, так и в другой стране царский наместник, подобно сатрапу, находился в более независимом отношении к монархии; и та и другая всеми своими формами была разобщена с государством; обе они составляли как бы предместные области в отношении к самому царству, служили аванпостами в его внешней политике, для поддержки которой Египет постоянно прибегал к самым подходящим средствам.
Иначе сложилось царство Селевкидов. Уже по складу своего образования оно существенно отличалось от Египта. Лишь с 312 г. Селевк добился прочного обладания Вавилонией: это было почином его могущества. Потом к нему перешли верхние сатрапии; царство его простиралось до Инда и Яксарта; однако на восточной границе его возникло уже новое владычество Сандракотта; ему Селевк уступил край до парапамисадов; все те мелкие - владения и республики, благодаря раздроблению которых Александр нашел возможным покорить Индию, соединились теперь в сильное индийское царство, простиравшееся к западу так же далеко, как индийское наречие. Потом, после битвы при Ипсе Селевк завладел страною от Евфрата до моря со включением самой Фригии. Он перенес свою столицу из Суз и Вавилона в Антиохию на Оронте, как бы на форпост, служивший для наступательных действий против Египта. Однако, к остальным его рубежам примыкали независимые царства Индии, Атропатены и Армении, Каппадокии и Понта, владетели которых вели свой род от семи персидский князей. Потом возникла борьба с Лисимахом; по смерти его запад Малой Азии также перешел во власть Селевка. Отправившись в Европу, с целью занять также Фракию и Македонию, он лишился жизни. Селевк передал своему сыну, Антиоху Сотеру, в самом деле громадное царство; однако, как скудно сложилось внутреннее объединение последнего, каким великим опасностям подвергалось оно на рубежах. Это было почти все царство Александра за исключением Европы, Индии и Египта; но все затруднения и препятствия, которые среди блестящих побед Александра являлись уже прочными тенями и которым ранняя смерть его дала возможность вполне обнаружиться, вот что в высшей мере досталось в наследие Селевкидам. Состав их царства понуждал их следовать политике Александра; но средства, послужившие для завоевания и колонизации, скоро оказались недостаточными для поддержки и охраны. С той поры, как сложилось царство Селевкидов, стало обнаруживаться противоречие между его протяжением и средствами; и то поступательное движение эллинизма, которое, казалось, способствовало укреплению, сильному внутреннему развитию власти Лагидов, все более и более увеличивало прорехи и изъяны царства Селевкидов. От него то и дело отпадали одна область за другой.
Существенное затруднение, с каким пришлось бороться энергическому Селевку, состояло в разнородности принадлежавших ему областей, в чрезвычайном разнообразии их культур, их образа жизни, традиций. Лагиды могли стремиться к слиянию исключительно с одним, с египетским народом; тогда как Селевку подчинены были персы, сирийцы, бактрийцы, вавилоняне, и ни один из этих народов в отдельности не был в состоянии придать определенный характер Селевкидову эллинизму. Он не мог, подобно Птолемеям, в культе Сераписа добиваться выражения религиозного слияния; он в своем обширном царстве не мог привесть в исполнение ту до низших слоев проникающую администрацию, какая оказалась возможною в древнем жреческо-полицейском Египте. Подобное сатрапиям управление, введенное Птолемеем лишь в его предместных областях, поневоле стало господствующею формою в царстве Селевкида. В Египте македоно-греческий элемент сплотился в войске и при дворе или расселился вразброд среди туземных жителей; тогда как Селевкидам пришлось собирать его в политик и пополнять воинственными азиатами [115] даже свои войска, хотя ядро их и состояло из македонян [116] и греков. Селевкидово царство с самого начала лишено было единства, центральной силы, какою обладала держава Лагидов; оно было скопищем самых разнородных составных частей; у него не было географического средоточия; оно к Лагидам стояло в таком же отношении, в каком два и три столетия тому назад владычество габсбургского дома к Бурбонам.
Более точные сведения о внутренних условиях царства Селевкидов до того скудны, что нам приходится лишь по отдельным заметкам делать общие выводы.
"Семьдесят две сатрапии, - говорит Аппиан, [117] подчинялись Селевку". Во владениях его во время Александра их было, вероятно, не свыше двенадцати; они управлялись, как оказывается, сатрапами, гиппархами и номархами. [118] Селевк счел, конечно, необходимым сократить область и вместе с тем власть отдельных сатрапов; [119] в более мелких областях они сами могли ревностнее вникнуть в управление, и их легче было держать в пределах зависимости; в интересе державы оказалось выгодным распределять отдельные национальности между несколькими наместниками и таким образом расстроить связь между ними. Его непосредственные наследники вообще придерживались той же политики; от него же они, вероятно, унаследовали также другое учреждение, которое, как кажется, можно признать по крайней мере по некоторым примерам. В старое доброе время персидского владычества уже в сатрапиях начальство над войском было отделено от власти сатрапа, преобладавшее впоследствии слияние обеих должностей послужило именно во вред государственному строю. Такое слияние гражданской и военной власти в одной руке было следствием крайней опасности, угрожавшей в начале царствования Антиоха III. Ахею была поручена "династия", т. е. верховная власть над землями по сю сторону Тавра, а сатрапам Лидии и Персии - над этими областями верхней Азии. [120] Когда оба сатрапа возмутились, то посланный против них с неограниченным полномочием стратег вызвал зпархов Сузианы и областей при Эритрейском море. После подавления мятежа эпарх Сузианы был послан стратегом в Мидию, а на его место прибыл Аполлодор в качестве стратега Сузианы. [121] Хотя Полибий обоим названиям, эпарха и стратега, придает одно и то же значение, [122] однако они, надо полагать, все-таки отличались одно от другого. По некоторым сведениям оказывается, что в состав военной администрации входили также города с их политиями; в таких городах упоминается об эпистатах; [123] как в Апамее, так без сомнения и в других городах находились особые акрофилаки. [124] Судя по политическому положению этих городов, можно предположить, что они, за исключением военных условий и податей в казну, сами руководили своими делами, тогда как этническое население всецело состояло под властью сатрапа, а в дальнейшем разделении области, как кажется, под начальством меридархов [125] и представителей номов. [126] Тут, впрочем, все остается неясным.
Прежде чем овладеть Малою Азией, Селевк сыну своему, Антиоху, передал уже верхние сатрапии. Этим как бы официально признавалось разделение, которое пятьдесят лет спустя после того повело к чрезвычайно важным последствиям. Страны по сю сторону Тигра, населяемые племенами, наречия которых происходили от одного корня, религии которых в существенных чертах были сходны, древняя культура которых более нежели на востоке благоприятствовала восприятию эллинского быта, конечно, скоро и легко приурочились к строю новой эпохи. Несметное число новых городов было основано в Сирии, Месопотамии, до Эритрейского моря; городская жизнь стала преобладать над господствовавшим доселе бытом у тех племен. Благодаря вновь пробудившейся и развившейся промышленности в городах, греческий язык из этих средоточий, из этих начатков кристаллизации стал все более и более проникать также в селения; туземное наречие частью совсем исчезло, или поддерживалось лишь в виде варварского языка обок с эллинским. Финикияне, халдеи также подчинились новому строю, даже евреи не были в состоянии отрешиться от него. Везде в Сирии и Месопотамии встречались македонские имена; областям, горам и рекам придавались названия родного края; страна представлялась в виде азиатской Македонии; это было главное владение Селевкидов. Иное дело - восток; и там также было много новых городов; однако, в тревожную эпоху борьбы диадохов скоро исчезли начатки поселений хищных горцев в Загре, жалких ихтиофагов по берегам Индийского океана. Родовая спесь мидийского и персидского дворянства, патриархальная грубость кочующих илатов туго сливались с гражданским строем греческих политий. Лишь в низменных странах Индии и Бактрии успели тверже укорениться эллинистические обычаи; но Индия была уже утрачена, а Бактрия отделялась от остального царства тою Иранскою возвышенностью, в которой новые города служили скорее точками опоры македонского владычества, нежели средоточиями совершавшегося вокруг них преобразования. Здесь все еще господствовало исконное коренное устройство, свойственное персидскому племени, внутренняя скудость которого обнаружилась лишь, когда оно добилось власти над чужеземными более развитыми народами, а именно в том гнете, который оно налагало на них, в той немощи, в которой оно погибало. Таково уже было свойство иранских племен; этому в сущности отвечала первобытная форма их простой, на самом деле возвышенной религии, чуждой как многобожия или кощунства греков, так и закоренелого, своекорыстного, лишенного фантазии идолопоклонства народов сирийской низменности; эта вполне из этической потребности простых, доблестных и сильных племен возникшая религия света сохранила впоследствии у нагорных и степных народов все свои строгие формы; тут ее не коснулись ни блеск, ни упадок владычества, не коснулись также ни победы чужеземцев, ни их культура.
Правда, перед нами здесь находится большой, совершенно темный пробел в истории; она не сообщает нам никаких сведений о столкновении Зороастрова учения с верующими эллинами или с философами. Однако, по прошествии нескольких столетий полная и твердая вера персов сохранилась во всей своей свежести. Эти племена в сокровеннейшей их сути не были заражены эллинизмом; господство над ними Селевкидов не могло быть таким же, как над населением в низменном крае; цари ограничивались назначением сатрапов из господствовавшего племени македонян и греков, подобно тому как прежде персидские цари назначали их из мидян и персов, потом они собирали лань и с помощью новых городов поддерживали, пока можно было, свое владычество.
Лини, по смерти Селевка приобретена была Малая Азия; это была третья, не менее своеобразная составная часть державы. Северное побережье и страна на востоке до Катаонии и Армении состояли в ведении своих династов или во власти эллинских тиранов [127] и республик; при Пропонтиде и Эгейском море лежали бесчисленные гpeческие города, в которых новая эпоха опять пробудила воспоминание о бывшей некогда независимости; города вроде Смирны, Эфеса, Милета с большим или меньшим успехом предъявляли свои права на политическую самостоятельность, какую сумели удержать за собою Кизик, Родос, Византия; на юге также изобиловали города эллинского происхождения: старые колонии и новые поселения наполняли собою уже речные долины внутреннего края. Малая Азия всюду, куда успела проникнуть власть Селевкидов, в самое короткое время стала греческою; одни только горные племена Исаврии, Писидии и Ликии избегли эллинского влияния и остались независимыми. Тут, на полуострове, собралось немало элементов противоборства царской власти; тут беспорядочно переплетались между собою политические побуждения эллинских республик, древненациональных князей и, как мы скоро увидим, новых, стремившихся к власти династов и успевших туда проникнуть северных варваров; а Родос, Византия, Гераклея и Лагиды охотно поддерживали всякое противодействие могуществу Селевкидов. Последние должны были из Сирии наблюдать за Египтом, поддерживать власть на востоке, обуздывать Малую Азию, отстаивать свое верховное право над древними династиями от Вифинии до Атропатены, и все это из Сирии, из-за Евфрата и Тигра, где не успело еще утвердиться такое владычество, каким пользовались Лагиды в Египте. Напротив, тут Палестина при своих первосвященниках и финикияне при своих городских начальниках пользовались прежней свободой; даже новые города с их в эллинском роде устроенными политиями не безусловно подчинялись царской воле. Пока в них сохранялась свежая сила, до тех пор они обо всем, что творилось при дворе, имели свое суждение и действовали, сообразуясь с ним. [128] Впоследствии, однако, эти города все более и более стали склоняться к распутной жизни востока и вполне предались шумным публичным кутежам, [129] они выступали друг против друга в поход в сопровождении множества вьючных ослов, переносивших вина и лакомства, дудки и флейты, словно шли не на войну, а на вакханалии. [130] Эта порча в эллинских городах наступила, конечно, гораздо позже; но их политическая самостоятельность, их внутренние учреждения без сомнения утвердились с самого начала и характеризуют царство Селевкидов. Развитие здесь должно было совершаться свободнее и, так сказать, в более эллинистическом духе, нежели в Египте, но, лишенные сосредоточенной и объединяющей основы Лагидова владычества, Селевкиды не были в состоянии урядить общественную жизнь до самых низших слоев и подчинить ее своей власти; напротив, они в самых городах уже а таких в одной Сирии насчитывалось до семидесяти - пришли в столкновение с политическою внутреннею самостоятельностью, [131] которая в старых эллинских политиях Малой Азии оказалась чрезвычайно сильною. Такою же самостоятельностью пользовались колонии дальнего востока; и в самом деле, вследствие покинутого их положения в виду сильных соседних племен поневоле пришлось делать им всякого рода уступки.
Здесь необходимо упомянуть об особенном обстоятельстве. Когда Антиох Великий собрался в Вавилон, то войска его возмутились вследствие скудного содержания; они успокоились, когда подошел подвоз, за исключением киррестов, числом около 6 000 человек; с ними пришлось вступить в настоящую битву, в которой они большею частью пали. На то восстание надеялся в особенности Ахей, присвоивший себе диадему; однако, его войска отказались идти против своего потомственного царя. [132] Киррестика была расположена между Антиохией и Евфратом; в этой области находилось несколько городов с македонскими названиями. Итак, часть войска была призвана по области, получившей македонское имя. В армии Александра фаланги также назывались по областям, в которых они были навербованы. Не подлежит сомнению, что эти кирресты составляли часть тех самых македонян в армии, которые образовали фалангу, а в новых городах, как видно, селились только македоняне и греки. Итак, из городов с политией пополнялось македонское войско царей; следовательно, граждане пользовались правом военной службы или обязаны были отправлять ее. В Египте воины составляли особенное, по всей стране рассеянное сословие, тогда как ядро Селевкидова войска набиралось из оседлых граждан новых городов. Этим, вероятно, и объясняется название стратегов в противоположность эпархам сатрапии. Во всяком случае такое воззрение подтверждается часто упоминаемою надписью по поводу союза между Смирною и Магнезией; и действительно, там сказано: "колонисты Магнезии, всадники и пехотинцы, как в городе так и в походе, и остальные жители"; там-то именно и упоминается о "назначенном для охраны города отряде фаланги". [133]

Владычество Селевкидов, конечно, тоже составляет совершенную монархию, но скорее по ее происхождению, чем по дальнейшему развитию. Это владычество, правда, тоже имеет в виду сосредоточить все значение государства в лице монарха, однако, оно не в состоянии вполне усвоить себе исконные силы национальностей; а если ему отчасти и удается это, то заодно с прилагаемыми к тому средствами возникают новые довольно сильные самостоятельные группы. Как в Египте, так и тут вся энергия государства основана была не на национальных, а на материальных средствах верховной власти: потому главнейшая забота правительственной премудрости должна была состоять в наполнении царской казны, в более широком по возможности развитии средств для содержания войск и для подготовки военных снарядов. Едва ли, однако, в обширном царстве Селевкидов, при преобладавшем там управлении сатрапов, ввиду стольких самостоятельно сложившихся городов и областей, возможна была такая развитая финансовая организация, как в Египте. [134] Немыслимо, кажется, чтобы эллинские политии, финикийские города, теократические области вроде Иерусалима и т. п. были настолько самостоятельны, чтобы могли по собственному усмотрению распределять между собою сумму требуемых от них податей; по надписям в Яссе узнаем, [135] что город волен "освобождать от налогов, которыми он располагает"; отсюда следует, что граждане как частные лица ручаются царю за все или за некоторые только подати.
Мы во всех отношениях лишены известий о внутреннем состоянии в царстве Селевкидов. Как поучительно было бы ознакомиться с их администрацией, с их судебной системой, с доходами, с торговой политикой; но мы едва в состоянии привести единичные факты. Селевк I имел в виду соорудить судоходное сообщение Каспийского моря с Черным; его преемник велел обстоятельнее исследовать Каспий. [136] Итак, они во всяком случае обратили внимание на великий торговый путь, который мог бы гораздо надежнее прежнего направиться от северной Индии и от каменной Башни к Черному морю, тем ешё более, что долина Окса находилась во власти Селевкидов. Хотя этот каспийский проект имел менее успеха, нежели вновь восстановленный Птолемеем II канал Нехо, однако, вышеупомянутый торговый путь [137] достиг высокого значения, как в особенности можно судить по состоянию Понтийского царства во время Митридата Великого. Упомянем лишь об одном: у каменной Башни выше источников Яксарта находился главный рынок шелкового производства; хотя оттуда шелк большею частью переходил на индийские рынки, но впоследствии главный путь этой торговли на запад все-таки пролегал через Каспийское море, [138] даже после того, как парфяне утвердились у нижнего Окса. - Другое подобного рода предприятие подлежит отчасти сомнению; оно касается канала между Евфратом и Тигром; [139] но, во всяком случае, основанная там Селевкия была чрезвычайно важным средоточием торговли; армяне перевозили туда свои товары вниз по Евфрату и Тигру; вследствие стремительности Тигра корабли в состоянии лишь до этого города ходить вверх по реке; оттуда в особенности армяне перевозили товары к северу на рынок Команы или через Кавказ, по друтую сторону которого аорсы на Танаисе вели чрезвычайно выгодный торг индийскими и вавилонскими товарами, получая их от армян и мидян; [140] в Селевкии сходились также караваны из верхней Персии и Аравии. Оттуда же без сомнения, а не через Александрию, во многих роскошных городах сирийского поморья, а именно в Антиохии и на юге Малой Азии, получались значительные запасы индийских товаров. Однако, каким образом Селевкиды способствовали этим сношениям и как охраняли их, в какой мере они во внешней политике обращали внимание на интересы торговли, насколько сделали ее доходною для казны при посредстве пошлин и налогов [141] - обо всех этих подробностях, которые хоть сколько-нибудь пояснили бы сношения в их царстве, не сохранилось никаких известий.
Наши сведенья вообще и в других также отношениях чрезвычайно скудны; мы должны ограничиться лишь некоторыми вопросами. Как относились Селевкиды к туземным религиям? Последние цари этой династии разграбили, правда, храмы в Элимаиде и Иерусалиме; но первый Селевк совещался с халдеями, когда собирался строить свой город при Тигре; они, конечно, обманули его. [142] Во множестве основанных им и его наследником городов приходилось сооружать храмы и культ по преимуществу эллинским божествам; по крайней мере имена их встречаются; а впрочем, ничего не могло быть проще, как Астарту переименовать в Афродиту, Анаитиду - в Артемиду и т. д.; и если 6 даже стали поддерживать различные роды культа, то сущность религиозных понятий нельзя уже было предохранить от взаимного омрачения. Обменивались тем, что у кого было в наличности. Берос уже, один из высокопоставленных халдейских жрецов, видевший еще Александра и написавший для Антиоха I историю Вавилонии по священным книгам, отправился на остров Кос и преподавал там астрологическое искусство. [143] Дочь его была прозвана вавилонскою сивиллою. [144] Мы увидим впоследствии, какое глубокое значение для развития религиозной жизни имели Сивиллины пророчества той эпохи. Еще знаменательнее было быстрое распространение евреев. Они отличались чрезвычайным трудолюбием, своим искусством приурочиться, своим рвением обращать язычников: в прозелитах "ворот израилевых" и в прозелитах "правосудия" они запаслись уже формами для распространения учения, которое в своем деистическом постижении вскоре заняло своеобразное положение ввиду эллинского язычества. Мы встречались уже с евреями в Кирене и Египте; они, с той поры как рассеялись, селились в Вавилонии, Месопотамии, до Par и далее; в новых построенных Селевком городах им даровались равные права с македонянами, [145] и Антиох Великий велел две тысячи семейств из Месопотамии и Вавилонии перевести в Лидию и Фригию, с целью утвердить там свое владычество то и дело подвергавшееся опасности. [146]

Мы видели, как знаменательна была деятельность первых Лагидов в отношении научных заведений и исследовании в Александрии; проявили ли нечто подобное Селевкиды? В Антиохии, правда, находился музей, но его основал лишь седьмой Антиох, если это показание верно; [147] о библиотеке упоминается при Антиохе III; [148] другая библиотека находилась будто бы в Ниневии; [149] и т. д. Во всем этом было мало проку; никакие известия не указывают на то, чтобы Селевкиды существенным образом способствовали научному и литературному развитию эллинизма. Не то чтобы его вовсе не было в их царстве; напротив, вскоре в Киликии, Сирии, Декаполе, даже по ту сторону Евфрата стали процветать школы и литературные произведения; но все это возникло без содействия царской власти, вследствие потребности нового городского строя, который и в этом отношении также развивался сам по себе.
Так на самом деле во всем проявилась деятельность Селевкидов. Лагиды прежде всего были, конечно, также царскими вождями во главе своих македоно-эллинских войск; они, однако, пытались сверх того исподволь преобразовать египетский строй жизни, пока сами не стали все более и более подчиняться его влиянию; они скоро даже согласились на то, чтобы египетская иерархия посвящала их в фараоны. Селевкиды же, напротив того, вовсе чуждались такого сближения с нацией: самое царство их состояло из множества различных народностей, а власть их опиралась на рассеянные по нем эллинские города. Их владычество всегда отличалось по преимуществу военным характером; и пока они поддерживали его, до тех пор им удавалось преодолевать окружавшие их царство опасности и вновь усиливаться даже после тяжких невзгод. Но их также не миновала национальная реакция; в Египте она влияла как бы изнутри и, преобразуя, подчиняла себе царскую власть и само правительство; тогда как на владычество Селевкидов она действовала извне с возраставшею все силою: она отделяла одну область за другою от царства, опиравшегося лишь на то эллинистическое начало, которое все крепче и крепче приурочивалось к разным местностям и вследствие того разбивалось на новые разнородности.
Владычество Селевкидов, надо сознаться, занимало более смелое, более опасное положение, нежели царство Птолемеев; ему приходилось переживать более грандиозные роковые превратности, то и дело вести борьбу с возмущавшимися областями, с властолюбивыми соседями; из основанного Селевком царства возник разнородный, без толку раздробленный эллинизм. Наследники его долго с достохвальным усилием противодействовали такому раздроблению. Они охотно предоставляли Лагидам славу споспешествовать литературе или быть даже писателями; они пользовались не столь удобным владычеством, как Птолемеи, но более их старались остаться македонянами; Селевкиды, а не Лагиды, отважились на борьбу с римлянами. [150]

Забегая вперед, мы собрали вместе эти сведения, с целью хоть сколько-нибудь охарактеризовать оба царства, которые в их антагонизме с 280 года по преимуществу определяли политические отношения эллинизма. Политика Лагидов и Селевкидов, как увидим впоследствии, противодействовала одна другой не только в южной Сирии, но также в Греции, Македонии, в государствах при Черном море, везде до Италии и Индии. Не то, чтобы исключительно от них зависели остальные государства и республики в Азии и Европе, напротив, всюду, как увидим, обнаруживалось самое сильное стремление отделиться от них и действовать в самостоятельных областях; но именно эта преобладавшая забота о собственной самостоятельности и о расширении на счет соседей влекла за собой все новые и новые политические усложнения, которыми упорно поддерживался один только упомянутый антагонизм.
Начнем с дальнего востока. Владычество Сандракотта, как видно по буддистским преданиям, возникло в той части Индии, по которой прошли македоняне. Министр, усилиями которого главным образом упрочилось его могущество, был из Таксилы. Сандракотт с войском в 600 000 человек, как говорят, совершил громадные завоевания; [151] при нем впервые вся арийская область Индии была соединена в одной руке; более мелкие династии подчинялись волей или неволей; он властвовал от Гузурата до устьев Ганга, вверх до Кашмира. Селевк, правда, напал на него и проник далеко в Индию; [152] потом, однако, заключил с ним мир, причем уступил завоевания Александра даже по сю сторону Инда до самого Парапамиса. [153] Это была первая отделившаяся от обширного Александрова царства область, первая национальная реакция.
И в самом деле, в основе ее по-видимому лежало великое национальное движение. После нашествия Александра буддизм начал свою победоносную борьбу против браманизма. Освобождение Индии и соединение всей страны от устьев Ганга и до гор Паравати исполнено не браманами, ни также князем из касты кшатриев, а человеком "низкого происхождения, вне касты", как в одной из драм называется Чандрагупта; он служил предметом омерзения для браман, для хранителей древнего верования, для представителей строгой системы каст и отделения всего чистого от нечистого. Правда, в их соседстве двинулось уже "колесо учения", проповедовавшего покаяние и освящение, призвание всех людей к святому делу и уничтожение ужасного гнета каст; но лишь со времени этого пресильного князя новое учение качало широко распространяться. К монастырям из всех каст стали стекаться благочестивые люди, мужчины и женщины; и всякие нечисти из области Инда, иноземцы, варвары не отрешались более от надежды и утешения освящающего учения; мертвые творения и гордая ученость браманов не в силах были уже поддержать обычное право браманов, на в силах были уже поддержать обычное право их иерархии; против нее всюду восстали рвение и популярность буддистских проповедников. Удивительно то, что учение Будды возникло как раз в такое время, когда в Греции поучали Фалес и семеро мудрецов, а в Египте саитская династия уничтожила касту воинов и приняла греческих наемников в свой край; и вот буддизм подорвал браманское учение и иерархию каст, притом в такое время, когда эллинизм проник за Инд, и из вновь освобожденной области Инда восстал царь "вне касты", с тем, чтобы соединить Индию в одно царство. При дворе его находился Мегасфен: он говорил: [154] "В противность браманам прамны являются охотниками до споров и строгими критиками; они смеются над браманами как над хвастунами и невеждами". Учение это приобрело себе немало друзей у презренных паншанад; в 292 г. уже буддисты выстроили ступу на западе от Инда. [155] Правда, Сандракотт и его преемник Виндусара - греки зовут его Амитрохатом [156] - поддерживали еще учение браманов, оттого что для этих вышедших из простого звания властителей содействие высших каст для поддержки своего господства было важнее всякой ревности размножавшихся буддистов. Лишь Ашока, сын Виндусары, вскоре после своего воцарения формально перешел к буддистскому учению и, относясь с кротостью и терпимостью к прежней вере, ревностно содействовал распространению новой. Он, как говорят, ежедневно кормил 600 000 благочестивых людей, велел в 84 000 индийских городах воздвигнуть буддистские храмы. Некоторые из его религиозных эдиктов сохранились еще доныне; в них именуются Антиох, Птолемей, Антигон. Мы ознакомимся с ними впоследствии. Сношения этого дальнего восточного царства с великими державами эллинизма не подлежат сомнению; упоминается между прочим о нескольких посольствах к Селевкидам; [157] ими был послан Мегасфен к Сандракотту и Демах платеец к Амитрохату, [158] а сверх того по поручению Птолемея Филадельфа [159] при том же дворе находился Дионисий, - едва ли с целью вступить в торговые сношения: вообще египетские купеческие судна тогда еще не доходили до Инда, и индийские товары покупались на аравийских рынках. [160]

Ввиду скудости источников мы поневоле должны удовольствоваться такими поверхностными указаниями. Еще менее точных известий сохранилось о царстве Атропатены, к которому теперь переходим. Александр уже предоставил сатрапу Атропату индийскому западные области | прежней сатрапии. Об ней упоминалось еще при первом и втором распределении сатрапий, - и она поэтому признавалась частью государства; с тех пор здесь возникло особое и совершенно самостоятельное царство. [161] Не могу в точности определить, следует ли название Адербейджан, Т. е. страна огня, считать древним именем для этих мест; по крайней мере в перечне клинообразных писем оно не встречается; но с тех пор как здесь, и только здесь сохранилось чистое персидское владычество, [162] учение персов должно было именно в этом крае обресть свое средоточие, и приверженцы его охотно пристали к государю, в стране которого оно сохранилось во всей чистоте; национальная реакция персидского племени против эллинизма должна была обнаружиться в Атропатене. Эта реакция была довольно сильная, в чем убеждаемся по тому, что (около 260 до 280) восточные народы, парфяне и бактрийцы, возмутились в то время, как цари Сирии и Мидии завраждовали между собою, [163] а когда Антиох Великий выступил на войну против этого царства, то оно простиралось до верхних стран Фазиса, до Гирканского моря и обладало значительными боевыми средствами. [164]

Соседняя Армения не так скоро достигла политического значения. Правда, во время борьбы диадохов персидский сатрап Оронт опять успел завладеть господством над страною: [165] он производил себя от одного из семи великих Персов, и сатрапия его считалась наследием его дома. Оказывается, однако, что из персов он последний владел Арменией. [166] Не Селевкиды ли захватили ее по смерти Оронта? Подлежит сомнению, чтобы эта страна подверглась совершенной зависимости, или чтобы ей подчинилась вся Армения; один из в и фи неких принцев около 260 г. искал убежища у царя армян, [167] а Антиох Гиеракс тридцать лет спустя после того бежал через Армянские горы к Арсаму, [168] который на одной из монет значится царем. [169] Обе личности, которые во время Антиоха Великого захватили владычество в Армении, называются, правда, сатрапами царя, но их имена, Артаксий и Зариадр, доказывают, что они были армяне, [170] а у Селевкидов не было в обычае поручать сатрапии уроженцам края. В то же время Ксеркс был династом в Арсамосате в юго-западной Армении и платил дань Селевкидам. [171] Впрочем, их власть в Армении никогда не пользовалась большим значением; а прочное господство в Малой Азии все-таки зависело от обладания Арменией. Благодаря тому, что во время диадохов Армения поддерживала свою самостоятельность, оказалось возможным утвердиться двум малоазиатским владениям, - а именно Каппадокии и Понту, - значение которых скоро сделалось роковым для эллинского мира.
По первому разделу царства эти самые области достались Эвмену; он победил Ариарата и казнил его; но сын последнего того же имени бежал в Армению, а потом, когда Эвмен был низвергнут и Антигон начал войну с Селевком, он вернулся в край своих отцов, изгнал македонские гарнизоны и назвался царем Каппадокии. Это было около 301 года; сам Селевк подал повод к возобновлению этого национального владычества; [172] вскоре оно распространилось далее: Селевк уже в своих переговорах с изгнанным царем Деметрием мог располагать Ката они ей; однако именно вышеупомянутый первый царь Каппадокии завладел, вероятно, во время возникших по смерти Селевка смут, этою плодоносною областью к северу на рубеже Киликии; затем язык и нравы катаонов и каппадокийцев слились мало-помалу. [173] С этой поры Селевкидова Малая Азия состояла в связи с остальным царством только при посредстве приморской области Киликии, а потому понятно, что именно Киликия покрылась новыми городами, взбиравшимися вверх по скатам гор. Соседство с пограничною страною было опасно, тем еще более, что Каппадокия самым решительным образом поддерживала у себя антагонизм национальности. Цари гордились своим происхождением от одного из семи великих персов, [174] и Каппадокия с мидийских времен уже прониклась иранским духом, край изобиловал магами и храмами огнепоклонников; [175] тут находилось жреческое царство команской богини луны, жрец которой, первый после царя, избираемый обыкновенно из царского рода, с величайшим уважением почитался катаонами: его окружала толпа из 6 000 храмовых служителей, мужчин и женщин; [176] тут были также жреческие царства бога Венасы, Тианского и т. п. [177]

Династия Митридатов также заявляла право на чисто персидское происхождение; после удачно исполненного низвержения магов Дарий Гистасп передал будто бы их предку, Артабазу, владычество над областями при Понте. [178] Затем князья этого рода то и дело упоминаются в прежней истории северной Малой Азии, в разных соприкосновениях с греками; один из них считался поклонником Платона, [179] другого афиняне почтили правом гражданства. Потом настали времена Александра и диадохов, исполненных роковых переворотов для этого княжеского дома. Преемники ссылаются впоследствии еще на то, что Александр не коснулся областей, которыми искони владел названный дом. [180] Он вновь поднялся во время борьбы царей с Антигоном; Митридат II перешел на сторону союзников, которые после битвы при Ипсе - где он сам был убит - признали за его сыном Митридатом III, названным Основателем, владычество у Понта по обе стороны реки Галиса. Добиться более точных сведений о размерах царства - нет никакой возможности; мы не знаем даже, подчинилась ли Пафлагония его власти. [181] Во всяком случае приморские эллинские города с их областью сохранили свою независимость; а именно: Синоп, Тиос, Амис, Гераклея. Эти города, а также и Митридат III, как видно, вскоре впутались в распри, возникшие по смерти Селевка I в областях по обе стороны Геллеспонта.
Эти смуты возникли вследствие падения Лисимахова царства и нашествия галатов; в самом крае надолго расшатались все условия. По смерти Лисимаха запад Малой Азии, также Фракия и Македония перешли во власть его победителя, Селевка; но Птолемей Керавн убил его и захватил Фракию и Македонию; он сам пал в битве с галатами. Затем прошло почти десять лет, пока Антигон не вступил наконец в спокойное обладание Македонией. Антиоху I, как кажется, досталась по крайней мере Малая Азия. Однако, династ [182] Вифинии соединился с Антигоном и вызвал часть галатов в Азию, с целью поддержать и расширить свое владычество, Евнух Филетер, хранитель сокровищ Пергама, положил основу крайне влиятельного впоследствии пергамского царства, а древние греческие города по берегам Пропонтиды и Эгейского моря пытались с большим или меньшим успехом восстановить свою прежнюю свободу, которая в иных местах была уничтожена Лисимахом и везде подвергалась опасности. Таким образом в этих краях, в тот момент, когда мы вновь приступаем к изложению событий, все находилось в сильнейшей тревоге: страшные набеги галатов стали распространяться по Азии; три племени перешли туда надолго; они по всем направлениям проявляли свое ужасное превосходство и предавались своему ненасытному хищничеству. Всякое сопротивление казалось невозможным. Все условия в Малой Азии в эту пору находились в шатком состоянии.
В то же самое время сумятица в соседних европейских странах была еще ужаснее. Фракийские области Лисимаха сделались уже добычею галатов, основавших под начальством Комонтория Тилийское царство. [183] Фракийские племена по обе стороны Гема подчинились; цветущее гетское царство Дромихета, [184] простиравшееся к северу от Дуная, исчезло; все, кто только мог, спасались, как кажется, бегством. Фракийские эвпатриды с Дромихетом и Тирисом во главе двадцать лет спустя после того находились при дворе Селевкидов, [185] в войске Лагидов также служили фракийцы. [186]

Греческие города Пропонтиды, при Понте на юге и севере дунайского устья не в силах были дать отпор ужасным врагам; даже Лисимахия перешла во власть галатов, а сильная Византия откупилась данью. Замечательная надпись ольвиополитов гласит, что ужас их имени и набегов распространился до Ольвии. [187] По всей линии Дуная разлилось страшное переселение этих варваров; возникшие по смерти Лисимаха нашествия во Фракию, Македонию, Грецию были, казалось, только почином всесокрушающей напасти; единственное спасение в том, что вновь сложилось сильное македонское царство и стало служить оплотом против напиравшего прибоя народной волны.
Антигон, сын Деметрия, действительно отправился в 277 году в Македонию и вновь завладел страною, которую десять лет тому назад утратил его отец. Но в каком безотрадном, совершенно расстроенном состоянии находился самый край. После ужасных войн между родственниками Александра и усобиц между сыновьями Кассандра, после деспотического владычества Деметрия и его обширных, истощавших последние силы страны вооружений с целью всемирного завоевания, Пирр вел борьбу с Лисимахом из-за обладания царством, а по смерти Лисимаха власти достиг не победитель Селевк, но убийца его, Птолемей Керавн. Затем наступила бедственная эпоха галльского нашествия и анархии. Мы увидим, как Антигон еще раз утратил Македонию, потом уже вновь упрочил ее за своим домом. Бедствие и расстройство внутри были, надо полагать, чрезвычайные; народу, завоевавшему некогда мир, пришлось в течение пятнадцати лет претерпеть всякие ужасы; люди тысячами гибли в войсках Александра и диадохов, рассеялись по новым городам, по войскам Египта и Селевкидов. Край, конечно, обезлюдел, обеднел, [188] силы его, самый нерв его национальной жизни были потрясены. Подчиненные прежде Македонии княжества пеонов, агрианов погибли, принадлежавшие ей фракийские области по ту сторону Стримона были присоединены большею частью к кельтийскому царству Тилиса. Антигону достался лишь скудный остаток прежней державы, и то в крайне опасном соседстве со всех сторон: на востоке находилось сильное галатское царство Тилиса; на севере - не говоря уже о дальних, то и дело угрожавших нашествием галатских племенах Дуная - в ущельях у источников Аксия возникавшее владычество дарданов, которое вскоре распространилось до Адриатического поморья; [189] на западе, восстановленное Египтом эпирское царство, достигши при Пирре быстрого расцвета, непрестанно пыталось завладеть Македонией; форпосты египетского владычества на островах Эгейского моря и вскоре также по фракийскому берегу продолжали противоборствовать Антигонидам в Европе и Селевкидам в Азии. Нельзя не удивляться политике македонских царей, благодаря которой они при таких скудных начатках успели достичь могущества, с каким мы ознакомимся впоследствии. Это, конечно, было уже не прежнее национальное царство Филиппа и Александра; Антигониды владычествовали так же, как и Лагиды в Египте и Селевкиды в Азии, окружив себя блестящим придворным штатом, сановными особами так называемых друзей и родственников, с которыми они совещались, [190] из среды которых избирали своих наместников, начальников, послов и т. д.; [191] это не что иное как придворное дворянство, частью чересчур богатое, частью обремененное долгами; воспитанное в древнемакедонском институте царских пажей [192] на служение царской власти, оно отделяло престол от народа. От прежней македонской свободы, по-видимому, не много сохранилось в нации; она была принуждена даже платить дань; [193] пригласив в Македонию философа Зенона, Антигон заявил: "Тот, кто образует правителя и руководит к тому, что требуется добродетелью, неминуемо также внушит благородные чувства его подданным; ибо каков правитель, таковы, конечно, будут и его подданные". [194] Как видно, по идее этого великого державца народ всецело приурочивается к образцу, к воле, к личности монарха: последний составляет государство, его власть не ограничена; он называет народ подданными; не древняя задушевная преданность, а лишь покорность и служба, - вот в чем состоит их отношение к монарху. Одно только, как кажется, осталось от старины или было вновь введено, а именно обязательная для всех военная служба, [195] и македоняне поддерживали исконную славу храбрости во все время, пока существовало их царство. Однако, помимо национальной милиции царь на границах в качестве гарнизонов, в городах и при дворе содержал постоянные войска, состоявшие из наемных фракийцев, галатов, критян и т. д.; верность этих войск зависела от личности державца и начальников, от хорошего оклада, от случайностей войны; они составляли бремя для городов и сел, не редко поступали ослушно и самовольно в отношении к царям.
В Македонии были разного рода города: частью те старые греческие поселения по прибрежью, частью туземные, какие царь Архелай впервые в большом количестве заложил в крае, наконец, несколько вновь основанных по преимуществу для прикрытия угрожаемых границ. [196] Совершившиеся впоследствии роковые события в царстве свидетельствуют о том, что они пользовались известною общинной самостоятельностью. [197] Однако, каким вмешательствам они подвергались со стороны царского произвола, это достаточно обнаруживается в следующем примере: не доверяясь приморским городам, правительство переселило более знатных граждан с женами и детьми в Эмафию, а самые города передало фракийцам и другим варварам. [198] Как поучительно было бы ознакомиться с условиями сел и деревень; мы находим одно только указание: разбив царство на четыре республики, римляне отменили "отдачу в аренду сельских имений", [199] вероятно, царских поместий. Хотя отличительную черту старой Македонии и составляло свободное крестьянское сословие, [200] однако, цари обладали, конечно, землями и деревнями. Отправляясь в Азию, Александр, как гласит сомнительное предание, раздарил их большею частью своим сановникам, уволил многих из своих воинов и их родственнике" от податей и повинностей. Во время ужасных усобиц по его смерти, когда толпы македонян находились на службе Лагидов и Селевкидов, а в особенности вследствие опустошительных набегов галлов, от которых жители поневоле укрывались за городскими стенами, свободное крестьянское сословие, конечно, сильно сократилось, а благодаря арендной системе мелкий люд всецело был предан во власть землевладельца. Не владело ли богатое придворное дворянство такого же рода поместьями? Предание умалчивает об этом. Все изложенное нами достаточно подтверждает, что исконный национальный строй Македонии исчез, что и в нее тоже проник новый вид царского достоинства, что все права и условия политической жизни сосредоточились в личности монарха, в идее о верховной и неограниченной царской власти, отвечавшей понятиям той эпохи о государственном праве.
По окончании усобиц диадохов Греция является в таком же мрачном и безотрадном виде: обезлюденье, оскудение, политическая немощь, распутство, чужестранные гарнизоны или тираны в городах, скорбное чувство вследствие всеобщей порчи у некоторых личностей, по временам порывистый подъем, но лишь ради новых более свирепых распрей между отдельными областями, - вот главные черты этого грустного состояния.
Эллинские условия по смерти Александра подвергались чрезвычайно запутанным переворотам; за исключением Спарты и Этолии нет ни одного места, где образ правления, власть, политика не менялись бы то и дело самым насильственным образом. По низвержении Деметрия (287) сын его Антигон утвердился в некоторых областях и местностях Греции. Он вышел оттуда против Птолемея Керавна, Египет в то же время подстрекал Спарту на борьбу с его союзниками, с этолянами, но Греция не восстала. Потом нагрянули галаты; они наводнили собою Македонию, Фессалию; но не все греки соединились на борьбу с ними; из Пелопоннеса никто не явился; одни только наиболее угрожаемые соседние области выслали несколько отрядов к Фермопилам. Антигон также отправил 500 человек. Год спустя после того он вступил во владение Македонией.
Каковы же были условия в Элладе?
Находясь со времен Филиппа под македонским владычеством, Фессалия не paз тщетно добивалась самостоятельности. Основанный отцом Антигона город Деметриада упрочивал за тем, кто владел им, господство над краем. Не подлежит сомнению, что здесь по форме сохранилось древнее тетрархическое правление; восстановленное Филиппом городское дворянство исключительно пользовалось политическими правами, крепостные пенесты обрабатывали для них землю. Из эпохи после Антигона сообщается: "фессалийцы как будто пользовались самостоятельным правлением и во многом отличались от македонян; но на самом деле они нисколько не отличались от них и точно так же исполняли все, что им приказывали царские чиновники. [201] И когда они в 194 г. избавились от македонской власти, то про них сказано: "Их города не только не было никакой возможности освободить, но даже нельзя было избавить их от сумятицы и сброда населения, привести в сносное состояние; оттого что они были расстроены не только вследствие насилия и царского произвола, но также вследствие беспокойного нрава народа, который спокон веку и до сей поры не мог порешить ни одного собрания, ни совещания без тревог и мятежа". [202] При таких-то внутренних условиях было мало проку в том, что по названию они составляли особое государство [203] со своим особенным царем, каким был, конечно, всегда македонский, [204] с самостоятельными собраниями, которые, впрочем, подобно сеймам польской Речи Посполитой служили лишь для того, чтобы препятствовать всякому объединению.
Своеобразно было положение Беотии. Города этого края спокон веку соединены были в союз, однако властолюбие Фив то и дело возбуждало самые жестокие усобицы. После блистательной поры Эпаминонда насильственное владычество демократических Фив усилило ненависть к ним; [205] город, наконец, был взят македонянами и с помощью остальных беотийских городов разрушен Александром. Как возликовала Греция, когда Кассандр вновь выстроил его еще краше прежнего; он назначен был служить лишь укрепленным замком, с тем чтобы содержать в покорности область. После разных переворотов Деметрий, наконец, подчинил себе Фивы и Беотию; когда он лишился македонского престола и спасся бегством в Грецию, то объявил Фивы свободными. Прежний союз возник вновь; из Фив назначался союзный архонт; семь беотархов состояли во главе союзного войска. [206] Когда галаты появились в Фермопилах, то они состояли из 10 000 человек пехоты и 500 всадников, этот союз по своим материальным средствам мог бы, конечно, играть значительную роль в Греции. Однако, грубое насилие, одичалость, беспутные кутежи, господствовавшие в городах, мешали всякому здоровому подъему. До нас дошло замечательное изложение автора, писавшего под исход эпохи диадохов; он говорит: "Беотийцы в следующем порядке перечисляют сушествующие у них недуги: в Ороне господствует позорный торг, в Танагре зависть, в Фивах кощунство, в Анхедоне алчность, в Коронее навязчивая услужливость, в Платее хвастовство, в Онхесте лихорадочность, в Галиарте тупоумие; эти недуги из всей Греции стеклись в городах Беотии". [207] Их политика была крайне шаткая. Достаточно было одного поражения (около 245), для того, чтобы ли шить их мужества, так что они впредь не хотели более принимать участия в войнах Греции, а всецело предались кутежам и попойкам, растлеваясь душою и телом. [208] "Во время Антиоховой войны, - говорит Полибий, - в течение 25 лет не было учинено ни одного приговора ни по публичным, ни по частным тяжбам, а стратеги пользовались общественными деньгами для подкупа черни, с тем чтобы с се помощью продлить по произволу свои должности. Дошло до того, что бездетные люди завещали свое имущество не ближайшим родственникам по старому обычаю, а веселым кружкам, собравшимся поесть и попить; даже те, у которых были дети, передавали им только законом поставленную обязательную долю, а большую часть отказывали развратным обществам. Немало было таких беотийцев, которые насчитывали в один месяц больше кутежей, нежели дней". [209]

Однако, мы зашли далеко вперед в нашем изложении; нам следует пока ограничиться эпохою, наступившею тотчас же после галльского нашествия. Фокейцы, опунтские локры, мегарцы также отправили войска к Фермопилам; следовательно, они в 279 г. уже не были под македонским владычеством. Но Эвбея все еще подчинялась; а Халкиде, в Каристе стояли македонские гарнизоны; хотя Эретрия и считалась свободною, однако она платила 200 талантов дани, которая лишь из уважения к достопочтенному Менедему была сокращена до 150. [210] Афины, правда, прогнали в 287 г. македонский гарнизон из Музея; однако Саламин, Пирей, Мунихия остались во власти Антигона. [211] Афины также послали войска в Фермопилам, 1000 пехотинцев и 500 всадников, сверх того выслали корабли, сколько успели снарядить их. Город похвалялся, правда, своими подвигами в этой борьбе с варварами, [212] и нашлись люди, мечтавшие о восстановлении прежнего величия; однако средства Афин были скудны, а народ не был расположен к великим жертвам. Зато тем пышнее и веселее жили частные лица; стоит заглянуть в отрывки новой комедии и убедиться, что кухня, любовные связи, блюдолизничество и аромат "интеллигенции" овладели всеобщим интересом, дело дошло до того, сказал один из философов, что скоро станут подмалевывать даже навозные кучи. По дороге из Афин в Ороп находилось пропасть красивых гостиниц со всеми удобствами и с отличной прислугою. [213]

Здесь скажем лишь несколько слов о Пелопоннесе, так как там в ближайшем будущем настанут более значительные события. Владычество Антигона около 279 г. ограничилось там немногими местами. Соблюдая все еще уставы Ликурга, которые давно стали ложью вследствие олигархии каких-нибудь ста семейств, присвоивших себе все владения, Спарта находилась с некоторых пор в связи с Александрией и, благодаря ее поддержке, покушалась вновь играть роль в Греции. Когда Антигон двинулся против Птолемея Керавна в Македонию, то Спарта предприняла известную амфиктионовскую войну, к которой, однако, остальные области отказались примкнуть, опасаясь возобновления гегемонии Спарты. Мессения и Мегалополь не отправили в 279 г. никаких отрядов против галатов, оттого что Спарта отказалась поручиться договором за их безопасность во время отсутствия их войск. Они, стало быть, не находились более под властью Антигона, который господствовал еще в Трезене, Коринфе, в некоторых городах Аркадии, но, вероятно, ни в Аргосе, ни в Элиде. Однако, что было проку в подобных освобождениях? Изгонялись, правда, македонские гарнизоны, но вследствие жестокой распри партий, постоянно бывшей плодом такого освобождения, возникала обыкновенно тирания и, примкнув к Македонии, она, конечно, поддерживалась ею. Одни только ахейцы составляли достославное исключение; их прежний союз также распался при Филиппе и Александре, в их городах господствовали то гарнизоны, то тираны; но старая простота и честность сохранились в горах небольшого края; а в смутное время нашествия галатов четыре города в Ахае изгнали тиранов и гарнизоны и возобновили прежний союз. Тут уцелевшее ядро прежней доблести вновь пустили отпрыски, хотя лишь в слабых едва заметных попытках. Итак, нашлись еще места, где не совсем иссяк и погиб дух доброго старого времени: в Элиде все еще царило прежнее помещичье приволье, и кинефийцы все так же были дикими грубыми малыми, вовсе чуждыми муз. Однако, в целом составе каждая отдельная местность более утрачивала свой прежний отличительный характер, так что нигде не образовалось политически национального начала, которое было бы в состоянии исцелить тем еще более немощное раздробление.
Во время нашествия галлов в Греции одна только область этолян сохранила самостоятельное значение; к ним примкнули уже парнасские локры; Гераклея при Эте также должна была присоединиться к ними. Этоляне были грубым, свежим, как бы только что возникающим племенем, в чем и состояла их мощь. Другие области пережили длинный ряд исторических развитии, переиспытали разные политические теории, истощились в то и дело возобновлявшихся злоупотреблениях и в устранении их; в этом настоящем жалком своем состоянии они удержали лишь груду развалин из близких и дальних, добрых и злых времен, а племя этолян между тем сохранило грубую свободу той первобытной эпохи, когда право поддерживалось еще мечом, когда честная добыча на море и на суше признавалась промыслом доблестного мужа. К этолянам не проникло нашествие дорийцев, с тем, чтобы разрушить древний племенной строй и образовать сильно сплоченное военное государство; к их прибрежью не приставали впоследствии никакие колонии; они были чужды остальным эллинам; над ними бесследно прошли века, в которые Греция развивалась все более и более. В пелопоннесскую войну они показались афинянам полуварварами; однако, когда афиняне вздумали напасть на них, то быстро созванное ополчение горцев отразило их в кровопролитном бою. С незапамятных времен существовал союз этих кантонов, этих горных племен; но шаткая связь их обнаружилась, когда по разрушении Фив каждая из областей отправила к Александру своего особого посла. [214] Лишь в сумятицу наступившей потом эпохи предстал этот союз в своем настоящем виде. Вследствие закоренелого воинственного задора и хищных., нечаянных набегов некоторых вождей [215] или селений, вследствие гордого сознания своего грубого превосходства этот союз вскоре стал казаться настоящим организованным разбойничьим государством, с которым не было возможности сноситься общепринятым путем народного права; и такого рода свобода считалась этолянами привилегией их союза. В Фермах, высоко в горах они снаряжали свое союзное торжество и свое собрание; зам же были их ярмарки и пиры; там в храмах и в палатах находились тысячи доспехов, сокровища и драгоценные сосуды, праздничные одежды и все самое дорогое, что удалось сохранить каждому из них. На сходках и во время кутежей вся эта роскошь выставлялась напоказ; тут же совещались и пировали, а когда предстояла война, то вся эта, народная дружина тотчас же после пира и совещания выступала под начальством нового стратега, наградою которого была затем треть добычи. [216] Это, как видно, был искони грубый союз; [217] туг и речи не могло быть о политике, о законности, о военном искусстве; чем больше сумятицы происходило в остальной Греции, тем удобнее было разбойничать, тем выгоднее казалась ратная служба где бы то ни было, у друга и недруга. Не существовало более рьяной, более неодолимой храбрости, чем у этолян; они никогда не покидали меча; всегда готовые с дерзкою отвагою жертвовать жизнью, они предавались всякого рода самым диким, самым распутным наслаждениям. [218] Это государство было совершенно чуждо политики гой эпохи, которая была исполнена дипломатических формальностей и макиавеллистической рутины, которая тщательно соблюдала формы, но нагло нарушала право, которая не избегала никакого рода насилия, лишь бы оно совершалось под приличным покровом основанного на народном праве этикета. Этот союз представляет резкую противоположность Ахейскому; правдивый в своих разумных поступках, последний осмотрительно принимается за свои преобразовательные попытки, надеясь свою власть и спасение Греции основать на уцелевших еще остатках патриотизма, самоотвержения и на вере в доброе дело.
Для завершения никла эллинской политики нам остается рассмотреть еще одно владычество, царство Эпира. Феопомп насчитывает четырнадцать эпирских народов. [219] Хотя они грекам и казались варварами, но тем не менее они были, можно сказать, пеласгического племени и только отстали от эллинского развития. Каждый из этих народов пользовался самостоятельностью; однако, то один, то другой из них захватывал гегемонию над соседями. Так, на пример, хаоны во время Пелопоннесской войны; их начальники избирались из одного известного рода, [220] сменяясь по двое ежегодно; под их управлением находились феспроты, у которых так же, как и у них, не было короля. У других племен сохранилась древняя княжеская власть; а именно у орестов в роде Пердикки, у эфиков в роде Полисперхонта, у афаман в роде Аминандра, у тимфеев, вероятно в роде Андромена. Эпирские племена подверглись одинаковой участи с македонскими, с тою лишь разницею, что у последних в Гераклидовом роде ранее образовалась власть, успевшая подчинить себе мелких племенных князей; из эпиротов некоторые племена, а именно оресты, эфики, тимфеи также подчинились македонскому владычеству. В Эпире повторились совершившиеся в Македонии преобразования, но только гораздо позже. Молосская царская власть пыталась произвести тут такое же объединение. У молоссов искони господствовала царская власть, "она удержалась, тогда как у других она пала". Принося в Пассароне жертву Зевсу Арею, царь молоссов клялся править по законам, а молоссы также обещали охранять царскую власть. [221] В то самое время, как Архелай в Македонии вел свой народ к высшему развитию, царь Фаррибас, воспитанный в Афинах, урядил законы и правление молоссов, установил сенат и ежегодных сановников. [222] Затем прошло почти столетие, пока Эпир не достиг более высокого значения. В Македонии прежде того еще настала славная эпоха Филиппа и Александра; даже царский дом молоссов был некоторым образом в зависимости от Македонии; [223] это состояние продлилось также по смерти Александра. Когда царь Эакид повел молоссов на войну против Кассандра, то это их крайне обременило; они покинули стан, всеобщим постановлением народа отрешили своего царя, и Кассандр назначил регента в Македонию. Однако, когда, вооружившись в Греции, Деметрий повел борьбу из-за обладания Македонией, то Пирр вернулся и, поддержанный египетским царем, начал достопамятный ряд войн, выдвинувших на некоторое время Эпир на первый план эллинских отношений. Он простер свое владычество до пределов дружественной Тавлантинской области и за Акарнанию; в Амбракии воздвиг он свою блестящую столицу. Хотя Македония после продолжительной борьбы и не была окончательно покорена, однако она была вынуждена возвратить древнеэпирские области Тимфею и Парабею. [224] Пирр был самый отважный и самый счастливый полководец той эпохи; его народы обладали еще силою и свежестью, тогда как в Македонии все это было растрачено Филиппом, Александром и его преемниками. Области Пирра процветали и густо населялись, изобиловали поселками, но лишены были городского быта. Под владычеством Пирра быстро изменился нрав эпиротов: его слава, мужество, неутолимая страсть к войне воспламенили народ; всякий охотно покидал очаг и плут свой, лишь бы добиться при нем оклада, добычи и славы. Затем война последовала за войной; борьба закипела по всем направлениям. Пирр словно царь ратных дружин пускался в приключения; [225] свободное, мирное крестьянское население преобразовалось в войнолюбивые шайки, и нация с ее прадедовским коренным строем совсем отступила на задний план перед царскою властью с ее двором и ее войском.
С именем этого царя был связан также решительный поворот в судьбах западного греческого мира; вместе с его походом в Италию возник ряд войн, которые в своем порыве увлекли за собою и потрясли Африку, Грецию, Македонию, а вскоре затем также Азию, Египет, весь древний исторический мир.
Как пышно расцвели эллинские колонии в Сицилии и Италии! Было время, когда берега Кампании до Апулии, Сицилия, Липарские острова были обитаемы греками, когда Массилия заселяла южные берега Галлии, когда фокейцы владели Корсикой, и Биант из Приэны с азиатскими ионийцами задумал основать в Сардинии новую родину. Когда в Малой Азии греки подчинились персидскому владычеству, в то же время они на западе достигли необычайного расцвета. Тщетно карфагеняне одновременно с нашествием Ксеркса пытались овладеть Сицилией; они были разбиты при Гимере; кумской победой упрочилась безопасность италийских греков против сильных войск этрусков, владевших Этрурией, Лациумом и Кампанией. Мы с изумлением следим за развитием греческого духа в Сицилии и Италии; какой избыток сил и блеск при княжеских дворах, какое богатство в городах, какой подъем в их политической, их интеллектуальной жизни; там возникли и замечательный союз пифагорейцев и глубокомысленное учение элеатов; там сочинял Эмпедокл, оттуда афиняне заимствовали искусство красноречия. Избыток блеска в этих областях помрачал даже Ионию; до такой степени богаты были их громадные пышные храмы, население их городов, доходы с торговли, их жизнь и наслаждения, их поэзия и философия.
Но греки по своему обыкновению вечно враждовали друг с другом и сами с собою; а опасные враги со всех концов пользовались удобным случаем напасть на них. Распри между сицилийскими городами, в которые вмешались Афины, подали карфагенянам повод начать борьбу из-за владычества на острове; все что тут было утрачено, то Дионисий пытался возместить в Италии; однако италиотам не помог их союз, они были побеждены; начиная с Региона и далее к северу их цветущее состояние иссякло. А тут напирали уже другие враги; от натиска галлов, от подъема Рима изнемогла власть этрусков; храбрые самниты господствовали уже над греками в Кампании и на юге; а луканы в связи с Дионисием теснили соединенные города с тыла; вскоре затем с новым народом, с бруттиями, возникла новая опасность.
А потом, по смерти первого Дионисия I произошло ужасное расстройство. В то самое время, как греческие области совершенно изнемогли под напором Филиппа Македонского, Сицилия восстала еще раз под начальством Тимолеонта, изгнала из разных мест тиранов, победила карфагенян, добилась признания свободы всех греческих городов на острове. Свежие переселенцы во множестве нахлынули из порабощенной Греции; опустевшие города вновь заселились; превосходные законы доброй старины возобновили прежнее цветущее состояние; запущенные поля стали вновь возделываться и давали богатую жатву; совсем было упавшая торговля вновь оживилась; о возраставшем благосостоянии острова свидетельствовали художественные произведения, которые в большом количестве появились именно в этот наиболее продолжительный мирный период.
Почти в то же время греки в Италии, по крайней мере в одном месте, добились значительной силы. Нельзя не удивляться доблестному Архиту - Периклу Тарента; под его ведением этот чрезвычайно богатый город, который один лишь успел остаться невредимым между италиотами, обнаружил мощь и внутренний строй, благодаря чему и был в состоянии взять на себя охрану италийских греков и гегемонию союза, собиравшегося в тарентинском городе Гераклее. [226] В этот период город по-видимому пользовался самым цветущим состоянием. По всему южному побережью Италии Тарент был единственною значительною гаванью; все сношения из Сицилии и Греции с городами и племенами как по этому, так и по адриатическому поморью до Сипонта на севере сосредоточились в Таренте; [227] тарентские корабли ходили в Истрию и Африку, к богатым портовым городам Иллирии, в Ахаю, [228] Кирену, Малую Азию. Город обогащался не только выгодною транзитною торговлею; изобилующие пшеницею поля его, плантации, рыболовство доставляли предметы для обильного вывоза; соль его была превосходного качества и в значительном количестве сбывалась в крае; [229] о том, как значительны были его металлические изделия, можно уже судить по тому единственному месту, в котором об них упоминается. [230]

Важнее всего однако были их фабрики шерстяных изделий, которые изготовлялись с величайшим тщанием и искусством. В принадлежавшей городу области содержались несметные стада овец. Благодаря заботам о выкормке и содержании, [231] об улучшении породы и об отличной промывке, тарентинцы добывали товар, который в древности славился под именем греческой шерсти. [232] Тарентинские ткани также отличались чрезвычайною красотою, а тамошнее красильное искусство уступало только сирийскому. И доныне еще красивые монеты Тарента с их разнообразными изображениями прядилен и красилен свидетельствуют о том значения, какое эта промышленность имела для города. Политический характер населения, конечно, также обуславливался тем, что деятельность и благосостояние Тарента преимущественно связана были с промышленностью и торговлей. Как в Афинах то смерти Перикла, так и здесь тоже с кончиной Архита ослабел дух демократии, колеблясь из стороны в сторону лишь в худшей еще смене между тормозившим влиянием богачей и всегда шумной, но редко устойчивой ревностью демоса. Простой народ отвык от военной службы; он никому из сограждан не доверял более высшей воинской власти; когда приходилось вести войну, то подобно италийским республикам в исходе средних веков приглашались чужеземные военачальники с их наемными ратями. В то самое время, как Тимолеонт принялся за свое великое дело в Сицилии, тарентинцы на борьбу с луканами вызвали спартанского царя Архидама. Он прибыл во главе тех беспутных фокейских наемников, которые в течение целого десятилетия взамен оклада вознаграждались расхищением дельфийской святыни; царь и войско погибли. Как раз в это время римляне вели свою первую великую войну с самнитами. Тут дело шло о том, кому впредь суждено господствовать в Италии: они теперь пока мерились только своими силами; заключенный ими мир по существу дела не мог быть продолжительным.
Богатый Тарент не воспользовался случаем, когда еще раз оказалось возможным спасти италийский греческий мир. Он обратил свое внимание лишь на ближайшую опасность, которою угрожали луканы. Против них Тарент вызвал Александра молосского, дядю Великого Александра. [233] Вскоре обнаружилось, что он не был намерен ограничиться лишь борьбою в угоду тарентинцам, а скорее имел в виду, подобно македонскому царю на востоке, завоевать царство на западе. К нему стекались изгнанные луканцы. Он овладел многими луканскими и бруттийскими городами; затем высадился у Посидонии и разбил тут соединенных луканцев и самнитов. Римляне заключили с ним союз. После этого тарентинцы отказались от него. Александр захватил Гераклею и перенес союзное собрание в области Фурий, [234] но как только тарентинцы покинули дело Александра и греков, то счастье изменило ему; луканские изгнанники предали его; окруженный врагами, он лишился жизни.
Несколько лет спустя после того началась вторая кровопролитная самнитская война (326 г.); она загорелась вокруг греческого города Неаполя; самниты обещали защитить его; луканы, пострадавши всего сильнее от побед эпирота, примкнули к самнитам. Таренту следовало бы в собственных интересах вмешаться в дело воюющих племен, и он мог бы понудить их к миру. [235] Город и пытался было сделать это; но когда римляне, несмотря ни на что, стали продолжать борьбу, то он отказался поддержать объявленный им вооруженный нейтралитет; Тарент, вероятно, надеялся, что обе равно враждебные италийским [рею м державы в ожесточенной войне вконец погубят друг друга. [236]

Между тем как велась эта борьба из-за господства в Италии, возгорелась другая, не менее ужасная война из-за Сицилии. После восстановленного Тимолеонтом мира вскоре опять возникли прежние раздоры партий. Всего сильнее свирепствовали они в Сиракузах; там олигархическая партия одержала наконец победу и подала помощь кротонцам, которых теснили бруттии. Однако, обиженный ими смелый вождь Агафокл отправился в Тарент, с тем чтобы предложить свои услуги республике; его отвага встревожила граждан; они отставили Агафокла. Сиракузские олигархи в это время осадили Регион. Агафокл воззванием пригласил изгнанников соединиться с ним на защиту свободы; он выручил Регион и двинулся на Сиракузы. В жестокой борьбе партий олигархия пала; Агафокл был отозван назад и назначен неограниченным полководцем, а олигархи тем временем собрались в Агригенте, вступили в связь с Гелою, Мессаною, с карфагенянами, с тем чтобы восстать против жестокого самовластия Агафокла. Беглецы из Сиракуз отправили послов в Спарту. Акротат, сын царя Клеомена, стал вербовать наемников. Во время своего переезда он был дружелюбно принят в Таренте; тарентинцы снарядили двадцать триер на выручку Сиракузам: [237] они имели в виду великую политическую комбинацию; но тарентинцы не успели еще отплыть (314 г.), как дело рушилось вследствие подлости спартанцев, власть Агафокла стала распространяться беспрепятственно. Карфагеняне опасались, как бы при объединяющей власти отважного полководца не прекратилась поддерживаемая ими распря на острове, как бы вместе с тем они не лишились влияния и не утратили даже своей области на нем. Выступив освободителями греков, они нагрянули на Сицилию со значительными войсками; вскоре остров до Сиракуз находился в их власти; для Агафокла, казалось, не было спасения. Но тут он прибег к отчаянному плану; он бросился со своими наемниками на корабли, удачно пробрался между карфагенскими судами, рассеянными по морю, и высадился в Африке. Гордая торговая держава оказалась на краю погибели.
Итак, на западе в одно и то же время свирепствовали две борьбы; они отличались одна от другой по своим средствам и последствиям; здесь наемники против наемников, там народ против народа; здесь самая отважная стратегия против самой коварной меркантильной политики, впервые почуявшей сильную опасность; там суровый убийственный бой взаимной ненависти не на живот, а на смерть, словно оба атлета, обхватив друг друга с равною силою и оцепенев в. лютой борьбе, как бы слились в одно тело и готовы наконец вместе повергнуться ниц.
Однако, Рим победил; самниты были вынуждены признать его верховность, отказаться от господства над луканами. Тарент безрассудно предоставил самнитов погибели, Правда, под исход войны город, вероятно, опасаясь возраставшей заносчивости луканов, - опять обратился к вождю наемников. Спартанец Клеоним, брат Акротата, но еще беспутнее и отчаяннее его, прибыл из Тенара с 500 ратниками; в Италии он скоро увеличил свое войско сбежавшимися наемниками и навербованными в городах милициями до 20000 человек пехоты и 2000 всадников; затем принудил луканов заключить мир с Тарентом, покорил и разграбил Метапонт, снаряжаясь после того к более обширным подвигам. Не только Тарент стал бояться этого сорванца и его шаек; благодаря ему даже Рим согласился на предложенный самнитами мир; вероятно, сенат нашел также целесообразным вступить в переговоры с тарентинцами, лишь бы отнять из-под ног Клеонима почву. Известно о договоре, которым Рим обязался не пускать своих кораблей далее Лакинского мыса близ Кротона; этою ценою, вероятно, и побудили тарентинцев уволить авантюриста с его войском, и они лишь значительными жертвами искупили его отъезд. [238] Тарент надеялся по крайней мере в своем собственном море не подвергаться впредь нападениям римского флота.
Карфаген в течение четырех лет встречал могучего Агафокла на африканских полях. Затем мятеж в Сиракузах понудил его поспешно вернуться назад; вследствие мира пунам также возвращена была их часть Сицилии: мятежники были усмирены в жестоком бою; власть Агафокла над остальною частью острова была обеспечена,
Вскоре вспыхнула третья, самая ужасная война между Римом и самнитами (298 г.). Последние напали на луканов, а эти обратились к Риму за помощью; Рим признал нападение нарушением мира. Этруски, галлы восстали против Рима, через Альпы прибыли новые ватаги галлов. По всей Италии пылала жесточайшая борьба; она с переменным успехом продлилась восемь лет. Энергия римского народа проявилась в полном блеске; он от бассейна По до южной оконечности Лукании одерживал победу за победой. Господство Рима над Италией было упрочено.
Разве греки станут еще оспаривать его? Со стороны Сицилии это оказалось уже невозможным. После бесплодной попытки против Керкиры Агафокл завладел Кротоном; он воевал с бруттиями, но не смог одолеть их; они вступили в союз с карфагенянами. Против последних тиран снарядил новое многочисленное войско; он надеялся с 200 военных кораблей победить их также на море. Но тут Агафокл был убит (288); карфагеняне соединились с убийцами. После кровавой борьбы царство Агафокла распалось; даже в Сиракузах граждане восстали против наемников; насилу добились их выхода. Большею частью урожденные кампанцы, они, возвращаясь восвояси, собрались в Мессане; перебили там граждан, завладели городом и основали разбойничье государство мамертинцсв, Сицилия была совершенно немощна и вполне расстроена; возникшее благодаря строгому, но мудрому правлению Агафокла цветущее состояние [239] быстро миновало; во всех городах усилились тираны; для политики Карфагена тут открылось свободное поприще.
Греческие города в Италии находились даже в более жалком состоянии. Прежнее величие Кампании иссякло, города пустели или наполнялись варварами, римскими подданными. Немногие уцелевшие потомки греков в Посидонии собирались втихомолку по одному разу в год, со слезами вспоминая о прежнем времени, когда они говорили еще по-гречески и были свободны. [240] Немногие из южных городов, успевших отстоять свою независимость, так же сильно ослабели, цветущее состояние их граждан извелось во внутренней распре или в борьбе с сицилийскими тиранами, с бруттиями и луканами. Лишившись обширных, некогда принадлежавших им областей, они вынуждены были ограничиться своими стенами, в обширных пределах которых населенная часть стягивалась все теснее и теснее. Теперь бреттийцам в их Набегах на Регион нечего уже было опасаться сиракузских тиранов, а свободные после разгрома самнитов луканы стали опять совершать разбойничьи нападения на Фурии; Кавлония, Кротон, Метапонт, словом, все, что еще уцелело от эллинских городов, оказалось немощным, нуждалось в защите. Однако, Тарент все еще процветал; город казался могучее, чем когда-либо. Теперь уже и речи не могло быть о соперничестве великогреческих и сицилийских городов, и утраченная ими торговля большею частью досталась Таренту. А договором с Римом город обеспечил свое море от захватов главного государства в Италии; споспешествуя предприятию царя эпирского на Керкире, город обязал благодарностью самого сильного из князей по ту сторону Ионического моря и заручился на всякий случай его дружбой.
Для успехов промышленности и торговли Таренту необходимо было сохранить мир и устойчивость; значительная партия в городе действительно готова была поддержать политику в этом и только в этом смысле; к ней по преимуществу принадлежали, конечно, оптовые торговцы и богатые промышленники. Им, вероятно, город и одолжен вышеупомянутым договором с Римом. Противники обзывали их друзьями римлян, упрекали их в том, что храбрые самниты, с которыми город вел такую прибыльную торговлю, вовсе не были поддержаны Тарентом в продолжительной и тяжкой борьбе, в том, что все области около Тарента, Апулия, Самний, Лукания были утрачены, и Рим стал политическим и экономическим средоточием этих племен. Тарентийцев сильно беспокоило то, что римское могущество в одно поколение чрезвычайно быстро распространилось, что оно все ближе и ближе к тарантинской области и в двух переходах от Тарента, в Венузии, соорудило уже наступательную позицию, военную колонию. Властолюбие и страсть к захватам Рима не знали, как видно, пределов, и всюду, куда бы он ни проник, прекращались мирные сношения и благосостояние с независимостью. Понятно поэтому, что Тарент питал враждебные чувства к римлянам и имел в виду воспользоваться страхом, ненавистью, злобою италийских племен, с тем, чтобы составить их них союз на истребительную борьбу против заносчивого города, в котором как раз в это время (287 г.) жестокие внутренние распри довели плебеев до выселения на Яникул. Это, казалось, служило признаком того, что аристократическое правление, которому город Рим был одолжен своим превосходством, отнюдь не было упрочено на твердом основании, и, может быть, в самом римском демосе представится еще союзник.
Возникли самые обширные переговоры; тарентинские послы переходили от этрусков к галлам, умбрам, подстрекая их к отпадению от Рима; самниты также охотно последовали еще раз улыбавшейся им надежде. Луканам показался нестерпимым неравный союз с Римом, победы которого были возможны благодаря их близорукой политике. Тарент не преминул заручиться содействием луканов и бреттийцев в ущерб глубоко упавшим греческим городам, к обладанию которыми эти италики стремились с давних пор; он не препятствовал варварам угрожать эллинским городам. Луканский вождь Стений Статилий два раза уже нападал на Фурии, но народный трибун К. Элий в Риме предложил против него закон, за что фурийцы почтили его золотым венком. [241] Это случилось, вероятно, перед началом великой войны; фурийцы, лишившись всякой помощи, обратились к Риму с просьбой о защите.
Был ли тот закон приведен в исполнение или нет (последнее всего вероятнее), во всяком случае он до крайности ожесточил против Рима луканов и всех союзников. От сената не укрылось движение среди народов; он послал [242] К. Фабриция к союзным городам, с тем, чтобы предостеречь их от нововведений; они, однако, арестовали посла, отправили депутатов к этрускам, умбриям, галлам; побеждаемые ими, некоторые из племен отпали тотчас же, а другие немного спустя после того. В 284 году война была уже в разгаре; [243] хотя тарентинцы и раздули борьбу, но сами они, как несомненно доказано, притворялись, будто поддерживают мирное настроение с Римом; римляне, хотя и знали про их козни, оставляли их до поры до времени в покое. [244] Итак, италики возбуждались Тарентом восстать против Рима не в официальных формах, не от правительства, а напротив, людьми, которые вопреки миролюбию богачей и не свой собственный страх воспламенили борьбу против Рима, надеясь таким путем добиться тем большего влияния для Тарента в Италии и для себя в Таренте. Недоставало только какого-нибудь повода для того, чтобы возбужденное таким образом настроение в самом даже Таренте не разгорелось ярким пламенем; мы увидим, что повод скоро нашелся; тогда и Тарент кинулся в ужасную борьбу. Величайший полководец в греческом мире, эпирский царь Пирр, был вызван в Италию, а Рим заключил с Карфагеном оборонительный союз. [245]

С этих пор западные отношения, слившись вскоре с восточными, стали развиваться с роковою последовательностью. Заглянем вперед на исход дела. Греческое владычество вскоре изнемогло в Италии; Сицилия не в силах была уже оправиться; Карфаген и Рим вступили друг с другом в борьбу, со всей мощью резко противоположных принципов, со всею яростью властолюбивых покушений, - и тот, и другой вполне сознавая, что ратуют за свое существование. На востоке в то же время свирепствовала борьба Лагидов с Селевкидами, а под покровом ее возникли новые царства парфян и греков в Бактрии, окрепли национальные династии на севере, и пергамские династы и приобрели свое царство. В середине между востоком и западом городские и государственные системы древней Эллады частью с новыми названиями достигли нового значения. Благодаря войне с эпиротами Рим вступил уже в связь с этими странами; они, однако, были пока все еще сильнее заняты восточною политикой; при посредстве Македонии они принимали участие во всех треволнениях этой политики. Неизменно параллельными потоками шли усилия эллинских и эллинистических государств; ими руководили насущные выгоды, временная потребность, то с одной, то с другой стороны угрожающая опасность возникающего сильного владычества; ими руководила не внутренняя необходимость национальных принципов, а напротив, совершенно внешняя механика ревнивой политики равновесия, которая постоянным колебанием своим истощает собственные силы.
Итак, история наступающих двух веков, как выразился Полибий, [246] спорадически вращается в трех сферах. Разбитый в Сицилии Карфаген обратился затем в Испанию, основал там континентальное могущество, которое было в состоянии напасть на Рим на его собственных полях, заключил с Македонским царем союз, против которого римляне заручились помощью этолян и пергамских царей; вследствие этого они стали врагами Селевкидов и Антиоха, добившегося, благодаря его походам в Бактрию и Индию, названия Великого; он же соединился с македонским царем для того, чтобы разделить с ним державу Лагидов. Таким обратом обширная связь охватила политические условия от Геркулесовых столбов до Инда; "за Рим или против Рима!" - вот бранный клик, каким был исполнен мир.
В следующих за сим главах мне предстоит изложить шестидесятилетие от нашествия Пирра и до войн Ганнибала.

[1] Arist., Polity I, 1,5: διό φασιν of ποιηταί, βαρβάρων δ' «Ελληνας δίρχειν είκός- ώς ταύτό φύσει βάρβαρον και δοΰλον δ'ν
[2] Arist., см. [Plut.] de fort. Alex., I, 6: τοιςμεν «Ελλησιν ήνεμονικώς, τοις δε βαρβάροις δεσποτικώς χρώμενος, και των μεν ώς φίλων και οίκείων έπιμελούμενος, τοις δε ώς ζώοις Ϋ φυτοΐς προσφερόμενος.
[3] Plut., loc. cit.
[4] Plat., Philebus, p. 22 и 30.
[5] Arist., Metaphys., XI, 6.
[6] Aeschyl., Agam, 155: Ζευς 6'στις ποτ* εστίν и т. д.
[7] Plat., Timaeus, p. 40 sqq., de rep. II., 378 sqq.
[8] Arist., Metaphys., XI, 10 (p. 254, ed. Tauchnitz).
[9] Так, между прочим, Клеанф восстал против открытия Аристарха, утверждавшего, что солнце неподвижно, а земля вращается вокруг него: Αρίσταρχον φετο δεΤν – – ασεβείας προκαλεΤσθαι τους «Ελληνας; Plut.: de facie in orbe lunae, 6 (t. V, p. 344, ed. Tauchnitz).
[10] Это выражение Эпикура у Диогена: ή κοινή του ΰεοΰ γνώσις (Diog. Laert., Χ, 123).
[11] Для доказательства живой веры в Греции не следует ссылаться на рассказы о помощи, оказанной будто бы богами в дельфийской победе над кельтами, явившейся во время битвы в Пеллене Артемиды, и т. п.; это относится или к общепринятому представлению, или к декорационной живописи пристрастных к эффектам историков.
[12] Впоследствии мы вернемся к Эвгемеру, которого называли другом македонского царя Кассандра, отправлявшего его послом на дальний юг (Diod., loc. cit., VI, fr. 1: ήναγκασμένος τελειν βασιυικας τινας χρείας και μεγάλος αποδημίας έκτοπισδηναι κατά την μεσημβρίαν εις τον ώκεανόν и т. д.). Судя по политическим сношениям Кассандра, под этим, вероятно, значилось посольство ко двору Сандракотта. Относительно упомянутой заметки в тексте сошлюсь на Lactant. Unstit., I, 11, 63), изложение которого значительно уклоняется от почерпнутого Евсебием (Euseb. praep. evang., II, p. 59) из Диодора (Diod., I, VI, fr. 1). Сюда же, может быть, относится трактат Гекатея Абдерского, игравшего, как кажется, немаловажную роль при дворе Птолемея I Египетского, а именно трактат περι Ύπερβορέων, который, впрочем, не совсем справедливо хотели признать похвалою благочестия (populi piissimi sumraam vitae felicitatem); такое воззрение едва ли можно было основать на том, что Гекатей был Eliensis sacerdotis alumnus; учителем его был скептик Пиррон, которого сограждане назначили в άρχιερεύς (Diog. Laert., IX, 64). Сюда же относится Амомет с его gens Attacorum (Plin., VI, 17); он принадлежит к этой же эпохе (древнее Каллимаха), как подтверждает Antigon de mirab. (p. 149, ed. Westerm.). Эвгемерово влияние сильно распространилось по всем направлениям.
[13] Доказательством тому служит история родосской монеты со времен соединения трех городов в 408 г. и распространение родосской монетной системы по Карий и по самым значительным торговым городам до; Кизика.
[14] Athen., V, 203.
[15] Plato de leg… Ill, 695a, 697d.
[16] Известное восточное предание гласит о погибших книгах Зендской религии: «Секандер явился и сжег священные книги; в течение трехсот лет религия находилась в унижении» и т. д. Это противоречит всем поступкам и направлению Александра. М. Haug (Zeitschrift der deutschen morgenl. Gesellschaft, 1865, Bd XIX. S. 304) сообщил из Arda–Viraf Nameh известие, которое, как он говорит, «наверное, гораздо старше, нежели завоевание Персии арабами»; «вера, а именно вся Авеста и Зенд были золотыми чернилами писаны на выделанных коровьих кожах и сложены в Персеполе Бабека; однако злой Ариман привел Александра Западника Могараика (необъяснимое имя) с целью поселить его тут, и он сжег их (книги в библиотеке)». Итак, один только особенно драгоценный, но подлинный экземпляр священных писаний погиб во время пожара Персеполя.
[17] Идеям, какие высказывает Аристид (Похвальное слово Риму, р. 333, ed. Dind.): ποίους νόμους εκάστοις διέιΗγκεν и т. д., не следует придавать весу свыше их заслуги; это не что иное, как фразы поверхностного ума.
[18] [Plut.] de fort. Alex. e. b. κατασπείρας την Άσίαν Έλληνικαϊς πόλεσιν (νυΐ. τέλεσιν).
[19] Dio Chrys., XLVII, ed. R. κατά κώμας; Plin., VI, 26: Mesopotamia tota vicatira dispersa.
[20] В одной из надписей римской эпохи (С. I. Graec, II, п° 2597) находится весьма характеристичное выражение: 'Εφεσίων ή βουλή και ό δήμος και των &λλων Ελλήνων at έν τη Ασία κατοικοΰσαι πόλεις και ςά £θνη. То же самое в заключенном между Смирною и Матесией в 245 г. договоре: εγραψεν δε προς τους βασιλεΤς και τξυς δυνάστας και τάς πόλεις και τά έθνη (С. I. Graec, II, n° 3137, v. 11). Этот έΦνος служит впоследствии выражением для жителей вне города; см. также Teles ар. Stob., II, 79, ed- Lips.; на основании этого и мы тоже в последующих изложениях станем употреблять выражение этническое в противоположность эллинистическому.
[21] Αλέξανδρος ¥[ύπερ αποικιών ά в списке Diog. Laert., n° 17; см. Гезихий, n° 22.
[22] Так поступал Александр у горных племен Персии (Arrian., Ind., 40); так было и в Месопотамии: Macedones earn in urbes congregavere propter ubertatera soli (Plin., loc. cit.). В эту эпоху в пределах греческого мира также встречается техническое выражение έθνος; Полибий применяет его к союзным ахейским городам (VII, 16, 9), он говорит: τό των Βοιωτών έθνος έπι πολύν χρόνον συντετηρηκος την κοινην συμπολιτείαν (XXVII, 2), также во многих других местах. Freeman (History of the federal government, p. 13 ff.) ошибается, придавая частному применению этого слова общее понятие, приписывая ему значение federal government. Руководством может служить выражение Аристотеля о Вавилоне: έχει περιγραφην έθνους μάλλον \ πόλεως.
[23] В смирнской надписи сказано (С. I. Graec, II, n° 3137, v. 100): τους δε κλήρους τους δύο b'v τε δ θεός και Σωτηρ Άντίοχος έπεχωρησεν αύτοΤς και περι ου Αλέξανδρος γεγράφηκεν είναι αύτοις άδεκατεύτους.
[24] Можно сравнить, между прочим, учреждения, введенные Лисимахом в Эфесе–Арсиное (Strab., XIV, 640).
[25] Liban. ad Theod., . I, p. 651, ed. R.
[26] Polyb., XXVI, 10.
[27] Liban., Antioch., t. I, p. 315 и пр.; ср.: Muller, Ant. Antioch., p. 30.
[28] Cic, Verr., II, 50 sqq.
[29] Надпись см.: Arundell., Discov., I. 243 (С. I. Graec, n° 3969) и монеты города.
[30] Joseph., Ant., XVIII, 9, 18: και Σύρων ουκ ολίγον то έμπολιτευόμενον; Plin., VI, 26: libera hodie ас sui juris Macedonumque mods.
[31] Polyb., V, 57, 10; no de Lagarde, Abhandlungen, S. 187 следует писать δειγανες; слово это происходит от dih 'деревня' или 'округ' и значит то же, что 'деревенский житель, 'сельский дворянин, 'земский судья'.
[32] Polyb., XXXIV, 14: και γαρ εί μιγάδες, «Ελληνες ομως ανέκαθεν ησαν.
[33] Joseph., Αρ., II, 3.
[34] Strab., XVII, 797; Aei Spart. vit. Sever., p. 17 (p. 104, ed. Cas.). В надписях императорской эпохи упоминается об εξηγητή/; (С. I. Graec, III, n° 4688), который носит багряницу и печется о подвозе продовольствия в город (Polyb., XV, 26); также об αρχιδικαστης (С. I. Graec, III, n° 4734, 4755). Страбон положительно говорит: ησαν μεν οδν και έπι των βασιλέων αύται αί αρχαι. Места из авторов собрал Kuhn в Beitrage zur Verfassung des R5m. Reichs. S. 181 ив своем более обширном сочинении. Касательно νυκτερινός στρατηγός Страбона поучительно было бы сравнить. С. I. Graec, II, п° 2930.
[35] Относительно πρόσταγμα περί του τά μη άναγεγραμμενα Αίγύπτια συναλλάγματα &κυρα εΐναι (см.: Pap., Taur., I, 4, 14).
[36] St. Hieronymus prol. ad ep. ad Gal. говорит: «GaIatas excepto sermone Graeco quo omnis oriens loquitur, propriam linguara – habere*. О сирийском языке в деревнях св. Dio. Chrys., Hont, 19, 1, t. II, p. 189; a de sanct. mart., t. I, p. 651. а. Кстати заметим здесь, что древнее письмо (клинообразное) долго еще держалось в Вавилоне. На глиняных плитках в лондонском музее находятся контракты эпохи Антиоха IV Эпифана и Селевка IV Филопатора (Fr. Lenormant в Revue numismat., 1868, p. 420); G. Smith (Assyrian discov., 1875, II, p. 388) упоминает о другой плитке, на которой значится число 105 до P. X. по стилю Селевкидов и Арсакидов.
[37] Malalas, р. 29, ed. Dindorf.; Steph. Byz., s. v. Ίόνιον.
[38] Steph. Byz., s. v. «Αμανον.
[39] Lamprid., Vit. Helio^ab., p. 155, ed. Casaub.
[40] Steph. Byz., s. v. Ευεργέται и «Αρβηλα.
[41] Strab., XVI, 748, 750.
[42] Agatharchides см.: Diod., Ill, 45 (p. 184, ed. C. Muller).
[43] В этом отношении было бы весьма поучительно сгруппировать то, что Steph. Byz. говорит относительно τύπος при образовании языческих имен; ср. особенно статьи Τάξιλα, Δέλτα, Κάσπειρος, Αίγίμορος, «Αδανα, 'Αβασηνοί.
[44] Известно, что со времени Псамметиха в Египте водворилось много греческих наемников: у Априя было 30 000 человек (Herod., II, 168), близ Навкратиса 12 греческих городов выстроили себе храмы (Herod., II, 178–182). Греческие наемники зачастую употреблялись также при повторявшихся восстаниях против Персии. В стране, во всяком случае, осталось еще значительное потомство от этих пришельцев; первый назначенный Александром наместник Αραβίας της προς Ηρώων πόλει Клеомен был из Навкратиса (Arrian., Ill, 5, 4).
[45] Я здесь не могу пускаться в подробности. После первой попытки сгруппировать все это в моем трактате de Lagidarura regno, 1831, и добросовестного сочинения Varges, de statu Aegypti provinciae Romanae, 1842, появились более подробные известия в С. I. Graec, III (Inscript. Aegypt. Introductio) и новый материал в Notices et Extr., XV, p. 287 sqq., также в С. I. Lat., Ill, 1. p. 5 sqq.» ^
[46] επιστρατηγός της θηβαίδος (С. I. Graec, III, n° 4935) и вместе с тем в других должностях (п° 4897, 4905) и т. д., έπιστρατηγός και στρατηγός της Ινδικής θαλάσσης (п0 4897в, 4905). В римскую эпоху epistrategia septera nomomm et Arsinoitae, Orelli Inscr. lat., 516. Вероятно, эпистратег Нижнего Египта (С. I. Graec, п° 4071).
[47] Так как до сих пор формула Ιππάρχης έπ' άνδρων, ήγεμών έπ' ανδρών для стратегов и эпистратегов, сколько мне известно, еще не встречалась, то эти чиновники находились, как кажется, или всегда на действительной военной службе, или никогда не значились на ней.
[48] В туринском папирусе один из чиновников называется στρατηγός καΐ νομάρχης; судя по сему, эти две должности в качестве общественной службы отделялись одна от другой.
[49] Ioseph., Ant. lud., XIV, 7, 2. Судя по приведенным у Marquardt'a. {Rom. Alt., Ill, S. 213) местам, άλαβάρχης, очевидно, относится к таможенной службе, так что его нельзя считать просто чиновником, назначаемым для иудеев. В прежнем издании и в Lag. regno (p. 39) я упоминал об ефнархах комов, основываясь на эдикте Gn. Vergilius Capito, по его старому изданию, βούλομαι ο0ν τους έ^νάρχας, εν τε τη μητροπόλει του νομού και καδ' εκάστην κώμην αυτό προφηναι. Это место после того было исправлено (С. I. Graec, III, п° 4956): βούλομαι ουν σε εν τάχει εν τε τη, и т. д.
[50] Следуя и в этом случае также Летронну, Варгес считал комы подразделениями топов. Топы суть или подразделения комов, или противополагаются им, как обитаемым местечкам, в качестве сел. С последним объяснением соглашается Ad. Schmidt., Forschungen, I, S. 329.
[51] ot της χώρας νόμοι (Pap. Taur., I, p. 7, v. 5, 9) в противоположность of πολιτικοί νόμοι. Об участии Деметрия Фалерского в номофезии Птолемея I упоминалось в Истории диадохов.
[52] Aristeas, р. 39. Прошение одного из тяжущихся царю Эвергету II о том, чтобы его жалоба была отправлена τούς άπό του Πανοπολιτου μέχρι Ευήνης χρηματιστάς, следует, как мне и теперь тоже (вопреки Franz – С. I. Graec, III, p. 295), кажется, понимать так, что из 15 номов Фиваиды для ведомства хрематистов отнесено четыре к гептаномам, с целью выравнять размеры их судебного делопроизводства.
[53] ό έπι των προσόδων.
[54] σύλληψις των είς την ναυτείαν в Розетской надписи (С. I. Graec, III, n° 4697) no толкованию Ваксмута (Rhein. Mus., 1875, S. 448) на основании почетного декрета жреца в Мендесе (Aegypt. Zeitschr., 1875, S. 34).
[55] Об этом ένΰρονισμός см.: Polyb., XV, 32; Plut., Ant., 54. Наследственность в военной службе в особенности выясняется из Pap. Mus. Britt., n° 1.
[56] Это различие не встречается, конечно, в перечне египетского войска, вышедшего против Антиоха III (Polyb., V, 65), но является в восстании 201 г. (Polyb., V, 64), вождь которого Агафокл для воцарения царского отрока вызывает сперва «македонян», и действительно, τά λοιπά συστήματα κατά τους λοιπούς εκκλησιασμούς, с которыми соединяются прибывшие в Александрию έκ των άνω στρατοπέδων. Относительно организации войска, κάτοκοι и επίγονοι, я изложил кое–что в de Lag. regno (p. 26); в сущности, она отвечает организации Александрова войска, так же в отношении института βασίλειοι παίδες (см. Suidas v.), имя которых встречается в С. I. Graec, III, n° 4682: of του της έτους μέλλακες, которое Летронн так метко выяснил, по толкованию Гезихия: μέλακες, νεώτεροι μίλαξ, δ εν ηλίκια ενιοι δε μελλαξ; такова македонская форма вместо μείραξ, μειράκιον.
[57] Athen., V, 203; Polyb., V, 65.
[58] Касательно рангов συγγενής, των άρχισωματοφυλάκων, των πρώτων φίλων, των φίλων, των περι αύλην διαδόχων. C: L Graec, III, p. 290 представляет множество примеров.
[59] С. I. Graec, III, р. 289У -
[60] Достоверны лишь в Верхнем Египте Александрия и Птолемаида (ή 'Ερμείου); о последней Страбон (XVII, 813) говорит: έχουσα και σύστημα πολιτικόν εν τω Έλληνικω τρόπω. Оба города находятся вне номов, это нечто вроде имперских городов с общинной автономией; в Птолемаиде упоминается о βουλή и об архонте (Аврелий Сотер в С. I. Graec, III, n° 5000, 4989, 4996, 5032); город основан Птолемеем I (С. I. Graec, III, n° 4925, где во втором двухстишии по оттиску Лепсиуса значится: ην έπόλισσεν (а не έποίησεν) Σώτηρ 'Ελλήνων Νειλογενης τέμενος). Оттого–то в Птолемаиде находились жрецы Сотеров (по Нехутской грамоте). Помимо этих двух городов греческим с давних пор уже был Навкратис Мы не знаем, была ли у него также σύστημα πολιτικόν, хотя Гермий (ар. Αϋεη.Λ IV, р. 149) упоминает о τιμοϋχοι в Навкратисе, об аристократии, какая встречается во главе города в Теосе, Массилии и в других местах; на одном из папирусов в Париже (Notices et Extraits, XVIII, 2, p. 347, lig. 17 et 27) значится, что такие же τιμουχοι находятся еще в двух других местах в Египте. В Ликополе, кажется, тоже господствовала греческая система (С. L Graec., Ill, n° 4707), также в Великом Герму поле, что в Гептаномиде, как показано в почетном декрете ритора Элия Аристида, а именно: л, πόλις των 'Αλεξανδρέων και Έρμούπολις η, μεγάλη και ή βουλή ή Άντινοέων νέων Ελλήνων και of έν τω Δέλτα της Αίγύπτου και of τον θηβαικόν νόμον οικοΰντες «Ελληνες. Так как о Птолемаиде (Έρμείου) в этом декрете не упоминается, а все–таки известно, что она существовала, то эллины Птолемаиды причислены, конечно, к τον θηβαικόν νόμον οίκουντες.
[61] См. мой трактат: Die griechischen Belschriflen von funf agyptichen. Papyren im Rheinischen Museum, III, 4, S. 500 ff.
[62] Pap. Mus. Britt., XIX.
[63] Pap. Taur., III. Гермия истца в Pap. Taur., I ради προγονικά! κτήσεις также следует признать египтянином, так как он не придает себе названия Μακεδών.
[64] Herod., II, 175, 177. ^
[65] Herod., Ill, 91.
[66] Таким образом конфискована была «дюна по ту сторону моря» (нома Phthenotes), принадлежавшая храмам Гора и Буто, как видно по дарственному декрету этих жреческих корпораций в честь «наместника Птолемея» от 311 г. (см.: Aegyptische Zeitschrift, IX, 1871, S. 1 ff. — с пояснением Бругша).
[67] laser. Ros., I, 17, 30 (С. I. Graec., n° 4697). Дальнейшие подробности в Канопской и Мендесской жреческих надписях.
[68] Inscr. Ros. t I., 17: 6 κατ' ένιαυτόν είς Αλεξάνδρειαν κατάπλους.
[69] Птолемей II велел, чтобы мендесский ном вносил ежегодно не свыше 70 000 «медных монет» (надпись в Мендесе, строка 18), т. е. 111/2 мин серебром.
[70] Diod., I, 84. Диодор называет жреца, которому было поручено это дело τον την έπιμελειαν έχοντα του «Απιδος. Это, очевидно, άρχιενταφιάπτης, о котором часто упоминается в гробницах Сераписа в Мемфисе. См.: Brugsch in den Monatsberichten der Berl. Acad., 1853, S. 722 и сл.
[71] Rosellini, I, 2, p. 290; 4, p. 259 и т. д.
[72] См.: Fabricius. Bibl. Gr., I, p. 116. Страбон (Strab., XVII, 806) говорит о важном значении египетских преданий для астрономического изучения греков: εως οι νεώτεροι αστρολόγοι παρέλαβον, παρα των μεύερμηνευσάντων είς τό 'Ελληνικόν τά των Ιερέων υπομνήματα.
[73] Diod., I, 46; он называет Гекатея Абдерского, у которого заимствовал описание дворца Озимандии и многое из того, что находится в первой книге Диодора.
[74] Главными источниками служит Тацит (Tacit., Hist., IV, 84), упоминающий лишь о Тимофее, и Плутарх, называющий также Манефона (de Is id et Os., p. 28; de sollert. аш т, p. 36; Clem. Alex., Protr., § 48; Dionys. Perieg., 254 etc.); cf.: Guigniaud. Le Dieu Serapis et son origine; см. Tacit., de Burnouf, t. V. Paris, 1828. [Plew E. De Serapide. Regiomont, 1868. Uber den Ursprung des Sarapis (Jahrb. f. Philol., 1874, p. 93–96); Lumbroso G. Del culto di Serapide (Ricerche Alessandrine, I, Torino, 1871); Krall J. Die Herkunft des Sarapis. Wien, 1880. – Г. Kunepm]
[75] Tacit., Hist., IV, 84: Seleucia urbe Syriae accitum. Clem. Alex., Protr., p. 13, ed. Spanh: Ισίδωρος μόνος παρά Σελευκέων των προς Άντιόχειαν τό δγαλμα μεταχΟηναι λέγει и τ. д.
[76] Известие по поводу Сераписа в Афинах относится, вероятно, к первому Птолемею: 6ν παρα Πτολεμαίου ύεόν έσηγάγοντο.
[77] См.: Aristides or de Serapide и Macrob., Sat., I, 20.
[78] Spanheim ad Callim. in Cerer., Eckhel, Doctr. Num., IV, p. 30 sq.
[79] Macrob., loc. cit. Если заодно с Весселингом и Энгелем (Kypros, I, S. 367) у Диодора (XX, 21) вместо Никокля предположить Никокреонта, то мы имели бы доказательство того, что культ Сераписа был уже до 310 г. введен в Александрии. Однако, судя по монетам (Mionnet, Suppl., VII, p. 310, Imhoof–Blumer, Num. Zeit., Ill, S. 344), не подлежит сомнению, что Никокреонт Саламинский и Никокль Пафосский были царями в одно и то же время. Неизвестно, когда умер Никокреонт; он, начиная с 331 г., был царем; в 313 г. Птолемей назначил его стратегом на Кипре; так как в 310 г. стратегом Кипра был сын Птолемея, то надо предположить, что Никокреонт в это время уже умер. Krall (op. cit., p. 55) подвергает сомнению известие Макробия, утверждая, что вопрос, сделанный Никокреонту, относится не к Серапису Александрийскому, а к Ваалу Кипрскому.
[80] По Valer. Max., I, 3 культ Сераписа был запрещен во время консульства Л. Эмилия Павла; тут разумеется отнюдь не консул от 535 (219 г.); Marquardt (R. Α., IV. S. 85) предполагает, что это был консул от 572 и 586 гт. (182 и 168 гг.), а Преллер (Rous Myth, S. 728) по Dio Cass. (XL., 47) от 704 (50 г.).
[81] Эти слова приводятся в Antiq. Greg. (Account., p. 70) и в берлинском папирусе, обнародованном Парфеем (Abh. der Berl. Axad., 1869, p. 12). Касательно дальнейших подробностей см. Lepsius (Abh. der Berl. Akad., 1853, p. 45).
[82] Вестерман (см. Paulys Realencycl., VI, S, 198 ff.) представляет интересный список поэтов, литераторов, философов и т. д.
[83] Первый Птолемей уже основал эти учреждения, что подтверждается не только известными словами Плутарха (Πτολεμαίος 6 πρώτος συναγογών τό ΜουσεΤον), но еще больше рядом совершенно достоверных комбинаций. – Преллер (Jahns Jahrbucher, 1836. S. 176) опровергал, что персидские книги переводились уже так рано: Ritschl (Coroll. de biblioth., p. 42) ссылается на Плиния (Plin., XXX, 1): Hermippus, qui de ea arte (magica) diligentissime scripsit et vicies centum millia versuum a Zoroastre condita, indtcibus quoque voluminura eius positis, explanavit. Остается опровергнуть возражение Преллера, который под этим разумеет Гермиппа Беритского (из времен Адриана). Древняя эпиграмма Птолемея (не то Эвергета II, не то Филопатора) в Vita Арата доказывает, что тут говорится о старом Гермиппе, об ученике Каллимаха: Πάνΰ' Ήγησίάναξ τε και «Ερμιππος τά καβ' άίύρην τείρεα και πολλοί ταύτα τά φαινόμενα βίβλοις έγκατέΰεντο.
[84] Известие Диодора (I, 31) о том, что в Египте во времена самого цветущего его состояния находилось семь (v. 1. восемь) миллионов жителей, а в его времена считалось не менее того (v. 1. не менее трех миллионов)., неверно передано; поэтому им и нельзя воспользоваться. Когда он посетил Александрию (58 г. по P. X.), то в одном этом городе находилось (XVII, 52) ЗОЮ ООО свободных жителей, а почти сто лет спустя после того Иозеф (Ioseph., Bell. Iud., II, 16, 4) говорит, что в Египте помимо Александрии насчитывается 71/2 миллионов.
[85] Herod., II, 177; Diod., I, 31: έπι των αρχαίων χρόνων έσχε κώμας αξιόλογους και πόλεις πλείους των μυρίων καί όκτακισχιλίων, ώς έν ταΤς ίεραις άναγραφαΤς όοαν εστί κατακεχωρισμένον έπι δέ Πτολεμαίου του Λάγου πλείους των τρισμυρίων (v. I. τρισχιλίων) ων τό πλήθος διαμεμένηκεν εως των καΟ' τ^ιας χρόνων. Изображая в своей 17–й идиллии (о времени этого произведения см. ниже) владычество Филадельфа, Феокрит приводит 33 333 города: это, конечно, странное число; его называют поэтическим; но что в нем поэтического? Им представляется не множество вообще, а просто круглое, близко подходящее к настоящему количеству число.
[86] Прежде в стране было множество разбойников и воров; Theocr., XV, 47.
[87] Аппиан (Praef., р. 10) приводит эти числа εκ των βασιλικών αναγραφών. Касательно флота см. также: Athen., V, 203. Я разбирал этот вопрос в особой статье (Zum Finanzwesen der Ptolemaer in d. Abhandl. der Berl. Akad., 1882, Febr.), также количество армии, в оценке которой Иероним (Ierome, In Dan., p. XI, v. 5 ар. Migne, Patrol, lat., XXV, 5, p. 585) почти совершенно согласен с Аппианом. Мне кажется, что цифра 74 мириада талантов получена путем умножения, исходя из 14 800 талантов годового дохода.
[88] Это описание принадлежит Калликсену Родосскому; отрывок находится у At/ien., V, 196–203.
[89] Арр., V, 1.
[90] В папирусе значится τετάρτη, т. е. подать или пошлина в 25 процентов (Journ. Des Savants, 1828, p. 484).
[91] В Египте фараонов, как кажется, вовсе не было в обращении чеканной монеты. Геродот (IV, 166) говорит, что в царствование Дария I египетский сатрап Арианд чеканил серебряную монету, «такой же указной пробы, как и золото царя», прибавляя, что царь, негодуя за это, велел казнить его под другим предлогом. В этом известии, мне кажется, представляется сцорное доказательство против общепринятого теперь предположения касательно биметаллизма в персидском царстве. В вышеупомянутой статье (р. 52) я указал на то, каким образом Птолемей ввел медную монету вместо серебряной.
[92] Diod., Ill, 43; Strab., XVI, 777.
[93] Agatharchides. De man Rubro (p. 48 в Geogr. min.; p. 66 ed. C. Muller). Вообще можно все еще пользоваться трудом Шмидта de comraercio et navigatione Ptolemaeorum (Op., I, 123).
[94] Athen., V, 208. См. Историю диадохов.
[95] Liv., ер. XIV; Eutrop., II, 15 etc. Лик из Региона мог бы доставить достоверные сведения; судя по его вражде с Деметрием Фалерским (Suid., v.), он находился в Александрии не исключительно в качестве ученого.
[96] Ammian. Marc, XIV, 8.
[97] С. I. Graec, II, n° 2615, 2628, вероятно n° 2624; наверное n° 2620 (ή πόλις Παφίων); 2617, 2623 (то и другое из Китиона); 2639 (ή κατά Σαλαμίνα γερουσία). Египетские царские монеты с ПЛ. ΣΑ. ΚΙ и т. д. приписываются кипрским городам, инициалы которых на них отмечены; весьма сомнительне, чтобы те, на которых значатся LГ. LE. LIT. LAH, относятся к Птолемею I.
[98] Я ссылаюсь на его право чеканить монету; ибо Боррель справедливо заметил, что упомянутая у Mionnet, VI, р. 559, Sur quelques medailles des rois de Chypre, монета с надписью MEN относится не к Кирене; а вычеканенный на ней знак # не что иное, как кипрское bа, т. е. Βασιλεύς; это встречается также на монетах Эвагора, Пнитагора, Никокреонта Саламинского (Brandis, Munzwesen, p. 508, 510).
[99] С. I. Graec, II, n° 2617, 2621. Тут говорится ο γραμματεύς των δυνάμεων (2625). Такие правители (6 έπι πόλεως), как в Китионе, были, вероятно, во всех городах на острове; они встречаются также в Селевкии на Оронте (Polyb., V, 60), в Селевкии при Тигре (Polyb., V, 48); они, как кажется, предполагались везде в политиях эллинистической эпохи.
[100] Polyb., XVIII, 38, 8; XXVII, 12, 2.
[101] επιτροπεύειν Κυρήνην (Paus., I, 7).
[102] См. надпись в Journ. des Savants, 1828, p. 260 (С. I. Graec, III, n° 5187, 5185). Впоследствии окажется иной вывод. Касательно монет Мага сошлюсь на L. Mullers Моп. p'Afrique.
[103] μετεσχηκώς Ελληνικής άγωνης και φιλοσοφήσας (Diod., Ill, 6, 3). Strab., XVII, p. 823: ο'που ό χρυσούς νεώς έστι. Что это: «золотой дворец» или «золотой корабль»? См. вариант текста у Диодора.
[104] Diod., I, 37.
[105] Упомяну только о евнухе королевы Кандаки в Деяниях Св. Апостолов и об эллинизированном царстве в Аксуме.
[106] Предложу здесь вопрос: отчего Лагиды не пытались стать владетелями на аравийском берегу, подобно тому как сделал это в наше время победитель вагабитов? Греки населяли тамошние гавани до острова Диоскорида.
[107] Об этой войне между 400 и 330 гг. см.: Thrige, Res Cfyenens, p. 198.
[108] Ioseph., Ant. Iud., XII, 3, 1 и пр.
[109] Ioseph., Contr. Αρ., II, 4.
[110] В особенности интересно место, которое Иосиф (Ioseph., Ant. Iud., XIV, 7, 2) заимствовал из исторического творения Страбона. Исополития иудеев подтверждается, между прочим, императорским рескриптом (см. Ioseph., Ant. Iud., XIX, 5, 2). Во времена Филона в числе восьми миллионов жителей в Египте (ot την 'Αλεξάνδρειαν και την χώραν Ιουδαίοι κατοικοΰντες) находился 1 миллион иудеев (Philo adv. Place, p. 971 sq.).
[111] Помимо Эвгемера и других, о которых упоминает Иосиф (Ioseph., Cont. Apion., I, 23), я имею особенно в виду Гекатея Абдерского (Πτολεμαίψ τώ Λαγού συγγενομενος) с его замечательной Иудейской историей; дело заключается не в достоверности содержания, а в том, что Гекатей (но не эллинский еврей следующей эпохи) сочинил ее; может быть, александрийские иудеи и подмешали туда разные ложные известия, как, например, СоцЪокловы стихи у Clem. Alex., Strom., V, p. 257, ed. Sylb. (fr. 18), однако из Diod., XL. 3 (Fr. Hecat., 13) видно, что Гекатей писал об иудейских делах.
[112] Polyb., V, 86, 10.
[113] Callixen. ар. Athen., V, 203.
[114] Чрезвычайно интересно мнение Сципиона, посетившего в 136 г. Египет (Diod., XXXIV, 1): он особенно прославляет την ο'λην της χώρας ύπερογην ώς εδ διάκειται προς ήεμονίας άσφάλειάν τε και μέγεθος (Diod., XXXIV, 1).
[115] В описанном у Полибия (Polyb., XXXI, 3) пышном торжестве Антиоха Эпифана, сопровождаемом блестящим смотром войск, упоминается о 20 000 македонян, 5000 χαλκάσπιδες… ot λεγόμενοι έταϊροι ίππεΤς (1000 человек); потом τό των σύνταγμα, сверх того 1000 επίλεκτοι, οίσ έπηκολούθει τό καλούμενον δγτμα κράτιστον είναι δοκούν σύστημα των ίππεων, около 1000 человек, и т. д. Тут встречаются старые прозвища &γημα, гетайров, друзей, как в войске Александра.
[116] В гарнизоне Магнесии находились рядом с отрядом фаланги (македонян) персы под начальством Омана (С. I. Graec, II, п° 3137); в возвышенной Персии в Ранде находилось 3000 персов и 3000 пехотинцев, 300 всадников македонян и фракийцев (Polyaen., VII, 39). Сражавшееся при Рафии войско состояло, по Полибию (Polyb., V, 79), из 5000 легковооруженных даев, карманцев, киликийцев; из 10 000 человек, вооруженных по македонскому образцу и навербованных по всему государству (в качестве фалангистов); 20 000 человек фаланги (т. е. македонян); 2000 стрелков и пращников, персов и агриан; 1000 фракийцев; 5000 мидян, киссийцев, кадусийцев, карманцев под предводительством мидянина; 10 000 аравитян под начальством аравитянина; 5000 греческих наемников, 2800 критян и неокритян, 500 лидийских стрелков, 1000 кардаков (т. е. персидских гоплитов – Arrian., II, 8, 6). Но 6000 всадников не значатся в подробной росписи.
[117] Арр., Syr., 62.
[118] οσοι σατράηαι ft Ιππαρχοι fi νομάρχαι άπολοίποντο (Arrian., VI, 27, 4). См.: История Александра.
[119] Так, например, сирийская сатрапия была разделена следующим образом (по Посейдонию у Strab., XVI): северную часть составляда Селевкида с четырьмя сатрапиями – Антиохии, Селевкии, Апамеи, Лаодикеи; к югу следовала Келесирия, разбитая также на четыре сатрапии; вследствие пробела в тексте мы лишены дальнейших сведений.
[120] Polyb., V, 40, 7. Далее на Востоке это слияние властей постоянно соблюдалось.
[121] Polyb., V, 54, 12.
[122] Полибий (V, 46, 7) называет Диогена наместником, а 48, 14 стратегом.»Составив список разных стратегов отдельных областей, я не мог добиться никакого определенного вывода; всего замечательнее еще то, что впоследствии Симон Маккавей встречается в качестве στρατηγός της στρατιάς άπό Κλίμακος Τυρίων εως Αιγύπτου (Ioseph., Ant. lud., XIII, 5, 4). Лофтус (Travels, 1857) сообщил из Суз следующую надпись на вставленной на обороте плиты: ΠοΟαγόρας 'Αριστάρχου σωματοφυλαξ 'Α^ενειδου τον στρατηγόν Σουσιανης τον έαυτου φίλου. Звание стратега Сузианы встречается в надписях во времена Демосфена; оно относится к одному и тому же лицу, сыну Харикла Пеанского, с двумя различными орфографиями: 'Α$>ενηϊδης ψ(0. I. Attic, II, 804 В. а. 17 et 808, p. 72) и 'Α#)ενείδης (там же, 961, 11). В выданном в честь философа Зенона декрете, текст которого извращен, имя архонта 'Α$>ενίδου в рукописи исправлено в 'Α#)ενείδου.
[123] Polyb., V, 48, 12.
[124] Polyb., V, 50, 10.
[125] Ioseph., Ant. Iud., XII, 5, 5.
[126] Ioseph., Ant. Iud., XIII, 5, 4.
[127] Так, например, Синопа (Tacit., Hist., IV, 84) при Скидрофемиде, Гераклея до 281 г. при Дионисии и пр.
[128] Iustin., XXVII, 1, 8.
[129] Posid. ар. Athen., XIII, 527.
[130] Posid. aj). Athen., IV, 175. Такая война была между Ларисой и Апамеей.
[131] Например, Селевкия при Тигре (Polyb., V, 56). Приняв титул царя в Малой Азии, Ахей обращается в таком смысле к городам (έτόλμησε γραφειν προς τάς πόλεις. Polyb., V, 57).
[132] Polyb., V, 50 и 57.
[133] С. I. Graec, II, n° 3137: договор должен также применяться к Τίμωνι και τοις πέζοις οις τεταγμένοις υπό Τίμωνα τοις ύποταχΟεΐσιν άπότής φαλαγγος έπι την φυλακην του χωρίον (Ibid., lig., 103).
[134] Об этом сохранились весьма скудные известия. Иудеи в качестве дани платили Селевку I (по Sulp. Sev. Hist. Eccles., II, 26) 300 талантов серебром; когда Антиох Великий вновь отвоевалИ ерусалим, то герусии, священники, храмовые писцы и певцы были уволены от поголовной и иной подати; поселившиеся в городе были на три года освобождены от налогов, со всего народа сложили одну треть дани. Иудейскому народу (по Макк., I, 10, 29) прощены были: подать, пошлина с соли, государственный налог, третья мера с хлеба, половина с древесных плодов. Привоз леса для постройки храма освобождался от пошлины. Ioseph., Ant. Ind., XII, 3, 3. – Аппиан (Арр., Syr., 45) упоминает об έπι των προσόδων; Ioseph., Ant. Ind., XII, 5, 5: τά βασιλικά πράττων.
[135] άτέλειαν πάντων, ών ή πόλις κυρία έστί (С. I. Graec, II, n° 2673).
[136] Plin., VI, 11 и 17. О плавании по Каспийскому морю по поручению первых двух Селевкидов упоминается несколько раз Страбоном, Плинием и др.; см., например, Plin., I, 67; VI, 21. Поликлет Ларисский в особенности интересовался исследованием этих стран; Мюллер (Scr. Alex., p. 120) справедливо замечает, что это тот самый Поликлет, который впоследствии породнился с македонским царским домом.
[137] Этот торговый путь описывает Страбон (XI, 509) по Патроклу, исследовавшему по поручению первых двух Селевкидов каспийские страны.
[138] См.: Ritter, Asien, VI, 1. S. 689 ff.
[139] Сошлюсь на слова Плиния (VI, 26): Seleucia condita a Seleuca Nicatore in confluente Euphratis fossa perducti et Tigris. О попытке развести в Сирии индийские пряности упоминает Ptolem., Hephaestion ар Phot, cod., 190, p. 486; см. также Plin., XVI, 32; о больших конских заводах около Апамеи см.: Polyb., XXXI, 3, 6; Strab., XVI, 752 и т. д.
[140] Strab., XI, 506; он прибавляет: έχρυσοφόρουν δε διά την εύπορίαν.
[141] Филострат сообщает, как кажется, о довольно древней таможне в Зевгме при Евфрате (Vit. ApolL, 20). Выше упоминалось об уступленной иудеям пошлине за строевой лес. Сохранилось еще два–три такого рода изолированных известия.
[142] Арр., Syr. 58: халдеев называет магами.
[143] Vitruv., IX, 4. Сто лет спустя после того последователь Кратеса Зенодот назвал Гомера халдеем (Schol. ad. Нот., II, XXIII, 79).
[144] Justin., Mart, cohort, ad Graec, p. 34; см. Richter de Beroso, p. 12 sqq.
[145] Ioseph., Ant. Iud., XII, 3, 1; см. О. Muller, De Antioch., p. 28.
[146] Ioseph., Ant. Iud., XII, 3, 4.
[147] Malalas, p. 235.
[148] Известный поэт Эвфорион был здесь библиотекарем. Βιογρ., ed. Westermann, p. 73.
[149] Moses von Chorne. S. 22.
[150] Сообщу здесь немногие сведения, какие вообще можно было собрать о царстве Селевкидов. Престол там, так же как в Египте, был наследственный, но лишь с условием, чтобы македоняне своею присягою узаконили это право наследства (Арр., Syr., 61; cf., Ioseph., XIII, 4, 7). Там господствовала та же самая Ισηγορία. Царь совещался о государственных делах (см. Ioseph., XII, 5, 5; PolybV–V, 41, 6; V, 50, 6 и пр.) в синедрионе, приглашая «друзей». При дворе Селевкидов соблюдались, конечно, те же разряды родственников, друзей и т. д., какими отличались purpurati в Македонии, Египте и т. д. Однако там, как кажется, присоединили еще, по крайней мере впоследствии, почетные прозвища – брата, отца (Масс, I, 11, 31; II, 11, 1; Ioseph., Ant., XIII, 4, 9). Прозвище брата встречается, впрочем, также в Египте в одной надписи седьмого Птолемея; см.: Journal des Savants, 1841, Decembre, и теперь С. I. Graec, III, n° 4869. Корпус пажей (παίδες σωματοφύλακες Hephaestion ар. Phot, cod., p. 153b, 4, ed. Bekk.) сохранился со времен Александра и Филиппа.
[151] Ptut., de fort. Alex., 62; cf. Megasthenes, см. Strab., XV, 709.
[152] Benfey подверг сомнению этот поход Селевка в Индию и до Палимбофры. И в самом деле, странно, что, проникнув победоносно так глубоко, Селевк заключил далеко не почетный мир. Но разве в преданиях сказано, что мир заключен был в Палимбофре? Нельзя полагаться на мнение Бенфея, будто всякое столкновение сопровождалось победою греков. Стоит только вспомнить, какие утраты вследствие климата и тропических дождей потерпело войско Александра в Индии. Во всяком случае предание о сказанном походе не подлежит сомнению; о нем упоминает не только Plin., V, 17: reliqua inde (начиная с Гипаниса) Seleuco peragrata sunt; притом, разве его бематисты могли бы измерить «для него» страну до Ганга, если бы он не прошел там со своим войском? Страбон (XV, 698) положительно говорит о тех, кто, μετ' εκείνον (после Александра) περαιτέρω του Ύπάνιος προελΟόντδς μέχρι του Γάγγου καί Παλιμβόΰρων προσιστόρησαν; все это на самом деле относится, скорее, к наступающему войску, нежели к посланникам и торговцам; и Страбон (XV, 689) говорит, что от Инда до Палимбофры καταμεμέτρηται και έστιν όδος βασιλική σταδίων μυρίων, а оттуда до моря Эратосфен по αναγραφή των σταΰμών насчитывает столько–то стадий, с чем соглашается Мегасфен, который действительно упоминал о хороших дорогах и верстовых камнях при них. Бенфей, наконец, того мнения, что сказанный мир был заключен, прежде чем началась война; однако Аппиан (Syr., 55) положительно утверждает: τον Ίνδόν περά σας έπολέμησεν Άνδρακοττψ.
[153] Главные сведения касательно этой уступки находятся у Страбона (XV, 688 и 724); там сказано, что подчинявшиеся прежде персам индийские области, которые Александр отнял у Арианы и где он заложил κατοικιαις ίδίαις, были уступлены. В этом месте Страбон упоминает о парапамисадах, арахотах, о Гедросии и о племенах по морскому побережью; в тексте, конечно, оказалась ошибка; вместо τούτων έκ μέρους των παρα τον Ίνδόν следует писать δ'ντων. Страна по сю сторону Инда до границы парапамисадов (Dschellalabad при реке Кабуле), как кажется, тоже была уступлена; это обнаружилось по одной из надписей Ашоки (возле деревни Kapur–i–giri, на день езды к северу от реки Кабула при небольшом притоке Калапани); Masson, Narrative, в Journ. of the R. A. S., VIII, p. 293.
[154] Strab., XV, 712. См. критику этих указаний у Дункера: Gesch. des Alterth., Ill4, 4. S. 322.
[155] По китайским известиям, это была ступа Foe–leou–cha (см.: Lassen, zur Geschichte der griechischen und indoscythischen Konige. S. 145).
[156] Athetu, XIV, 652, по Гегесандру. По расчету Бенфея Амитрохат был царем от 288 до 263 или 260 г.; ср. V. Gutschmid, Zeitschr. D. Μ. Ges., XVIII. S. 373. Царствование Ашоки простиралось до 227 г.
[157] Atnen., loc. cit. и Phylarch. см. Athen. ml, 18.
[158] Strab., loc. cit.
[159] Plin., VI, 17: cum regibus Indicis raorati sunt. Может быть, такого же рода посланника из Египта следует еще признать в Басилиде, которого Agatharchides (de mar.rubr. ар. Phot., cod, p. 454, Muller, 64) называет авторитетом по части описания востока (τά προς ανατολάς Εκαταίος τε και Βάσιλις); эта личность, об Ινδικά которого упоминает Athen., IX, находилась в числе тех, которые во времена Птолемея II посетили и описали Эфиопию (Plin., VI, 29 (35)). Выше было уже упомянуто, что Эвгемер, по поручению Кассандра, вероятно, также ходил в Индию.
[160] Между прочим, сошлюсь на свидетельство Strab., II, 100. Замечу, однако, что Страбон, следуя Eratosth., XV, р. 689, заявляет, что расстояние от Палимбофры до моря определялось δια των άναπλών των έκ θαλάσσης δια του Γάγγου ποταμού.
[161] Strab., XI, 523.
[162] Polyb., V, 55, 9.
[163] διά τό πρός αλλήλους έιναι τούς της Μηδίας καί της Συρίας βασιλέας (Strab., XI, 515).
Здесь, по мнению Гроскурда, следует вставить слово εχθρούς.
[164] Polyb., loc. cit.
[165] См.: История диадохов.
[166] Strab., XI, 528 и 531. Армянские историки вовсе не упоминают об этих отношениях; по их словам, древняя туземная династия Гайганиев завершилась смертью Ваге, павшего в борьбе с Александром. Moses, Chorea., I, 30: Deinceps, продолжает историк, usque ad Valarsacis in Armenia iraperium (149 г. до P. X.) nihil omnino certi tibi narrare habeo. Etenim turaultu erant omnia confusa abisque adversus alium dimicabat, ut regionis imperium teneret. Мы впоследствии займемся замечательным, возникшим со времен независимости страны религиозным движением в Армении.
[167] Memn., р. 22.
[168] Polyaen., IV, 17, где стоит 'Αρσάβης; хотя и не сказано положительно, что он основал крепость Арсамосату (у Polyb., VIII, 25 ошибочно значится 'Αρμόσατα), но, судя по названию, это вероятно. Я умолчу о предположениях Фрёлиха и др. касательно образования Арсамом нового царства Армении; заметка Мемнона, ускользнувшая также от Висконти (Iconogr., II, р. 243), наводит на действительную связь событий.
[169] Eckhel, III, 204; Mionnet, IV, 454, 1; также: Rollin, Cat. d'une collect, de Med., I, p. 416. Медная монета с надписью ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΑΡΣΑΜΟΥ. Иной тип представляет монета Сибилиана (Wiener Numism. Zeit., II, S. 241) с надписью ΒΑΣΙΛΕ… ΩΙΣΑΜΟΥ; он приписывает ее Утхаме, отцу царя Абгара Эдесского.
[170] Strab., loc. cit.
[171] Polyb., VIII, 25; Полибий придает ему здесь титул βασιλεύς.
[172] См.: История диадохов.
[173] Strab… XII, р. 534.
[174] Diod., XIX. 40; ср. не очень–то основательный трактат Hisley, Historia Cappadociae.
Впрочем, Анафас (Онофас у Ктезия) не значится между семью персами (Herod., Ill, 70).
[175] Strab., XV, 733.
[176] Strab., XII, 535; тут Вульгата ошибочно называет божество Κόμανα. В рукописях значится Μα; это была, вероятно, богиня луны; Cesar de bello Alex., 66 называет это sanctissimum Bellonae leraplum.
[177] Strab., XII, p. 536; cf. Philostrat., Vit. Apoll., I, 6 etc.
[178] Между прочим, см. в особенности Polyb., V, 43, 2; Plato de leg., Ill, p. 695 доказывается, впрочем, что это сказание возникло не вследствие лишь оппозиции против македонских царей.
[179] Фаворин у Diog. Laert., III, § 20; правда, надпись там гласит: Μιθριδάτης δ Τοδοβάτου Πέρδης Μούσαις εικόνα άνέύετο Πλάτωνος. Σελανίων έποίησε. Это тот Митридат, сын Ариобарзана, который со своими тремя сыновьями около 368 г. получил право аттического гражданства (Dem. Arist., § 202).
[180] Арр., Mith., 8, по Иерониму, как уверяет он; Trogus (fr. 7, 2) говорит: пес quisquam successorum ejus пес posterorum. Оба они пользовались, вероятно, Посидонием, у которого Аппиан заимствовал имя Иеронима.
[181] По крайней мере сто лет спустя после того в Пафлагонии были свои династы.
[182] Судя по вифинской эре, начало которой относится ко времени нашествия галатов, надо полагать, что Зипет принял царский титул, вероятно, тотчас же после удачных войн с Лисимахом (Memnon., р. 20); см. ниже и Историю диадохов.
[183] Polyb., IV, 46. Тилис находится близ Гема; см.: Steph. Byz. ν. Τύλις.
[184] Iustin., XXV, 1, 3; fugatisque Getarum Triballorumque copiis.
[185] Polyaen., IV, 16.
[186] de Lagidarum regno, p. 24 (где говорится ο θράκες και Γαλάται έκ των κατοίκων και των επιγόνων). В одном из парижских папирусов упоминается о Πτολεμαίος του Αμαδοκου θρακος; в одном из демотических папирусов говорится о Деметрии, сыне Ситалка, и т. д.
[187] С. I. Graec, II, п° 2058. Страбон (VII, 293) уже заметил, что набеги кимвров до Меотиды не что иное, как гипотеза Посидония для объяснения киммерийских преданий (ου κακώς εικάζει). – Я в тексте умолчал о греках на севере от Понта и именно о боспорском царстве; впоследствии, по поводу Митридатовой войны, мы вернемся к этому предмету.
[188] Diod., XVIII, 12: έσπάνιζε και ή Μακεδονία στρατιωτών πολιτικών δια το πλήθος τών απεσταλμένων είς την Άσίαν έπι διαδοχην της στρατιάς. Этим обезлюдением только и объясняется то, что впоследствии в прекраснейшей области Македонии, в Эмафии, главный состав земледельческого населения состоял из галлов и иллирийцев (Liv., XLV, 30).
[189] См. мой трактат о царе Монунии в Zeitschrift fur Alterthumswissenschaft, 1836. Nr. 104.
[190] Polyb., V, 22 и пр.; Liv., XXX, 42 и пр.
[191] Liv., XLV, 32.
[192] Liv., XLV, 6.
[193] Plut.^, Aem Paul., 28; Liv., XLV, 18, 29. Судя по этому, дань ου πλέον f διμλάσιον τοΤς βασιλευσιν είσέφερον, в римскую эпоху составляла 100, а прежде, следовательно, выше 200 талантов. Polyb., XXXVII, 9, 13: Μακεδόνες μεν γάρ υπό 'Ρωμαίων πολλών και μεγάλων έτετεύχεισαν φιλανΟροπιών, κοινή μέν και πάντες απολυθέντες μοναρχικών έπιταγμάτων και φόρων και μεταλαβόντες άπό δουλείας ομολογουμένως έλευΰερίαν, Ιδία δέ πάλιν και τά πλείστα έκλυΰέντες έκ μεγάλων – все следующее за сим пропущено; этот пробел можно восполнить по Liv., XLV, 30, 32.
[194] По: Diog. Laert., VII, 1, 8.
[195] Liv., XLII, 52: a pueris emditi artibus militiae.
[196] Впоследствии придется упоминать о многих городах с именем Антигонии.
[197] Так, например, legationes civitatium – venerant ad pecunias pro facultatibus quaeque suis ac frumentum pollicendum ad bellum (Liv., XLII, 53). Иначе излагается у Liv., XLIV и XLV.
[198] Polyb., XXIV, 8 (XXIII, 10, 4, ed. Hultsch), а по его словам, Liv., XL, 3.
[199] Locationes praedionim rusticorum (Liv., XLV, 18). Эти locationes аналогичны, вероятно, с арендной системой в Сицилии: lege Hieronica numenis aratorura quotannis apud magistratus publice subscribitur (Cicero, Ver., Ill, 51). Об этих subscriptiones Gottling (в программе Иенского университета, 1834) упоминает по поводу надписи в Акре, где говорится об ύπογραφέες (С. I. Graec, III, n° 5425). Дегенкопф {De lege Hieronica, 1861, p. 47) дельно возражал Гётлингу; но для поддержки своего ύπογραφεύς δικών ему незачем было ссылаться на Аристофана {Equit., 1256), а толкующие это место схолиасты еще менее того могут служить для объяснения надписи.
[200] Главнейшим доказательством служит право македонской армии, представляющей собою вооруженный народ. Необходимо помнить также, что Аристотель говорит о пенестах Фессалии, об илотах Спарты, но ничего подобного не приводит в отношении Македонии, хотя часто упоминает об этом царстве и в особенности о сходстве его со спартанским.
[201] έδόκουν κατά νόμους πολιτευειν… π5ν ομοίως έποίουν το 7φοσταττόμενον τοΤς βασιλικοις (Polyb., IV, 76, 2).
[202] Liv., XXXIV, 51.
[203] Так говорит, между прочим, Polyb., IV, 9, 4; XVIII, 3, 9.
[204] См. список Thessalorum reges у Euseb., Arm. (Porphyrius, fr. 5 ар. С. Muller, Hist. Gr, Ill, p. 701). О союзных монетах магнетов, ахейцев в Фессалии см. Weil (v. Sallets Numisra. Zeit… II. S. 172 ff.).
[205] Polyb., IV, 44, 9.
[206] О союзной конституции см.: Boeckh in С. I. Graec, I, 726, sqq., и Willamowitz, Hermes, VIII. S. 437; Заметки по поводу новой надписи, представляющей поучительную картину крайнего упадка; надпись, конечно, относится к следующему столетию.
[207] Дикеарх в Βιος Ελλάδος (p. 145, ed. Fuhr.). Весьма знаменательно, что Дикеарх, упоминая о девяти городах и называя Анфедон, умалчивает об Орхомене, о Лебадее и Херонее. О других подробностях из этой эпохи ср.: Athen., X, 418 из Эратосфена и др.
[208] Polyb., XX, 4.
[209] Polyb., XX, 6.
[210] Diog. Laert., И, 140 и 143.
[211] Менедем Эретрийский находился еще в сношениях с фрурархом Гиероклем, а вскоре после 278 г. философ, вероятно, умер (Diog. Laert., II, 127, 143).
[212] См. (С. I. Attc, II, п° 323) декрет, изданный весною 277 г., касательно устроенных вместе с этолянами в честь Зевса Сотера и пифического Аполлона агон в виде υπόμνημα της μάχης της γενομένης προς τους βαρβάρους… έφ' ους και δήμος έξέπεμπεν τούς τε επίλεκτους και τους Ιππείς συνάγωνισομένους ύπερ της κοινής σωτρίας. Haussoullier (Bull, de Corr. Hellen., 1881, p. 301) сообщил надпись, судя по которой хиосцы издали постановление в ответ на подобный отзыв, и прибавляет к искаженной аттической надписи несколько интересных фактов.
[213] Dicaearch. ed. Fuhr., p. 142.
[214] κατά £&νη (Arrian., I, 10).
[215] Polyb., XVII, 5, 8: &γειν λάξυρον έκ λαφύρου, они говорили, скорее можно την Αΐτωλίαν έκ της Αίτωλίας άρεΤν, нежели отменить этот закон.
[216] Polyb., V, 8; Liv., XXXV, 25. Судя по способу изложения, каким Полибий пользовался обыкновенно по поводу избрания стратегов, заметка у Гезихия: κυάμφ πατρίφ των Αιτωλών τάς αρχάς κυαμευόντων (из Софоклова Мелеагра) ни под каким видом не могла относиться к этому избранию, и тем еще менее, конечно, к гиппарху и писцу.
[217] Выражение το κοινον то Αΐτώλων, сколько мне известно, встречается впервые в надписи, посвященной убийце тирана Килона, о котором упоминает Павсаний (VI, 14, 4), из эпохи царя Антигона, сына Деметрия (Paus., V, 5, 1).
[218] Agatharchid. ар. Athen., XII, 527.
[219] Strab. L VII, 324 (fr. 227).
[220] έκ του αρχικού γένους (Thucyd., II, 80).
[221] Aristot., Polit., V, 8, 5; 9, 1; Plut., Pyrrh., 5.
[222] Iustin., XVII, 3; Plut., Pyrrh., 1.
[223] Нельзя решить, до какой степени простиралась зависимость, но уж, наверное, не до обязанности снабжать войско, которой подлежали князья пеонов и агриан. После упомянутой в тексте неудачи Эакида Кассандр в форме симмахии (Diod., XIX, 36, 5) отправил стратега в качестве эпимелета в Эпир.
[224] Неизвестно, до каких мест к северу простиралась приморская область Пирра. Иллирийские племена, обитавшие к западу от Македонии и к северу от Эпира, около 312 г., находились под владычеством частью тавлантинского князя Главкия, частью иллирийского царя Клита или его наследника. Пирр в детстве действительно пользовался убежищем у Главкия; в 302 г. он был еще там на свадьбе, которую праздновал сын Главкия (История диадохов); однако, вернувшись в Эпир в 295 г., он, без сомнения, присвоил себе всю Тавлантинскую область, ибо Аппиан (Арр., Шуг.) утверждает, что он обладал берегом, на котором находились именно Аполлония, Эпидамн и основанный тираном Дионисием I Лисе. Керкиру Пирр в 295 г. уже получил в приданое от Агафокла Сиракузского и при помощи тарентинцев (Paus, I, 12, 3) отстоял ее в борьбе 288 г. против Деметрия (История диадохов, прим. 93). Со стороны Кандавийских гор границы с Македонией то и дело менялись. К северу область Пирра граничила с иллирийским царством; около 290 г. он уже женился на Биркенне, так как сын ее Гелен в 274 г. уже мог остаться с гарнизоном в Таренте. Биркенна признается дочерью иллирийского царя Бардилиса, вероятно, наследника Клита (История диадохов, прим. 92). Таковы были владения Пирра около 280 г. Дарданский князь Монуний воспользовался его отсутствием и нашествием галлов, с тем чтобы распространить свое царство за пределы Диррахия.
[225] Павсаний (I, 9, 9) говорит: οία δη τά πολλά εκείνος έπλανατο.
[226] Lorentz, De civit. vet. Tarent, p. 49.
[227] Polyb., X, 1, 3 и вообще Lorentz, p. 16. 71.
[228] Florus, I, 18.
[229] Plin., XXXI, 41: вообще его торговля с сельским населением внутренней Италии, а именно с самнитами, была, конечно, значительна; Страбон (V, 250) считает тарентинской выдумкой, будто спартанские колонисты присоединились к самнитам, κολακευόντων όμορους και μέγα δυναμένους ανθρώπους και άμα έμα έξοικειουμενων, оттого что они в состоянии были выставить 80 ООО пехотинцев и 8000 всадников.
[230] Plin., XXXIV, 6: О. Muller, Aeginetica, p. 80.
[231] Cato ар. Festum s. v. pascuales oves, p. 242. Varr., De re rust. II., 2, 18. Об улучшении породы см. Colimella (VII, 2). Varron (loc. cit.) упоминает о мытье.
[232] Plin., VIII, 73: quae graeci pecoris appellabantur. Columella VII, 2: optimas Tarentinas. Тарент мог воспользоваться хозяйственными условиями овцеводства в больших размерах лишь тогда, когда область его распространилась по равнине до горных вершин (Nitzsch, Die Gracchen. S. 15); неудивительно, что в то время, когда существовал еще Сибарис, там главную роль играли милетские шерстяные изделия.
[233] Главным источником для истории этой экспедиции помимо Феопомпа служил Лик из Региона, живший впоследствии в Александрии; и в самом деле, ссылка Λύκος εν τώ περι 'Αλεξάνδρον относится не к македонскому, а эпирскому царю; это видно из того, что там упоминается о λαρινοι βόες (Suid. Phot. v. Schol. Aristoph., Рас, 924; cf. Athen., IX, 376) и о городе Σκίδρος (Steph. Byz. v.), колонии Сибариса (Herod., VI, 21).
[234] Strab., VI, 280.
[235] denunciantes Samnitibus Romanisque ut bellum oraitterent; per utros stetisset quo minus discederetur ab armis, adversus eos se pro alteris pugnaturos (Liv., IX, 14). Мы не знаем, откуда Ливии почерпнул это замечательное известие и к какой эпохе относится этот источник.
[236] Нельзя признать достоверным то, что рассказывают Liv., VIII, 27, а вслед за ним Zonaras, VIII, 2 и Orosius, III, 22, будто Терент подстрекал к этой новой войне.
[237] Diod., XIX, 70. Paus., I, 13, 3.
[238] Невозможно определить с точностью время этого договора; относительно времени призыва Клеонима также нет никакого известия помимо того, что упоминается об этом у Диодора (XX, 104). Ливии (Liv., X, 2) говорит, что консул Эмилий (302) изгнал Клеонима из Гирии и из области салентин; он заявляет, будто встретил in quibusdam annalibus… Cleonymum priusquara confligendum esset cum Roraanis, Italia excessisse, затем излагается поход Клеонима к лагунам при устье По и до Патавия. Nitzsch (Die Rom Annalistik. S. 196) также не в состоянии указать на источник этого странного известия у Ливия.
[239] Это почетное для Агафокла свидетельство опирается на слова Polyb., IX, 23, 2 и XV, 35, 6.
[240] Athen., XIV, 632, по Аритоксену, который был родом из Тарента.
[241] Plin., XXXIV, 6: Lege perlata in Stenium Statilium Lucanum. Valer. Max., I, 8, 6 называет его Статием Статилием.
[242] Узнав, что тарентинцы и другие снаряжались на войну с ними, говорит Dio Cass, (fr. 144), «они отправили είς τάς πόλεις τάς συμμαχίδας». Судя по дальнейшим событиям, это могли быть только луканы.
[243] Polyb., II, 19.
[244] Dio Cass. ар. Mai, Script, vet. nov. coll., p. 168.
[245] Polyb., Ill, 25.
[246] Весьма замечательное место у Полибия (I, 3, 3) гласит: έν μεν ουν τοις προ τούτων χρόνοις ώσανει σποράδας είναι συνέβαινε тЦ ττ]ς οίκουμένης πράξεις δια τά και κατά τάς έπιβολάς, ετι δέ συντέλειας αυτών, ώς και κατα τόπους διαφέρειν έκαστα τών πεπραγμένων. Από δε τούτων τών καιρών οίονει σωματοειδη συμβαίνει γίγνεσθαι την ίστορίαν, συμπλεκεσύαί τε τάς Ιταλικός και Λιβυκάς πράξεις ταϊς τε κατά τήν Άσίαν και ταις Έλληνικαις και προς εν γίγνεσθαι τέλος την άναφοράν απάντων.

Глава Вторая (280-275 гг)

Тарент и коалиция италиков. - Победы Рима. - Тарент в переговоре с Пирром. - Победа при Гераклее. - Пирр под Римом. - Отступление. - Переговоры. - Второй год войны. - Битва при Аскуле. - Сицилия и пуны. - Пирр в Сицилии. - Осада Лилибея. - Мятежи. - Отступление Пирра. - Битва при Беневенте. - Возвращение Пирра в Эпир. - Римляне и карфагеняне под Тарентом. - Вся Италия стала римскою.

Коалиция, которую народные вожаки в Таренте возбудили против Рима, состояла из самых воинственных племен Италии, из наиболее ожесточенных врагов римской республики, уже испытавших жестокость римского владычества; в случае неудачной борьбы им следовало опасаться крайне позорной участи, а потому им необходимо было напрячь все силы, принять все возможные предосторожности, приступить к единодушным действиям. И в самом деле, если 6 все дружно направили свои силы для одновременного удара, то Рим был бы, пожалуй, доведен до крайности.
Захватив в плен римского посла, луканы, как кажется, открыли враждебные действия. Римляне поспешили ответить за нанесенную их послам обиду и подать помощь фурийцам. [1] После этого восстали также южные города Этрурии с Вольсинием во главе; к ним присоединились умбры; хотя сеннонские галлы и находились в союзе с Римом, однако от них прибыло много воинов в качестве наемников на помощь союзникам. [2] Они двинулись против Арреция и осадили верный римлянам город. Римляне поспешили отправить на выручку претора Л. Цепиллия Метелла; поэтому надо полагать, что консульские легионы были заняты в других местах. Бруттии и самниты восстали в одно время с луканами. [3] Вся Италия взялась за оружие. Первый сильный удар разразился под Аррецием; претор был совершенно разбит; он сам, семеро трибунов и с лишком 13000 человек лишились жизни. [4] На место Метелла снаряжен был в качестве претора М. Курий. Он отправил посольство к галлам, с целью обменять пленных, а в то же время, вероятно, пожаловаться на то, что сенноны помогают врагам Рима, хотя и состоят с ними в союзе. Но подстрекаемые Бритомаром, отец которого пал в Этрурии, галлы убили послов, изрубили в куски их трупы. [5] Консул П. Корнелий Долабелла находился уже на пути в Этрурию (283 г); узнав об этом ужасном убийстве, он оставил в покое этрусков, поспешил форсированными маршами через владения сабинян и пицетов, напал на Сеннонскую область, защитники которой находились большею частью в Этрурии. Оставшиеся дома были легко побеждены; римляне пощадили жизнь одних только женщин и детей, с тем, чтобы отвести их в неволю; селения были опустошены и выжжены, хлеб в полях - уничтожен, решено было навсегда обезлюдить этот край; для присмотра за пустыней на берегу основана была колония Сена. [6]

Таким образом племя сеннонов, овладевшее сто лет тому назад Римом, было уничтожено; но еще несколько тысяч вооруженных воинов этого племени, лишившись родины, имущества, жен и детей, были соединены с этрусками. К ним примкнула могучая боевая сила: бойи, северные соседи сеннонской области, также стали опасаться, как бы им самим не подвергнуться участи сеннонов. Все ополчение их поспешило через Апеннины и соединилось с этрусками и сеннонами; эти войска двинулись прямо на Рим; они дошли прямо до Вадимонского озера. Тут навстречу к ним вышло консульское войско и разбило их наголову. Это был бой не на живот, а на смерть: этруски были большею частью перебиты; из бойев спаслись лишь немногие; уцелевшие после битвы сенноны лишили сами себя жизни. [7]

Мы не знаем, что во время этих решительных побед над этрусками и галлами (283) учинено было против врагов на юге; едва ли что-нибудь значительное, так как пришлось напрячь все усилия, чтобы отразить ужасных галлов. [8] На следующий за тем год луканы в связи с бруттиями осадили Фурии. После вадимонского поражения этруски и бойи стали снаряжаться с тем еще более сильным напряжением; из бойев все, даже подростки, отправились на борьбу с римлянами. Против них двинулся консул К. Эмилий Пап, тогда как товарищ его К. Фабриций Лусцин отправился на выручку Фурий.
Эмилий дошел навстречу врагам до Популонии: он только что хотел спуститься с высот в долину, как по стаям вылетевших из лесу птиц догадался, что там что-то творится; высланные туда лазутчики донесли, что бойи засели в засаду. Консул обошел их, враги были окружены и разбиты. После этого поражения бойи стали просить мира. Римлянам было теперь не с руки преследовать их по ту сторону Апеннин на родной их почве; они удовольствовались тем, что лишили этрусков этой подмоги, а потому и согласились на мир. на севере одни лишь этруски были все еще вооружены. [9]

Между тем Фабриций на юге воевал также удачно. Правда, легионы его, как говорят, пали духом, когда им велено было атаковать более сильное войско луканов и бруттиев, стоявших в боевом порядке перед своим укрепленным лагерем. Тут среди римлян появился юный исполин; он схватил штурмовую лестницу, быстро прошел через неприятельские ряды к креплениям, взобрался на стену и стал зычным голосом сзывать римлян Они с неистовым пылом бросились на оробевшего неприятеля, 20000 врагов было убито, 5000 вместе с полководцем Статилием попали в плен. На следующий за тем день, когда раздавались награды, храбрый юноша не явился для получения стенного венца, тут только догадались, что сам бог Марс повел войско к победе; тогда полководец велел отслужить государственный молебен. [10] Фурии во всяком случае были освобождены от осады; еще много лет спустя после того воздвигнутая благодарными фурийцами статуя Фабриция свидетельствовала об одержанной победе. [11] За этим главным поражением последовали другие победы над луканами, бруттиями, самнитами: много городов было взято и разрушено, много областей разграблено; тут собрана была такая богатая добыча, что граждане на целый год были освобождены от повинностей и в казну поступило четыреста талантов. [12]

Итак, восставшая против Рима сильная коалиция италийских племен была окончательно рассеяна; этруски, правда, были еще вооружены, но лишившись помощи галлов; римляне распространили свои владения до Адриатического моря, основали Сену; север и юг Италии были разобщены; благодаря удачной кампании Фабриция рушились преграды, отделявшие римскую область от Тарентинского моря; мало того, хотя самниты, луканы и бруттии не совсем еще покорились, однако то и дело повторявшиеся битвы и опустошения сильно истощили их; в Фуриях, наконец, консул оставил гарнизон. Фурии должны были на юге быть тем же, чем была Сена на севере.
Вот до чего дошли дела благодаря Таренту; успехи Рима стали угрожать самой республике. В Тарентинском море под начальством дуумвира К. Корнелия появился уже флот из десяти кораблей; вопреки договорам он обогнул Лацинийский мыс, показался даже перед Тарентом и стал на якорь в виду города. [13] Это случилось во время Дионисии; народ собрался тогда в театре, откуда видна была гавань. [14] Можно ли было предположить, чтобы флот прибыл сюда ни с того, ни с сего? Уж не поддерживал ли Рим тайных сношений в городе? Не замышляла ли враждебная демократии партия предать Тарент римлянам, как то же самое случилось во многих других греческих городах и недавно еще в Фуриях? Римское предание гласит, будто демагог Филохарес воспользовался этим случаем и возбудил народ до крайне рьяного неистовства. Подстрекаемая зло бою толпа во хмелю ринулась к гавани на корабли. Не ожидав такого натиска, римский флот пустился было в открытое море; пять судов успели уйти, остальные были окружены, четыре из них потоплены, одно было захвачено. Дуумвир со многими другими моряками утонули, пленные начальники и солдаты были убиты, а гребцы обращены в рабов. Это был возмутительный поступок. Однако, разве появление римского флота не было самым наглым нарушением договоров, дерзким вызовом, грубой манифестацией властолюбивых замыслов против свободного Тарента? Неужели еще ждать, чтобы римляне, засевши уже в Фуриях, обрушились также и на Тарент? И в самом деле, горожане вправе были поступать в этом случае, как бы против враждебного нападения и считать мир с Римом нарушенным. [15] Согласно с этим и стали действовать; в Фурии отправлено было войско; римский гарнизон сдал крепость, выговорив себе свободное отступление; граждане подверглись жестоким карам: признано было изменою с их стороны то, что они, урожденные греки, прибегли за помощью к Риму и тем подали римлянам повод появиться в здешнем море; [16] знатные граждане были изгнаны, город был разграблен.
Рим никак не ожидал такого исхода; он разом лишился всех выгод прошлогодней кампании, утратил важную точку опоры в южной Италии, в тылу освободились луканы, самниты и бруттии, а затем предстояло еще вмешательство Тарента в войну. Благодаря обширным средствам этого богатого греческого города, озлобленные, жестоко пострадавшие народы исполнились новыми надеждами, а на севере все еще сопротивлялись этруски. Необходимо было во что бы то ни стало удержать Тарент от участия в войне. Несмотря на раздражение в Риме, не объявили тотчас же войны, а, ограничившись требованием, чтобы тарентинцы возвратили пленных, предоставили изгнанным фурийцам вернуться, возместили нанесенный их городу ущерб, выдали зачинщиков нападения на римские суда. С такими условиями было отправлено посольство, во главе которого стоял Л. Постумий,
Однако тарентинцы и не думали сожалеть о случившемся и не побоялись войны. Послам долгое время не удавалось повторить свои предложения перед народом; и понятно, поборники за мир в городе всеми силами пытались образумить демос; если бы им удалось это, то роль коноводов кончилась бы и все дело было бы в их руках. Опять, как гласит римское предание, начались праздники, и народ собрался в театре. Когда появились важные римские послы в тогах с красною обшивкою, то их встретили грубым смехом, и это возобновлялось всякий раз, как только Постумий, произнося речь, плохо изъяснялся по-гречески. Их называли варварами, кричали, чтобы они вышли из собрания. Когда послы вошли в проход, выводивший из оркестра, то какой-то скоморох, Филонид по имени, находясь все еще под хмельком со вчерашней попойки, протиснулся к Постумию и самым мерзким образом загадил его тогу. [17] Народ хохотал и рукоплескал, а Постумий с истинно римской торжественностью сказал Филониду "Принимаем это знамение, вы даете нам то, чего мы не требовали". Когда же затем, приподняв загаженное платье, он показал его народу, и смех и восторженные крики усилились, то он сказал; "Смейтесь, тарентинцы, пока вас на то станет, потом вам долго придется плакать". Затем, когда на него посыпались угрозы, он прибавил: А чтобы еще более разозлить вас, скажем тут же, что вы потоками крови смоете грязь с этого платья".
Не в столь драматическом виде, но вероятно, в более согласном с обстоятельствами дела представляется оно по другим известиям. Когда послы были введены в театр, то они, между прочим, подверглись также оскорблению; однако дабы нисколько не отступить от своих инструкций, предписавших им крайнюю умеренность, они ни словом не упомянули о нанесенном им позоре, а высказывали только данное им поручение. [18] Во всяком случае, настроение в Таренте было решительно против римлян; послам, в ответе на их предложения, велели тотчас же покинуть город, с чем они и отправились в море. [19]

Они вернулись в Рим вскоре после того, как Л. Эмилий Барбула и К. Марций Филипп заняли консульскую должность (апрель 281). и сообщили о нанесенном им оскорблении. Постумий показал свою загаженную тогу. Всех охватила жажда мести; однако ввиду затруднительною положения необходимо было избегнуть воины с Тарентом; начать ее сейчас же было бы крайне опасно. Сенат совещался несколько дней сряду; одни были того мнения, что следует отложить войну с Тарентом до тех пор, пока остальные народы или по крайней мере соседние с Тарентом, самниты и луканы, не будут укрощены; другие требовали, чтобы тотчас же и всеми силами напали на Тарент. Наконец решено было, чтобы консул Марций двинулся в Этрурию, и чтобы Эмилий в то же время вместо Самния пошел в Тарентинскую область и возобновил там мирные посольские предложения. Если же опять они будут отринуты, то пусть он энергично приступит к военным действиям. [20]

Появление Эмилия в тарентинской области охладило несколько сильную заносчивость пышного города. Возобновление римских предложений послужило поводом к более спокойным совещаниям. Следовало бы, конечно, начать войну года три-четыре на зад, когда коалиция италийских и галльских народов была в полной силе; теперь же, когда сенноны были уничтожены, бойи вынуждены сохранять мир, соседние племена истощены то и дело повторявшимися поражениями, когда непосредственная связь с единственно еще упорно сопротивлявшимися этрусками оказалась невозможною, теперь пришлось бы вести борьбу с иными совсем жертвами и с меньшей надеждою на успех, многие были того мнения, что следует удовлетворить на самом деле довольно умеренным требованиям римлян. Само собою разумеется, что пожилые люди и богачи желали поддержать мир. [21] Однако, им совершенно справедливо возразили, что выдача граждан, с тем, чтобы римляне наказали их, служит уже свидетельством признанного господства. [22] Тарентинцы убедились наконец, что, согласившись на римские требованья, они только до поры до времени будут пользоваться миром, что римлянам надо только выиграть время, вполне подчинить себе соседние племена, а потом" разобщив с ними Тарент, наверняка погубить его, что именно теперь настал крайний срок воспротивиться распространяющемуся владычеству Рима, В таком случае, однако, необходимо повести войт с напряжением всех сил; не следует вооружать народ и выводить его на борьбу; город должен нанять известного полководца с войсками и поручить ему ведение войны. Наиболее пригодным для этого казался Пирр; он между эллинами слыл за самого храброго и удачливого полководца; как раз в это время царь ничем не был занят. Однако, всем, конечно, было известно, что Пирр не только вел борьбу из-за обладания Македонией, но некогда готовился даже напасть на запад с завоевательной целью. [23] Вызвав этого могучего, властолюбивого царя, следовало опасаться, как бы он не воспользовался случаем основать для себя италийское царство, причем окончательно рушилась бы независимость Тарента. На совещаниях эти опасения высказывались "рассудительными" людьми: но партия, желавшая войны, заглушила их, и они покинули собрание. Один их них, именно Метон, если можно верить этому известию, в день окончательного голосования уже сделал было попытку, которая даст понятие о развращенном состоянии тарентинского парода. Он словно во хмелю, окруженный собутыльниками, с флейтисткой впереди, сам увенчанный и с факелом в руке, как бы прямо с ночной оргии, явился в театр, где собрались для совещания; его приняли восторженными криками: пусть он выйдет на середину и пропоет под звуки флейты. Когда затем все стихло, он произнес: "Вы, граждане Тарента, не будете, конечно, препятствовать тому, кто любит покутить и пображничать, пока его на это станет; будьте же рассудительны и поступайте всегда так; берегитесь! Не то уже будет, когда вы примете царя и гарнизон в город; в таком случае вы все будете рабами". Слова его произвели сильное впечатление, по собранию прошел ропот: Метон сказал правду; его заставили говорить далее; притворяясь хмельным, он стал пересчитывать все невзгоды, какие причинит им война. Надо уже было опасаться народного решения; если не призовут царя, то мир с Римом был неизбежен; в таком случае следовало выдать Филохареса и его соучастников; надо было как можно скорее предупредить перемену в настроении собрания; противники мира стати упрекать народ в том, что он позволяет пьянице насмехаться над собою; они схватили Метона с товарищами и вывели их вон. Затем стали собирать голоса и народ решил вызвать царя. [24] Тарептинцы тотчас же отправили в Эпир, помимо своих собственных, послов из других греческих городов; одни только Регион присоединился к римлянам. Разве союз италиков поддерживался все еще? [25] Не служила ли такая связь их оправданием вышесказанного захвата Фурий? Теперь, конечно, должна была возникнуть мысль, что греческое племя в Италии вступает в борьбу с римскими варварами; греки освоились уже с идеей о троянском происхождении Рима, а Пирр как потомок Ахилла, был, казалось, более всякого другого призван на новую троянскую войну. [26] Всем этим, по крайней мере, можно воспользоваться как добрым предзнаменованием и для восторженных речей. Помимо соединенных греков и продолжавших все еще воевать бруттиев, луканов, самнитов к союзу примкнули также мессами [27] и салентины, которых в то время по крайней мере считали полутреками. [28] В виду такой обширной коалиции послы едва ли преувеличили, заявив Пирру, что в Италии можно набрать 20000 всадников и 350000 пехотинцев; [29] дело, как и говорили они, стало лишь за знаменитым и искусным полководцем.
Обратимся к Эпиру. Несколько лет тому назад Пирр в союзе с царями Фракии, Азии, Египта победил царя Деметрия, завладел Македонией и Фессалией; вскоре затем Лисимах отнял у него эти завоевания. Но возник уже известный разлад между Лисимахом и сирийским Селевком, дошедший по смерти Птолемея I (283 г) до явной вражды. Пирр, конечно, был союзником Селевка; неизвестно, совершил ли он при вторжении последнего в Малую Азию соответственное нападение на Фессалию. [30] Летом 281 года Лисимах готовился к битве при Корупедионе. Посольство Италиков прибыло к Пирру, вероятно, прежде этого сражения. По одной заметке видно, что он сначала отринул их предложения; [31] ему никак нельзя было покинуть Эпир, пока война в Азии не была еще решена.
А тем временем консул Эмилий рьяно приступил к враждебным действиям; он опустошал селения. Тарентинцы отважились вступить с ним в бой, но были разбиты. Консул беспрепятственно разорял и грабил край, взял несколько укрепленных мест. В то же время, как кажется, другие римские войска поражали самнитов и луканов; [32] римское оружие везде торжествовало. Тарент решился сделать еще попытку в Эпире: отправилось второе посольство, с тем чтобы вступить в переговоры также от имени самнитов и луканов: впрочем, не слишком-то надеялись на более удачный успех. А консул между тем продолжал опустошать край, отовсюду забирал с собой добычу и пленных; но с последними он обращался сверх ожиданий кротко, знатных особ увольнял даже без выкупа; казалось, все еще имелось в виду страхом и кротостью пробудить город к миру. Эти меры подействовали; тарентинцы назначили уже Агиса, известного друга римлян, стратегом с неограниченной властью. [33] Тут из Эпира прибыли благоприятные вести и помощь. [34]

Селевк одержал победу при Корупедионе; везде в горах восстали селевкисонты; уступив азиатские земли своему сыну Антиоху, он сам изъявил желание принять царский венец своей родины, Македонии; тогда Македония с полным доверием предалась старому герою. Пирру поэтому нечего уже было надеяться вновь завоевать ее и в отношении к востоку занять положение, отвечающее его жажде деятельности и славе; ему надлежало искать нового поприща для своих войск. Война в Италии подошла как нельзя более кстати. Туда влекла его память Александра Молосса; там он, потомок Ахилла, являлся защитником эллинизма против варваров, против потомков Илиона. Все зачины сочувственно отзовутся на эту войну. Там он встретится с римлянами, храбрость и воинская слава которых были известны настолько, что с ними стоило померяться силами. Когда он одолеет Италию, то на его долю выпадет благодатная Сицилия, а с Сицилией заодно и известный пунический план Агафокла, - легкая победа над Карфагеном, владычество в дальней Ливии. Эти великие надежды, это господство на западе казались ему богатым вознаграждением за несбывшиеся ожидания на востоке. [35]

Итак, он согласился на призыв тарентинцев; однако, царь хотел явиться туда не только в качестве полководца без своих войск, как предлагало первое посольство. По нужде тарентинцы охотно согласились на те условия, какие предъявил Пирр, с целью обеспечить за собою успех, ему предоставлялось именно привести с собою столько войск, сколько он сочтет необходимым; Тарент со своей стороны обязался прислать суда для переправы, назначил его стратегом с неограниченною властью и должен был принять в городе эпирский гарнизон. [36] Наконец было выговорено, чтобы царь оставался в Италии лишь до тех пор, показ это окажется необходимым; [37] такое условие присоединили с целью устранить всякие опасения относительно автономии республики. С - этими вестями Пирр отправил в Тарент фессалийца Кинея вместе с некоторыми из прибывших к нему послов, удержав остальных при себе, как бы для того, чтобы воспользоваться их содействием при дальнейших снаряжениях, на самом же деле с целью заручиться ими в качестве заложников ввиду исполнения данных тарентинцами условий.
С прибытием Кинея в Тарент исчезли всякие опасения, всякое побуждение к миру. Агиса лишили стратегии, на его место назначили одного из послов. Милон и 3 000 эпиротов [38] также уже прибыли, им поручена была цитадель, они заняли стены города. Тарентинцы рады были избавиться от тягостной сторожевой службы и охотно снабжали чужеземные войска припасами. Настала зима; простояв до сих пор лагерем в Лукании, римский полководец решился отступить оттуда и расположиться на зимовку в Апулии. Дорога туда шла по береговому проходу недалеко на запад от города. Неприятель прежде уже занял высоты, а флот в то же время стал на якоре вдоль берега, с тем, чтобы метательными машинами обстреливать обремененные добычею колонны римского войска. Эмилию, как казалось, предстояло либо подвергнуть свое войско страшному избиению, либо покинуть богатую добычу и стороною пробиться через горы. Он двинулся вперед, разместив однако пленных так, чтобы они прежде всех других подверглись вражеским выстрелам. Вследствие этого неприятельские вожди не решились стрелять из орудий, и Эмилий без помехи прошел на зимние квартиры. [39]

В течение этой зимы, пока Пирр занят был приготовлениями к кампании наступившего года, неожиданно возникли сильные смуты в восточных делах, чрезвычайно повлиявшие на все стороны. Престарелый Селевк, только что перебравшись в Европу, с тем, чтобы вступим, во владение царством Лисимаха, был умерщвлен. Убийцей был Птолемей Керавн; он вынужден был уступить наследие Египта младшему брату и надеялся посредством такого позорного поступка вознаградить себя венцом Фракии и Македонии. Фракия тотчас же и охотно перешла к нему, на Македонию же заявил свои права Антигон, и Антиох подходил уже с целью отомстить за отца, тогда как Птолемей Филадельф охотно поддерживал новые приобретения брата, лишь бы обеспечить за собою Египет.
Отношения были натянуты в высшей степени; все зависело от того, на что решится Пирр. Случай овладеть Македонией благоприятствовал ему теперь, конечно, более чем когда-либо; он отнюдь не думал себя связывать данными Таренту обязательствами; судя по единственной сохранившейся заметке, [40] Пирр готовился на борьбу с Птолемеем. Однако, какую выгоду извлек бы Антигон, если бы Птолемей был побежден Пирром? Да и Антиоху также желательно было по возможности удалить отважного, войнолюбивого царя от восточных условий; Птолемею, наконец, во что бы то ни стало следовало избавиться от этого крайне опасного противника. Самые разнородные интересы соединились для того, чтобы способствовать походу Пирра в Италию. Сам царь, наконец, убедился, что его надежды на успех в соседней стране невелики; несколько лет тому назад ему уже пришлось испытать гордое отвращение македонян; и что значило овладение истощенной столькими войнами и внутренними переворотами Македонии в сравнении с теми надеждами на западе, в сравнении с богатыми греческими городами в Италии, с Сицилией, Сардинией, Карфагеном, в сравнении с славою одержанной над Римом победы, А потому Пирр и заключил с заинтересованными державами договоры на самых выгодных условиях; Антиох выдал субсидии на войну, Антигон снабдил для переезда в Италию кораблями, Птолемей Керавн обязался предоставить царю на два года 50 слонов, 4 000 всадников и 5 000 пехотинцев, [41] выдал за него свою дочь, взял на себя гарантию Эпирского царства на время отсутствия Пирра.
Эти переговоры и все приготовления были закончены прежде наступления весны 280 года. Не Додонское прорицалище, [42] а скорее собственное сознание своих сил и отборное войско, - вот что придало царю уверенность в успехе. Тарентинские корабли прибыли; Пирр поспешил в Италию. Управление царством он поручил своему молодому сыну Птолемею. [43] Не переждав поры весенних, бурь, [44] он вышел с войском в море; с ним были 20 000 человек пехоты, 2 000 лучников, 500 пращников, 3 000 всадников, 20 слонов. [45] Северный ураган настиг флот среди Ионического моря и рассеял его; большая часть судов потерпела крушение на подводных камнях и на мелях, одному только царскому кораблю с большим трудом удалось приблизиться к итальянскому берегу; но высадиться не было никакой возможности; ветер переменился и грозил совсем отнести корабль; тут наступила еще ночь; крайне опасно было вновь подвергнуться бурным волнам и урагану. Пирр кинулся в море и пустился вплавь к берегу; это был крайне отчаянный поступок; ужасною силой буруна его то и дело отбивало от берега; наконец, утром на рассвете ветер и море улеглись, и изнуренный царь волною был выброшен на берег Мессапии. Здесь его встретили с радушием. Понемногу стали собираться некоторые из спасшихся кораблей и высадили 2 000 человек пехоты, несколько всадников, двух слонов. Пирр поспешил с ними в Тарент; Киней вышел к нему навстречу с 3 000 высланных вперед эпирцев; царь при восторженных кликах народа вошел в город. Он хотел лишь выждать прибытие унесенных бурею судов, а потом ревностно приняться за дело.
Появление Пирра в Италии произвело там, конечно, чрезвычайное впечатление, [46] и придало союзникам уверенность в успехе. Их неудачи происходили оттого, что они, с той поры как восстали, в течение шести лет воевали без связи, разобщенные римскими легионами, колониями и гарнизонами. Теперь же на бои вышел величайший полководец эпохи, преемник того македонского военного искусства, благодаря которому завоеван был мир, с небольшим, правда, но превосходным войском, с громадными животными из Индии; под его знаменем готовы были сплотиться вся ненависть к Риму, вся ярость порабощенных, истерзанных народов и городов Италии. Рим тщетно пытался понудить сперва Тарент к миру, успокоить Этрурию, покорить Самний. Консул Марций Филипп победил, правда, этрусков; [47] однако вольски и вольсинии все еще сопротивлялись, и с той поры как прибыл Пирр, с новыми надеждами. Самниты не покидали еще оружия; на апулийцев нельзя было более рассчитывать. Грозная тревога подступала уже к самому Риму; многим городам навязано было ограниченное гражданское право, обидное протекторство. Озлобление усиливалось вследствие тех средств, к каким прибегали для большей верности, вследствие размещения гарнизонов в ненадежных местах, денежных взысканий со знатнейших жителей, требованья заложников. К городам, заложники которых отведены были в Рим, принадлежал Пренест; он во вторую самнитскую войну пытался было отпасть; древний оракул предрек, что пренестинцы будут владеть казною Рима; тогда римляне отвели пренестинских сенаторов в казначейство и впоследствии умертвили их там. [48] Это служило лишь обеспечением на случай победы, напряглись все силы, лишь бы добиться ее; изумительно, как Рим после столь продолжительных и кровопролитных войн (они с небольшими перерывами длились в течение пятидесяти лет) в состоянии был в таких обширных размерах снарядить новые войска. Не считая гарнизонов в самнитских городах, два легиона с консулом. Тиберием Корунканием двинулись в Этрурию, два другие посланы были под начальством прошлогоднего консула Л. Эмилия против самнитов, с тем, чтобы воспрепятствовать их соединению с Пирром и поддержать для консула П. Левина с его двумя легионами и союзниками [49] открытый путь в Луканию, а 'верх того два легиона остались под Римом в резерве. [50]

Прежде всего надлежало сразиться с самым опасным врагом, с Пирром, быстрым и решительным натиском предупредить его, прежде чем он успеет подкрепить себя отрядами союзников, удалить войну по возможности от Рима. Сначала позаботились о том, чтобы по всем формальностям римского устава объявить Пирру войну; отыскали какого-то эпиротского перебежчика и заставили его купить себе участок земли, что и было признано эпирскою областью; в эту "неприятельскую страну", фециал метнул окровавленное копье. [51] Теперь война была объявлена, и Левин поспешил в Луканию. Царь еще не выступил в поход; Ленин без помехи опустошал Луканию, разоряя тамошнее население и предостерегая тем всех других относительно ожидающей их участи. Важно было и то, что Регион, опасаясь как Пирра так и Карфагена, потребовал римский гарнизон; [52] консул послал туда Деция Вибеллия с 4 000 человек кампанского легиона; благодаря этому сношение с Сицилией оказалось во власти римлян. При посредстве Региона и Локр, тоже занятых римским отрядом, [53] бруттии в тылу содержались в страхе. Консул двинулся по дороге в Тарент.
Лишь только подошли к Таренту рассеянные, бурею корабли с уцелевшими остатками эпиротского войска, как царь Пирр приступил к своим военным распоряжениям. Граждане были крайне недовольны уже тем, что у них расположились постоем царские войска; возникало немало жалоб по поводу насилий, каким подвергались женшины и мальчики Потом последовал набор тарентинских граждан, с тем, чтобы пополнить причиненные кораблекрушением пробелы и вместе с тем заручиться залогом верности остальных граждан. [54] Когда невоинственная молодежь стала спасаться бегством, то ворота были заперты; сверх того запрещены были веселые сисситии, гимназии и гулянья были закрыты, все граждане призывались к оружию и обучались, наборы продолжались со всею строгостью, а с закрытием театра прекратились также и народные собрания. Тут-то и оправдались все давно предсказанные ужасы; свободный народ стал рабом того, кого он за свои деньги подрядил на войну; после этого стали сильно раскаиваться в том, что призвали его, что не согласились на выгодный мир с Эмилием. Пирр отчасти устранил самых влиятельных граждан, которые могли бы стать во главе недовольных, отчасти отослал их под разными предлогами в Эпир. Один только Аристарх, имевший наибольшее влияние на жителей, был всячески отличаем царем; когда же он все-таки продолжал пользоваться доверием граждан, то царь и его также отправил в Эпир; Аристарх бежал и поспешил в Рим. [55]

Вот каково было положение Пирра в Таренте. С презрением смотрел он на этих граждан, на этих республиканцев; их недоверие, их малодушная робость, коварная, подозрительная спесь этих богатых фабрикантов и торгашей тормозили его на каждом шагу. Римское войско форсированными маршами подступало уже к Сирису, а из италийских союзников, обещавших доставить значительное ополчение, никто еще не явился. Пирр счел позорным оставаться еще долее в Таренте, это было бы пятном для его славы; на родине царь прослыл орлом; так смело налетал он бывало на врага; а тут наводивший на всех страх неприятель сам шел на него; этот Тарент как бы понудил его изменить своему собственному праву, поставил его с самого начала в ложное положение. Он повел войска к Гераклее, однако, старался промешкать, пока не подойдут союзники. Царь послал к Левину следующее предложение: он в качестве третейского судьи готов выслушать жалобы римлян на Тарент и решить дело по справедливости. Консул возразил на это: Пирру самому еще следует прежде всего ответить за то, что он пришел в Италию; теперь не до переговоров, дело их решит один только бог Марс. [56] Римляне между тем подошли к Сирису и расположились станом. Захваченных неприятельских лазутчиков консул велел проводить в лагерь по рядам своих воинов: если же из эпиротов еще кто-нибудь пожелает взглянуть на его войска, то пусть они приходят; затем он отпустил их. [57]

Пирр расположился на левой стороне реки; он проскакал вверх по берегу; с изумлением смотрел он на лагерь римлян; это были отнюдь не варвары. В виду такого врага необходимо было прибегнуть к предосторожности. Царь все еще выжидал, когда подойдут союзники, а между тем враг в неприятельском крае скоро, пожалуй, подвергнется лишениям; Пирр поэтому избегал битвы. Но самому консулу хотелось заставить его сразиться; для того, чтобы подавить в людях страх, наводимый именем Пирра, фалангами, слонами, лучше всего, казалось, атаковать самого врага. Река разделяла оба войска. Близость одного из неприятельских отрядов препятствовала пехоте переправиться, а потому консул велел своей коннице перейти реку далее вверх по течению и напасть в тыл сказанному отряду. Оторопев, последний отступил, и римская пехота тотчас же стала переправляться вброд через оставленное без защиты место реки. Царь поспешил двинуть свое войско в боевом порядке со слонами впереди; во главе своих 3 000 всадников он ринулся к броду, - неприятель по сю сторону уже овладел им. Пирр грянул на римскую конницу, наступавшую сомкнутыми рядами; он сам поскакал вперед и начал кровавую сечу, то и дело врываясь в самую рьяную свалку, руководя в то же время с величайшею осмотрительностью движением своих войск. Один из вражеских всадников на вороном коне, давно уже порываясь к парю, достиг его наконец, пронзил лошадь и, когда вместе с нею Пирр пал наземь, то сам всадник был также низринут и пронзен. [58] Однако, увидев павшего царя, часть конницы вполоборота оградила его. Пирр по совету друзей наскоро променял блестящие свои доспехи на более простые Мегакла, и пока последний, носясь по рядам словно царь, вновь возбуждал там ужас, а тут мужество, он сам стал во главе фаланг. Они всею гигантскою мощью ударили на врага; однако когорты выдержали напор, а потом и сами пошли в атаку, но были отражены сомкнутыми фалангами. Пока таким образом воюющие семь раз попеременно то нападали, то отступали, Мегакл служил целью все повторявшихся выстрелов, и наконец был поражен насмерть и лишен царских доспехов; их ликуя пронесли по римским рядам; Пирр пал! Открыв свое лицо, проскакав по рядам, заговорив с солдатами, царь едва успел ободрить своих пораженных ужасом воинов, как римская конница двинулась уже, с тем чтобы поддержать новую атаку легионов. Теперь наконец Пирр велел вывести в бой слонов; ввиду свирепости и рева впервые показавшихся чудовищ люди и лошади с неистовым ужасом обратились в бегство; фессалийские всадники ринулись вслед за ними, мстя за позор первой стычки. Римская конница в своем бегстве увлекла за собою также легионы; началось ужасное побоище; никто, вероятно, не уцелел бы, если б одно из раненных животных [59] не обратилось вспять и своим ревом не расстроило остальных, так что преследовать далее оказалось неудобным. Левин потерпел решительное поражение; он вынужден был покинуть свои лагерь; остатки его рассеянного войска бежали в Апулию. Там обширная римская Венузня служила убежищем разбитым отрядами дала им возможность соединиться с армией Эмилия в Самнии. А до той поры консул вынужден был занять позицию, которую в случае крайности можно было отстоять. [60]

Пирр одержал победу, но с большим трудом, с тяжкими жертвами; лучшие воины его, около 3000 человек, способнейшие из его начальников, пали. Он недаром говорил поздравлявшим его: "Еще одна такая победа, и мне придется одному вернуться в Эпир". [61] Италики и без того уже боялись имени римлян, а в этой битве царь постиг всю железную крепость их боевого строя и их дисциплины. Посетив на другой день поле битвы и обозрев ряды павших, он не нашел ни одного римлянина, который лежал бы, обратившись тылом к врагу. "С такими солдатами, - воскликнул он, - мир был бы мой, и он принадлежал бы римлянам, если бы я был их полководцам". [62] Поистине, это был совсем иной народ, не то что на востоке; такого мужества не было ни у греческих наемников, ни у надменных македонян. Когда он по обычаю македонских военачальников предложил пленникам поступить к нему на службу, то ни один из них не согласился; он уважил их и оставил без оков. [63] Царь велел похоронить павших римлян со всеми почестями; их насчитывалось до 7000. [64]

Вот какою решительною победою [65] Пирр открыл свою кампанию; он оправдал возбужденные его именем великие ожидания; робевшие доселе враги Рима охотно восстали теперь, с тем, чтобы вести борьбу под начальством победоносного полководца. Царь упрекнул их за то, что они не явились ранее и сами не помогли отвоевать добычу, часть которой он уделил им, но в таких выражениях, что это привлекло к нему сердца италиков. [66] Города южной Италии сдались ему. Локры [67] выдали Пирру римский гарнизон. Вождь кампанского легиона тот же умысел приписывал Региону; он предъявил письма, по которым жители предложили открыть ворота, если Пирр пришлет к ним 5 000 воинов; город был предан солдатам на разграбление, мужчин перебили, женщин и детей продали в рабство; Регионом овладели словно завоеванным городом; злодеев подстрекнул пример их кампанских одноплеменников, мамертинцев в Мессане. После этого насильственного поступка римляне лишились последнего укрепленного места на юге. Пирр мог без помехи двинуться далее, и где бы он ни проходил, везде страна и народ покорялись ему. Он шел на север, как кажется, дорогой близ берега; Царь имел в виду по возможности скорее подойти к Риму, частью для того, чтобы своим появлением побудить отпасть также других союзников и подданных Рима, вместе с тем сократить его боевые средства и в той же мере увеличить свои; частью с тем, чтобы вступить в непосредственную связь с Этрурией. Там известные два города все еще поддерживали борьбу, а появление Пирра возымеет, вероятно, последствием всеобщее восстание остальных, которые лишь за год тому назад заключили мир; в таком случае римлянам не оставалось бы ничего более, как просить мира на каких угодно условиях.
Как мало понимал он еще этих римлян, которым удивлялся. Скорбная весть о Гераклее не лишила их мужества, напротив, она лишь возбудила в них весь избыток нравственной энергии, какою ни один народ никогда не обладал уже в более высокой степени. Сенаторы, конечно, ревностно совещались, но отнюдь не о мире; "Не римляне, - сказал Кв. Фабриций, спаситель Фурий, - побеждены, а Левин". Консула однако не сменили; решились послать ему свежие войска. Не лишив его своего доверия, сенат восстановил этим также всеобщее доверие к нему. Решено было снарядить два новых легиона; их предполагалось навербовать не набором, а из добровольцев. Когда герольд стал вызывать охотников, готовых жертвовать жизнью за отчизну, то народ стал записываться толпами. [68] Новые войска немедля отправились в Капую. Город привели в оборонительное состояние; пуще всего пытались высвободить легионы в Этрурии; вольскам и вольсиниям [69] были предложены, без сомнения, самые выгодные условия; необходимо было согласиться на уступки, так чтобы их не соблазняли более ни союз с Пирром, ни возможные от того успехи. Благодаря этому консул Корунканий мог вернуться для обороны города. Все были вооружены для встречи царя на берегах Тибра.
Он и в самом деле подходил уже к Капуе. Левин между тем перешел с апулийской границы на север, опередил его; он присоединил к себе два новых легиона и занял Капую. Царь во главе своих войск и соединенных с ним теперь союзных ратей атаковал город, однако не мог взять его. Он напал на Неаполь, то также безуспешно. Пирр не знал еще о заключенном с этрусками мире; он спешил и с ними также войти в непосредственные отношения. Царь прошел по Кампании, опустошая и разоряя край. Минуя путь через Террацину, которую Левин прикрывал из Капуи, он по латинской дороге направился в страну герников. Поля по берегам Лариса были опустошены и разграблены, Фрегеллы взяты приступом и разрушены. [70] Пирр находился в тех местах, которые двадцать пять лет тому назад за ужасное сопротивление Риму поплатились такою же ужасное карою; тогда расторгнуты были их исконные общины, уничтожено было их политическое существование; они поэтому приветствовали царя как избавителя от позорнейшего рабства. Не подлежит, конечно, сомнению, что; все это совершилось таким образом: он вступил в Анагнию; римлянам, по-видимому, не удалось при посредстве гарнизонов и заложников отнять у него мелкие города, лежавшие между Анагиией и Фрегеллами в циклопических стенах. [71] Он двинулся далеко к Пренесту; сенаторы этого города лишь за несколько месяцев тому назад отведены были в Рим и умерщвлены в казначействе. Цитадель города считалась недоступною; она сдалась царю. [72] Войска его двинулись уже за город; перед ними раскинулась равнина, а там, менее нежели в четырех милях перед ними показались холмы Рима. Тут положен был предел греческому оружию.
Пирра известили о том, что этруски заключили мир и что консул Коруканий со своими легионами стоит в Риме. Решиться ли ему на битву у ворот города? Если б ему удалось даже победить, то городские стены все-таки послужат оградою врагу; потом на выручку подойдет еще Левин со всеми подкреплениями, какие успеет присоединить к себе в древних верных местностях по Аппиевой дороге. Пирр сознавал, что ему не справиться с двойным натиском, с отчаянной борьбой таких врагов, с какими он успел ознакомиться на берегах Сириса; если ему не удастся победить, то для него все пропало. А может быть, подходя к Риму; он уже вступил в переговоры; [73] сенат без сомнения отверг их. Не засесть ли Пирру в тех горных местах и, осаждая менее значительные города, не завладеть ли еще большим пространством? В этом предвиделось мало проку, а остаться здесь долее было бы в высшей степени опасно: местность была опустошена; она не могла надолго продовольствовать войско, за которым тащилось множество пленных; [74] эпироты утомились от бесплодных переходов и были крайне недовольны; они не щадили даже имущества союзников; дальнейшее пребывание в крае угрожало разладом, даже отпадением, [75] и вследствие возраставшего оскудения нарушалась самая дисциплина в разноплеменном войске. Царь в это время находился между легионами в Риме и в Кампании; мало того, в крайнем случае к ним могли присоединиться еще войска из Самими, и тогда Пирр внутри Италии был бы отрезан как от юга, так и от моря.
Царь поневоле решился отступить. В таком случае, конечно, граждан Пренесты, Анагнии, герников, всех друзей пришлось предоставить мести Рима; несмотря на отчаянное их положение Пирр не мог отменить свое решение. [76] Он провел свое обремененное добычею войско назад в Кампанию той же дорогой, по которой пришел. Слоны были уже отправлены вперед. То, что Корунканий со своими легионами шел вслед за ним по кратчайшей Аппиевой дороге и оттуда то и дело тревожил его войска, понятно само собою, хотя авторы и умалчивают об этом.
Когда царь вступил в кампанскую равнину, то увидел, что Корунканий соединился уже с Левином. "Уж не с гидрой ли мы воюем!" - воскликнул Пирр. [77] Он выстроил войско в боевой порядок, велел, как гласит предание, поднять бранный клик и ударять копьями о шиты; трубные звуки и рев слонов вторили этому вызову на бой. Однако римляне отзывались еще более громким, более отважным боевым кликом, и царь счел за лучшее уклониться от битвы со своими за свою добычу опасавшимися воинами; распустили слух, будто жертвы не благоприятствовали. Труднее понять, отчего Левин без помехи пропустил его мимо себя; одно только ужасное воспоминание о гераклейской битве и справедливое опасение в виду соединенных с тех пор с Пирром италиков могло побудить его к такой крайней осторожности. Пирр беспрепятственно двинулся далее и расположился в Кампании на зимние квартиры. [78] Пока воины царя по обычаю родного края прогуливали там свою богатую добычу, в то же время сенат велел разбитым при Сирисе легионам в наказание расположиться станом под Ферентином, [79] прозимовать в палатках и не ожидать никакой помощи, пока они не овладеют городом. Вновь навербованные два легиона остались, вероятно, в Капуе.
Время зимовки прошло в переговорах. Хотя они известны всему свету, однако, в отношении подробностей, взаимных условий, хронологии многое остается еще под сомнением. Это были посольства Фабриция и Кинея. О важнейших затруднениях упомянем в примечаниях: самая суть крайне разукрашенных преданий сводится к следующему. [80]

Пирр в эту кампанию захватил много римских военнопленных, частью в битве при Гераклее, частью гарнизоны городов, взятых приступом, вроде Фрегелл, или добровольно сдавшихся, вроде Локр. Сенат решился вступить с Пирром в переговоры касательно обмена или выкупа; [81] для этого он избрал К. Фабриция, спасителя Фурий, П. Корнелия Долабеллу, победителя сеннонов и К. Эмилия Папа, усмирителя бойев, все консульских сановников, достойных представителен римского имени перед греческим царем. Пирр принял их в Таренте со всеми почестями. Это послание он счел желанием римлян сблизиться с ним и надеялся получить предложения о мире. Однако послам предписано было только переговорить касательно пленных. Пирр совещался со своими доверенными лицами; по свойственному ему нраву он очевидно хотел бы отнестись с царским великодушием к народу, которому удивлялся; вместе с тем в эту первую кампанию ему пришлось убедиться, что Рим нельзя низвергнуть подобно греческим республикам, ни уничтожить его врасплох, и, что было бы выгоднее заключить по возможности скорее мир, чем продлить войну. Милон был иного мнения: он считал, что не ни следовало возвращать пленных, ни заключать мир; римляне почти уже побеждены, необходимо довесги до конца удачно начатую борьбу. Он утверждал, что италийские войска, исполненные ненависти и злобы и испытанные боевыми трудами, имея ту армиею, которая одна одержала победу при Гераклее, и с эллинским военным искусством неминуемо уничтожат римлян. Иначе судил фессалиец Киней. Он и в Эпире уже был против похода в Италию; в нем, как кажется, с глубоким знанием людей сливалась высокая гуманность эллинского образования. Он советовал возвратить пленных, для того чтобы проявить великодушие победителя и вместе с тем воспользоваться средством повлиять таким путем на настроение римского народа: главною целью должно быть заключить мир. Относительно решения царя известия противоречат одно другому. Это посольство вообще служило предметом самых разнообразных прикрас и преданий, средоточием которых являлось достойное удивления великодушие Фабриция. [82] Частью из уважения к нему, частью следуя разумному совету Кинея и влечению собственного, исполненного удивления чувства, Пирр, как говорят, выдал всех пленных, или по крайней мере отпустил их в Рим отпраздновать сатурналии. [83]

Во всяком случае можно признать вполне достоверным, что он отпустил их именно с целью подготовить этим путем мирные переговоры. Сохранилось одно, хотя единичное известие, которое однако еще более освещает эти отношения. Карфагенский полководец Магон, как говорят, пристал к Остии с флотом в 120 судов и передал сенату: "Карфаген сожалеет о том, что чужеземный царь начал воину с Римом, и потому прислал его с целью предложить иностранную помощь против иностранных врагов". Сенат с величайшею благодарностью отказался от пособия; после чего Магон обратился к Пирру, с тем чтобы стороной проведать о его замыслах касательно Сицилии; однако, сказано далее, в это время прибыли римские послы, и Фабриций предложил мир, для заключения которого Киней был послан в Рим. [84] Понятно, что пуническая политика встревожилась вследствие появления Пирра в Италии: если царь перейдет с войском в Сицилию, то опасности Агафоклова периода усилятся в высшей степени. Оттого-то граждане порабощенного римским легионом Региона при появлении Пирра и стали опасаться, как бы Карфаген не завладел их городом, господствующим над переправой на остров; вот причина блистательной, предлагаемой римлянам помощи: следовало во чтобы то ни стало удержать царя в Италии. Однако понятно также, что Рим весьма осторожно отнесся к этому пуническому вмешательству; дело в том, что все еще существовали договоры, в силу которых пунам предоставлялось из завоеванных ими городов Италии, но не подчиненных Риму, вывозить с собою жителей и их имущество. [85] Если теперь карфагеняне явятся пособниками Рима, то они, как легко предвидеть, попытаются утвердиться по италийскому побережью; Рим же, господствуя над Италией, должен был избегать всяких отношений, которые сулили ему одно только пособие. Сенат и ответил в этом смысле: "народ предпринимает обыкновенно лишь такие войны, которые он в состоянии вести собственными средствами". [86] Понятно, что после этого отказа пунический полководец пытался вступить в непосредственные сношения с Пирром, с тем чтобы узнать о его замыслах. В это самое время Сиракузы были побеждены пунами, и сицилийцы в одном только Пирре чаяли свое спасение. А потому царь и поспешил заключить мир.
Киней был послан в Рим; ему пришлось теперь попытать в Риме столь часто высказанное им искусство убеждать: недаром Пирр сказал про него, что он своими речами завоевал больше городов, нежели сам царь своим мечом. [87] Киней взял с собою богатые подарки, в особенности драгоценные украшения для женщин. Расположение граждан было уже частью подготовлено, благодаря возвратившимся без выкупа пленным. Война сильно тяготела над Римом; много общественных и арендованных земель досталось во власть неприятелю, много их подверглось ужасному опустошению; налоги были крайне обременительны. Сверх того завоеванные продолжительными войнами области отпали чуть ли не вплоть до самого города; а до сих пор не приходилось еще помериться с соединенными силами греков и италиков; впоследствии война должна быть еще ужаснее, нежели была уже в первый год. Вот в каком виде Киней застал настроение в Риме. "На другой день после своего приезда, - как говорят, приветствовал он всех сенаторов и всадников по их именам; [88] он навестил их на дому; расположил их к себе многими речами, иных, вероятно, своими подарками. [89] Наконец его повели в сенат: в произнесенной торжественной речи он прежде всего высказал удивление своего царя к Риму и его желание вступить в дружеские связи с достойным народом". Касательно предложенных условий не сохранилось никаких достоверных сведений. [90] Затем в сенате несколько дней кряду совещались о предложениях, все неоспоримо склонялись в пользу соглашения. Тут наконец явился Аппий Клавдий, с тем чтобы сказать последнее слово.
Этот старый патриций в былое время с упорною настойчивостью поддерживал величие своего сословия и государства; теперь он одряхлел, ослеп, изнемог и давно уже удалился от общественных дел; но весть о предложении Кинея, о шаткости сенаторов побудила его еще раз поднять свой могучий голос. Слуги пронесли Аппия на носилках через форум, сыновья и зятья встретили его у входа в курию; поддерживаемый ими, он, словно римский Чатем, вошел в благовейно молчавшее собрание'. Мощными карательными словами [91] он увлек колебавшихся, напомнив им о величии их задачи, о гордом сознании долга. Сенат решил: [92] если Пирр хочет быть другом, и союзником римлян, то пусть он покинет сперва Италию, а потом пришлет послов; пока он находится на италийской почве, до тех пор не перестанут с ним воевать до последнего живота. [93] Киней должен был тотчас же покинуть город; и он оставил его, заполненный удивления: "сам город подобен храму, а сенат - собранию царей". [94] Возвращенные пленники, по указу сената, преданы были позору, так как они сдались с оружием в руках; всадников разжаловали в легионеры, а легионеров в пращники; им велено было стоять на биваках вне лагеря; они могли избавиться от кары лишь тогда, когда захватят добычу двух врагов. [95] Набраны были новые легионы; все охотно шли на службу; [96] в новое консульство помимо П. Сульпиция Саверриона назначен был П. Дений Мус, отец которого пожертвовал собою при Сентине, а дед у Везувия.
Когда предложении были отвергнуты, то Пирр также стал готовиться к новой кампании. Подошли ли к нему новые отряды с родины? В конце истекшего года галаты совершили свое черное нашествие на Македонию, причем убили царя Птолемея; несколько месяцев кряду опустошали они покинутый властителем край. Македоняне сменили неспособного спасти страну брага Керавна, а потом также племянника Кассандра, пока наконец не принял начальства энергичный Сосфен и не изгнал варваров. Однако с наступлением весны возобновились ужасные набеги; в Эпире также опасались нашествия, и край нельзя было лишить защитников, в особенности если подтверждается известие, что волнения возникли в среде самих молоссов. [97] Тем обильнее был зато набор между храбрыми италиками. Ввиду этого сам Пирр изменил свою прежнюю тактику; он в своей боевой линии к фаланге в центре присовокупил когорты по флангам; действие сомкнутыми рядами первой в связи с подвижностью последних придавало, казалось, такому военному строю наибольшую надежду на успех. [98]

Пирр имел, конечно, в виду понудить римлян к миру, который они отвергали. Ошибка в его прошлогодних операциях состояла в том, что он двинулся на Рим, не обеспечив себя достаточно обширным и надежным базисом, так что легионы из Капуи угрожали его флангу, а из Самния - тылу. Ему следовало добиться операционной линии, которая простиралась бы от Кампании до Адриатического моря, отрезала бы сношение Рима с важнейшею южною позицией, с Венузией, и откуда он затем, обеспечив себя с тыла, мог бы двинуться чрез приставшую к нему самнитскую область. Ввиду этого царь с наступлением весны двинул войска из зимних квартир по направлению к Апулии; он мог надеяться на отпадение давниев и певкетиев. Пирр проник уже до Аскула, расположенного на краю хребта и господствующего над Апульскою равниною. Тут два консула с их легионами преградили ему путь. Обе армии несколько дней кряду стояли друг против друга, не решаясь на битву. В стане Пирра распространилась весть, что консул Деций, подобно своему отцу и деду, решился посвятить себя богам преисподней, в таком случае гибель его врагов была бы неминуема; италики с ужасом вспоминали о битвах у Везувия и при Сентине, Пирр велел разъяснить своему войску это фиглярство и оповестить, в каком одеянии является обыкновенно обрекший себя на смерть, наказав притом, чтобы его не убивали, а схватили живым; вместе с тем царь велел передать консулу, что он тщетно будет искать смерти, а если его схватят, то он подвергнется каре "фигляра, занимающегося чародейством". Консулы возразили, что им незачем прибегать к таким средствам, для того, чтобы справиться с Пирром. Наконец-то началась атака со стороны царя, несмотря на то, что река с ее болотистыми берегами затрудняла действие конницы и слонов; он сражался до вечера со значительным уроном. На следующий затем день Пирр искусными маневрами принял положение, вследствие которого римляне вынуждены были выступить в открытое поле. Началась ужасная сеча; римляне пытались прорвать фалангу; с мечом, в руке кидались они на напиравшие на них сариссы, то и дело возобновляя тщетную борьбу. Наконец, там, где сам Пирр ударил на римлян, они обратились в бегство, а, в то же время ринувшиеся на них слоны довершили победу. Римлянам было недалеко до лагеря, так что их пало всего 6 000 человек, тогда как Пирр со своей стороны в царских мемуарах велел прописать 3 505 убитых. Таков вкратце рассказ Плутарха, почерпнутый у Иеронима Кардийского. [99]

С этой поры дальнейшая история италийской кампании, до выступления Пирра в Сицилию в июне 278 года крайне неясна. Сохранилось известие, [100] будто Пирр тотчас же вернулся в Тарент; это, впрочем, отнюдь не могло иметь.' значения стратегического маневра. Если б после битвы при Аскуле он и отказался даже от намерения двинуться опять к Риму, то ему никоим образом нельзя было бы покинуть занятые им позиции: в виду прочного обладания южной Италией они оказались для него чрезвычайно важными, пока не был заключен выгодный мир. Правда, в ту же осень 279 года галлы совершили хищнический набег внутрь Греции до Дельфийскою округа и часть отхлынувших ватаг их опустошала молосскую область. Если б, однако, Пирр руководствовался событиями в своей, родине, то он вернулся бы не в Тарент, а в Эпир; царь, напротив того, потребовал еще оттуда денег и войска, [101] с целью продолжать в наступавший год кампанию с большей еще настойчивостью.
Какой же военным план мог быть у Пирра в наступавший год? Римляне удержали за собою позицию при Ав-скулуме и заняли зимние квартиры в Апулии. В консулы следующего года избраны были Кв. Эмилий Пап, который в течение двух лет удачно вел тяжкую войну в Самнии, и Кв. Фабриций, которому так удивлялся Пирр. Когда они явились в лагерь, то Пирр, как сообщают, не намерен был более воевать. К этому присоединяется еще известный рассказ о покушении на жизнь царя: [102] оба лагеря расположились близко друг от друга; тут кто-то из царской свиты (одни говорят, будто Никия, а другие - будто Тимохар из Амвракии, врач, застольник и друг царя) пришел к консулам и предложил за известную плату отравить Пирра; но консулы сами от себя или по приказу сената выдали злодея царю. Не к чему распространяться здесь о разных подробностях, тем более, что во всем этом рассказе подтверждается лишь тот факт, что предлагаемое убийство было отвергнуто римлянами. Не подлежит также сомнению, что вследствие этого Пирр вновь вступил в переговоры с Римом; царь вернул всех пленных, одарив их; вместе с ними опять отправился Киней для переговоров, взяв с собою, как говорят, разного рода подарки, которые однако никем не принимались: пускай Пирр удалится сперва из Италии, а тогда лишь можно будет приступить к переговорам о мире; с этим ответом и с равным количеством тарентинских и других пленников Киней вернулся назад. Римляне продолжали нападать на союзные с Пирром города, а потому приглашение сикулов пришлось ему очень кстати, и он покинул Италию, пробыв в ней два года и четыре месяца.
В этой путанице преданий нет никакой возможности добиться фактической связи. [103] Сохранившийся из той эпохи документ наводит на совершенно иные следы. Карфаген заключил с Римом новый договор, в котором помимо прежних условий было прибавлено: "каждое из государств обязуется вступить в дружественный союз с Пирром не иначе как совместно с другой стороной; с тем чтобы в случае воины доставлять друг другу пособие; если одна из сторон будет нуждаться в помощи, то Карфаген должен прислать суда для перевозки и высадки, [104] о продовольствии же войска обязано печься приславшее его государство; в случае нужды Карфаген должен помогать римлянам также на море, но без их согласия экипажу возбраняется высаживаться на берег". Вопреки постановлению в прежних договорах, в силу которого римляне не должны были проникать в Сицилию, а карфагеняне в Италию, теперь впервые согласились подавать друг другу помощь везде, где бы ни велась война. [105] Этот договор и был заключен в промежуток между битвами при Аскуле и покушением на жизнь Пирра. [106] Когда царь из Кампании угрожал Риму, то предложения карфагенян были отвергнуты; спрашивается, что могло теперь побудить сенат согласиться на договор?
Обратимся к Сицилии. Там по смерти Агафокла все дела были крайне расстроены; а карфагеняне, против которых готовились последние обширные снаряжения престарелого тирана, появились тотчас же, с тем, чтобы воспользоваться сумятицей; они подали помощь его убийце, Менону, который стал во главе наемного войска и двинулся на Сиракузы. Город вынужден был просить мира, выдать четыреста заложников, вновь принять изгнанников. Тираны возникли в Агригенте, Тавромение, городе леонтинов; кампанские наемники основали в Мессанее разбойничье государство мамертинцев; Гикет захватил власть в самих Сиракузах. [107] Одержанная им над Финтием Агригентским победа внушила ему мужество сразиться также с карфагенянами. Он, однако, был разбит; ему не удалось избегнуть преобладавшего влияния пунов. Разрозненные и истощенные безумным разладом отдельных, подстрекаемых карфагенянами властителей, эллины на острове не в силах были защищаться своими собственными средствами; они возложили свою последнюю надежду на Пирра. Гикет уже умолял его о помощи. [108] Потом он лишен был владычества Феноном, [109] а на этого восстал Сострит, захватив притом Агригент и тридцать других городов; однако, он вновь был изгнан из Агригента, как кажется Финтием при помоши карфагенян. Фенон и Coстрат с их боевыми ратями в самих Сиракузах то и дело вели борьбу друг против друга. В это время явились карфагеняне с сотнею кораблей перед гаванью; 50 000 карфагенских воинов двинулись к стенам искошенного уже города, тесно обложили его и опустошили весь край. Они заняли уже Г ера клею, а в Агригенте находился карфагенский гарнизон. Настала крайняя опасность, и только помощь извне могла спасти от гибели. Если карфагеняне овладеют Сиракузами, то мелкие города на острове не в силах будут удержаться долее, и вся Сицилия будет добычею варваров. Поэтому сикелиоты изо дня в день посылали к Пирру, и летом 278 года он последовал их призыву.
Карфагеняне пуще всего опасались появления этого могучего царственного вождя; они заключили союз даже с мамертинцами, лишь бы воспрепятствовать его переправе в Сицилию. Они, хотя никто не просил их, послали римлянам сильную помощь, с целью задержать Пирра в Италии. Если он перейдет в Сицилию, то пуны в самой Африке подвергнутся опасности; отважный поход Агафокла в 310 году указал уже пути; понятно, что Карфаген на всякий случай заключил сказанный союз с Римом. Хотя сами римляне и не желали бы, чтобы карфагенское владычество усилилось в Сицилии, однако они нисколько не сомневались в том, что Пирр, овладев Сицилией, будет более опасным врагом; тогда он займет крепкую позицию для беспрерывного возобновления борьбы в Италии и воспользуется неистощимыми средствами острова; тогда он еще более станет поддерживать италийских союзников, он будет в состоянии с флотом Сицилии господствовать над Тирренским морем, восстановить вновь Этрурию и, побудив все возмущенные и угнетенные племена напасть на Рим с суши, нагрянуть с моря на римское побережье. И а самом деле, сенату не оставалось ничего более, как заключить упомянутый союз, лишь бы помешать прежде всего переправе Пирра в Сицилию, а в случае неудачи заручиться поддержкою морской державы, которая одна только была в состоянии устранить возможность сказанных опасных комбинаций. Само собою разумеется, что Рим, как утверждают некоторые писатели, отнюдь не заключил с Пирром договора, [110] с целью выпроводить его по возможности скорее из Италии. Напротив, на карфагенских судах находился отряд из 500 римских воинов для того, чтобы, переправившись из Сиракуз к Региону, взять приступом занятый возмутившимся кампанским легионом город. Это предприятие не удалось, успели только сжечь сложенный там для постройки судов лес. [111]

Эли события бросают также некоторый свет на известные отношения в Италии. Пирр с самого начала имел в виду добиться владычества на юге и в Сицилии; быстрым походом на Рим он хотел лишь понудить его к заключению мира; вторая его попытка не удалась после битвы под Аскулом; Пирр мог убедиться, что этим путем нельзя понудить к миру Рим. Гикет в 279 году уже просил о помощи; посольство Кинея к сикелиотам [112] было, вероятно, последствием этого приглашения: в то же самое время и Рим заключил союз с Карфагеном. Затем пуны стали с суши и с моря осаждать Сиракузы. Пирру нельзя было долее мешкать; если Сиракузы сдадутся, то утратится и надежда на Сицилию и возможность поддержать юг Италии против Рима. Как верно Пирр сознавал значение Сицилии, это видно еще из другого факта: после того, как пал Птолемей Керавн и Мелеагр и Антипатр вскоре друг после друга лишились владычества, в это время под возобновлявшимся натиском галлов; изнемог также благородный Сосфен (в исходе 279 г.). Упомянутый набег на Дельфы не удался, галлы отхлынули назад. Македония лишена была владетеля; Пирру стоило бы только явиться, с тем, чтобы захватить давно желанное владычество над нею и над Фессалией: в таком случае, однако, ему пришлось бы навсегда отказаться от всех достигнутых им успехов в Италии, и потому он решился предпринять поход в Сицилию.
Пирр мог предъявить даже некоторого рода право на Сицилию; ведь это было распавшееся и подвергавшееся теперь нападкам царство Агафокла, после которого не осталось наследников мужеского пола; но дочь его в браке с Пирром родила находившегося с царем в Италии Александра. [113] А потому сикелиоты и предложили ему владычество над всем островом. [114] При таком несомненном расположении сикелиотов он не мог сомневаться в успехе, лишь бы удалась переправа.
Однако каким образом успел он отступить? Ведь еще весною 278 года царь стоял лагерем против обоих консулов Сказанное покушение на убийство подало, вероятно, повод вновь завязать переговоры; неприятельские действия прекратились. Пирр со своими войсками отступил, приготовил все для переправы, а Киней тем временем вел переговоры о мире и добился по крайней мере размена пленных. [115] Самниты, луканы, бруттии лишились, конечно, помощи Пирра; возвращение их пленных не могло вознаградить их; им пришлось теперь самим оборонятся от римлян, и, судя по триумфальным фастам наступивших затем годов, они не переставали воевать, надеясь, конечно, что благоприятные успехи царя в Сицилии с большей пользою послужат также и для их собственного спасения. Они, вероятно, ожидали даже, что вследствие карфагенского союза значительная часть римских войск отправится в Сицилию. Пирр во всяком случае обещал непременно вернуться из Сицилии на защиту союзников. [116] В некоторых греческих городах остались гарнизоны, [117] а именно в Таренте, где начальство поручено было Мирону; граждане, конечно, сильно негодовали по этому поводу: пусть царь или продолжает с римлянами войну, или выведет свое войско из города, если намерен покинуть их край. Их заставили замолчать: они обязаны терпеть до тех пор, пока ему не заблагорассудится вывести войска. Помимо Тарента важнейшим пунктом для охраны Италии служили Локры; тут Пирр поручил начальство своему сыну Александру.
В начале лета 278 года Пирр из Тарента отправился морем со своими слонами и 8000 человек пехоты; [118] по пути он пристал к Локрам; переезд из Региона был прегражден частью карфагенского флота, а мамертинцы препятствовали высадке в Мессане. Потом Пирр и направился к югу, минуя пролив, прямо к гавани Тавромения, владетель которого, Тиндарион, изъявил готовность открыть ему свой город. Подкрепившись его войсками, Пирр направился морем далее к Ката не; Тут жители восторженно приветствовали его и почтили золотым венком. Он высадил здесь свое войско; оно сухим путем двинулось к Сиракузам, когда как готовый к бою флот шел вдоль берега. Отправив тридцать судов от своего флота в Фаро, карфагеняне не решились на битву; корабли царя беспрепятственно вошли в сиракузскую гавань. Враждовавшие в городе друг против друга Фенон и Сострат призывали царя на помощь; он, наконец, примирил их. Войска того и другого (у одного Сострата было 10 000 человек), богатые весенние припасы городя, в особенности флот, состоявший из 120 покрытых и 20 непокрытых судов, были предоставлении в распоряжение царя; у него набралось таким образом более 200 кораблей. [119] Тиран города Леонтин также поспешил соединиться с ним, передал ему свой город, свои укрепления и велел примкнуть к его войску - 1000 человек пехоты и 500 всадников. Тому же примеру последовало много других городов; это было всеобщее восстание подвергавшегося опасности греческого мира. Прежде всего следовало выручить юг острова. Когда Пирр двинулся с тем чтобы освободить Агригент, то явились послы из города; пунический гарнизон был уже изгнан. Сострат предоставил Пирру Агригент и тридцать других городоа, котороми он владел или которые считал своими владениями; состоявшее из 8000 человек пехоты и 800 всадников войско, ни в чем не уступавшее эпирским отрядам, присоединилось к царю. Из Сиракуз подведены были осадные и метательные орудия, с целью атаковать укрепленные места карфагенян; Пирр выступил с 30 000 человек пехоты, 2 500 всадников и со слонами. Прежде всего пала Гераклея. Греческие города, в особенности Селинунт, Сегеста охотно присоединились к освободителю. Потом он напал на чрезвычайно крепкий, снабженный сильным гарнизоном Эрикс, обещав Гераклу боевые игры и торжественное жертвоприношение, если он поможет ему явиться достойным своего происхождения и своего счастья борцом. Сам Пирр первый взошел на стену; после жестокого боя город пал. Потом царь быстро двинулся к Панорму, лучшей гавани северного побережья. Иетины отворили ворота города, и Панорм сдался; гора Геркте с ее крепким замком тоже была взята. [120] Карфагеняне удержали за собою одну лишь твердыню Лилибей. На другом конце острова также были атакованы и разбиты мамертианы, облажившие податью несколько окрестных городов; их крепости были скрыты, сборщики податей казнены; одна только Мессана держалась еще. Успехи оказались громадные; греки в Сицилии были спасены и освобождены, под начальством героя Пирра они опять стали единым владычеством; в знак совершившегося наконец объединения появились сиракузские монеты с надписью "Сикелиоты", монеты "Царя Пирра" с головою Додонского бога, с изображением сицилийской Коры. [121]

Карфагеняне в избытке снабдили свежими войсками из Африки, [122] съестными припасами и метательными орудиями Лилибей, окруженный почти со всех сторон морем и снабженный на узкой косе стенами, башнями и рвами; место казалось неприступным. Карфагеняне предложили царю мир; они требовали лишь оставить в их владении Лилибей, обязались за то признать Пирра владетелем острова, уплатить значительную сумму денег, предоставляли к его услугам свой флот. Этим предложением имелось лишь в виду повредить Риму; несмотря на только что заключенный оборонительный союз, эти народы не доверяли друг другу; Карфагенянам показалось уже подозрительным то, что с римской стороны не успели воспрепятствовать выходу Пирра из Италии; а может быть, им не хотелось призывать также римские войска в Сицилию. Рим поспешил воспользоваться отсутствием Пирра в Италии; консул Фабриций в исходе того же года победил луканов, самнитов, тарентинцев. [123] Гераклея, близ которой два года тому назад эпироты одержали победу, заключила союз с Римом; [124] это было важное приобретение, она рассекала надвое захваченную Пирром южную Италию; после Венузии это был самый важный пункт для дальнейших предприятий.
Надо полагать, что карфагеняне сделали мирные предложения после первой кампании, в начале 279 года. [125] Они были, конечно, соблазнительны: если б даже Пирр и не захотел воспользоваться карфагенским пособием, то флот острова и без того снабжал его средством еще успешное продолжать борьбу с Римом. Южная Италия во всяком случае была бы тогда спасена, а карфагеняне лишились бы Сицилии до самой западной скалистой оконечности. Организовавшись, в связи с италиотами вновь под начальством энергичного князя, остров восстановил бы владычество, которое самым роковым повлияло бы на судьбы запада. Однако, разве с другой стороны нельзя было предположить, что карфагеняне нарушат договор с Пирром так же, как нарушили его с Римом? В Лилибее они удерживали за собою пункт, откуда могли опять проникнуть в Сицилию тотчас же, как только Пирр отправится в Италию. Пока Карфаген не будет усмирен и совершенно оттиснут в Африку, до тех пор нечего было и думать о борьбе с Римом; чем скорее, чем решительнее Пирр низвергнет Карфаген, тем вернее одолеет он и самый Рим. Можно было, правда, предвидеть, что по мере того как карфагеняне будут терпеть поражения, в то же время римляне станут все далее подвигаться в Италию, они рассеют союзников Пирра, разгромят италиков, подготовят отпадение греческих городов, и разве модно было поручиться за то, что война на море удастся лучше, нежели испытанная уже сухим путем?
Пирр, казалось, сам колебался, на что решиться. Он стал советоваться с друзьями и с сикелиотами. Имея в виду лишь интерес своего острова, сикелиоты требовали, чтобы у карфагенян отняли последний опорный пункт на нем; переправиться в Ливию после падения Лилибея и разграбить богатые края Карфагена, - это казалось друзьям соблазнительнее и увлекательнее для войска, нежели долее славная, правда, но также более опасная и менее добычливая борьба с римлянами и их союзниками. Ядро эпирского войска сократилось; сухопутная армия, какою располагал царь, казалось не многочисленнее той, что была в последнюю битву с римлянами; а при Сицилии скорее можно было собрать превосходный флот, и Лилибей, казалось, не устоит против энергической атаки. Вследствие этого предложение карфагенян было отвергнуто: с Карфагеном не может быть ни мира, ни дружбы, пока они не покинут окончательно Сицилии. [126]

Тотчас же принялись за дело, с тем чтобы изгнать карфагенян из их последнего поста, Пирр стал лагерем под Лилибеем; приступ следовал за приступом, однако пропасть камней, стрел, пращей всякого рода посыпалась на атакующих, все нападения были отражены с большим уроном; осадных снарядов из Сиракуз недоставало; пришлось сооружать новые машины, но все это оказалось тщетным; пытались было подрыть стены, однако, они стояли на скале. После двухмесячных напрасных усилий Пирр снял осаду. Тем еще более следовало поторопиться атаковать владычество пунов в самом его корне; необходимо было у ворот Карфагена добиться не только сдачи Лилибея, но даже других уступок.
Вот когда настал решительный поворотный пункт в жизни Пирра; он, конечно, обладал смелостью, высоким боевым талантом, рыцарским духом, поклонялся всему великому и благородному; но в его действиях не доставало того, благодаря чему Тимолеонт некогда, в той же самой Сицилии, достиг больших успехов, чем проникся весь организм Рима и вследствие чего он был неодолим, - а именно энергии и настойчивости великой цели или миссии. Он пришел не с тем, чтобы спасти греческую национальность в Италии и Сицилии, а напротив, воспользовался лишь призывом на помощь оттуда как случаем и поводом, для того чтобы; основать сильное владычество, чего так давно уже, но тщетно домогался он в родном крае. И самое владычество это опять-таки не было его конечною целью, а должно было служить лишь средством для удовлетворения его неутолимой страсти к дальнейшим новым подвигам. Правда, его планы смелы, великолепны, поразительны, но он осуществляет их как бы для того только, чтобы насладиться своею мошью; война с ее ужасами для него нечто иное как отважная, искусная игра, в которой он сознает себя мастером, а отнюдь не суровое средство для достижения крайних великих целей; он, правда, верным взглядом постиг высокую идею освобождения греческой национальности, объединения эллинов, но все это само по себе не составляло для нею крайнего и высшего назначения, он пользовался всем этим лишь как стратегическими средствами. Сикелиоты приняли его с восторгом; когда он явился, то кротость, благодушие, доверчивый нрав его все крепче и крепче привязывали к нему людей: нельзя предположить, чтобы к сикелиотам теперь вдруг вернулись их исконные добродетели преданности, доверия, самоотвержения; однако кротостью и строгостью он мог бы преодолеть зависть, недоверчивость и распри, поддержать подъем возбужденного духа и повесть его к великим конечным целям, лишь бы в нем самом жила крепкая и спокойная энергия, нравственная стойкость, отсутствие которой было, конечно, причиною падения греческого мира, и обладание которой составляло всесокрушающую мощь Рима.
Он собирался в Африку. Для того чтобы снарядить сотни кораблей предстояло набрать матросов; такие наборы были крайне невыносимы для свободных городских демократий. Более крутые меры, к которым прибег царь, усилили неудовольствие и протесты; сикелиоты стали жаловаться, что он из царя сделался деспотом; а озлобленное их настроение в свою очередь заставляло его оградить себя от них, поручить защиту городов верным людям, воинам испытанной приверженности, возложить на них обязанность поддерживать порядок, ограничить права свободных демократий. Вскоре под предлогом охраны от карфагенян города были заняты гарнизонами, затем последовали налоги на имущества и строгий надзор за недовольными; обнаруживались заговоры, сношения с неприятелем; чуть ли не в каждом из городов знатные лица подвергались смертной казни как изменники. Наконец, когда был казнен даже прежде всех приставший к нему Фенон, когда велено было арестовать Сострата, которому едва удалось спастись бегством, - то дело дошло до крайности; города стали прибегать ко всем возможным средствам, чтобы спастись: одни призывали на помощь мамертинцев, другие сдавались карфагенянам. [127]

Вот единственные сведенья, какие сохранились о действиях царя в Сицилии; назначенный в Африку флот не состоялся; беглецы из Сиракуз присоединились к наступавшим вновь карфагенянам; мамертинцы стали опять нападать, и Пирр везде встречал только измену, мятеж, всеобщую ненависть. Тут явились послы от самнитов и тарентинцев, с тем чтобы упросить царя вернуться в Италию. Он знал чего лишился, покидая Сицилию: "какое боевое поприще. - сказал он, - предоставляем мы карфагенянам и римлянам" [128] Но царь не мог разделить войско, оттого что враги как стой, так и с другой стороны были слишком сильны. [129] Он еще раз со своею мощью напал на напиравших карфагенян и отразил их. [130] Потом покинул Сицилию, для того, чтобы спасти Италию.
В течение трех лет народы Италии, в особенности самниты, вели отчаянную борьбу против Рима, - мало того, в течение двух поколений самниты чуть ли не сорок лет кряду подвергались разорительной войне; а потом, едва успели они в три года вновь возделать свои опустошенные поля, как опять уже восстали по вызову тарентинцев, не успокоившись даже тогда, когда Пирр подошел к самым стенам Рима. [131] Когда он удалился, то они продолжали вести борьбу со страшным противником, хотя безнадежно, но с непоколебимым мужеством и с ненавистью. Одержанные в 278 г. Фабрицием победы не укротили Самний; с наступившим затем годом в стране появились оба консула. П. Корнелий Руфин и Г. Юний Брут; они всюду опустошали поля, разрушали взятые ими и покинутые жителями города. Самниты увозили в лесистые горы жен, детей и имущество. Консулы отважились было напасть на них, но встретили страшный отпор; римляне большей частью были побиты или взяты в плен. [132] Вследствие этого поражения консулы перессорились между собою; Брут остался в Самнии и продолжал опустошать край, а Руфин двинулся к югу, одержал победу над луканами, бруттиями и пошел к Кротону. Пример, поданный союзным договором Гераклея с Римом, всюду настраивал партии в пользу римлян. Эта партия и в Кротоне также противодействовала эпирской; последняя обратилась за помощью к Таренту, тогда как первая призвала консула в город, обещав открыть ворота. Но его предупредил Никомах из Тарента; атака консула была отражена, он тщетно осаждал обведенный крепкими стенами город. Потом Руфин распустит слух, будто направляется в Локры; имея в виду опередить мнимо отступавшего консула, Никомах поспешил туда же кратчайшем путем; Руфин же вернулся и под покровом густого тумана овладел городом. Никомах, правда, поспешил назад, но город был уже взят, дороги находились в неприятельской власти, и он с большим уроном пробился к Таренту. [133] После того была взята также Кавлония и опустошена кампанцами, которые находились в консульском войске. [134] С наступившим затем 276 годом консул Фабий Максим Гургит продолжал войну с самнитами, луканами и бруттиями; его операции простирались до Левкады. Но обращенная к Пирру мольба о помощи более всего свидетельствует об успехах консула: жители извещали, что и городах они едва в состоянии обороняться, что селения находятся вполне во власти врагов и если не подоспеет помощь, то они вынуждены будут сдаться. [135]

Пирр покинул Сицилию, когда Италия была почти совсем утрачена. Он вынес с собою несметную добычу, словно возвращаясь восвояси из неприятельского края; 110 военных кораблей эскортировали гораздо более многочисленный транспортный флот; [136] но экипаж его был ведь насильственно навербован в Сицилии; он знал, что, прибыв в Тарент, ему не суждено более вернуться. Такому-то флоту вынужден был довериться царь; переезд был затруднительный, оттого что нельзя было высадиться ни в Локрах, ни в Регионе; надлежало по возможности спешить, так как у пролива крейсировал пунический флот. Пирр однако не избег его, и карфагенянам досталась легкая победа; 70 кораблей были потоплены, уцелело всего двенадцать судов. [137] А затем грозила еще новая беда; из Сицилии переправились 10 000 мамертинцев, заняли горный проход, через который шла дорога. Тут завязалась ужасная сеча; передовой отряд под предводительством царя успел пробиться, а в то же время арьергард подвергся нападению, и все войско пришло в смятение; два слона были убиты, сам царь был ранен в голову; все смелее напирали старые ратники из Мессаны, пока наконец царь "с окровавленным лицом и ужас наводящим взором" не ринулся вновь на неприятеля и сильным взмахом своей руки не рассек пополам исполинского вождя врагов. После этого мамертинцы отступили наконец. [138]

Пирр направился в Локры, отворившие ему ворота; быстрая атака на Регион была отражена с уроном. Он вернулся в Локры; теперь лишь последовали цепи и казни римских приверженцев. [139] Во время злополучной битвы в проливе самая значительная часть его военной кассы потонула, вероятно, в море; нужда в деньгах довела его до крайне затруднительного положения, а союзники отказывались вносить денежные субсидии. Тогда его друзья [140] советовали ему захватить священные сокровища в храме Персефоны. Но разгневанные боги, как гласит предание, рассеяли сильною бурею флот, перевозивший добычу в Тарент и занесли корабли со священными дарами и деньгами назад в гавань Локр. Сам Пирр, пораженный чудом, вернул назад захваченные сокровища и пытался умилостивить богиню торжественными жертвоприношениями; когда же они оказались неблагоприятными, то это поразило его еще более и он велел казнить лихих советчиков. [141] Однако гнев мрачной богиней преследовал его с этой поры, и счастье покинуло его; Пирр, как уверяют, сам сознавал это и высказал будто бы в своим записках. [142]

Царь со своим войском, состоявшим из 20 000 человек пехоты и 300 всадников прибыл в Тарент, как кажется, сухим путем. Эпирская партия в городах бруттив и луканов восстала вновь. По пути войско усилилось новым набором; в Таренте навербованы были наиболее сильные из горожан. С наступившею весною Пирр в состоянии был вывести довольно много ратников на неприятеля, но вместо эпирских ветеранов у него были большею частью новобранцы "греческие бродяги и варвары", хотя и храбрые, но неопытные и ненадежные.
А все-таки страх по-прежнему предшествовал его имени; в Риме все были поражены новою угрожавшею им опасностью. В прошедший 276 год чума ужасно свирепствовала как в Риме, так и в римской области; [143] зловещие знамения щемили сердца людей; буря сбросила образ Юпитера с вершины Капитолия; нигде не могли найти голову его, что, как думали, предвещало погибель города; наконец, однако, искусству гаруспиков удалось указать место в Тибре, где она и нашлась. [144] А все-таки страх обуял людей; когда новый консул М. Курий Дентат, блистательно завершивший в 290 году самнитскую войну, наскоро приступил к новому набору, то многие не явились по призыву, Тогда Дентат тотчас же велел забрать имущество первого попавшегося ослушника; последний тщетно обратился за помощью к трибунам, консул продал непослушного со всем его имуществом; это был первый пример подобного рода. [145] Таким образом набор удался; Лентул отправился прикрыть Луканию, тогда как Курий укрепился в Самнии.
Пирру надлежало перенести войну по возможности далее на север Италии, с тем чтобы облегчить участь старых союзников, в особенности самнитов; к нему примкнули, правда, несколько самнитских ратей, но они пали духом, лишились доверия; а все-таки царю во что бы то ни стало следовало спасти их. Он разделил поэтому свою армию; один отряд двинулся в Луканию, с целью тревожить консула Лентула, тогда как сам царь повел главное войско против Курия. Консул укрепился на высотах близ Беневента; он хотел уклониться от битвы с превосходными силами неприятеля; [146] ауспиции не благоприятствовали; Курий поджидал своего товарища из Лукании. Потому-то Пирр и спешил нанести ему решительный удар; положено, чтобы корпус отборных воинов ночью обошел неприятельский лагерь и занял над ним высоты. Говорят, будто сон напугал царя, он хотел отменить трудный маневр, отложить битву; однако по совету друзей и ввиду ожидаемого прибытия Лентула битва была решена. Во мраке ночи лучшие войска и самые сильные слоны двинулись, с целью занять сказанные высоты; предстоял долгий путь по бесторным лесистым вершинам; тропы приходилось отыскивать при свете факелов, время и расстояния были дурно рассчитаны, факелов недостало, люди заблудились; день уже настал, когда достигли высот. В римском лагере все оторопели, увидев в тылу и над собою неприятельские отряды, поднялась общая тревога; однако, предзнаменования были благоприятны, битва неизбежна. И вот Курий двинулся на врага, который изнемог от усталости и сумятицы после ночного перехода; вскоре опрокинуты были первые ряды, а затем и весь отряд; пало много воинов, римляне захватили двух слонов. Победа увлекла консула в Арузийскую равнину; Пирр двинул на него оставшиеся внизу отряды; решалась участь дня. Римляне победоносно напирали с одной стороны; а с другой их отражали, в особенности пущенными вперед слонами. до самого лагеря; но тут оставленный для защиты лагеря отряд встретил слонов, начал метать в них пылающие сгрелы и погнал их назад. Оробев и рассвирепев, они ринулись сквозь ряды своего же войска, увлекая все за собою и страшном смятении. [147] Поражение было решительное и полное. Римляне захватили лагерь царя, убили двух слонов, а восемь остальных были отрезаны со всех сторон в замкнутой местности и вожаки-индусы сдались вместе с ними. Они служили "самым гордым украшением" триумфа, когда Курий в феврале 274 года вернулся в Рим.
Войско Пирра было совсем рассеяно, так что лишь несколько всадников сопровождали его при бегстве в Тарент. Посланные в Луканию отряды никоим образом не могли удержаться в поле; необходимо было прикрыть Тарент на случай немедленного нападения со стороны римлян.
Крайняя опасность миновала; что же потом? следует ли Пирру продолжать борьбу? с теми боевыми силами, какие остались у него, это казалось немыслимо; разве покинуть, как год тому назад Сицилию, так теперь тоже и Италию? вернуться в Эпир беглецом, без славы, без добычи? А с какими надеждами он выехал оттуда! Он уже готов был во главе соединенных сил эллинов в Сицилии и Италии осуществить прежние планы Агафокла, Дионисия, Алкивиада, после чего для греков настало бы новое цветущее состояние. Эти надежды рушились вместе с утратою Сицилии; если он теперь покинет также Италию, го греческие города в ней будут не только потеряны для него, но неминуемо сделаются верною добычею гордого Рима, который затем овладеет Сицилией. Разве после этого море в состоянии будет положить предел римлянам? Ни в родном греческом крае, ни на дальнем эллинизированном востоке не нашлось более государства, которое в силах было бы противостоять победителям галлов и самнитов, Пирр, без сомнения, сознавал мрачные пути будущего, когда отправил послов к Антигону в Македонию, к Антиоху в Азию и к другим владетелям на востоке, [148] требуя денег и войска для продолжения войны. Разнесся уже слух, что македонские и азиатские отряды идут на помощь италийским грекам, и консулы не отважились проникать к югу. Лентул также двинулся на самнитов, с тем, чтобы в борьбе с ними добиться лишь триумфа, но не окончательного решения.
Однако, отдаленные цари не вняли клику о помощи; Антигону предстояло организовать Македонию и защитить ее от галатов; вся Малая Азия трепетала от этих разбойников или терзалась вследствие то и дело возобновлявшийся борьбы династов; Сирия изнемогала под влиянием все подчинявшего себе искусства Лагидовой политике; в Греции царила беспутная сумятица немощи, раздора и взаимной ненависти. Все то же безумное раздробление, своекорыстие и ослепление, которое погубило одно за другою свободные греческие республики и в самом корне подточило дивные завоевания Александра, перешло теперь к эпигонам его державы, к эллинским государствам. Пока греческая национальность терзалась в нескончаемой неурядице и тратила лучшие свои силы на эллинизацию Азии, а эллинистическое господство на востоке, расширяясь бес конца, слабело все более и более, и в то же время римское владычество исповедь с самого строгою сосредоточенностью, с поразительною непреодолимостью подвигалось вперед, смыкалось все крепче и крепче. Эпирский царь видел римлян в бою, он сознавал, что лишь греческие города в Италии составляют оплот востока; но никто не внял ему.
Возврат Пирра из Италии изображается, правда, в виде бесславного бегства; получив от царей ответы, в которых заключался отказ в требуемой помощи, он, как рассказывают, прочел знатным эпирцам и тарентинцам отрывки, в которых будто бы содержалось обещание пособия; а вслед за тем ночью морем отправился к себе. [149] Царь увез с собою 8000 человек пехоты и 500 всадников, а в Таренте оставил гарнизон под начальством Милона и поручил ему даже своего сына Гелена. [150] Это не похоже на бегство, Но ему ничего более не оставалось, как по возможности сохранить последнее место, которое в состоянии было еще удержаться на италийском побережье, и поспешить восвояси, с тем, чтобы в новой борьбе добиться владычества, боевых средств, и затем возобновить экспедицию в Италию. Мы увидим, что возвратившись в Эпир, он тотчас же овладел Македонией, потом поспешил в Пелопоннес; тут постигла его смерть (272 г). Правда, наследник его, Александр, обратил было взоры на Италию и Сицилию, однако там чересчур скоро изменились все условия.
После девятилетней, поддерживаемой с величайшими усилиями борьбы Рим дал себе отдых всего на один год; начиная с 273 г. он снарядился наконец на решительную воину с несчастными союзниками эпирского царя. Одна из колоний в Посидонии обеспечивала доступ в луканский край; [151] луканы, самниты и бруттии были побеждены; достаточно было, казалось, еще одного напора для того, чтобы подчинить их Риму. В Таренте дело дошло до такой же крайности; Милон управлял, как видно, чересчур строго; против зпирского начальства составился заговор; заговорщики под предводительством Никона напали на Милона, но были отражены; они бросились затем в одно из укрепленных мест в тарентийской области, отправили послов в Рим и заключили, со своей стороны мир. Рим убедился в том, что Тарент готов покориться.
Настал великий 272 год - год роковых событий. В то самое время, как Пирр овладел Македонией, но еще не преступил к злополучному походу в Пелопоннес, в Риме избрали двух консуляров, одержавших двадцать лет тому назад самые блистательные победы над самнитами, [152] Л. Папирия Курсора и Сп. Карвилия Максима; опасаясь возвращения Пирра, римляне добивались по возможности скорейшего решения. [153]

Папирий был уже на пути к Таренту, когда пришла туда весть о смерти Пирра; тарентинцы боялись римлян и ненавидели эпиротов; они тайком обратились к пуническим полководцам в Сицилии. Для карфагенской политики было бы крайне выгодно приобрести с Тарентом на италийском берегу такое же у крепленное место, каким дня Сицилии был Лилибей. В гавани явился пунический флот, тогда как Папирий расположился под городом; а между тем и другим находился Милон, преданный горожанами, для которых он был единственною охраною. Тогда он предал и их также; Милон уверил горожан, что Папирий готов заключить сносный мир, лишь бы город не достался варварам. Он вступил в переговоры, выговорил себе со своими воинами и со своею кассою свободный выход, сдал затем крепость консулу и предоставил город на его произвол. Стены были скрыты, корабли военные припасы отобраны; статуи, картины, драгоценные предметы в эллинском вкусе украсили триумф Папирия. [154] Городу даровали мир и свободу, но свободу с ежегодной данью, с сильным римским гарнизоном в крепости. [155]

Из всех южноиталийских врагов удержался лишь возмутившийся легион в Регионе; он состоял в союзе с мамертинцами в Мессане, взял даже приступом Кротон и опустошил его. Наконец-то в 270 г. консул Генуций осадил город. Вследствие войны в Сицилии Регион лишился помощи мамертинцев; [156] после продолжительной осады и страшной сечи город был взят; остаток некогда римского легиона был отведен в Рим и трибами единогласно приговорен к смерти; затем каждый день по пятидесяти человек были высечены и обезглавлены. Сам Регион был возвращен прежним эллинским жителям, которым удалось вновь собраться после бегства.
В 270 году Рим довершил покорение Италии; Карфаген же не мог подчинить Сицилию; благородный Гиерон захватил власть в Сиракузах, не без успеха вел борьбу против мамертинцев, доставил осаждавшим Регион римлян вспомогательное войско и припасы, затем готовы были уже вспыхнуть новые ужасные войны. Величайшим политическим промахом было то, что Карфаген не воспрепятствовал падению Тарента. В силу существовавших договоров пуны могли так же вмешиваться в дела Италии, как Рим в дела Сицилии. Но пунический полководец на свой страх явился в гавани Тарента; когда впоследствии Рим предъявил жалобу по этому поводу, то пунический сенат оправдывался, клятвенно подтверждая, что все это произошло без его ведома. [157] Не прошло и шести лет, как Рим напал на карфагенян в Сицилии.
Итак, благодаря войне с Пирром, Рим расширил свои политические отношения, которые, примкнув к именам пупов и эллинизма, простерлись от Геркулесовых столбов до Ганга. Год спустя после того как Пирр покинул Италию, в то самое время как он завоевал Македонию, Птолемей II из Египта отправил в Рим послов с предложением дружбы и союза. Рим отплатил за эту знаменательную предупредительность величайшими почестями, какие когда-либо воздавались иноземным государям: в числе трех римских послов находился глава сената Фабий Гургит. Эти посланники были великолепно приняты; царь по греческому обычаю велел поднести им золотые венки; а послы, дабы соблюсти торжественный обряд [158] и подчинить царя, приняли подарки, с тем, чтобы возложить из на головы его статуй; остальные дары, от которых нельзя было отказаться, они, вернувшись, точно также передали сенату, прежде чем дали отчет о посольстве. Но сенат предоставил им эти подарки для сохранения на добрую память в их доме. Был заключен союз, целесообразность которого подтвердилась ненарушимостью его в течение двухсот лет.
Не менее того знаменательна была также другая связь. Римляне заняли уже Брундисий, служивший местом переправы в Аполлонию. Этот древнеэллинский город, который процветал благодаря своей торговле и славился как в прежние так и в позднейшие времена своим благоустроенным правлением, [159] отправил в 270 г. посольство в Рим, неизвестно с какой целью; можно, впрочем, догадаться об опасности, какая угрожала городу: [160] царь дарданцев Монуний, пользуясь сумятицей галъских набегов, за последнее десятилетие все более и более расширял свое владычество; Диррахий уже подчинился ему; в это самое время он вел войну с Александром эпирским; если последний победит, то Аполлония, вероятно, также подвергнется опасности. Посольство аполлониатов сохранилось в памяти благодаря тому, что знатные римляне оскорбили послов своими грубыми поступками, а когда сенат выдал провинившихся, то аполлониаты отпустили их безнаказанно. [161] Судя по тому обращению с посольством, надо полагать, что Аполлония не вела войны против Александра, иначе послы пользовались бы популярностью в Риме; римляне, напротив того, предполагали, что город связан с Эпиром общими интересами. Однако сенат никоим образом не мог упустить из виду важность дружеских сношений с Аполлонией; строгость, с какою сенаторы отнеслись к делу, доказывает, что они ценили значение этой дружбы; как бы то ни было, но не подлежит сомнению, что между Римом и Аполлонией состоялся союз.

[1] Liv., Epit., XI.
[2] Appl., Samnit., 6; Gall., 11.
[3] Ливии (Liv., Epit., Xrf> говорит, что лишь после нападения тарентинцев на римский флот Samnites defecerunt. Это, однако, никоим образом не может служить хронологическим определением.
[4] Polyb., II, 19 говорит: «после битвы при Сентине прошло десять лет»; следовательно, осада была не в 283 г. до P. X.; так как при Сентине сразились летом в 295 г., то она началась по прошествии лета 285 г. Судя по следующему известию, я предполагаю, что Метелл был претором в 284 г.
[5] Судя по Epitome Ливия и по Орозию, который следует ему, посланники были убиты перед началом войны под Аррецием. Augustin, de civ. Dei., Ill, 17 также заимствовал у Ливия. Niebuhr (III, S. 500) заметил, что Арр., Samnit., 6, поддерживает показание Полибия.
[6] Polyb., loc. cit.; Арр., loc. cit.
[7] Polyb., II, 20; App., loc. cit.; Eutrop., II, 6; Fionas, I, 13; Orosius, III, 22. Вождем вадимонской битвы Аппиан называет консула Домиция Флора, а Евтропий – консула Дола–беллу. Нибур предполагает, что, вероятно, они вместе участвовали в бою.
[8] Vict, de vir illustr. упоминает об овации, сделанной М. Курию Дентату, победителю луканов. Нибур полагает, что это было в 462 или 463 г., т. е. или в год битвы под Аррецием, или в предшествовавший ему; в последнем случае Дентат был диктатором. Если основываться на таких предположениях, то 283 г., т. е. год спустя после его преторства, будет, пожалуй, более подходящим.
[9] Доказательством того, что эта война относится к 282 г., служит то, что Frontin., Strut., I, 2, 7 называет консула Эмилия Павла (ошибка, которая встречается также у Плутарха, Parall. min, 6). А кроме того, упомянув о вадимонской битве, Полибий положительно говорит, что война продолжалась εν τω κατά πόδας ένιαυτώ и что она кончилась на третьем году прежде переправы Пирра в Италию (280 г.) и на пятом прежде уничтожения галлов при Дельфах (в исходе 279 г.). Он мог назвать этот гс^д пятым только в том случае, если победа при Популонии выпала прежде половины лета 282 г. и относится к Олимпиаде 124, 2.
[10] Valer. Max., I, 8, 6; Amraiara. Marc, XXIV, 4, 24. Клинтон, III, p. 2 по ошибке относит эту победу Фабриция к 278 г.
[11] Plin., XXXIV. 6.
[12] Dionys. Hal., XXXVIII. 17, ed. Tauchnitz.
[13] App., Samnit., 7 и Dio Cass., fr. 145 в отношении этих событий, в сущности, согласуются с Dionys., XVII, 6, о чем я и не упомянул бы, если б предположение, будто и тот и другой постоянно следуют преимущественно Дионисию, подтвердилось.
[14] Flor., I, 18 и Dio Cass., fr. 145 говорят: Διονύσια άγοντες; по этой фразе нельзя, правда, с точностью определить время.
[15] По выражению Аппиана έδεατο την μεγάλιν Ελλάδα нельзя догадаться, с какою целью римляне выслали свой флот. Может быть, они имели в виду наблюдать за Тарентом, с тем чтобы охранить Фурии. А может быть, у них был и другой замысел.
[16] Аппиан говорит: οτι «Ελληνες 6'ντες έπι 'Ρωμαίους κατέφυγον άντι σφών. Следовательно, Фурии обратились к Риму, не прибегая сперва к помощи тарентинцев против луканов. К сожалению, нельзя узнать ничего определенного об отношениях одного города к другому. Невероятно, чтобы Тарент решительно предал Фурий луканам (286 г.).
[17] Dionys. Hal., XVII, 10 подтверждает это; а за ним App., Samnit., I. 2; Dio Cass., fr. 145: προστάς τις τω Ποστουμίφ και κύψας έατον έξέβαλε.
[18] Это известие заимствовано из Valer. Max., II, 2, 5 (прежде чем Фабий вошел в театр, один из послов был urina aspersus), следовательно, по Ливию; Polyb., I, 6, 5 говорит только: δια την είς τούς πρεσβευτάς ασέλγειαν, по крайней мере, если λύματα в Suid. не есть отрывок из Полибия, в чем я сомневаюсь.
[19] Дионисий Галикарнасский говорит: απέπλευσαν. У Ливия (Epit., XII) и Оросия стоит: pulsati sunt.
[20] Dionys. Hal., XVII, 10; App., Samnit., 7. О затруднительном положении Рима и об опасении его относительно исхода таких сложных войн можно себе составить понятие по известиям, какие сообщают Orosius (IV. 1) и Augustinus, de civitate Dei, III, 17: они говорят, что вооружены были даже пролетарии; если бы только эти известия были лучше засвидетельствованы.
[21] Zonaras, VIII, 2.
[22] App., loc. cit.
[23] См.: История диадохов.
[24] Так излагает это событие Dionys. Hal., XVIII, 13 и 14; Плутарх (Vit. Pyrrh., 13) взял это не из Дионисия.
[25] Весьма знаменательно следующее выражение Плутарха: тарентинцы отправили послов ουκ αυτών μόνον άλλά και των Ίταλιωτών.
[26] Paus., I, 12: эта заметка, как видно по сравнению с Polyb., XII, 4, 6 (Tim., fr. 151), наверное почерпнута из Тимея. Красивая серебряная монета ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΥΡΡΟΥ (с головой Ахилла на лицевой, а на оборотной стороне с приносящей оружие Фемидой на морском коне, подобно тому как на золотых монетах бруттиев), по весу (8,4 г.) относится не к той монетной системе, к которой принадлежит тетрадрахма с такою же надписью и с головою додонского Зевса на лицевой, а на оборотной стороне с сидящею Герою, поднимающею свою вуаль (15,56 г. по каталогу Берлинского нумизматического кабинета, п° 447; тогда как вес той же монеты Leake определяет в 8,44 г. Thomas – в 8,35 – по Моммзену R. Munzwesen, S. 131).
[27] Plut., Pyrrh., 13.
[28] Fasti triumph, a. u., 473.
[29] Klausen, Aeneas und die Penaten. S. 439 ff.
[30] Это можно предположить, потому что у Пирра в Италии были фессалийские всадники (Plut., Pyrrh., 17). Однако в Каноне фессалийских царей после Лисимаха тотчас же следовал Птолемей Керавн (Euseb. Arm., I, p. 246, ed. Schone).
[31] Iustin., XVIII, 1: iterata Tarentinorum legatione.
[32] Iustin., loc. cit.: additis Samnitum et Lucanorum precibus.
[33] Zonaras. К этой экспедиции Эмилия относится отрывок Дионисия Галикарнасского (XVII, 12 (fr. Vat.)), где выражение: άρούρας άκμαιον ήδη το σιτικόν ΰέρος έχουσας указывает на точное время; там жнут в начале июня.
[34] История этой экспедиции Пирра в Италию и Сицилию дошла до нас в жалком виде. По многим дошедшим до нас чрезвычайно противоречивым сведениям, можно видеть, что в древности имелись о ней обильные и с разных точек зрения передаваемые известия. Невозможно, к сожалению, всякий раз с достоверностью указать на подлинные источники. На первом месте следует поставить βασιλικά υπομνήματα (Plut., Pyrrh., 21) или έργων υπομνήματα (Paus., I, 12, 3); Dionys. Hal. (XIX, 11) уверяет, будто Пирр сам писал их; однако, судя по словам Павсания: εστι δε ανδράσν βιβλία ουκ έπιφανέσιν είς συγγσαφήν Εχοντα επίγραμμα έργων υπομνήματα είναι, надо предполагать, что не сам, отличавшийся, по крайней мере, как тактический писатель, Пирр сочинил их; однако они, конечно, были писаны по его указаниям; во всяком случае они были богатым источником; ими пользовались как Дионисий, так и Павсаний. – Многие ссылки удостоверяют в том, что Иероним Кардийский в своем обширном историческом творении также писал об этой войне; его пристрастие к Антигону не могло в этом случае пройти без влияния (Paus, I, 13, 8). – Чрезвычайно важным автором был, кажется, Проксен, без сомнения современник Пирра; замечательно, что помимо ΉπειρωτικοΤς он написал также трактат περι πόρων Σικελικών (Steph. Byz. v. Γέγα) и еще другой Λακωνική πολιτεία (Athen., VI, p. 267); надо предполагать, что оба сочинения находились в связи с обеими экспедициями Пирра. — Об Ήπειρωτικοις Критолая достаточно прочесть сказочную историю у Plut., Parall min., 6. Ηπειρωτικά Филохора (fr. 186, 187) (имя Филостефана, которое приводится Гарпократионом, необходимо заменить другим согласно с текстом в сокращенной, но древней Гейдельбергской рукописи) были, вероятно, весьма поучительны, если они только заключали в себе также эту войну; мы увидим, что Филохор принимал участие в политических осложнениях Афин против Македонии; он пережил Пирра десятью годами; в отрывке о Сибарисе (fr. 207, см.: Athen., IX, р. 393) встречается, может быть, слабый след о том, что он писал также об италийской войне. Об остальных ΉπειρωτικοΤς я умалчиваю. – Относительно сицилийцев и италиотов следует упомянуть специальное сочинение тавромейца Тимея (Dionys. Hal, I, 6; Cic. Ер. ad amicos, V, 12; Polyb., Ill, 72), из которого Диодор и Трог заимствовали, как кажется, свое описание. – Не подлежит сомнению, что Ιταλικά Антигона (Каристия, как видно из перечня Dionys. Hal., I, 6) также заключали в себе эту эпоху, которую автор застал молодым человеком. – Написавший την Πύ$Χ)υ Ιστορίαν είς Ίταλίαν και Σικελίαν Зенон (Diog. Laert., VII, 35) был тот самый родосец, которого так строго порицал Polyb., XVI, 15 sq. – Замечательно, конечно, то, что о Пирре писал даже карфагенянин Прокл, сын Эвкрита; Paus., IV, 35, 3 прямо ссылается на его мнение о военном таланте Пирра; правда, новейшие издатели смотрят на это место как на глоссу; другое (II, 21, 7) место из Прокла, видимо, относится к рассказу о смерти царя. – Понятно, что в Риме сохранилось много воспоминаний, но верно также и то, что там устное предание повело к извращению фактов. Фабий и Цинций, вероятно, дополняли официальные показания тем, что им рассказывали очевидцы той эпохи; в отрывках из летописей Энния ясно просвечивает римский оттенок в изложении. Сто лет спустя после того писали К. Клавдий Квадригарий и Валерий Антиат, оба без всякой критики, и я упоминаю о них здесь потому только, что писатели иногда ссылаются на их авторитет.
[35] По искаженным преданиям нет никакой возможности составить себе ясное понятие о фессалийце Кинее и об его отношениях к Пирру. Он отличался не только красноречием и политическим дарованием, но также и преданностью царю. Это было одно из многих положений этой крайне тревожной эпохи, свидетельствовавших о том, что цари признавали, что просвещение есть сила. Киней, память которого изумляла всех, славился также как писатель. Помимо трактата о тактике, известного еще Цицерону, он написал, кажется, еще θετταλικά (Steph. Byz. ν. Δοδωνη, Εφύρα). Киней сначала был против экспедиции в Италию. Странная его беседа с царем, которую сообщает Плутарх, заимствована, вероятно, у Дионисия Галикарнасского, хотя Dio Cass., fr. 38 ссылается при этом на Плутарха, в чем не было бы никакой нужды, если бы, как полагают, Дион следовал преимущественно Дионисию. Эта беседа, наверное, вышла не из хорошего источника, никак не из Иеронима; она слишком бесцветна, мало касается политических осложнений известного периода (так, между прочим, τών νυν υ(5ριζόντων πολεμίων может быть отнесено к одному только Селевку, хотя вовсе не соответствует ему); это не что иное, κ3ίς риторическое отступление и совершенно во вкусе Дионисия Галикарнасского. – Впрочем, отрывок из τομάρια Аристонима (см. Stob., Flor., I, p. 257, ed. Lips.) относится к той же беседе; Theraistius, Or. X, p. 167, Dind. (вероятно, по Плутарху) также намекает на нее и т. д.
[36] Об этих условиях можно заключить по поступкам царя при его появлении в Таренте; вышеупомянутый пример Агиса служит доказательством тому, что подобные концессии в Таренте не были делом неслыханным; в Греции Филиппу и Александру передана была такая власть для борьбы с варварами.
[37] Zonaras: οΐκαδε αύτικα άνακομισΟήσεσΟαι έ'φη και έν ταις συνΟήκαις προστεύήναι πεποίηκε το μη περαιτέρω της χρείας έν τη Ιταλία αυτών κατασχειτηναι.
[38] По словам Плутарха, Киней сам перевел туда войска. Зонара, который в этой части своей истории представляет лишь дельное извлечение из Диона, различает одно посольство от другого; он говорит, что Милон пришел μετ' ού πολύ.
[39] Zonaras; Frontin., I, 4, 1.
[40] Trog., Pomp, ер., XVII: Ptolemaeus Ceraunus – bella cum Antiocho et Pyn–ho composuit, datis Pynrho auxiliis quibus iret contra Romanos defensum Tarentum.
[41] Так говорит Iustin., XVII, 2; XVIII, 4, если только при этом бракосочетании не произошло смешения Птолемея Керавна с его отцом. Так как Пирр вышел в море с меньшим числом всадников и слонов, нежели здесь показано, притом же положительно подтверждается (Paus., I, 12), что взятые им с собой слоны были его собственные, отнятые им у Деметрия, то можно подумать, что македонские вспомогательные войска не тотчас же отправились с ним; однако слова Юстина: cui nulla dilationis ex infirmitate virium venia esset, не допускают такого предположения. Число 4000 всадников чересчур велико; если вышеупомянутое предположение покажется неудовлетворительным, то в числе этих всадников, надо полагать, были фессалийцы; из македонян, вероятно, также многие присоединились к делу–Пирра; это был все такой народ, от которого хорошо было бы избавиться.
[42] Aio te Aeacida Romanos vincere posse: Ennius, fr. 78, ed. Lips.; Cic, de Divin., II, 56; Dio Cass., см. Mai, 169. – Minucius Fel. ed. Lugd. 1672, p. 241 говорит: de Pyrrho Ennius Apollinis Pythii responsa finxit, cum iara Apollo versus facere desiisset.
[43] Iustin., XVIII, 1.
[44] ούδε τό εαρ εμεινεν (Dio Cass., см. Mai, loc. cit.). Ему следует Зонара. По сравнению с македонскими событиями этот 280 год оказывается совершенно верным. Только Полибий (II, 20, 6), по–видимому, противоречит этому: он положительно говорит, что переправа Пирра была τω προτέρω ετει της των Γαλατών εφόδου; она совершилась семью или восемью месяцами прежде непосредственно предшествовавшего олимпийского года. Несогласные с этим показания Plin., Hist. Nat, XVII, 6; XVII, 21; Gell. Ν. Α. XVII. 21 и т. д. выяснятся впоследствии.
[45] Plut., Pyrrh., 15. Мнение, будто у Пирра были также иллирийские и этолийские отряды, основано на недоразумении; Dio Cass., fr. 39, говорит о более ранней эпохе, это видно из упоминаний им Филиппа Македонского (сына Кассандра). Не знаю, откуда у Plin., Ill, 16 взялось нелепое известие, будто Пирр из Аполлонии в Гидрунт хотел навести мост, с тем чтобы переправить свои войска.
[46] Павсаний (Paus., I, 12) говорит: «Пирр переправился в Италию без ведома римлян, они не знали об этом даже в то время, когда он уже прибыл». Поверхностный вообще Павсаний перетолковал, таким образом, по–своему прочитанное им в царских мемуарах известие о беспрепятственной со стороны римлян переправе и высадке.
[47] См.: Fast triumph., если они и здесь также заслуживают доверия.
[48] См. Zonaras.
[49] С «большой армией» говорит Плутарх; при этом войске, без сомнения, было много союзников; Плутарх (Plut., Pyrr., 17), между прочим, положительно называет френтан. Не раз уже замечалось, что Плутарх или автор, на которого он ссылается, вместо Левина называет консула Альбина. – С Левином вышел восьмой кампанский легион (Orocius, IV, 3).
[50] Zonaras: και τι και έν τω δστει του στρατεύματος κατέσχον. Подробности см.: Niebuhr, III, S. 542.
[51] Servius ad. Virg., Aen., IX, 43.
[52] Дата, по словам Полибия (Polyb., I, 7, 6): καθ' δν καιρόν Πύ#>ος είς Ίταλίαν έπεραιούτο. Судя по Dionys. Hal., XIX, Деций отправился в Регион, конечно, по приказанию Фабриция. Из того же источника вытекает показание (Aelian., V, Η. V, 20), будто жители Региона с целью доставить продовольствие осажденным римлянами и страдавшим от голода тарентинцам постились каждый десятый день.
[53] Iustin., XVIII, 1.
[54] Сюда относится анекдот см.: Front., IV, 1. 3. Пирр сказал своему вербовщику: «tu grandes elige, ego fortes reddara».
[55] Plut.; App., Samnit, 8; Zonaras. Ливии (Liv., XXIII, 7) говорит: Superba Pyrrhi dominatio et miserabilis Tarentinorum servitus.
[56] У Дионисия Галикарнасского (Dionys. Hal., XVII, p. 15–18) помещены все письма, но едва ли подлинные.
[57] Dionys. Hal., XVIII, 1; Zonaras; Front., IV, 7, 7.
[58] Дионисий Галикарнасский называет его Oblacus Vulsinius; это был френтанский начальник конницы.
[59] Его ранил К. Муниций – Primus hastatus четвертого легиона (Orosius, IV, 1; Florus, I, 18).
[60] Битва описана по реляциям Зонары, Плутарха и отрывкам Дионисия Галикарнасского (XVIII, 1–4). Время битвы в точности неизвестно. Флор говорит, что царь сражался cum totis viribus Epiri, Thessaliae, Macedoniae; следовательно, отряды Птолемея Керавна тоже прибыли.
[61] Zonaras; Dio Cass., см. Mai, p. 171; Diod., XXII. Orosius, IV, 1 относит это изречение, которое упоминает также Аврелий Виктор (Aurel. Vict., 35), именно к битве при Сирисе; а Плутарх приводит другой вариант после битвы при Аскуле.
[62] Zonaras.
[63] Dio Cass., fr. 4.
[64] Эта ццфра взята из Иеронима (см. Plut., Pyrrh., 17), который почерпнул ее из мемуаров Пирра. Более значительные числа, какие приводят Dionys. Hal., Orosius (из Ливия), не имеют поэтому никакого значения.
[65] Говорят, будто Пирр в храме Зевса в Таренте сделал дарственное приношение с надписью:
«Кого никто не мог одолеть, отче в высоком Олимпе,
Я победил их, и они победили также меня».
Эта надпись имеет, вероятно, такое же значение, как и триумфальные фасты того же года, в которых о проконсуле Л. Эмилии Барбуле было сказано: «De Tarentineis Samnitibus et Sallentineis». – Сам Брёнштед признал лишь увлекательной фантазией мысль, будто чудесные «бронзы из Сириса» состояли в какой–нибудь связи с этой битвой.
[66] και πολλοί αύτω προσεχώρησαν ο' τε σύμμαχοι άφίκοντο προς αυτόν (Dio Cass., см. Mai, p. 171; Zonaras, VIII, 3).
[67] Iustin., XVIII, Г, бруттии присоединились к царю (Eutrop., II, 12).
[68] Арр., Samnit., 10.
[69] После значительных побед, если верить триумфу Т. Корункания (Kal. Febr. 279 года) во время торжественных фастов.
[70] Florus, I, 18.
[71] Так выразился Нибур (Niebuhr. S. 580).
[72] Florus, I, 18: «ргоре captam urbem a Praenestina arce prospexit*. Eutrop., II, 7; Aurel. Vict., 39. По словам Аппиана (Samnit., 3), он дошел только до Анагнии. Римляне едва ли ослабляли гарнизонами в Пренесте и в других местах свою армию, которая должна была охранять Рим, а не отстаивать как можно более разных местечек; потому нет достаточной причины сомневаться в том, что Пирр дошел до Пренесты. Молчание Аппиана не может служить доказательством, так как из его Τομαϊκών γ' Σαμνιτική сохранились одни только отрывки в составленных по поручению Константина Порфирородного сборниках.
[73] История переговоров между Пирром и Римом чрезвычайно запутана. Не только в характере царя (см. Poluaen., VI, 6, 3), но скорее в стечении обстоятельств заключалась причина, побудившая Пирра во время своего похода на Рим сделать мирные предложения; это предположение некоторым образом объясняет возникшие впоследствии затруднения. Об этом не существует никаких известий, если только не отнести сюда приведенных в мнимой беседе слов (см.: Dionys. Hal., XVIII, 20): και ήν 6 δήμος άπεψηφίσατο ποιήσας είρηνην. Α может быть, сюда относится предупредительная отправка на родину 200 пленников, что Юстин (Iustin., XVIII, 1) ясно отделяет от переговоров с Фабрицием; едва ли Трог сам сочинил эту отправку.
[74] Dio Cass., см. Mai, p. 172.
[75] Ibid., p. 173.
[76] Сюда же относится интересный отрывок Диона Кассия (см. Mai, loc. cit.): «Пирр очень опасался, как бы римляне не окружили его в незнакомых местах; когда же его союзники рассердились на это (скорее, на то, что он решился отступить вследствие этого), то он сказал, что по самой земле видит, как далеко они отстали от римлян: у римлян земля хорошо возделана и т. д., а у его друзей она до того опустошена, что не видать даже, была ли она когда–нибудь населена».
[77] Арр., Samnit., X, 3; тот же анекдот был рассказан по поводу Кинея, когда он в Риме был свидетелем набора волонтеров. В предании сохранилось лишь это изречение, которое затем по произволу применялось к разным случаям.
[78] Так говорит Аппиан, это подтверждается также кампанией наступившего затем года. Нибур был того мнения, что зимние квартиры заняты были в Таренте. С какой стати, однако, царь удалил бы свое войско от всех занятых им позиций и дал бы, таким образом, римлянам возможность вновь распространиться по краю? Зачем было обременять тарентинцев и луканов зимними квартирами, которые можно было занять в неприятельской земле? Дион Кассий (Dio Cass., fr. 146) и Зонара говорят, что Пирр сам отправился в Тарент; это понятно само собою.
[79] Рукописи Фронтина* (V, 1, 24) называют Semnium, Sitrinum, Serinum, a Cod. Pal. — Firmum; Нибур исправил это в–Ferentinum. Моммзен следует Cod. Pal.; однако при Фирмуме на берегу Адриатики, близ Анконы, эти два легиона были бы чересчур удалены друг от друга, – необходимее было охранять via Latina.
[80] Главное затруднение заключается в хронологии. Нибур с блестящим искусством критика предложил размещение фактов, которое сильно увлекает с первого взгляда, но на самом деле не может быть верным. Наиболее последовательный рассказ о всей войне, а именно Зонары, помещает посольство Фабриция после отступления в Кампанию, затем лишь следовало посольство Кинея. Зонара есть верный эпитоматор Диона, о котором известно, что для древнейших эпох он как главными источниками пользовался Дионисием и Ливием, а к ним присоединял разве еще Плутарха. Из слов «ad urbem Romam processit. С. Fabricius missus… Cineas legatus a Pyrrho ad senatum missus* (см. Epit., XIII) и из выписки у Евтропия (II, 12) также видно, также видно, что изложение Диона (по Зонару) согласуется с Ливием. Fionas (I, 18, 15) приходит к тому же выводу. Нибур утверждает, будто Дионисий оба посольства изложил в превратном порядке; он говорит (XVIII, 5–27) о переговорах между Фабрицием и Пирром и упоминает (XVIII, 7 и 20), конечно, о мире, который отверг сенат; а сверх того, Алпиап (Samnit, 10), которого сам Нибур признает лишь эпитоматором Дионисия, решительно помещает посольство Кинея прежде Фабриция. Плутарх (с. 20), наконец, придерживается такого же порядка, а у него перед глазами был Дионисий, которому он, вероятно, исключительно следовал, несмотря на то, что знал Иеронима. Однако как раз относительно этих переговоров оба автора существенно уклоняются от Дионисия; а именно Аппиан приводит в двух местах разноречивые предания, которые вряд ли находились в таком виде у Дионисия. Наконец, ряд отрывков относительно посольства Фабриция у Дионисия начинается словами: βτι Πύ^ου του Ήπειρώτον βασιλέως επί την Τώμην στρατιαν έξαγαγόντος, έβουλεύσαντο πρεσβευτάς ^ποστειλαι. – Итак, если это начало в императорских выписках не искажено, то он посольство Фабриция поместил не после Кинея, а гораздо ранее, даже прежде того времени, когдако мнению Нибура, последовало посольство Кинея. Изложение Юстина, к сожалению, не отличается точностью, так что им вовсе нельзя воспользоваться, а Valer. Max., II, 7, 15 утверждал, будто возвратившиеся (следовательно, через Фабриция) пленники именно были те самые, которых отправили в зимнюю кампанию, но как рассказчик анекдотов Валерий едва ли может служить порукою в таком спорном вопросе. Итак, нам остается выбрать одно из трех мнений: Ливия с Дионом и Зонарою, Плутарха с Аппианом и Дионисия. Сообщение Дионисия заканчивается выдачею пленников, что должно было служить введением к заключению мира (с. 27), а это указывает лишь на переговоры Кинея; если хронология (с. 5) действительно ошибочна и эпитоматор извратил ее, и если мы верно поняли конец, то вышеупомянутые показания относительно отвергнутого мирного предложения следует понимать так, как было сказано в том месте; – в таком случае Дионисий согласуется в том вопросе с вытекающими из Ливия известиями. – Ливии следовал римским летописцам, а эти вряд ли заменили бы отказ Кинею, – отказ, который в момент такой крайней опасности послужил бы славе Рима, – тем известием, какое сообщено ими. Если у Аппиана и Плутарха встречается более лестное изложение, то это лишь доказывает, что нашлись также охотники прикрасить предание; может быть, Ливии даже говорил, что некоторые авторы сообщают то же самое. Из отрывка у Цицерона (De off., I, 12) ясно видно, что Энний излагает дело в том же виде. – Нибур ссылается на существенную возможность в пользу предшествовавшего посольства Кинея; по его мнению, Пирр, лишь подступив к Риму, мог через Кинея предложить требования, о которых говорит Аппиан; но он мог предложить их также тогда, когда отступил в Кампанию.
[81] По переписи 280 года насчитывалось 278 222 римских граждан, число пленников нельзя определить. – Следуя греческим источникам, Юстин иначе объясняет цель послания.
[82] Я умолчу об известных всем анекдотах по поводу Фабриция; он составляет как бы мифическое олицетворение для всех римских добродетелей той эпохи. Знаменитая беседа у Дионисия, дополненная отрывками Мая, заслуживает так же мало доверия (или, скорее, названия исторической истины), как и история о слонах у Плутарха.
[83] Нибур поместил у себя это последнее сказание: сенат постановил предать смертной казни тех из пленников, которые вопреки данному слову покусились бы остаться в Риме. Так рассказывают Plut., 20 и App., Samnit, 10. В этом случае Нибур тоже ошибается, предполагая, будто оба этих автора заимствовали свое показание у Дионисия; последний заканчивает решительно (XVIII, 27) словами: έφ' & παρακαλείτε με, χαρίζομαι τη πόλει τους αίχμαλώτους απαντάς δνευ λύτρων. Сам Нибур замечает, что в пользу другого рассказа говорит не только известие у Ливия, но также Энний у Цицерона (De off., I, 12) и сам Цицерон (De off., loc. cit и III, 31, 32). Все эти свидетельства вместе с Дионисием доказывают, кажется, что пленники получили полную свободу.
[84] Iustin., XVIII, 2 и Valer. Max., Ill, 7, 10. Крайняя опасность, какая угрожала ближайшей окрестности Рима и которая могла бы побудить Рим принять такую опасную помощь, миновала. Заключенный в наступившем затем году союз между Римом и Карфагеном доказывает, что Рим готов был вступить в договор, по которому он давал бы столько же, сколько получал.
[85] Polyb., Ill, 24; это, вероятно, договор 348 г. (Liv., VII, 27) или 306 г. (Liv., IX, 43).
[86] Valer. Max., Ill, 7, 10.
[87] Plut., Pyrr, 14.
[88] Это no Plin., VII, 24; Seneca Contr., I, p. 66, ed. Bip. прибавляет даже «отпет circumfusam plebem». О том же факте намекает Cic, Tusc, I, 24.
[89] Нибур говорит, будто у одного только Зонары встречается это известие. Судя по словам και της έκ των δώρων αυτού αλλοιώσεως (см.: Mai, p. 167), видно, что — Зонара заимствовал это у «осмотрительного Диона. У Ливия этого известия нет (cf.: XXXVI, 4 и Valer. Max., IV, 3, 14 и Aelian. см. Suidas, ν. δώς), но находилось, вероятно, у Дионисия. Плутарх говорит, что все подарки были отринуты; показание у Юстина и Диодора (XXII, 5, 3) еще важнее, так как оно, вероятно, взято у Тимея; это, впрочем, не значит, чтобы он пользовался непогрешимым авторитетом. Фабриций не служил бы предметом удивления, если бы для контраста не было Руфина. Рим всегда будет достоин удивления, хотя бы и пришлось отрешиться от этих идеальных типов.
[90] Подробнее всего говорит об этом Алпиан: Пирр предложил дружбу и союз, если к нему присоединены будут тарентинцы, если римляне признают свободу и самоуправление остальных греков в Италии, если возвратят луканам, бруттиям, самнитам, давнийцам все отнятое у них имущество. Алпиан, однако, того мнения, что эти предложения были сделаны прежде, нежели Пирр подошел к самому Риму. – Евтропий (Eutrop., 12) говорит: «Ut Pyrrhos earn partem Italiae, quam iam annis occupaverat, obtineret*. He может быть, чтобы он потребовал для себя Кампании или чтобы он не пытался выговорить ее в пользу самнитян. По словам Ливия (Liv., Ер., 13), Пирр предлагал лишь, чтобы ему самому дозволили прибыть в Рим для переговоров о мире. По словам Плутарха (Plut., 18), царь требовал для себя союза, безнаказанности для Тарента и обещал за то свою помощь для подчинения Италии. Словом, все показания не только не удовлетворительны, но даже противоречат друг другу.
[91] Цицерон читал еще эту речь. В летописях Энния (dicere ilia, quae versibus persecutus, est Ennius; Cic, De senect., 6 и там же отрывок) находился, вероятно, более полный текст первоначальной речи, нежели в подделке Дионисия и в заимствованных оттуда отрывках у авторов, начиная от Плутарха до Зонары.
[92] Dio Cass., см. Mai, p. 176.
[93] Ennius, 85, ed. Lips.:
… decretum est fossare corpora telis,
dum quidem unus homo Romae toti superescit.
Об остальном см. Плутарха, Зонару, Eutrop., II, 13.
[94] Plut., 19; Арр., Samnit, 10 рассказывает несколько иначе.
[95] Valer. Max., II, 7, 15; Zonaras; Eutrop., II, 13.
[96] Набор, может быть, начался уже во времена пребывания Кинея; это подтверждается не только анекдотами у Плутарха и Аппиана (с их ошибочной хронологией), а скорее тем местом, какое у Мая (р. 176) занимает отрывок из Диона.
[97] Арр., Samnit, II, 1: έτάρασσε δέ και τά έν Μολοσσοις Οορυβούμενα.
[98] Polyb., XVIII, 11.
[99] Plut., Pyrrh., 21. Это описание в том виде, как оно от Дионисия перешло к Диону, а от него к Зонаре, носит на себе вполне сказочный отпечаток Тимея: прежде всего, дружественные переговоры о том, кому беспрепятственно перейти через реку, так чтобы честь и слава были наградой одной лишь храбрости; потом – направленные против слонов колесницы с косами; затем – грабеж эпирского лагеря своими же вспомогательными войсками, отступление с раненым царем, и т. д.; об этом говорит также Энний (Ennius, Anna!., p. 85, ed. Lips.). Про ту же битву, вошедшую, как кажется, в поговорку (см.: Tinin. Frag., 17 fab. inc., ed. Ribb.), в Риме рано уже сложились легенды с прикрасами: так, например, самоотверженная смерть Деция у Cic, De fin., И, 19; римляне приписывали себе победу. Фронтин (Front., II, 3, 2) сообщает странное известие, будто Пирр поместил на правом крыле эпиротов и самнитов, на левом бруттиев, луканов и салентинов, а в середине тарентинцев, как наиболее слабых, в резерве же всадников и слонов; на каждой стороне находилось по 40 ООО человек. Судя по Полибию (XVIII, 11) и по существу дела, боевой порядок не мог быть таким.
[100] Eutrop., II, 13; Zonaras. Зонара уверяет, что консулы после битвы из–за множества раненых не проникли далее на юг, но перешли в Алулию на зимние квартиры; а потому не следует ли поместить эту битву осенью? Тут все покрыто мраком неизвестности.
[101] Zonaras, VIII, 5: οίκοθεν στρατιωτάς και χρήματα μετεπεμψαπο.
[102] У Нибура (III, 595) собраны самые разноречивые показания. Прежде всего эта история в ее двояком виде была изложена Геллием (III, 8). По словам Валерия (Valerius Antias), Тимохар явился в лагерь и обещал через своих сыновей, бывших кравчими царя, совершить убийство; Фабриций донес об этом сенату, а сенат, не называя, впрочем, предателя, предостерег царя. По словам Клавдия Квадригария, это предложение сделал будто бы Никий (у Aelian., V; Η., XII, 33 – врач ошибочно назван Кинеем) и не сенат, а сам Фабриций уведомил Пирра об измене. Плутарх (Plut., Pyrrh., 21) передает тот же рассказ в малоизмененном виде, но совершенно уклоняясь относительно мнимого письма консулов; он заимствовал известие у Дионисия, который, вероятно, пользовался тем же источником, что и Квадригарий, и с такою же свободой. Рассказ Валерия Антиаса перешел к Валерию Максиму (VI, 5, 1). Ливии пользуется одновременно этИми двумя рассказами; это видно не только из XXXIX, 51, где patres намекают на Valerius Antias, и из XLII, 47, где raedicus заимствован у Квадригария, но также из Аммиана Марцеллина (XXX, 1, 22). Дион Кассий (Dio Cass., p. 539, ed. Mai) следовал Дионисию, но указал, по крайней мере, на замеченное у Ливия уклонение. Я умалчиваю об остальных цитатах по поводу этой столь часто рассказываемой истории, так как ни один из них не указывает на первоначальные источники.
[103] Затруднения возрастают еще из–за известия, которое Плутарх (Par. min., 6) взял из Ηπειρωτικά Критолая, будто оракул предсказал Эмилию Павлу, что он одержит победу над Пирром, если построит алтарь на том месте, где человек с колесницей был поглощен землею; несколько дней спустя после того Валерий Конат видел сон, в котором было указано это место; алтарь был воздвигнут, Пирр разбит, и Эмилий отправил в Рим 160 слонов в виде победной добычи. Эта история довольно бестолкова. Однако не основана ли она на каком–нибудь факте? Я не решаюсь ссылаться в этом случае на авторитет Критолая; мы не знаем, когда и где он жил; см.: Westerman, Quaest. Dem., IV, 9.
[104] Polyb., Ill, 25, 4: και είς την είς την £φοδον.
[105] να εξη βοηΟεϊν άλλήλοις έν τρ των πολεμουμένων χώρα по остроумному наблюдению Ниссена (Die romisch–karthagischen Bundnisse in Fleckeisen, N. Jahrb., 1867).
[106] В таком виде этот союз изложен у Ливия (Liv., Ер., XIII). Диодор (XXII, 7, 5) также говорит о нем.
[107] На монетах он изображается, собственно, не державцем, а в качестве должностного лица (ΕΠΙ IKETA).
[108] Это следует из слова πάλιν у Diod., loc. cit. (Eclog., XXII, 495).
[109] Так называли его Дионисий и Плутарх, а Диодор назвал его Thynion.
[110] App., Samnit., 12: μετά την μάχην και τάς προς * Ρωμαίους συνθηκας είς Σικελίαν διέπλει. А впрочем, никто более не сообщает об этом договоре, который у новейших авторов играет, конечно, важную роль. ^
[111] Diod., XXII, 7, 5.
[112] Plut, Pyrrh., 22.
[113] Судя no Plut, Pyrrh., 9 и Diod., XXII, 8, 2, сыном Ланассы был Александр, а не Гелен, как утверждает Iustin., XXIII, 3.
[114] Iustin., XVIII, 1.
[115] Указанные здесь движения в военном отношении были, конечно, чрезвычайно странны; но мы здесь можем указать лишь на их цель; более отвечающие стратегической славе Пирра подробности исчезли бесследно.
[116] App., Samnit., 11: υποσχόμενος τοΤς συμμάχοις έκ Σικελίας έπανήξειν είς την Ίταλίαν.
[117] Iustin., XVIII, 1: «firmatis sociorum civitatibus valido praesidio*. Пирр перевел в Сицилию всего только 8000 пехотинцев, а потому надо полагать, что он в Италии оставил значительные гарнизоны.
[118] Так значится по исправленному Нибуром тексту Аппиана, у которого пропущено количество всадников. По Плутарху (Pyrrh., 22), царь отправил вперед Кинея, ά$σπερ εΐώΰει προδιαλεξόμενον ταϊς πόλεσι: должно быть, заключены были разного рода военные условия.
[119] Diod., XXII, 8, 3 и Plut., 22 говорят, что весь флот состоял из 200 кораблей с лишком Dionys. Hat, XIX, 6 утверждает, что ему предоставлен был весь сиракузский флот – 200 кораблей.
[120] По Гольму (Gesch. Sic, II, 283), это есть Монте Пеллегрино. Подробности взяты из Диодора и Плутарха (Diod., XXII, 10, 4. 5; Plut., Pyrrh., 23).
[121] Это суть те редкие и прекрасные монеты, изображения которых находятся у Raoul Rochette, Mem. sur les med. Sic. de Pyrrhus, p. 118, pi. 1, n° 9. 10. 17 и 7, 16. Такие же красивые монеты с надписью ΣΙΚΕΛΙΩΤΑΝ Рауль Рошетт поясняет в смысле, какой указан в тексте, и его мнение в некотором роде подтверждается словами Полибия (VII, 4, 5): δν (Πύ#κ>ν) μόνον μετά προαίρεσιν και κατ' εύνοιαν Σικελιώται πάντες ευδόκησαν σφών αυτών ηγεμόνα είναι και βασιλέα. Head (History of the coinage of Syracuse Nun. Chr., XIV, 67), напротив того, пришел к выводу, что эти монеты относятся к более поздней эпохе, ко времени Гиерона; Гольм (см.: Sallets Numism. Zeit, II, 339) присоединился к этому мнению; правда, предположение, будто Гиерон называл своих эллинских подданных сикелами в противоположность жителям римских провинций, не может служить подтверждением этого толкования. Скорее можно согласиться с тем (Head, Hist., p. 87), что медные монеты с изображением Афины Промахос и с надписью ΣΥΡΑΚΟΣΙΩΝ относятся к царю Пирру. Серебряные монеты с таким же типом и с ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΥΡΡΟΥ приводят в затруднение вследствие их веса (5,88–5,39 г); по Моммзену (R. Munzwescn, S. 85), «монеты сикелов* относятся к известной системе (Litrensystem), которая в Сиракузах, где они чеканились, прекратилась при Агафокле. Вновь исследовать интересный вопрос о монетах Пирра для Сицилии лежит вне пределов моего сочинения.
[122] Зонара говорит: μισθοφόρους έκ της Ιταλίας. Так как луканы, бруттии, самниты не имели никакого повода поддерживать врагов Пирра, то эти наемники могли набираться лишь в римской Италии и притом лишь с римского согласия. В выписках Диодора (XXII, 10, 5) говорится только о том, что требовались вспомогательные войска из Ливии.
[123] Fast. Capit cf. Eutrop., II, 8; Valer.{Max., I, 8, 6.
[124] Cic, Pro Arch., 4; Pro Balb., 22: (cum civitate Heracleensium) prope singulare foedus
Pyrrhi temporibus C. Fabio consuli ictum putatur.
[125] Вероятность этого предположения основана на том, что в следующем затем году римляне сделали завоевания, которые, наверное, побудили бы Пирра согласиться на мир.
[126] Plut… Pyrrh., 23.
[127] Plut, Pyrrh., 23; Dionys. Hat, XX, 8. Сюда относится также отрывок из Dio Cass., p. 177, см. Mai–App., Samnit, 12.
[128] Plut, Pyrrh., 23.
[129] Dio Cass, (см.: Mai, p. 178) вполне согласуется с Iustin., XXIII, 3, 7.
[130] Iustin., loc. cit.: confecto proelio cum superior fuisset.
[131] «Nostro magis milite suas auxit vires, quam suis viribus nos defendit*. – говорят их послы у Liv… XXIII, 42.
[132] Zonaras, p. 49.
[133] Zonaras; Frontin., Ill, 6, 4 говорит: «adsumpta in praesidium Lucanomm man us», не упоминая о Никомахе. Цитадель Кротона была inexpugnabilis (Liv., XXIV, 3).
[134] Paus. VI 3 5.
[135] Flut.,' Pyrrh.] 23; Iustin., XXIII, 3.
[136] Арр., Samnit., 12: έπαμηλΟεν έτει τρίτφ, следовательно, по прошествии лета 276 г.; это было, вероятно, под исход года.
[137] Арр., loc cit., вероятно, преувеличил; по Плутарху, у царя при высадке было, кажется, 20 000 пехотинцев и 3000 всадников; однако и это не совсем верно.
[138] Plut., Pyrrh., 24.
[139] Zonaras, VIII, 6.
[140] Дионисий называет их: Еве гор – Феодоров сын, Балакр – Никандров сын, Динарх — Никиев сын (XIX, 11): τών άθεων και έξαγίστών δογμάτον ζηλωταί.
[141] Эта история рассказывается и упоминается многими. Дионисий, Алпиан, Дион Кассий; Suid. ν. δεισιδαιμονία, по Алпиану, Uv., XXIX, 8 и, 18 и т. д.
[142] Dionys. Hal., XIX, 11; он ссылается также на Проксена; сомнительно, чтобы такого рода δεισιδαιμονία была свойственна характеру Пирра.
[143] Orosius, IV, 2; Augustin., De civ. Dei, III, 17.
[144] Liv., Ер., XIV; Cic, De Div., I, 10.
[145] Valer. Max., IV, 3, 4; Uv., Ер., XIV.
[146] Дионисий говорит: у неприятеля было втрое более войска, а Орозий доводит его даже до 80 000 пехотинцев и 6000 всадников.
[147] Dionys. Hal., XIX, 12, 13, 14; Plut.; Orosius; Liv., Ер., XIV; Florus, I, 18; Frontin., II, 2, 1. Зонара (p. 50) рассказывает странную историю про молодого раненого слона, услышав вой которого, мать побежала назад и произвела сумятицу. Этому молодому слону было, по крайней мере, 30 лет от роду, так как слоны в неволе не рожают.
[148] Iustin., XXV, 3, еще точнее Paus., I, 13: ές τε την Άσίαν και προς Αντίγονον, τους μεν στρατιάν τών βασιλέων, τους δε χρήματα, Αντίγονον δε και αμφότερα αϊτών. Пирр, несомненно, обращался также к Александрийскому двору.
[149] См. Paus. и Iustin., loc cit.
[150] Iustin. Пирр, надо полагать, вернулся в начале 274 года (εξαετή χρόνον άναλώσας, Plut., 26, а не πέμπτψ ετει την Ίταλίαν λιπών, quinto demum anno, как говорит Zonaras, p. 50, 1, 20, Orosius, IV, 2). Семь лет спустя после того, как прибыли первые слоны в Италию (Plin., VIII, 6), они появились в Риме во время торжественного въезда М. Курия Дентата в начале 274 г. (см.: Fast Capit.). Заметка у Плиния (XI, 37 – Sect. 71): post centesimam vicesimam sextam Olympiadem, cum rex Pyrrh us ex Italia discessisset, не дает никакого более точного указания.
[151] Uv., Ер., XIV; Vellei., I, 14.
[152] Uv., Ер., X, 46; XXIV, 9.
[153] Iustin. (XXV, 3) ошибается, когда говорит, будто Пирр, победив Македонию, отозвал своих полководцев из Тарента; однако сын его Гелен вернулся уже прежде.
[154] Florus, I, 18; cf.: Festus, v. picta.
[155] Zonaras; Uv., Ep. t XV; Polyb., II, 24.
[156] Это, несомненно, вытекает из Polyb., I, 8, 2; сбивчивое известие у Зонары – τους Μαμερτίνους…ομολογία (ot 'ΡωμαΤοι) προσεδήσαντο – отнюдь не следует относить к договору между Римом и мамертинцами; этот договор, скорее, был заключен между Римом и Гиероном; см. ниже. – Нибур (с. 634) относит взятие Региона к 269 году, и действительно Dionys. Hal., XX, 7 говорит Γαίος Γενύκιος, тогда как в сказанном году консулом был Л. Генуций. Однако Орозий положительно заявляет, что взятие совершилось sequenti anno после падения Тарента, что и подтверждается сицилийскими событиями.
[157] Orosius, IV, 5, 3 говорит, будто между ними дело дошло до битвы под Тарентом, что невероятно.
[158] См.: Iustin., XVIII, 2, 9; здесь вместо hominis causa Нибур поставил honoris, теперь же это исправлено в ominis causa. Тот же факт упоминают Dio Cass., Frag. Urs., 147; Uv., Ер., 14; Valer. Max., IV, 3: см. Eutrop., П, 15, где названы консулы 273 г.
[159] Страбон еще называет их πόλις ευνομωτάτη; cf.: Aristot., Polit., IV, 4, 3. Там, так же как и в Спарте, делались ξενη^ασίαι (Aelian., Var. Hist., XIII, 16).
[160] Подробности см. в моем» трактате: «Das dardanische Furstenthum* in der Zeitschrift fur Alterthumswissenschaft, 1836, Nr. 104. Я пытался доказать, что впервые там обнародованная, по чеканке сходная с монетами Александра тетрадрахма с надписью MONOYNIOY В… ΛΕΩΕ, составляющая единственный экземпляр, принадлежит тому же царю, который значится также на монетах Диррахия; это тот царь, которого Помпей Трог (Pomp. Trog. Prol., XXIV) называет Monus или Monius, а Ливии (Uv., XUV, 3) – Honunus (Honuni Dardanorum principis filia), Полйбий (Polyb., XXIX, 5, 7) упоминает о нем в формуле την то Μενουνίου θυγατέρα.
[161] Ливии (Uv., Per., XV) после заключенного с Тарентом мира и наказания кампанского легиона в Регионе говорит: «cum legatos Apolloniatium ad senatum missos quidam juvenes» и т. д.

Глава Третья (275-262 гг)

Нашествие галлов. Антигон и Никомед против Антиоха. - Антигон в Македонии. - Победа Пирра над Антигоном. - Пирр против Спарты. - Его смерть под Аргосом. - Усмирение Греции. - Хремонидова война. - Македония - великая держава, - Победа Антиоха над галатами. - Птолемей Филадельф. Киренская война. - Первая Сирийская война. - Смерть Антиоха. - Обзор.

В высшей степени знаменательным явлением представляется совпадение войны Пирра в Италии с кельтским нашествием в земли Гема и в Малую Азию. Там, в Италии, греки приступили, наконец, к наступательному движению против Рима, и стали осуществляться самые выспренние надежды, тогда как здесь эллинский мир чуть ли не в совершенной немощи был готов, как кажется, погибнуть от первого стремительного натиска северных варваров, словно дин а я стихийная сила вторглись они в его высокоцивилизованные области, разорвали искусственные перепутанные нити крайне возбужденной политики и грозили грубою силою сокрушить все общественные условия.
Какая, однако, разница оказалась в исходе в последствиях той и этой борьбы, там ни величайший полководец, ни самое испытанное войско не в состоянии были одержать прочную победу над демонскою силою римского духа; немощно опустилась рука, дерзнувшая нанести ему удар; столкновение с ним причинило как бы истощение и сграх смерти; от его взора Медузы пошатнулся и стал распадаться греческий мир, и, как бы пораженный ужасом, он умер в немощных судорогах.
Причиненная гальскими ордами гибель была, казалось, внезапнее, страшнее, неизбежнее; они вторглись в эллинский мир в такое время, когда там все находилось в сильнейшем разладе и смятении. Престарелого Селевка, победившего Лисимаха, убил Птолемей Керавн; лишившись египетского царства, которое отец по пристрастию и расчету передал его младшему брату, Керавн задумал возместить эту утрату двойным венцом Фракии и Македонии. Антиох выслал, правда, войска, с тем, чтобы отомстить за смерть отца и спасти его завоевание; но явился Антигон Гонат, с тем, чтобы с оружием в руках предъявить свои старейшие права на Македонию. Но молодой египетский царь в своих же интересах, с тем чтобы удалить брата, желал обеспечить за ним его новые приобретения. Спарта, войдя в соглашение с Египтом, восстала и с обычным воззванием к свободе побудила эллинов изгнать гарнизоны и тиранов, при посредстве которых Антигон удерживал та собою города; она напала а этолян, союзников Антигона; тем временем Птолемей, с помощью флота восставшей за свою свободу Гераклей, одержал на море победу над Антигоном, а союзный с ним вифинский царь, напав врасплох на Антиоха, уничтожил его войско. [1] Это было летом 280 года. Казалось будто здесь, в Элладе, в Македонии, на всем протяжении эллинского мира еще раз все готово было подвернуться перевороту. Пока Пирр проникал в Италию, в то же время четыре ахейские города решились на первые попытки к свободе. [2] Египет напал на южную Сирию в царстве Селевкидов, [3] и владычество Антиоха в Малой Азии пошатнулось. Мало того: гераклеоты спешили воспользоваться вифинским междоусобием; [4] эллинские города Малой Азии, которых поработил царь Лисимах, надеялись с падением его власти, вновь добиться свободы. Однако Селевкид не уступал им ни пяди той власти, какою пользовался над ними Лисимах; тем еще ревностнее пытались они восстановить свободу, за которую торжественно поручился им Александр; Великий. Македония скорее всего могла бы подать помощь; но помышляя лишь о своем владычеств, Птолемей Керавн напал на дарданцев и на сына Лисимаха, - на претендента его престола; [5] всюду царило смутное треволнение.
Тут-то как раз и нахлынули кельты. Мы изложим здесь эти события настолько, насколько окажется необходимым для понимания дальнейших происшествий. Еще в исходе 280 года кельты победили и убили Птолемея; они наводнили Македонию, самым ужасным образом опустошали селения. Вскоре не стало никакого порядка: Птолемеев брат, Мелеагр, по неспособности был отвергнут по прошествии двух месяцев; возведенный на престол племянник царя Кассандра, Антипатр, также не был в состоянии помочь беде. Устранив его, [6] Сосфен собрал наконец вокруг себя войско; едва успел он очистить край, как летом 279 года вновь появилась другая страшнейшая орда под предводительством Бренна; одна толпа в стране дарданцев отделилась от всей массы, с тем чтобы под начальством Лутария и Леоннария напасть на Фракию и Византию; главная ватага нагрянула на Македонию. Сосфен оборонялся по мере возможности. Вновь опустошив разоренный уже край, дикие толпы через Фессалию нахлынули на Грецию. Греческое войско собралось, правде, в Фермопилах; однако, Спарта не выслала не одного отряда на помощь и отказалась заключить перемирие с мессенцами, так что и они тоже не могли выступить; опасаясь Спарты, аркадцы, также не решились принять участие в обороне; [7] пелопоннесцы говорили, что у варваров нет судов для переправы к ним, а перешеек они успеют преградить окопами. Вследствие этого из всего Пелопоннеса не прибыло никакого войска, на даже из городов, в которых все еще стояли Антигоновы гарнизоны или властвовали преданные ему тираны; отряды явились только из непосредственно угрожаемых областей, из Беотин, Фокиды, Опунта, из Мегары, Афин и от этолян; царь Антиох прислал 500 воинов, Антигон столько же; он, как видно, с разумной предусмотрительностью берег свои силы.
Кельты в самом деле встретили отпор в Фермопилах; одна из их шаек, проникши в Этолию, была уничтожена этолянами и прибывшими на помощь из Патров ахейцами. Когда же, наконец, вследствие измены, кельты прошли через Фермопилы и проникли далее, то потерпели дельтфийское поражение; сам Бренн пал. Они однако не были уничтожены; им преградили только дальнейший путь. Обремененные добычей, они отступили; одни отправились восвояси, в Галлию, а другие, кордисты, под предводительством Бафаната расселились по Дунаю, откуда прибыли; [8] некоторые из них засели в злополучной Македонии. Сосфен умер; три претендента зараз заявили свои права на престол, а в Кассандрии явился тираном страшный Аполлодор. Истребляя трибаллов, гетское царство Дромихета, самая опасная толпа кельтов под начальством Комонтория проникла во Фракию. Там ужасно свирепствовали уже 20 000 человек с Леоннарием и Лутарием во главе; они собирали контрибуцию с приморских городов, даже укрепленная Византия заплатила им дань, Лисимахия была взята. Затем они обратили взоры на богатое азиатское побережье по ту сторону Геллеспонта и стали порываться туда; они требовали, чтобы наместник Антиоха, Антипатр, дал им средства переправы; переговоры затянулись, и, наскучив ожиданием, Леоннарий с одним из отрядов вновь напал на Византию, а Лутарий тем временем захватил пять кораблей, которые Антипатр под предлогом посольства прислал для наблюдения за варварами. На этих судах он переправил своих людей, [9], нагрянул прежде всего на Илион, который должен был служить ему разбойничьим притоном. Вскоре он покинул это неукрепленное место, [10] затем начал нападать на города Азии. Комонторий же утвердил свое владычество по обе стороны Гема, а именно царство Тилиса, прозванное по его замку в горах.
Нам мало известны в их главных чертах отношения, существовавшие в то же время между Антигоном и Антиохом. Во всяком случае ни тот, ни другой не думали отказаться от обильной претендентами, но при всем том лишенной владетеля страны, от Македонии и Фракии. Но сирийскому царю пошетала главным образом Вифиния. Лишившись войска после нападения 280 года, он снарядил новый отряд против Никомеда, который поспешил воспользоваться пособием гераклеотов, усгупив им Тиос, Киер и Финскую область. В финском крае власть захватил 6paт его Зипет; когда явились гераклеоты, с тем чтобы вступить во владение, то он их разбил; [11] ему достались также остальные части Вифинии, Никомеду пришлось прибегнуть к иным средствам, чтобы не лишиться всего.
Между тем пал Птолемей Керавн, союзник Никомеда и гераклеотов; кельты наводнили Македонию во второй раз, Фракия находилась уже во власти Леоннория и Лутария. Можно ли предположить, чтобы Антиох покусился занять прибрежье Фракии? Ведь в наступившую затем весну (278 г.) это был тот самый стратег азиатского поморья, который вступил в переговоры с Лутарием; на европейском же берегу не было и следа сирийскою гарнизона. Однако Мемнон заявляет: "в то самое время (когда воевали из-за Финской области) вспыхнула [12] также борьба между Антигоном и Антиохом; тот и другой снарядили значительные войска, и война длилась довольно долго; союзником Антигона был царь Никомед, а к Антиоху пристало много других. Прежде своего столкновения с Антигоном Антиох напал на Никомеда; однако тот собрал военные силы частью из разных мест, частью послал за помощью к гераклеотам и получил от них 13 триер; он выставил их вместе со своим флотом против Антиоха. Простояв некоторое время друг против друга, оба флота, не решаясь вступить в бой, разошлись. Вскоре после того Никомед навербовал кельтских наемников. Ведь сирийский флот не смог принудить вифинцев вступить в бой; а это для него равнялось поражению.
Ливий сообщает: "Никомед вывел из Византии Леоннария с его ордами и присоединил их к наемникам Лутария; тогда наконец побежден был Зипет в Финской области". [13] Хронологическая связь этой борьбы неясна; во всяком случае кельты из окрестностей Византии переправились в Азию после лета 278 г., [14] вероятно лишь весною 277. Следовательно до этого времени сирийский и вифийский флоты стояли в бездействии друг против друга; когда кельты проникли в Фессалию, то довольно долго длившаяся борьба между Антигоном и Антиохом не повела еще к решительному столкновению. Понятно, отчего Антигон в ноябре 279 года послал к Фермопилам всего только 500 человек; армия. Антиоха находилась близко оттуда, и он послал столько же. Эти небольшие отряды сражались там все еще бок о бок друг с другом.
Таким образом факты понемногу выясняются. Лишь после того, как кельты отхлынули из Эллады, весной 278 г. началась собственно борьба между Антиохом и Антигоном. Это, надо полагать, была морская война; Антигону надлежало преградить неприятельскому флоту путь в Македонию; ему необходимо было сосредоточить здесь все силы, каким позволяли располагать волнения в сирийской области; понятно, что часть флота, какую можно было выслать против Никомеда, была слишком слаба, для того, чтобы отважиться на битву. О дальнейшем ходе войны из-за Македонии не имеется никаких известий; однако, первая морская битва, как кажется, решилась в пользу Антигона. [15] Воина, как гласит единичное, но достоверное известие, велась в Азии. [16] Во всяком случае, Антигон тотчас же вслед затем явился с блестящим флотом поблизости Лисимахии. Сюда прибыли к нему послы кельтов от Комонтори), [17] с тем, чтобы предложить ему торговый договор; он великолепно угостил их, показал им свой флот, свое войско, своих слонов; несмотря на то дикие шайки, желая получить добычу, все-таки нагрянули; они застали лагерь покинутым и разграбили его; потом подошли к берегу, с целью завладеть также кораблями; однако, гребцы с кораблей и часть воинов, спасшихся с женами и детьми на суда, кинулись на хищников и перебили их. Затем подоспел Антигон с войском и довершил поражение. [18] Это был самый блестящий боевой подвиг, имя Антигона проcлавилось, даже варвары стали бояться его. [19]

Теперь он мог направиться в Македонию. О претендентах Птолемее и Арридее и помину не было; однако все еще держался племянник Кассандра, Антипатр. Антигон присоединил к себе наемных кельтов под начальством Бидория; это была, вероятно, толпа, которая, вернувшись из Дельф, осталась в Македонии и предпочла поступить к нему в наем, тем более, что ее напугала участь собратьев на морском берегу; 9 000 воинов подрядились по одному золотому с души и потребовали заложников. Антипатр вскоре был разбит; но тогда варвары стали требовать такую же плату за каждую из жен и за каждого из детей. Не время было теперь вновь рисковать всеми только что достигнутыми успехами, ни также обнаружить перед варварами уступчивую слабость; дикая орда с угрозами двинулась уже в путь. Антигон отправил за ними гонцов и велел прислать вождей дли получения денег; когда они прибыли, го он сказал, что отпустит их только тогда, когда возвратят его заложников и примут плату по золотому на воина. [20] Таким путем Антигон избег опасности. До наступлении половины лета 277 года Македонское царство перешло уже в его власть. [21]

Следуя успешному примеру Антигона, Никомед вызвал кельта Леоннария из Византия и подрядил его вместе с шайками Лутария. По договору с семнадцатью князьями значилось: "Они во всякое время обязаны служить ему и ею наследникам верой и правдой, ни к кому не поступать на службу без согласия Никомеда, иметь с ним одних и тех же друзей и врагов, и в особенности быть готовыми на помощь византийцам, гераклеотам, халкедонянам, тианцам, киеранцам и некоторым другим. [22] Их было более 20 000 воинов; первую войну они повели с Зипетом, который недавно разбил гераклеотов в финской области, за которого вообще восстала большая часть Вифинии. Он был разбит, вифинская страна вся перешла во власть Никомеда, обещанное побережье было передано гераклеотам, движимое имущество побежденных досталось в добычу варварам. [23]

Ни Ливий, ни Мемнон не упоминают о том, что Никомед с этими галатами, как недавно еще предполагалось, воевал с Антиохом; оба писателя, напротив того, сообщают, что тотчас же после вифинской войны галаты стали совершать свои опустошительные набеги в Азии, они навели ужас на весь край в пределах. Тавра, разбились в Малой Азии на шайки с щелью грабежей, так что трокмы взяли на свою долю берега Геллеспонта, толистобои Эолию и Ионию, а тектосаги - внутренние области. Судя по некоторым сохранившимся известиям, набеги их простирались до Эфеса [24] и Милета, [25] до Фемисония на карийской границе. [26]

Мы не знаем, чем кончилась борьба Антиоха с Никомедом; во всяком случае, судя по всему вышесказанному, не вероятно, чтобы после войны с Зипетом кельты ратовали еще также против сирийского царя за Никомеда, Упоминается между прочим о битве, в которой Антиох разбил кельтов; [27] если б они в по время сражались на вифинской службе, то от такого поражения это маленькое царство несомненно пало бы окончательно. Упоминается, однако, о том, что в Азии Антигон и вифинский царь вели борьбу против кельтов. [28] Не подлежит сомнению, что они восстали против того, с кем недавно лишь заключили союз; они в это время, вероятно, и стали требовать, чтобы им уступили особую область. Антигон же был союзником Никомеда, после одержанной над сирийским флотом победы он также пользовался владением в Азии, и между прочим распоряжаться в Питане; [29] его спасительное влияние простиралось, как кажется, до Карии; книдяне соорудили в честь "радушного героя Антигона" святилище с ристалищем, с каруселью и фимелою для мусических состязаний и в священной роще изображение играющего на сиринге пана.
Борьба завершилась тем, что галаты заняли часть вифинской и несколько северных полос фригийской области по направлению к Га лису. [30] Все, как надо полагать, согласились между собою искупить наконец добровольными уступками спокойствие, которое все-таки не успели восстановить. С тем, чтобы достичь этой цели Антиох и тогда уже, а может быть, даже прежде того, признал царя вифинского, отказался от своих прав на Гераклею и Македонию; не подлежит сомнению, что по поводу этого мира [31] он помолвил свою сестру Филу за Антигона, [32] который, вероятно, возвратил все, что приобрел по ту сторону Геллеспонта, а именно Карию, как кажется с условием, признать и гарантировать свободу и права тамошних эллинских городов. [33] Не известно, было ли что-нибудь постановлено также касательно права на фригийские берега, которыми, по-видимому, пытался уже завладеть Комонторий, основатель кельтского царства Тилиса. [34]

В этих уступках, если они были сделаны, ясно обнаруживается светлый разум, каким всегда отличалась политика Антигона; для нею никакого проку не было в отдаленном и ненадежном владении, которое его только запутывало бы в нескончаемые войны с крайне сомнительным исходом; уступив же Антиоху эти области, он не только заручился основою для дружеских сношений, но предоставил ему также оборону тамошних городов от кельтов. Таким образом сирийским войскам предстояло вести с ними борьбу по сю сторону Тавра, благодаря чему Македония была ограждена от новых притязании Селевкидов. Вследствие свободы этих эллинских городов образовалось нечто вроде нейтральной полосы между обоими государствами, и сверх того это могло служить как бы оплотом от нового натиска Лагидов; а если гарантия этой свободы утверждена в мировом договоре, то она давала македонскому правительству важное и в высшей степени популярное право зорко, следить за политическим положением этих беретов.
Отношения Македонии к Греции были такого рода, что для их восстановления требовалась вся энергия царя при самых сосредоточенных его усилиях. Вследствие нашествия кельтов и анархии в Македонии всюду господствовало опустошение, смятение, разорение; необходимо было укрепить границы, восстановить порядок внутри, вновь заселить опустевшие области, возбудить сношения, деятельность, доверие; пришлось как бы вновь создавать царство; Для того чтобы вся Греция не подвергалась грабежу диких варварских орд, разорявших Малую Азию в течение десятилетия, необходимо было, чтобы сильная Македония подобно валу охраняла эллинские области; Антигон же, победитель при Лисимахии, скорее всякого другого в состоянии был отразить натиск варваров. [35] Правда, в древних преданиях не сохранилось ничего об этой значительной деятельности Антигона; в них сказано лишь, что он положил конец деспотическому владычеству Аполлодора в Кассандрии. [36] Тиран окружил себя галльскими наемниками; когда Антигон напал на него, то Спарта поспешила подать помощь Аполлодору. Десять месяцев длилась осада без всякого успеха. Наконец, Антигон отступил со своим войском; под городом остался только вождь корсаров Аминии из Фокиды, с несколькими из этолийских пиратов и с двумя тысячами человек пехоты; он обещал тирану вступить с ним в дружеские сношения, примирить его с. царем и снабдить нуждавшийся осажденный город обильными припасами. Таким образом Аминий усыпил деятельность Аполлодора, сам же подготовил все, с тем чтобы взять город врасплох. Нападение удалось, пираты взошли на слабо охраняемые стены; город был взят без дальнейшего сопротивления и возвращен государству. [37]

Немало удивляет пас присланная спартанцами помощь; можно судить по этому, как дальновидна стала опять политика государства с тех пор, как оно приобрело опору в египетском союзе, или вернее, как политика Лагида сумела воспользоваться Спартою. Вследствие этого и вспыхнула известная уже священная воина 280 года, благодаря которой четыре ахейские города изгнали македонский гарнизон. [38] Осенью 279 года Спарта могла воспрепятствовать мессенцам и аркадцам двинуться к Фермопилам. В Аргосе также не было уже ни македонского эпимилета, ни гарнизона. Вероятно, в одно время с посылкою в Кассандрию спартанцы двинулись под предводительством Клеонима к Трезену, где стоял македонский гарнизон под начальством Эвдамида. Клеоним окружил город; он велел метнуть туда несколько стрел с прицепленными к ним записками, в которых извещал горожан, что пригнел освободить их. Отпущенные им без выкупа пленники подтвердили слова спартанца. Вследствие этого в городе возник мятеж; в это время осаждающим нетрудно было проникнуть в него и завладеть им. Затем в город назначили спартанский гарнизон и гармоста. [39]

Влияние Антигона в Пелопоннесе явно сократилось, он поручил стратегию в Греции и на Эвбее своему единоутробному брату Кратеру, [40] который, однако, не мог, по-видимому, справиться с возраставшим волнением. Освободившиеся четыре города в западной Ахайе не подчинились уже вновь. Затем восстал также Эгион (276 г.), изгнал македонский гарнизон и примкнул к упомянутым союзным городам. [41] Правда, Ахейская область, находясь в стороне от великих, долгое время потрясавших мир военных действий, менее всех других греческих областей подверглась бедствиям, а распространившаяся по Греции чума почти не коснулась этого приморского края. [42] Когда же еще Эгион, этот важнейший город Ахайи, в области которого находились союзное святилище Зевса Омагирия и храм Деметры Всеахейской, [43] то пробудилось воспоминание о лучших временах и желание вернуть их и упрочить вновь добытую свободу. Таким образом пять городов, Патры, Эгион, Дима, Тритея и Фары возобновили древний союз [44] и составили союзную грамоту, существенные постановления которой обусловились преимущественно отвечавшими тому времени отношениями. Главною целью было сохранить друг друга от нападок извне и от властолюбия тиранов: эти пять политий должны были составить союзное государство, одно неразрывное целое, от которого отдельные члены состояли бы в одинаковой зависимости и пользовались бы самостоятельностью лишь в делах внутреннего управления; сверх того было прибавлено, что всякий город, пожелавший присоединиться к союзу, будет принят на равных правах с остальными. [45]

Это был зародыш учреждения, которому суждено было возыметь высокое значение для Греции; это было ядро свободного федеративного строя, которого Греция давно уже, но тщетно добивалась. Добровольно отрешаясь от своей ревнивой самостоятельности и исключительности, эллинские политий вступили в состав организации политической общины, в пределах которой каждому отдельном) городу предоставлялась лишь муниципальная самостоятельность и которая управлялась уже не демосом, а властью, избранною в общем собрании союза.
Правда, союз лишь впоследствии достиг внутри более развитой организации и вместе с тем более широкого политического значения; однако и теперь уже, в самых начатках его, сложившаяся в нем идея животворно повлияла на соплеменные города; союзники ревностно пытались освободить и их. С помощью федерации граждане Буры под предводительством Марга Керинейского убили тирана города и присоединитесь к союзу; увидев, что всюду изгоняют и убивают тиранов, Исей Керинейский сам отрекся от власти и, добившись безопасного положения, предоставил городу пристать к союзу. [46] Вскоре затем остальные города в этой об части, Леонтий, Пеллена, Эгира - также были освобождены; союз захватил всю небольшую Ахейскую территорию. [47] Во главе его были два стратега, избираемые погодно, сверх того по одному демиургу в каждом из городов, наконец грамматеус, нечто вроде президента союзного coвета. Этот сановник выбирался поочередно в каждом из десяти городов; по его имени назывался год. [48] Два раза в год, но каждый раз лишь на три дня, назначалось общее собрание народа в Эгионе.
Однако, разве Македония могла спокойно смотреть на эти перемены? Едва оправившееся государство было вновь расстроено. В начале 274 года Пирр вернулся из Италии; после поражений в истекшем году он тщетно обращался к Антигону и другим царям с просьбою о помощи и вынужден был покинуть всю Италию за исключением Тарента. Тавлантинская область была занята дарданцами. Керкира утрачена, Акарнания освободилась. [49] Теперь Пирр жаждал мести; [50] ему нужна была война, чтобы поддержать и увеличить свое войско; ему во чтобы то ни стало хотелось вернуть все свои потери. Навербовав толпу галлов, он отрекся от мира с Антигоном, а между тем отважный сын его Птолемей с небольшим отрядом опять взял Керкиру. [51] Тотчас же с самого начала войны ближайшие города отворили ворота Пирру, к нему перешли 2000 солдат. Потом он направился к проходу, которым с запада открывается доступ в Македонию. [52] Там встретил его Антигон со свои; войском, главную силу которого составляли кельтские наемники. Легкие отряды Антигона были сразу опрокинуты при первом натиске; кельты тщетно оказали самое упорное сопротивление, они были изрублены; слоны, которым эпироты преградили отступление, сдались; их тут же направили против македонской, не вступавшей еще в бой фаланги. Оторопев и смешавшисъ, она поджидала врага; когда же, как рассказывают, Пирр подал знак рукою и стал звать по именам некоторых их македонских стратегов и таксиархов, то все отреклись от своего царя и предались победителю. [53] Как бы то ни было, во всяком случае войско Антигона рассыпалось, а в особенности его кельтские отряды были уничтожены; он бежал до самого берега, а там, в Фессалонике и окрестных приморских городах, стал вновь снаряжаться к войне.
Надписи, которыми Пирр посвятил галльские трофеи в храме Итонской Паллады в Фессалии, а македонские - в храме Додонского Зевса, [54] свидетельствуют о важном значении этой решительной победы над Антигоном. Фессалия и так называемые верхние области Македонии находились в его власти. Город Эги при входе в Эмафию, эта родина македонского царства, был также взят [55] и подвергся жестокой каре; оставленные там Пирром вместо гарнизона 2000 галлов, желая добычи, вскрыли гробы древних царей, разграбили их и, довершая святотатство, разбросали их останки. Пирр, однако, не наказал их, несмотря не то, что македоняне громко выражали свое негодование. Не рассчитывал ли Антигон не это настроение народа? Он навербовал новые толпы галлов и двинулся с ними на эпиротов. Птолемей, сын Пирра, по отваге и по силе походивший на отца, подоспел к; самой битве; Антигон был вновь разбит, войско его было уничтожено; ускользнув лишь с семью спутниками, он едва успел скрыться. Приморские города опять дали ему убежище; он знал, что Пирр, подобно игроку после удачной ставки, будет порываться к новым отважным подвигам. [56]

И в самом деле, таков был Пирр, этот истый эпигон дикой отважной эпохи диадохов; он более всех походил на великого Александра, но только он не исполнился высокой идеи македонского царя. Его с юных лет подстрекал неистощимый порыв к отваге и борьбе; он пользовался всяким представлявшимся к тому поводом и проявлял при этом свое счастье и свое мастерство; по как только миновали властности и риск, то потухало и его честолюбие и рвение, как будто утвердить за собою добытое или питать помимо боя другие побуждения было недостойно царя. Он хотел быть только воином; ему не было дела ни до искусств, ни до наук! Война была для него не политическим средством; удалой натиск, быстрая предприимчивость, кровавое решение дела, вот в чем состояла вся его политика. Он два - три раза овладевал Македонией и вновь терял ее; он пошел в Италию, имея в виду завоевать Сицилию, Ливию, весь мир. Правда, там его встретил сильный, твердый, воинственный народ; царь победил, но не одолел его; с возраставшею опасностью закалялись энергия и мужество римлян; на краю погибели они восстали с новою силою; они знают, за что ратуют. Тогда царь убедился, что ему необходимо освоиться с постоянством, осторожностью, с самою упорною настойчивостью; в нем возникло чаянье будущей опасности, ввиду которой смутная тревога боевой сгрести стада увлекать его к великой цели. Однако, ни одно из его предприятий не удалось. Он взывал о помощи, его не поняли. Исполнившись великой идеи о спасении греческого мира, он из Италии поспешил восвояси, решаясь быть его поборником, и потом вернуться для возобновления борьбы с Римом... Но эти италийские впечатления исчезают в родной обстановке, его увлекают запутанные, расшатанные условия /эллинского мира, они вновь подстрекают его страсть к подвигам, вновь возбуждают в нем призрачные надежды. Македония рушилась с одного натиска, ужасные галлы были разбиты; в Греции также следовало разгромить власть Антигона и вообще всякое постороннее господство, затем устремиться в Азию, и весь мир будет принадлежать ему.
Антигон только и ждал, чтобы он из Македонии ушел в Грецию. Это был характер совершенно противоположный тому, который был у рыцарственного царя - его отца, к нему, казалось, не перешло ничего отца его Деметрия, он как бы все унаследовал от своих дедов, от Антигона и Антипатра, а именно, от левого неутолимое рвение во что бы то ни стало добиться намеченной цели, а от последнего разумную уверенность в выборе средств, которую никакие неудачи не могли разбить. Но и того и другого превосходил он высшим образованием и уважением к л ему; он, конечно, постиг свое положение в том теоретическом духе, которым прониклась его эпоха. Он в особенности сочувствовал стоицизму, но бывший его наставник, Эвфант Мегарик, посвятил ему свое сочинение "О царском достоинстве". Что же касается поэзии, го ему хотелось бы астрономическое творение Эвдокса изложить в приятном и поучительном виде; земледелие в особенности интересовало его. Это был характер, лишенный восторженности, вполне рассудительный и просвещенный, свободный от религиозных предрассудков, от иллюзии, человек с известными принципами, исполненный чувста долга. Строго и почтительно исполнял он свой сыновний долг в отношении к отцу; он подчинялся его приказам; предлагал себя в заложники для его освобождения; мало того, готов был отказаться от всего, что можно было еще спасти, от всяких прав, лишь бы выручить его, Точно так же верен он своему отцовскому долгу: строго относится к своим детям, заботился об их образовании. Но он решительно отделяет свое положение в качестве политического деятеля от нравственных обязанностей своей частной жизни; там цель для него превыше средств; унаследованные от отца права, царское имя, которого избегал при его жизни, все это он принимает на себя отнюдь не с ревностью честолюбца, а напротив, как долг, которому обязан посвятить себя; блестящим рабством называет он царскую власть. [57] Куда бы ни забросила его судьба, он неизменно имел в виду свою цель; его ничем нельзя сбить с пути, ни ослепить; даже успех не соблазнял его высшими надеждами; если же он, как казалось, чересчур заносился, то поступал" таким образом лишь с тем, чтобы воспользоваться добычею и потом, отрекшись от нее, выговорить себе взамен того некоторые уступки для своих целей. Это одна из тех политических натур, перед которой преклоняются не только слабые, но и восторженные люди. Пирр называл его бессовестным, оттого что он вместо философской мантии добиваться порфиры: однако, время рыцарства и авантюристов миновало, и уж никак не Пирр, а скорее Антигон обнаруживал царские признаки новой эпохи. Их война была борьбою двух эпох, и в конце концов политик одержал победу над героем,
При войске Пирра в Македонии находился спартанец Клеоним; завоевание Эдессы (Эг) было его делом. Это был тот самый Клеоним, которому 36 лет тому назад, по смерти отца его, геронты отказали в царском достоинстве, вручив его сыну старшего его брата, Арею. С этих пор Клеоним вел беспутную, исполненную безрассудных и отчаянных приключении жизнь; он некоторое время состоял со своими наемным войском на службе тарентинцев и рыскал по Италии, потом пытался утвердиться на Керкире, затем воевал опять в Беотии с Деметрием. Наконец он опять явился в Спарту. Тут, как оказалось, в среде олигархии города обнаружился внутренний разлад. Вероятно, Арен после злополучного похода 280 г. лишился своего влияния. Его пышность и царский образ жизни, [58] его связь с Египтом служили достаточным поводом для враждебных возбуждении; в 279 г. уже именно Клеоним отказался заключать с мессенцами договор, так что они не могли отправиться к Фермопилам; вскоре после того он попел войско на Трезен и посадил там гармоста. [59] Его брак с молодою прекрасною Хелидонидою их другого царского дома [60] состоялся, вероятно, в связи с политическими условиями; он приобрел приверженцев во внутренних городах; возмутить чернь против олигархии, ниспровергнуть правление, утвердить действительное царское достоинство, вот что имел он в виду, однако его молодая жена поддерживала любовную связь с юным сыном Арея, с Акротатом, которой публично похвалялся любовью Хелидониды; брак Клеонима стал явным скандалом; вследствие этого он в припадке гнева, как говорят, покинул Спарту, [61] не подлежит сомнению, впрочем, что его изгнала олигархическая реакция.
Он отправился к Пирру; посоветовал ему предпринять поход в Пелопоннес: там царю нетрудно будет овладеть городами, все уже подготовлено для этого, везде возникают мятежи. Прельстила ли Пирра мысль выступить освободителем греков? - В Ахайе изгнаны били последние тараны, и всюду пробуждался прежний республиканский дух против деспотов, эпимелетов с гарнизонами Антигона, Может быть, впрочем, он задумал вмешиваться в дело, прежде чем свобода успеет принять широкие размеры, с тем чтобы впредь самому занять роль македонян в Греции. Или вздумалось ли ему основать царство для отважного мужа? не признавал ли он необходимым сперва уничтожить приверженцев Антигона в Греции, с тем, чтобы потом окончательно подавить их в Македонии? [62] Он скоро решился и двинулся из Фессалии к югу. С ним был его храбрый Птолемей, также Гелен, которого он вызвал их Тарента. Пирр переправил через Коринфский залив к берегам Пелопоннеса 25000 человек пехоты, 2000 всадников, 25 слонов. Там ожидали его послы ахейцев, афинян, мессенцев; вся Греция в величайшей тревоге ждала, что-то будет, [63] Он двинулся на Мегалополь; явившимся к нему спартанским послам царь объявил, что пришел освободить подчиненные Антигону города. [64]

В единственных дошедших до нас выписках из описания Филарха умалчиваетея о существенных пунктах; в них вовсе не упоминается о том, что Пирр требовал от спартанцев принять Клеонима и передать ему владычество; что они, однако, отказали ему в этом; [65] что к ним поспешили на помощь из Аргоса и Мессении где господствовавшей доселе партии угрожала такая же участь, какая постигла ее в Аркадии. [66] Царь Арей находился на Крите, где он сражался за гортинцев, а внутренние города в Лаконии с злорадством смотрели на бедствие надменной Спарты и ее олигархии. Не встречая никакого сопротивления, грабя и опустошая, Пирр шел вниз по Эвроту. Близ города загорелась битва, царь одержал победу; спартанцы отступили в город; [67] казалось, все было решено; друзья Клеонима и илоты разукрасили уже его дом и снарядили пиршество, как будто Пирр в ту же ночь будет там ужинать? Клеоним настаивал, чтобы он тотчас велел атаковать город. Пирр отложил атаку: с тех пор уже, как на Спарту напал Деметрий, город был обведен глубокими рвами и крепкими палисадами, а в наиболее доступных местах даже окопами. В самом городе возникло крайне замечательное движение; после первого поразившего всех страха, когда миновала крайняя опасность, возникла самонадеянность, пробудилось воодушевление. Ночью совещалась герусия: решено было женщин и детей отвезти на Крит, тогда как мужчины должны были оборонять город до последней крайности. Тут, как рассказывают, Архидамия с мечом в руке вошла в собрание: требовать, чтобы спартанские жены пережили гибель города, значит опозорить их. [68] Тогда поневоле воспользовались пособием жен и девиц; бодрым духом стали снаряжаться на крайнее сопротивление; соорудили новые окопы, город окружили обозом, так чтобы преградить доступ слонам. Жены и девицы приходили на смену мужчин и строили окопы с целью дать воинам отдохнуть для битвы наступавшего дня. Когда настало утро и неприятельские полки выстроились, то спартанские жены и девицы передали мужчинам оружие: "отрадно победить на глазах отчизны", Пирр наступал уже; закипела жесточайшая битва; обойдя новые окопы, Птолемеи пробивался близ реки; Акротат бросился на него, отразив галлов и хаонов; при восторженных кликах спартанок, обагренный кровью, он вернулся в через город к своим соратникам, которые с таким же успехом отразили натиск Пирра. Бой длился до самой ночи; наутро он опять закипел. Женщины то и дело подавали сражавшимся стрелы, приносили пищу и питье изнуренным воинам, относили раненных в безвластное место. Наполняя ров трупами и хворостом атакующие снаряжают таким образом мост для переправы. Тут в жесточайшей стычке Пирр пробился сквозь военный обоз; восседая на коне, он порывается уже вперед, сужаемою силою сокрушая всякое сопротивление; все, казалось, погибло. Вдруг стрела поразила его лошадь; став на дыбы, она опрокинулась и повергла царя наземь; натиск на мгновение прекратился; пользуясь этим, спартанцы сомкнулись вновь и оттеснили врага. Спарта была пока спасена, однако бой стоил многих храбрых воинов. Пирр во всех пунктах велел приостановить битву: он полагал, что Спарта не станет выжидать нового штурма и уступчивее отнесется к его требованиям. [69]

Царь, как кажется, держал в осаде город, в котором усиливались укрепления; новые попытки взять сто не удались; женщины и старики приняли участие в обороне. Вследствие этого война здесь затянулась. Тем временем Антигон вновь восстал в Македонии, опять завладел ее городами; он предвидел, что Пирр, одолев Спарту и Пелопоннес, снова нападет на Македонию; [70] ему надлежало спасать ее в Пелопоннесе. Он отправил уже из Коринфа вождя пиратов Аминия с войском в Спарту; это подкрепление прибыло к спартанцам в то самое время, как царь Арей со своими отрядами вернулся из Крита. Охрана и защита города могла теперь устроиться более правильным образом, а Пирр готовился уже занять в Лаконии зимние квартиры. Антигон между тем прибыл в Коринф; он имел в виду через Аргос проникнуть в Лаконию. Отнюдь не дружественная с ним Спарта в этот момент оказалась его естественной союзницей, Пирр со своей стороны должен был во что бы то ни стало помешать соединению неприятельских войск; ему никак нельзя было ждать до тех пор, пока подойдет Антигон; иначе во время атаки он подвергнется нападет по с тыла. [71] Тогда сам собою представился подходящий повод; в Аргосе партии также жестоко свирепствовали друг против друга; в большинстве преобладало стремление к независимости, однако, с приближением Антигона перенес, казалось, перешел на сторону его приверженцев; Аристей звал Пирра против них на помощь.
Царь тотчас же выступил из своего лагеря; [72] Арей, предупредив его занял уже вершины прохода, по которому пролегал путь неприятельскому войску; он выждал момент, когда по нем стал проходить арьергард, состоявший из галлов и молоссов: Арей ринулся на нею; царь послал на помощь своего сына Птолемея с гетайрами; Птолемей пал в жестоком свалке. Теснясь в ущелье, разбитые толпы обратились в бегство; спартанцы преследовали их до открытой равнины. Узнав о смерти своего излюбленного сына, Пирр, видя это бегство, вскипел лютой злостью; во главе молосских всадников он ударил на врага; с неодолимой мошью, страшнее чем когда-либо, не обращая внимания на собственную опасность, поражал он толпы убийц своего сына, утоляя свою скорбь ужасным кровопролитием. [73]

Неприятель был уничтожен, войско без помехи двинулось далее. Однако, когда Пирр вышел на аргосскую равнину, то Антигон занял уже на высотах позади города крепкую позицию. Молосское войско расположилось у Навплии; Пирру необходимо было добиться быстрого решения. На другой день уже, как рассказывает Филарх, послал он герольда к Антигону: назван его подлецом, он вызывал его в бой на равнину, с тем чтобы сразиться за царство. Антигон велел ответить Пирру, он всегда сам располагает не только своим оружием, но и своим временем; если Пирру надоело жить, то передним открыто много путей смерти. Антигон не покинул свое позиции. Послы из города явились к тому и к другому с приложением, чтобы аргосцам было дозволено не уступать города ни одному из них и на свободе поддерживать с обоими одинаковую дружбу. Антигон согласился и предложил в заложники своего сына; Пирр ограничился общими обещаниями. Недаром ожидали от него крайних бед. Недобрые знамения предвещали роковой конец; когда Пирр совершал жертвоприношение, то огрубленные головы волов, высунув языки, лизали собственную кровь; [74] а в самом городе жрица ликейского Аполлона, выбежав на улицу, взывала, будто она видит, что пород наполняется кровью и мертвыми, что орел вылетел на бой, а потом исчез. Затем Пирр ночною порой тайком двинулся к восточным воротам, которые по уговору с Аристеем были для него открыты. Он отправил вперед галатов, с тем чтобы занять рынок, а сам хотел следовать за ними. Но ворота были так низки, что слоны не могли пройти, пока с них снимали и опять уставляли башни, прошло драгоценное время. В городе пробудилось уже внимание, скоро поднялась всеобщая тревога; аргосцы устремились на незанятую еще возвышенность города, к укрепленным высотам Ларисы и Аспиды, потом отправили послов к Антигону с просьбой о помощи. Он поспешил подойти к городу, послал туда несколько отрядов под начальством своего сына Галкионея, а сам засел близ города в засаду. Арей также подоспел с легкими спартанскими полками и с тысячью критян. Войска тот час же поспешили на рынок против галатов; завязалась жестокая битва. Пирр между тем вступил в город, минуя гимнастическое зеведение Киларабиды; он, вероятно, услышал шум от ночной битвы на рынке; на его боевой клик как-то робко отзывались оттуда; он ринулся вперед во главе своих всадников; но вследствие множества пересекавших город канавок они медленно продвигались в темноте и заблудились в узких улицах. После этого нечего было и думать о совокупных операционных действиях. Не зная ни количества, ни позиции неприятеля, противники также не решались еще напирать. С обеих сторон поджидали наступления дня. Наконец стало рассветать. Пирр увидел, что высоты Аспиды сплошь заняты войсками; он двинулся к рынку. Тут царю представилась прежде всего бронзовая статуя вола в борьбе с волком; а оракул предсказал ему, что он лишиться жизни, когда увидит бой вола с волком. Пирр решился покинуть юрод. Для того чтобы не встретить задержки в тесных воротах, он отправит гонца к своему сыт Гелену, стоявшему с большей частью войска перед городом, велел ему взорвать часть стены и прикрыть его отступление, если враги задумают треножить его. Смутное показание посла ввело Гелена в заблуждение; ложно поняв приказ, он с остальными слонами и лучшими о грядами также двинулся в город на выручку отца. Жестоко теснимый отовсюду, Пирр, то и дело пробиваясь, отступал уже от рынка, а навстречу к нему шли свежие полки, он крикнул, чтобы они вернулись. Передовые ряды поворотили назад, последовавшие за ними смешались в беспорядке, а извне в то же время напирали все новые отряды. У самых ворот ревел павший там слои и преграждал путь; другое животное, лишившись своего свалившегося вожака, рьяно металось по рядам бежавших и произвело страшный беспорядок. В этой ужасной и безвыходной давке кругом Пирр, сняв венец, отличавший его шлем, передал его одному из друзей, затем, доверясь своему боевому коню, он ринулся на преследовавшего врага; кто-то ранил его копьем; это было около храма Деметры. Царь бросился на нападавшего, на сына бедной старухи; она сама в со многими другими женщинами смотрела с кровли на бой и увидела сына в самой опасной свалке; схватив в неистовом страхе кирпич, она бросила его на Пирра. Лишившись чувств, царь свалился с лошади. В пылу боя враги проходили по его телу; пока наконец Зопир не подошел с несколькими македонянами; он узнал его и отнес в ближайший портик; тут только царь очнулся. Зопир хотел мечом отрубить ему голову; страшный взгляд царя смутил его; нетвердою рукою он скользнул мимо рта и подбородка, потом с трудом и медленно перерезал горло. Весть об этом разошлась быстро; прибыв на место, Галкионей взял голову героя, поскакал с нею к отцу, поджидавшему в палатке со своими друзьями, и бросил ее к его ногам. Возмущенный таким зверским поступком сына, Антигон ударил его по лицу, обозвав мерзавцем, варваром; вспомнив в этой превратности судьбы о смерти своего отца в плену, своего деда в битве при Ипсе, он, закрыв лицо, заплакал. Когда же затем Галкионей, благодушно соболезнуя, привел к царю захваченного в плен Гелена, то Антигон принял его как царского сына и отправил в Эпир.
Таков рассказ Филарха; [75] у нею очевидно встречаются невероятности и противоречия; быть может, в них отчасти повинен Плутарх, чьи выписки только и дошли до нас. Понято, что в Аргосе не желали принять ни Пирра, ни Антигона; однако, не подлежит также сомнению, когда Антигон и Пирр в одно и то же время находились с войсками близ города, то ему нечего было и думать остаться нейтральным. Если же Пирр с самого начала прошел мимо Аргоса к Навплии, вместо того чтобы тотчас же завладеть во что бы то ни стало укрепленным городом, то, надо полагать, что Антигон был уже в нем уверен, что он даже поместил туда гарнизон. Без доброй воли его приверженцев ему пришлось бы добиваться этого силой; ему необходимо было заручиться укрепленным местом, где бы он мог выждать Арея; ему надлежало избегать столкновения с Пирром, пока не прибыло подкрепление. В более древних источниках действительно и сказано, что Антигон засел в городе и был осажден. [76] Наконец-то перед городом загорелся решительный бой; вероятно, с появлением спартанцев сделана была вылазка. В этом сражении и пал Пирр; но распространившемуся вообще сказанию он был убит брошенным с кровли камнем. [77] В Аргосе думали, что камень бросила богиня Деметра в образе той старушки. [78]

Смерть Пирра последовала в исходе 272 года. [79] Когда эта весть разошлась на Апеннинском полуострове, то, как сказано выше, покинут был последний пункт, в котором еще держались его войска, и с захватом Тарента вся греческая Италия стала римскою. Мы не знаем, а можем только догадываться о переменах, какие возникли в самой Греции в следствии смерти Пирра.
После аргосского поражения лагерь Пирра достался победителю; Гелен во время бегства был захвачен в плен; войско едва ли пыталось сопротивляться или, пробиться; толпы, состоявшие из галлов, македонян, молоссов, греческих наемников, действовали дружно лишь до тех пор, пока полководец и счастье связывали их друг с другом; после поражения все распалось; не поступившие на службу к Антигону промышляли частью разбоем по горам и долам Пелопоннеса, пока их не завербовал какой-нибудь город или кто-нибудь из тиранов, частью отправились в Афины, Коринф: Сикион. Там они промотали с гетерами и паразитами все, что у них уцелело от добычи последнего года; затем обмороченные и разоренные в конец, они пускались на новые приключения, в Александрию, в Сирию, куда бы вообще ни влекла их роковая доля. [80]

Одарив полоненного Гелена, Антигон отправил его домой и с друзьями царя поступил так же кротко. Он прежде всего имел в виду воспользоваться победой для скорейшего восстановления своего царства. [81] Хотя Антигон успел завладеть вновь горами Македонии, однако верхние области, места по ту сторону гор, почти вся Фессалия находились во власти Александра, которому отец Пирр, отправляясь в Грецию, поручил царство. Унаследовав по смерти старшего брата престол, лишившись войска, слонов, лошадей, боевых снарядов, Александр, без сомнения, охотно согласился на мир, которым по крайней мере обеспечивались за ним прежние границы. Года два спустя после того он вел войну с дарданским царем Монунием; [82] это тоже служит доказательством мирного состояния между Эпиром и Македонией, так как иначе согласно политическим условиям дарданский князь был обыкновенно естественным союзником Александра против Македонии. Вместе с тем по этому миру Александр удержал за собою, вероятно, так часто оспариваемые области по берегам верхнего Аоя; тут-то соседство властолюбивого дарданского князя и оказалось опасным, а потому Антигон не преминул отступиться от этого края, обладание которым впутало бы его в борьбу с дарданцами.
Мы не знаем, чем кончилась эта дарданская война; помимо внутреннего края борьба велась главным образом из-за богатого Диррахия. Надо полагать, что дарданцы победоносно наступали. Мы заметили уже, что расположенный далее к югу город Аполлония (270 г.) отправил в Рим послов, что тамошняя знать оскорбила их, считая, вероятно, дарданцев союзниками эпирского царя, что однако, сенат дал городу блестящее удовлетворение, лишь бы не лишиться этого первого заморского союза, который мог оказаться важным в отношении Эпира. Об Александре упоминается лишь несколько лет спустя, когда в связи с политическими условиями в Греции он возобновил вражду с Македонией.
Аргивское поражение должно было иметь для Греции самые знаменательные последствия. Появление Пирра возбудило в государствах надежды и волнения, а теперь в той же мере возникла всеобщая и сильная реакция. Прежде всего из городов изгнали приверженцев злополучной партии. Однако, разве Антигон стал уже без помехи властвовать в Пелопоннеме? Его связь со Спартою могла продлиться лишь, до тех пор, пока оба сообща вели борьбу с Пирром; затем их интересы разошлись. Антигон не мог допустить, чтобы Спарта вновь приобрела то влияние на Мессению и Аркадию, каким во время галльского набега пользовался Клеоним, и Спарта в свою очередь должна была во что бы то ни стало помешать непосредственному господству македонян, опираясь при этом на пособие со стороны Египта. Союзники в Ахайе также должны были склониться на сторону спартанцев, с тем чтобы оградить свою только что возникшую свободу. Между государствами в Пелопоннесе происходили разные усобицы; [83] при этом Спарта вступила в связь с одною из партий в Элиде, с целью доставить ей победу над теми гражданами, которые восстали с появлением Пирра. Однако мессинцы предупредили спартанцев; со спартанскими знаками на щитах, они обманом проникли в город, изгнали приверженцев Спарты и передали Элиду своим друзьям; [84] а это были также друзья Антигона; с его помощью Аристотим захватил тиранию. Таким образом везде, куда бы ни проникло влияние Антигона, усобицы в конце концов завершались утверждением тирании; [85] она возникала из внутренних междоусобиц в городах всякий раз, как только одержана была победа над исконным и навязанным извне политическим строем, который, как казалось, защищала Спарта; она поддерживалась против притязаний зажиточного и привилегированною гражданства наемными войсками и насильственными мерами; вовне она пользовалась союзом с Антигоном, тогда как Антигон в свою очередь, благодаря этим тиранам в Аргосе, Сикионе, Мегалополе, Элиде и т. д., обеспечил за собою влияние на Пелопоннес.[86] Он вероятно не владел непосредственно ни одним местом за исключением Коринфа, да еще разве Трезена и Мантинеи; [87] особенно сильный гарнизон в Акрокоринфе во всякое время мог всюду подоспеть на помощь в случае нужды.
Таково было положение в Пелопоннесе: влияние Македонии преобладало. Спарта тщетно добивалась господства, Ахейский союз был незначителен и лишен внешних связей. Но внутри его небольших городов господствовала легальность и та умеренная демократия, какою они отличались в прежние времена, тогда как олигархическая Спарта насильно лишь могла сдержать требованье подданных ввести равноправность; в не своей области она даже покровительствовала везде той партии, которая заявляла, будто поддерживает прежние права и уставы, или которая пыталась восстановить их. Влияние Македонии, напротив того, насколько оно простиралось, было нивелирующего свойства; фактическая власть в руках тиранов расстроила все, что еще уцелело от прежнего права; даже там, где она, как, напр., в Мегалополе, применялась осторожно и во благо страны. [88] Как в этом преобразовании, так и в совместной политической зависимости от Македонии заключалось в возможность более широкой организации и перехода раздробленных вообще политий либо в совершенное политическое слияние с македонским царством, либо в новую, из самих пелопоннесских условий сложившуюся общину. Мы впоследствии увидим, что и то и другое было испробовано и отчасти выполнено.
Вскоре, однако, новая власть вмешалась в дела Пелопоннеса; повод к тому подала Элида. Эта область была густо населена и чрезвычайно плодородна; в прежние времена она охранялась от войны и захвата священным миром Олимпии. Правительство постоянно обращало свое внимание на развитие сельского быта; поселянам даже по суду не надо было приходить в город, и вообще все, чем городские промыслы снабжают земледельца, они могли получать на месте в селах. Не смотря а сумятицу последних шестидесяти лет в населении все еще сохранилось прежнее миролюбие и благочестие; зажиточные люди жили в своих поместьях, и пристрастие к сельской жизни преобладало в такой мере, что большая часть жителей редко, а многие их них даже никогда не бывали в городе. [89] Здесь менее чем в какой-либо иной греческой области интересовались политикой и принимали участие в волнениях, в каких Греция металась' из одной стороны в другую. Сельским жителям было мало дела, до того, о чем, подчиняясь то одному, то другому внешнему влиянию, препирались партии в городе, лишь бы их оставили в покое и не нарушали их исконных сельских обычаев. И вот, благодаря македонскому влиянию, упомянутый выше Аристотим, про которого рассказывались крайне гнусные истории, добился тирании. Его правление отличалось нахальством, насилием, грабежом; наемники его относились к мирным подданным с солдатскою наглостью и заносчивостью. Один из начальников в пьяном виде потребовал для своей похоти дочь знатного человека, Гелланика; родители не смели отказать ему, но дочь припала лицом к отцу; тут, на его груди, избил и заколол ее злодей. Тиран не наказал убийцу; однако последовали казни, заточение многих особ. Около восьмисот человек бежали к этолянам, которые по их просьбе требовали, чтобы выслали к изгнанникам их жен и детей. Аристотим для виду разрешил это, а потом велел напасть на удалявшихся со своими пожитками, ограбить их и засадить в тюрьму. Тщетно вышли в торжественной процессии жрицы Вакха с масличными ветками и священными повязками; наемные ратники, правда, благополучно пропустили их, но когда они заявили свое ходатайство, то тиран велел насильно вывести и вытолкать их. Изгнанники переправились между тем из Этолии и заняли на берегу крепкую позицию. К ним стали сбегаться поселяне. Тиран послал в Акрокоринф, и Кратер поспешил на выручку со своими македонянами; он находился уже в Олимпии Но Гелланик в самом городе возбудил заговор; к заговорщикам пристал один из друзей тирана, Килон. Аристотим хотел понудить жен изгнанников написать мужьям, чтобы они покинули край, а иначе они и дети их будут лишены жизни. Когда же доблестная Мегисто воспротивилась этому, то тиран пришел сам и велел взять "ее ребенка, игравшего с другими детьми; она сама подозвала его и подала тирану, обнажившему уже меч, но Килон схватил его за руку, заклиная не совершать такого позорного поступка и уговорил уйти домой. Заговорщики совещалась ночью; близость Кратера понудила их поспешить. На другое утро тиран появился на рынке без телохранителей, в сопровождении Килона; тогда Гелланик стал созывать заговорщиков; Килон нанес первый удар; тиран бежал в храм Зевса, где и. лишился жизни. Затем в городе провозглашена была свобода; толпа ликуя пошла к дому тирана; жена его сама лишила себя жизни. Народ вытащил обеих дочерей, с тем, чтобы замучить их до смерти; Мегисто восстала против этого; пусть же они умрут по собственному выбору, кричал народ; и ободряясь взаимно, стараясь в трогательном соревновании обличить друг другу смерть, прекрасные сестры повесились. [90]

Когда таким образом была восстановлена свобода, то македонское влияние в Элиде прекратилось; элейцы впредь тесно соединились с этолянами; сами они вернулись к прежнему мирному образу жизни, тогда как область их служила этолянам удобным исходным пустом для набегов, какие с этих пор предпринимались в Пелопоннесе; впоследствии к ним присоединились надежные союзники внутри полуострова.
В таком-то виде находились дела в Пелопоннесе, когда в Греции вспыхнула новая война против Ангигона. Как по своему почину, так и по своей политической связи она представляется крайне смутною: нет никакой возможности указать, вследствие каких великих политических осложнений она возникла; мы можем только попытаться из единичных сохранившихся известий вывести дальнейшие предположения. [91]

Мы упомянули уже о том, что аттическое государство пыталось подняться, когда пал Деметрий, что Музей освободился от македонского гарнизона, что в силу договора между Антигоном и Пирром (287 г.) гавани и Саламин остались во власти первого. [92] А потому, когда Пирр низверг Македонию, то аттические послы приветствовали царя при его возбудившем большие надежды появлении в Пелопоннесе (272 г.). Но надежды Афин не сбылись. Замечательно, что в то же время в портовых городах находились не македонские фрурархи или стратеги, а тираны; [93] помимо Акрокоринфа, как кажется, заняты были только Халкида и Деметриада; [94] это обстоятельство отлично характеризует политику, какую Антигон применял к Греции. В Пирее владычествовал Гиерокл; [95] в пользу этого человека говорит тесная его дружба с философом Аркесилаем. Впоследствии его заменил Главкон; с этим именем связана важная заметка, благодаря которой можно хоть сколько-нибудь догадаться о причине войны. А именно, одни из тогдашних моралистов, по прозванию Телес, в написанном лет двадцать после того трактате пытался провести скорбную мысль, что лишиться родины далеко не величайшее из несчастий, оно даже не так жестоко, как кажется; при этом он называет личности, которым счастье улыбнулось тогда только, когда они лишились родины; он говорит: "Нередко цари таких изгнанников назначают начальниками гарнизонов в городах, им поручаются области, и они собирают богатые дары и дани; так, между прочим, бежавшего из Италии Ликина Антигон назначил у нас начальником гарнизона, и вот мы, оставшиеся дома, исполняли все, что приказывал Ликин. Спартанец Гиппомедонт, которому теперь Птолемей поручил Фракию, афиняне Хремонид и Главкон служат царю советчикам и находятся при нем; все это примеры из нашего времени, не говоря о древних". [96] Итак, Главкон, бывший тиран в Пирее, и Хремонид, любимец того же философа Зенона, [97] которого Антигон уважал более всех, вынуждены были покинуть родину; они у египетского царя пользовались убежищем и новыми почестями; именно этот царь и поддерживал Афины в войне с Антигоном, которую афиняне и прозвали по имени Хремонида. [98]

Это была последняя, но самая доблестная попытка, какую сделали Афины с целью добиться вновь свободы; лишь в самую блестящую пору своей истории Афины с подобным мужеством выносили такое настойчивое напряжение, такое жестокое бедствие в своих ближайших окрестностях. Во всем виделось развитие нового, совершенно чуждого прежнему настроения, нравственной энергии, которая, откуда бы она ни истекала, придавала нации силы на последнее доблестное восстание. [99] Недаром в одном из рассказов Хремонид изображается сидящим между Зеноном и Клеанфом, этими основателями стоической школы, и радушно с ними беседующим. Не подлежит сомнению, что именно это учение мужественного и великодушного порыва подвинуло Хремонида и соучастников его к от важной борьбе! Это учение в течение целого поколения уже распространялось и Афинах с возраставшею силою. Сверх того там были еще другие представители философии, в особенности великодушный Аркесилай; более смелый скептик, он отличался также благородством помыслов. Около этих мудрецов собралось много учеников из близких и дальних греческих стран и сама аттическая молодежь Немало приверженцев было также у Эпикура, поучавшего в своем догмате и своим примером избегать светской суеты и предаваться квиетизму чувствительной задушевной жизни, а новая комедия не переставала в шутливом тоне поднимать на смех суровую строгость иных философов, готовых, как казалось, испортить утеху, какая оставалась людям, и отрадное наслаждение жизнью. Но одаренная богатыми, энергичными порывами молодежь в городе вся присоединилась к более разумным философам и окрепла в сообществе с ними. Вот из каких источников проистек подъем Афин; это было уже не скромное боевое мужество марафонских героев, ни также выспренний, исполненный порывов, патриотизм Перикловой эпохи, ни Демосфеново стремление вновь восстановить владычество Афин, ни ярость Демохарета, которого можно назвать последним республиканцем в городе; [100] это был нравственный подъем упавшего народа; ядром этого подъема были великие идеи философии, и масса воспламенялась одушевлением своих вожаков. И как странно распорядилась судьба: именно Антигон, против которого вспыхнула борьба, был другом и поклонником тех же философов, он часто и охотно посещал Афины с целью побеседовать с ними; и те же самые нравственные силы к которым следует отнести благороднейшую часть его тревожной и зачастую ложно понятой жизни, враждебно восстали против него здесь же, в Афинах, где поучали его Зенон, его Клеанф, его Аркесилай, и в то самое время, когда он надеялся довершить искусное дело греческой политики.
Для того, чтобы предпринять хоть что-нибудь, Хремониду необходимо было заручиться согласнем Главкона в Пирее. Пиферм в похвалу или на смех прозвал его водопивцем, [101] во всяком случае он не был одним из тех кутил, какие слонялись тогда по разным царским дворам; один из великих исследователей, ссылаясь на имя Главкона, пришел к заключению, что он сродни знаменитому афинскому дому, из которого произошли Солон и Платон; [102] а потому, судя по приведенному выше прозвищу, мы тем еще скорее можем признать в нем товарища Клеанфа, который, несмотря на бедность, был привлечен к суду, и в доказательство средств к своему пропитанию привел в свидетели садовника, которому он ночью помогал таскать воду, тогда как день посвящал на преподавание и изучение. [103]

Не для того, чтобы уменьшить заслуженную славу Афин, мы попытались на основании всеобщих политических условий указать на возможность самой попытки освободиться и на пособие, какое представлялось обстоятельствами. Впоследствии выясняется, отчего Египет и Сирия до сих пор обращали на эллинские условия менее внимания, чем бы следовало по крайней мере ожидать. Господствовавшие по существу дела дружеские отношения между Македонией и Сирией укрепились вследствие семейных связей обоих дворов, а со времени восстановления македонского царства они оказались опасными для Египта. Осторожный Филадельф никоим образом не мог равнодушно относиться к быстрому восстановлению македонского влияния в Греции. Положение Антигона в виду фракийского царства галатов поставило богатую Византию в обязательные к нему отношения, и город изъявил свою благодарность, оказав ему чрезвычайные почести; [104] хотя он еще и не стал твердою ногою на островах Эгейского моря, однако, благодаря его связи с пиратами и господству над большей частью портовых городов греческого материка, он не раз уже пользовался случаем наносить ущерб не только торговым, но даже и политическим интересам Египта; флот Антигона доказал уже на деле, что он был в состоянии по крайней мере поспорить о первенстве, какое на море присвоил себе Египет. Этим здесь пока ограничимся; остальные совместные отношения Египта к Кирене, Сирии и к мелким державам Малой Азии выясняется отчасти в связи с изложением Хремонидовой войны.
Вследствие указанных причин Египту во что бы то ни стало надлежало противодействовать возраставшему могуществу Антигона. Восемь лет тому назад уже Спарта в этом отношении служила интересам Лагидов; однако неудачное нападение во время священной войны и смуты в самом городе, когда Клеоним успел взять верх над союзниками с Египтом Ареем и противодействовать македонскому влиянию в Пелопоннесе, неминуемо поколебали политику Спарты; это колебание усилилось, когда Пирр, не довольствуясь удачным нападением на Македонию, направился в Пелопоннес и, вступившись за Клеонима, побудил таким образом Арея заключить союз с Антигоном. А потому Птолемею тем еще более следовало заручиться другим эллинским государством и побудить его к противодействию Македонии. Этоляне были мало пригодны для этого, так как им не было никакого повода с настойчивостью нападать на Македонию, а сверх того в случае борьбы им нельзя было ожидать от остальных эллинов того соучастия, при котором только и можно было надеяться на великий и полный успел. В Афинах соединились оба эти условия; тем более что с именем Афин связаны были самые дорогие воспоминания о великих войнах с Македонией, и защищать свободу этого города было в греческом мире без сомнения самым популярным предлогом, каким мог воспользоваться царь; он таким образом возбуждал к себе полное сочувствие и ставил противника в крайне ненавистное положение.
Мы знаем каким именно путем эти египетские мотивы сошлись с афинскими. Во всяком случае, когда Афины заявили о своем отпадении от Македонии, и демократия опять простерла свое владычество также над гаванями, то Антигон появился с армией в Аттической области, а с флотом перед гаванями, приступил к осаде и блокаде их. Афиняне успели отразить первые атаки, а между тем египетский флот под начальством Патрокла также вышел в море. В то же время восстание Афин возбудило в Спарте волнение умов, которое явно увлекло за собою осторожную политику господствовавшей олигархии; желая заявить свое сочувствие афинянам и совершить подвиг, о котором вспоминали бы потомки, [105] лакедемоняне массами требовали, чтобы их повели на борьбу против Антигона.
И не одна только Спарта восстала. Сохранился документ договора между Афинами и Спартою, в котором обнаруживаются значительные размеры эллинского движения и вместе с тем настроение соучастников союза. Договор начинается с того, что в древние времена уже Афины и Спарта, также их союзники, сражаясь в тесной связи против всех, кто бы ни задумал подавить эллинскую свободу, достигли славы и добились свободы для остальных эллинов, - что теперь настали такие же времена, и "всей Элладе" угрожают враги, которые хотят уничтожить законы и учреждения предков в ее государстве, - что царь Птолемей, следуя примеру своих предшественников и влиянию своей сестры, готов открыто поддержать всеобщую свободу эллинов, - что, заключив с ним и остальными эллинами союз, афинский демос решился вызвать их к такому же содействию, точно так же и лакедемоняне, друзья и союзники царя Птолемея, вместе с состоящими с ними в связи эолийцами, ахейцами, тегейцами, мантинейцами, орхоменами, фиалейцами, кафиями, критянами, решились вступить в союз с Афинами и для этого снарядили в Афины послов; [106] и этот союз заключается не для известных лишь обязательств, а вообще в такой формуле, чтобы впредь между афинянами и лакедемонянами вместе с названными их союзниками состояли дружеские и союзные отношения, "дабы они, соединившись с царем Птолемеем и между собою, не только выступили мужественными борцами против всех, несправедливо поступающих теперь с государствами и нарушающими договоры, но также и впоследствии жили в согласии друг с другом". [107]

Итак, важнейшие государства в Пелопоннесе вместе со Спартою вступили в этот союз. Неизвестно, приобрели ли Афины союзников также в средней Греции, напр. в Этолии. О том, что совершилось в самих Афинах, можно судить по крайней мере по одной из надписей; [108] совет и народ решили "побудить граждан и иных жителей Аттики к доброхотным вносам для спасения города и охраны области" эти вносы должны быть не свыше 200 драхм и не менее 50. Сохранилась еще часть списка внесенных уплат; из 66 вносов только два было по 50, девять по 100 драхм, остальные 66 по установленной высшей норме. [109] Все были исполнены восторга и отрадных надежд. "Все остальное, - говорилось тогда, - свойственно вообще всем эллинам, но одни только афиняне знают путь, ведущий людей к небу". [110]

Некоторые сведения о дальнейших событиях сообщаются в коротких известиях о жизни Арея: "Когда Антигон обложил Афины и преградил союзникам афинян доступ город, то Патрокл отправил к Арею послов, побуждая его начать сражение с Антигоном; когда начнет Арей, то и Патрокл тоже ударит в тыл врага; им, египтянам и морским солдатам не след первым атаковать македонян на суше. Лакедемоняне исполнены были рвения к бою; однако запасы истощились, и Арей отвел свое войско назад, имея в виду сохранить для собственной отчизны мужество отчаянья, а не растратить его зря для чужих. А с афинянами, после весьма продолжительного сопротивления с их стороны, Антигон заключил мир и поставил в Музее гарнизон. " [111]

Этот скудный очерк можно дополнить некоторыми заметками и общими соображениями. Патрокл разместил свой флот при маленьком острове близ южной аттической оконечности, которая с тех пор носит его имя, и укрепился здесь; следовательно, ему во всяком случае нельзя было добиться доступа в афинские гавани, а аттический флот, вероятно, не существовал уже более, иначе можно было бы хоть врасплох восстановить эту связь, от которой все зависело. Сомнительно, чтобы Арей проник до аттической области, так как сильный гарнизон в Акрокоринфе был в состоянии преградить Истм, а сверх того и Мегара, как кажется, была занята Антигоном, дел о в том, что в Мегаре [112] возмутились галльские наемники царя; оставив близ Афин небольшой наблюдательный отряд, [113] Антигон со своей армией поспешил туда. После отчаянного сопротивления бунтовщики были совершенно уничтожены. Противники не сумели даже воспользоваться этим моментом; судя по заимствованному у Филарха изложению, [114] оба, Патрокл и Арей, отступили после этой быстрой победы царя, тогда как Антигон и удвоенным рвением обратился против Афин. Никакими доводами нельзя объяснить замеченную при этом непоследовательность в поступках союзников; остается, впрочем, предположить, что египетский царь рассчитывал на совершенно иное содействие со стороны эллинов, что он от спартанцев в особенности ожидал решительных действий; потом еще, что Патрокл, хотя и пользовался преимуществом на море, не мог отважиться на высадку на аттический берег, так как по всей области рассеянны были войска Антигона; пикеты стояли так близко друг к другу, что быстро собранные отряды могли своим превосходством подавить тотчас же всякую десантную попытку. Египетский флот сознавал свое преимущество, что по-видимому подтверждается заимствованным у Филарха анекдотом, по которому Патрокл послал македонскому царю фиги и рыб; окружившие царя ломали себе голову над значением этой присылки, а сам Антигон, смеясь, сказал: это значит, чтобы он добился владычества на море, или жевал фиги. [115] Осторожный царь, очевидно, избегал со своими морскими силами вступить в решительное столкновение с неприятельским флотом и разместил свои корабли близ пристаней, где они достаточно поддерживались ведетами с суши. Когда, после быстро подавленного мятежа галлов и отступления спартанцев, рушилась всякая надежда успешно атаковать Антигона с суши, то Патрокл поневоле ограничился защитою своего острова, выжидая, пока из Александрии не прибудут новые боевые силы.
Само собою разумеется, что Египет не мог уже прекратить предпринятую раз войну с Антигоном; и по разоренным преданиям можно даже догадаться, что он с новыми усилиями приступил у обширным политическим комбинациям. На севере вдруг восстал новый враг, а в то же время Коринф перешел к неприятелю, Спарта опять выступи: " в поход, в Эгейском море появился новый египетский флот.
Молосский царь Александр поделил уже с этолянами злополучную Акарнанию; [116] он голодом понудил сдаться укрепленный город Левкаду. [117] Теперь этот превосходный полководец [118] вдруг нагрянул на Македонию. Сохранившееся об этом скудное известие гласит:"Вернувшись из Греции, Антигон, покинутый перешедшими к врагу солдатами, лишился в борьбе с Александром царства и войска; однако Деметрий, [119] собрав войска в отсутствии царя, не только отвоевал назад утраченную Македонию, но отнял даже и царство у Александра". И так, сам Антигон при первом нападении Александра поспешил в Македонию, оставив без сомнения достаточную армию в Аттике. Мы не в состоянии решить, преувеличено ли известие касательно потерн войска и государства. Но место, где затем Деметрий одержал спасительную победу, [120] находилось вероятно в верхней Македонии; эти верхние области и Фессалия перешли, надо полагать, во власть Александра. [121] Отчего же однако царь предоставил своему брату спасать царство? Зачем он покинул Македонию прежде, чем была обеспечена надежда на спасение самого ядра его царства? Его, должно быть, увлекла более грозная опасность.
Не в Пелопоннесе ли заключалась она? Сохранилось известие о том, "что Антигон убил царя Арея под Коринфом, а затем вел войну с Александром, сыном своего брата Кратера". [122] Этот самый Александр является не только князем в Коринфе, но в течение некоторого времени даже владетелем на Эвбее. [123] Случилось ли это по египетскому, спартанскому или собственному внушению, как бы то ни было, но стратег в Коринфе воспользовался смутами в Македонии, с тем чтобы достичь независимости. Для Антигона это была ужасная утрата: он лишился ключа к Пелопоннесу; боевые силы, которыми он там обеспечивал за собою влияние и преданных ему тиранов, перешли на сторону врага; сами тираны, лишась македонской помощи, беззащитно преданные набегам бывших союзников Александра, этолян, и властолюбивым покушениям питавших новые надежды спартанцев, вынуждены были удалиться или ограничиться собственными средствами для того, чтобы удержаться; а те из них, кому удалось уцелеть, делались затем самостоятельными князьями, например Аристодем в Мегалополе, также тиран в Аргосе. [124] Однако, прискорбнее этой утраты в Пелопоннесе было то, что коринфскому стратегу поручено было также управление Халкидою, но с его отпадением царство лишилось Эвбеи; этот остров до сих пор служил вообще точкою отправления для македонских экспедиции в среднюю Грецию. Теперь путь через Эвбею был прегражден Антигоном: Фессалию занял, вероятно, Александр Молососий, а его союзники, этоляне, владели линией Сперхия, и в особенности господствовавшим над Фермопилами городом Гераклеей. [125] Антигон был совершенно отрезан от Греции; он мог сообщаться с нею только морем. Но на море Египет пользовался решительным преимуществом; хотя до сих пор флот царя у Саламина и препятствовал Патроклу вступить в непосредственную связь с афинскими гаванями, но следовало ожидать, что подоспеет новая египетская эскадра, с тем, чтобы вместе довершить столь удачно предпринятую политическую комбинацию и воспользоваться ее плодами. Если новому флоту удастся соединиться с Патроклом, то Афины будут спасены; тогда македонский флот у Саламина не сможет удержаться долее, Антигон не в состоянии будет с море напасть на Истм и вновь овладеет Коринфом, - словом, тогда все пропало: Птолемей будет господствовать в Эгейском море, так же над Кикладами, и Греция признает его своим освободителем.
Антигон должен был ожидать нового египетского флота; встретить его и отразить во что бы то ни стало, - вот что надлежало быть его первою заботою; ему предстояло до поры до времени покинуть Эвбею, Афины, Коринф и Пелопоннес. Если он прежде чем одержит победу над египтянами, двинется туда, то они, явившись на помощь его противникам, нападут на него с тылу и он пропал; ему следовало как можно скорее и как можно далее от Греции перехватить египетский флот, с тем чтобы после успешного исхода битвы даже остатки его не могли соединиться ни с его врагами в Греции, ни с Патроклом. Все зависело от удачи этого отважного предприятия.
Плутарх в своих скучных нравственных размышлениях раза два приводит анекдот следующего содержания: "Когда Антигон хотел сразиться на море с полководцем Птолемея, а именно в морской битве при Косе, то один из друзей сказал ему: "Разве не видишь, что неприятельских кораблей гораздо больше"? Будучи вообще человеком не заносчивым и не тщеславным, царь возразил на это: "Во сколько кораблей ценишь ты мое личное здесь присутствие"? [126] Вот это, вероятно, и была битва, ради которой Антигон должен был покинуть Македонию; он, как надо полагать по смыслу анекдота и как подтверждается дальнейшими событиями, конечно победил. [127]

Довольно далеко, а именно у входа в Эгейское море, сильнейший неприятельский флот был разбит; Кос и Книд перешли во власть Антигона; он посвятил свою "священную трирему" [128] Аполлону Триопийскому, в священной роще которого праздновались уже годичные игры. Отняв таким образом у неприятеля карийские берега, Антигон со своим победоносным флотом мог теперь двинуться в поморье Аттики. [129] Надо полагать, что Патрокл был выбит из своей позиции, или что он покинул ее без боя. [130] Удержались ли до сих пор македонские войска в Аттике или нет, во всяком случае теперь настала для Афин новая и более грозная опасность. Впрочем, Антигон вовсе не атаковал города; Афины и без того должны были покориться, когда остальные союзники один за другим были разбиты подобно египетскому флоту.
Затем последовали те события, краткое известие о которых было сообщено выше, а именно: "Антигон победил и убил Арея под Коринфом, потом он воевал с Александром, сыном Кратера". [131] Успехи следовали один за другим. Вход в Пелопоннес был опять открыт, хотя Коринф все еще держался; Эвбея и вместе с тем утраченное господство над средней Грецией были вновь приобретены; [132] Лагид с его флотом лишился всякого влияния на Кикладах, а в Македонии молодой Деметрий, благодаря победе при Дердии, не только спас царство, но Александр был даже изгнан из его собственных областей; он бежал в Акарнанию и отдался под защиту соседних этолян. Тираны в Пелопоннесе также вздохнули свободнее; хотя они были теперь независимее от Антигона, однако его интересы все-таки касались их, и вскоре сыну Арея пришлось вести борьбу против Аристодема из Мегалополя; [133]

Антигон атаковал Афины; город сопротивлялся очень долго. [134] Потом, как рассказывают, царь осенью заключил договор с афинянами; они возделали весною свои поля и сберегли лишь столько хлеба, сколько требовалось для новой жатвы; однако, когда хлеб на полях поспел, то Антигон напал на их область и, истратив свои скудные запасы, афиняне вынуждены были сдаться безусловно. [135] Ведь они лишились всякой помощи, но защищались долго и с самыми доблестными усилиями; это была последняя вспышка борьбы афинского народа, затем он пал навсегда. В трогательной легенде о смерти Филемона [136] древность изобразила как бы в виде мифа это падение Афин: "Филемон жил в Пирее в то время как афиняне вели войну с Антигоном. Он был очень стар; на девяносто девятом году отроду ему приснилось или пригрезилось, будто из его дома вышли девять девиц; он спросил их, зачем они покидают его; девы ответили, что они должны удалиться, чтобы не слышать о падении Афин. Филемон рассказал это служившему при нем отроку, встал и докончил драму, которую сочинял, потом закутался на сон грядущий и не просыпался более. Не с поэтом, какого редко вдохновляли музы, расставались они, с тем чтобы не слышать о его смерти; напротив, захватив с собою доброго мужа, любимца богов, одного из переживших старые времена, видевшего еще славные дни Афин и Демосфена, исполненного энергии, для того чтобы ему не привелось дожить до скорбного часа чужевластия, они через него известили излюбленный город, что навек покидают Афины". [137]

Искреннее сочувствие, возбуждаемое Афинами, могут, пожалуй восстановить наше мнение против Антигона. Не надо забывать однако, что именно вследствие противодействия Афин и Пирея вспыхнула война, которая чуть не погубила с трудом лишь создавшуюся вновь Македонию, что политика ее по отношению к Греции коренилась в самой сущности дела, а не в личной склонности или ненависти Антигона, и что он поневоле руководился лишь высшим долгом в качестве царя Македонии; он не жаждал ни власти, ни наживы, не добивался популярности; ему хотелось угодить личностям своей эпохи; когда умер Зенон, то царь сетовал на то, что лишился человека, заслужить одобрение которого было его честолюбием. [138] Царь и действовал в этом духе. В Афинах он признал побежденный, но все-таки обильный славными воспоминаниями город; он вынужден был сделать его безвредным вполне завладеть им, тем более, что в связи с Египтом город снова мог грозить опасностью; недаром Гавкон и Хремонид спаслись уже бегством в Египет. Антигону нельзя было поддерживать впредь те же короткие отношения зависимости; он поместил македонские гарнизоны в портовые города, на Суний, а внутри Афин даже в Музей. [139] Афиняне вынуждены были повиноваться приказам фрурарха, италиота Ликина; если верить одному анекдоту, то царь простер свою власть над Афинами до того, что присвоил себе право назначать архонтов. [140] Восемь лет пользовался он этой властью; потом, когда отношения вообще сложились благоприятнее, он вывел гарнизон из Музея и возвратил городу свободу, [141] удержав, конечно, за собою гавани, Суний и Саламин; длинные стены, кажется, тоже были разрушены. [142] После такого восстановления свободы Афины лишились всякого значения.
Однако, каким образом сильный Египет мог допустить, чтобы город упал до такой степени и чтобы вновь восстановить сильно пошатнувшееся владычество Антигона? Мы увидим, как именно в это время запутана была политика Египта; и Антигон, правда, вернул многое назад, однако далеко еще не все. До Хремонидовой войны в Греции установились порядки, согласно с македонскими интересами, но именно в следствие этой войны страна вновь повергнута была в смуты, и в сильном возбуждении политических страстей в городах для Македонии, как казалось, готовился целый ряд новых, истощающих войн. А потому Антигону необходимо было прибегать к строгости более нежели прежде; политика его, как обнаружилось уже в Афинах, поневоле перешла к более крутым мерам; с этой поры македонские гарнизоны появились также в Мегаре, Трезене, Эпидавре, Мантинее. Однако, прежняя твердая власть его в Греции была утрачена; хотя некоторые из тиранов, особенно в Аргосе и Мегалополе, и держали его сторону, но их положение стало более династичным, а зависимость владетелей Флиунта, Гермионы и других мелких мест не могли служить вознаграждением за то, что в Коринфе и Сикионе [143] утвердились явно враждовавшие с Македонией властители. Наконец и Спарта вновь стала добиваться влияния, что обнаружилось в борьбе царя Акротата против Мегалополя; а Элида стояла в самой тесной связи с этолянами, чьи хищные набеги, вопреки всяким обычным политическим отношениям, равно поражали и друзей и врагов. Все это довершило сумятицу и беспорядки общественных условии в Элладе и Пелопоннесе.
Сама Македония, как кажется, добилась более прочных отношений к своим непосредственным соседям. Вследствие победы, одержанной молодым Деметрием над Александром Эпирским, все царство последнего было, конечно, захвачено до поры до времени, но это завоевание оказалось непрочным, и едва ли Антигон вообще имел в виду удержать его за собою. Благодаря желанию эпиротов и помощи союзников (этолян), царь Александр, как говорят, вернулся в свои владения. [144] Он искупил свою реставрацию, надо полагать, тяжкими жертвами; на южной стороне проходов через Аой находится город Антигония, который с эпирской стороны преграждал к ним доступ; [145] следовательно, Александр уступил область по ту сторону Керавнских гор на северном их склоне.
Итак, мы теперь составили себе ясное понятие о Хремонидовой войне и о самой сути македонской политики. Македония, наконец, была признана за великую державу, вот что было подвигом Антигона. Предания, правда, ничего не говорят об этом; однако политика той эпохи по действиям которой мы заключаем о сказанных последствиях и об их значении, вполне сознавала, в чем состояло дело. А именно: когда распалось царство Александра, то в борьбе диадохов постоянно возникала идея о восстановлении всемирной державы. Антигониды почти уже завладели ею, но битва при Ипсе разрушила их надежды, и четверо царей разделили между собою царство. Эти новые державы оказались какими-то случайными организациями, произвольными агрегатами земель и племен; они чреваты зародышами чрезвычайных перемен. Затем Деметрий отважным натиском нагрянул на Грешно, на Македонию, и, пытаясь восстановить всемирную державу, лишился только что добытого венца. По счастливому стечению обстоятельств престарелый Селевк, казалось, достигал уже всемирного владычества, но тут поразила его рука убийцы. А когда Антиох заявил о притязаниях отца, то возникшие со всех сторон сопротивление доказало невозможность осуществить их; его мир с Антигоном был первым положительным шагом к образованию системы эллинистических государств, которая на самом деле могла осуществиться только тогда, когда помыслы о всемирном владычестве были окончательно покинуты. Однако, paзве они не возникли еще раз после великих побед третьего Лагида? Об этом речь впереди; Александрийский двор несомненно питал такого рода замыслы. [146] Египет был заинтересован пока другими делами; ввиду его положения ему нечего было и думать о возможности присоединить к себе такие обширные сплоченные владения, какие бели у Селевкидов; он во что бы то ни стало должен был подкреплять свои силы, помогая и содействуя разным мелким возникающим государствам; сам же Египет мог расшириться лишь на счет Селевкидов а царства, а потому необходимо было воспрепятствовать усилению державы, которая и без Египта в состоянии была отразить соседних врагов и снабдить Селевкидов значительною помощью. Такая держава могла образоваться только в Европе; вот почему Александрия и домогалась возвращения Пирра восвояси, когда в Македонии восстал Деметрий; потому-то Пирр, пытаясь утвердить свою власть в Италии и Сицилии, тщетно взывали о помощи; Александрия обрекла греков в Италии на погибель и заключили дружбу с Римом, лишь бы воспрепятствовать возникновению великого греческого владычества на западе. Пирр возвратился; Антигон и Спарта в Греции довольно энергично противодействовали его успехам в Македонии. Однако, когда Антигон вновь овладел своим царством и стал усиливаться, то Египет тотчас же возжег крайне сильную войну; вначале 265 года он хотя и не уничтожил Македонию, но льстил себя уже надеждой, что лишил ее всякого значения. Необходимо было, чтобы Антигон быстро отправился и надолго обеспечил за Македонией политическое значение как третьей великой державы в системе эллинистических государств. Это было необходимо не столько вследствие вреда или пользы, какие из этого возникали для мелких греческих владений, и не вследствие того, что галлы, дарданцы, иллирийцы на севере и востоке будут сдерживаться в определенных границах; - значение этого подъема Македонии заключалось скорее в том, что таким лишь путем навсегда решался великий вопрос, суждено ли возобновиться всемирному царству Александра или ему предстоит развиться в систему государств на всеобщей основе эллинистической цивилизации.
Не странно ли, что в это самое время италийские греки были побеждены Римом, и с возникшей из-за Сицилии борьбы с пунами исчезла всякая возможность восстановить там значительное греческое владычество. Благодаря раздроблению Агафоклова царства и неудавшемуся предприятию Пирра две великие западные державы, противодействую системе эллинистических государств, могли восстать Друг на друга, поднять жестокую борьбу, в бурном движении которой вскоре роковым образом запутался также эллинистический мир.
Необходимо было указать на эти всеобщие отношения, для того, чтобы понятны были возникшие в одно время с македонско-греческою борьбою распри между Египтом, Сирией и остальным востоком. Или, говоря точнее: наши скудные отрывки восточной истории выясняются и приобретают смысл и значение в связи со сказанными отношениями. Нет никакой возможности хотя приблизительно представить здесь прагматический ход событий; однако, скудость преданий отнюдь не служит доказательством отсутствия значительных событий и великих интересов; например, судя по некоторым отрывочным известиям, оказывается что в памяти следующего затем поколения сохранилось чрезвычайное разнообразие отношений во внешней, так и во внутренней политике; только для нас тут все покрыто мраком. Судя по изложенным выше выводам, можно смело утверждать, что высшему и рациональному образованию, которое составляло отличительную черту той эпохи и проявлялось именно в замечательной, если можно так выразится, публицистической литературе, отвечала также и внешняя политика, что как во внутренних преобразованиях, так и во внешних отношениях правители стали действовать с ясным сознанием и верным пониманием целей, какие преследовались, средств, какими располагали, условий и препятствий, с какими приходилось сталкиваться В синедрионах царей, при дворах мелких владетелей, в республиканских советах всегда было немало людей, которые по их образованию и личному опыту в состоянии были постичь солидарность всех эллинистических условий в политических сношениях и мероприятиях, - там были беглецы из павших греческих городов в Италии и Понте, изгнанники чуть ли не из каждого города в Элладе и Малой Азии, лица, которые лишь вследствие разлада партий на родине, или после тщетной борьбы с соседними владетелями, или, лишались расположения державца, вынуждены были покинуть занимаемые ими доселе должности; сверх того, воины, успевшие в той или иной войне ознакомится с боевыми средствами различных государств, с настроением в городах и селах; поэты и философы, ученые и художники, которые везде принимались с любовью и почетом и личное влияние которых обнаруживалось как в мелких республиках, так и при блестящих дворах: посланники, которые, благодаря весьма распространенным и оживленным сношениям той эпохи, доставляли сведения из Рима, Карфагена, и Индии, из Мероэ и из Дунайских стран; наконец, купцы, которые, благодаря всемирной торговле, поддерживали сношения со всеми местами на земной поверхности, наемные солдаты, которым приходилось приурочиваться то в Сицилии и Африке, то в Сирий или Бактрии, туристы, гастрономы, археологи, прелестные гетеры и модные франты, рыскавшие по свету по своим делам. Вот из каких всеобщих проявлений следует составить себе картину и атмосферу тогдашнего общественного строя и таким путем дополнить недостаток живых, наглядных фактов в тех немногих отрывочных событиях, о которых сохранились только случайные известия.
Этот характер исторических преданий и понуждает нас сопоставить между собою отдельные заметки в таком порядке, чтобы они как можно лучше поясняли, подтверждали и исправляли друг друга; мы лишены возможности расположить наше изложение с точки зрения высшей политики, развить дальнейшие события из столкновения разного рода властолюбивых притязании и из произведенных вторгшимися галльскими ордами внезапных потрясении во всех сферах как македонского, так и восточного политического строя. Лишь тогда, когда ряд отдельных фактов установиться с возможной ясностью м точностью, мы будем в состоянии обозреть минувшие события и здесь также признать ясные черты всеобщей солидарности.
Начнем с заявления одного из древних авторов, чьи сведения заимствованы из описания почти современного ему и во многих отношениях прискорбного к общественным делам государственного мужа. Он говорит: "Антиох, сын Селевкида, спасая хоть с трудом и даже не вполне во многих войнах отцовское владычество, отправил войско против Гераклеи и других городов. [147] Таким образом, первый же год его царствования был исполнен борьбы; мы прежде уже упоминали частью об его войнах; здесь следует изложить их по возможности в связи, причем нельзя обойтись без того, чтобы не коснуться еще раз вышеизложенных фактов; только таким образом можно пролить некоторый свет на скудные дальнейшие известия.
Правда, Антиох начал свое царствование с величайшими притязаниями; его престарелый отец после побед над Лисимахом (летом 281 г.) передал ему владычество над землями от Геллеспонта до Инда и до Черного моря; потом он был убит. Двойной долг, отомстить за отца и отстоять право на Македонию и Фракию, побудил Антиоха вступить в борьбу с Птолемеем Керавном. Однако, мятежи и опасности со всех сторон тормозили его; в Малой Азии Гераклея, соединившись с Византией, Халкедоном, с понтийским Митридатом, упорно отстаивала свою независимость; город отправил даже войско на помощь Птолемею; вифинский царь был одинаково заинтересован и тем и другим. Флот Гераклеи в особенности был значительный; город имел пентеры, гексеры, даже одну октеру больших размеров, на которой было 1600 гребцов. Эллинские города, начиная от Геллеспонта и до Родосского пролива, также волновались; когда подходил Селевк, то в них, правда, восставали его приверженцы, с тем чтобы избавится от гнетущего господства Лисимаха; однако, надежды их не осуществились: о восстановлении свободы, какую им даровал Александр Великий и Антигон, и помину не было; [148] с той поры, как набег кельтов стал грозить все большею опасностью, они вынуждены были помимо других податей собирать еще налог для войны с кельтами. [149] Мы видели, что Никомед, защищаясь от Зипета, призвал кельтов в Азию и взял их в наем. Отчего бы городам за те деньги, которые они для охраны от кельтов уплачивали сирийскому царю, самим по примеру Никомеда не взять их же, с тем чтобы восстановить свою автономию? Впоследствии, как оказывается, по крайней мере важнейшие из них, Эфес, Смирна, Милет и соседние острова, частью отстояли свою свободу, частью вновь добились ее. Филетер Тианский, присвоив себе крепость Пергам и 9000 талантов, данных ему Лисимахом на сохранение, стал независимым династом, хотя и старался угождать царю Антиоху; а Эвмен в Амастриде управлял также самостоятельно. [150] Только об этих местах и дошли до нас случайные известия; впрочем, в Малой Азии было немного городов и областей, в которых в конце 279 года Антиох властвовал на самом деле. Он не был в состоянии отправить туда значительные войска; царь и без того был крайне занят в родном краю. В Селевкидовой области его стесняли мятежники и узурпаторы; [151] мы не знаем, распространялись ли восстания далее на восток, например в Арию, где и прежде уже приходилось подавлять сильные мятежи. [152] Египетский царь нанес самый тяжкий удар Антиоху (280 г.); Птолемей II отнял у него та самые южные области Сирии, которых так долго добивался Селевк, овладел даже Дамаском. [153] Он основывал свое право на договоре, который прежде битвы при Ипсе заключили между собою Птолемей I и Селевк, и в силу которого за содействие в борьбе со старшим Антигоном египетский царь и получил во владение именно эту область Антигонова царства; впоследствии, однако, другим договором тогдашних царей те же самые области, не спросясь Египта, присуждены были Селевку. Помимо этой законной претензии Филадельф надеялся отстоять свой захват, опираясь главным образом на преданность палестинских сирийцев. Не говоря о непосредственной громадной прибыли, какою, обладая этой областью, пользовался Лагид, его нападение было выгодно тем еще более, что старший его брат, не встречая препятствий со стороны подвергавшегося опасности Антиоха, в состоянии был занять Македонию и таким путем получить достаточное вознаграждение за Египет; а иначе он едва ли беспрепятственно предоставил бы египетский престол младшему брату, Филадельфу.
Благодаря быстрому поражению Птолемея Керавна вновь ожили надежды Антиоха на Македонию и Фракию; в самый разгар галльского набега он воевал с Антигоном из-за никому не принадлежавшей страны, но тщетно; Гераклея и Вифиния были против него; он нигде не имел успеха. Дикие орды появились, наконец, даже на азиатской почве; недолго прослужив у Никомеда, они потом, грабя и опустошая, неудержимо стали проникать в самые богатые области Малой Азии; чрезмерная добыча [154] привлекала туда новые толпы; нельзя было предвидеть, куда хлынет неудержимый поток, после того как край по сю сторону Тавра будет разграблен. Хотя Никомед и некоторые приморские эллинские города и надеялись воспользоваться ими, с целью добиться независимости; однако, бедствие дошло теперь до крайности, и все убедились, что спасение зависело единственно от великого Селевкидова царства, а потому все готовы были заключить мир с Антиохом. Но и сам Антиох понял, что нельзя долее поддерживать политику отца в отношении греческих городов в Малой Азии и тамошних династов, что даже обладание южною Сирией и восточными сатрапиями не так важно, как необходимость удержать во власти Сирии или хоть под ее влиянием полуостров, составляющий как бы мост из Азии в Европу.
Для спасения Малой Азии прежде всего следовало отразить ужасных галлов. Для этого, как мы уже догадывались, и был заключен мир с Никомедом и Антигоном; [155] эллинским городам дана была свобода и автономия, которой они добивались; [156] с Египтом после удачной битвы, как кажется, тоже был заключен мир. [157] Сам царь отправился в Малую Азию, чтобы всеми своими силами сразиться с варварами.
Блестящее описание битвы - вот все, что дошло до нас от этой галатской войны. "Превосходя числом войск, сказано там, - галаты выстроились против царя, их плотная фаланга состояла из двадцати четырех рядов вглубь, передние шеренги были в медных латах, на каждом из флангов стояло по десяти тысяч всадников; из центра боевой линии готовы были ринуться восемьдесят четырехконных, вооруженных косами, и вдвое против того двуконных боевых колесниц. Царь упал духом в виду таких грозных неприятельских сил; он едва успел наскоро снарядиться, большая часть его слабого войска состояла из пельтастов и легковооруженных воинов. Он хотел уже вступить в переговоры; однако Федот из Родоса ободрил его и начертал план битвы, по которому 16 слонов, которых царь привел с собою, должны решить дело. План вполне удался: не видав никогда слонов, неприятельские лошади перепугались, обратились в неистовое бегство и произвели совершенный беспорядок в своих рядах. Поражение варваров было полное. Почти все, кто не был убит из галатов, достались во власть победителя; немногие лишь спаслись в горы. Окружавшие царя македоняне затянули победную песнь, увенчали его, восторженными кликами приветствовали славного победителя. Он со слезами на глазах сказал: "Не стыдно ли, что нашим спасением мы одолжены этим шестнадцати животным!" На победном памятнике он велел вырезать одно лишь изображение слона". [158]

В этом описании обошлось, как видно, не без прикрас; если, впрочем, на многих монетах царя изображение слона вычеканено память именно этой битвы, то надо полагать, что победа была значительная. [159] Галлы не были, конечно, уничтожены и изгнаны из Азии, [160] однако, теперь можно было надеяться надолго избавиться от них, обеспечить себя от набегов. Здесь, может быть, мы в состоянии будем объяснить одно топографическое явление странного свойства. На западной и южной стороне галатской области встречается ряд местностей, население которых частью еще в римскую эпоху называлась по преимуществу македонским, и по некоторым известиям состояло из водворенных здесь македонян. Судя по всему, некоторые из этих мест были расположены в самых важных в военном отношении позициях того же округа; и действительно, они господствовали над путями, ведущими из Фригии к богатым городам приморских областей. [161] Во всем распределении этих городов явно обнаруживается предначертанная цель; хотя некоторые места, вроде Докимея, Аполлония в Писидии и т. п. были, пожалуй, и прежде основаны, однако, пока набеги галатов не угрожали то и дело тем богатым приморским областям, до тех пор не предстояло никакой надобности в подобном непрерывном ряде постов; и только поясом укрепленных городов можно было надолго оградиться от их опустошительных набегов. Последствием великой одержанной Антиохом победы было, как кажется, то, что галаты, считавшие весь полуостров как бы преданным им на разграбление, были оттиснуты во внутренние области. Надо полагать, что Никомед из Вифинии условился с Антиохом касательно мер, какие следовало принять. Варвары утвердились уже в области между источниками Сангария и Галиса; пришлось помириться с тем, чтобы по возможности ограничить их этим округом. Нельзя сказать, чтобы они спокойно и мирно сидели тут; мы не раз еще повстречаем их то в набегах, то в качестве наемников; даже сами сирийские цари старались отделаться от них дарами. [162] Однако, благодаря описанной победе и упомянутым порубежным укреплениям, беда на первых порах была устранена, прекрасные цветущие страны по ту сторону Тавра были в безопасности. [163]

Было бы поучительно знать, где и когда одержана была сказанная победа над галатами; но наши источники умалчивают об этом. [164] Не удастся ли по крайней мере по дальнейшему ходу событий хотя приблизительно определить время. Обратимся на такой конец к египетским отношениям, разбирая которые, мы, конечно, опять вынуждены вернуться к некоторым изложенным уже фактам.
Птолемей Сотер в выборе своего преемника обнаружил крайнюю, вообще свойственную ему, осторожность; может быть, его склонность к Беренике также повлияла на его решение, а все-таки он главным образом имел в виду благо государства; оно лишь при самом разумном правлении могло достигнуть впоследствии того могущества, которому он положил твердое основание. Поручив царство своему любимому сыну, он не мог сделать лучшего выбора, и македоняне с восторгом отозвались на это решение, Благодаря сохранившимся преданиям, нам и теперь еще ясно предоставляется образ этого замечательного царевича. Светло-русый, он был слабого здоровья, нежного. впечатлительною нрава, [165] пользовался превосходным образованием; при его дворе процветали искусства и науки, первые с целью облагородить роскошь, которую он любил, а последние с целью придать более весу и значения веселому, интеллигентному обществу, которым он сумел окружить себя. Тут аттицизм обрел новую отчизну, тут организовалась светская жизнь, в которой ради блестящего многостороннего наслаждения изящные формы эллинского образования слились с его благороднейшими и величайшими созданиями ума. Никогда жизнь не украшалась такою прелестью, никогда не наслаждались ею с таким умом, никогда не умели льстить так тонко, как при этом дворе; даже строгие науки принимали участие в этой отрадной, изящной обстановке, в этом избытке твердо сложившейся жизни с ее широким кругозором. Между Филадельфом и македонским Антигоном, другом суровых стоиков, существовала резкая противоположность. Ему не приходилось подобно последнему беспрерывно приниматься снова за созданное с трудом дело, довершить его с энергией и с твердым сознанием предначертанной цели; он, никогда не создал бы ничего великого, зато сумел развивать созданное далее. [166] Он осторожен, отчасти мнителен в случае крайности способен даже прибегнуть к насильственным мерам, они, однако, как бы смягчаются кроткою улыбкою; он не хочет внушать страх, ему хотелось бы окружить себя миром, привозом и избытком счастья. Он не гонится за воинскою славою, избегает борьбы, пока она не сулит ему верной прибыли; он сам не пускается в бой, но его послы отправляются к царскому двору при Ганге и к сенату на берегах Тибра; его флоты являются в Эфиопских морях и у берегов Понта; распоряжаясь у себя дома проведением каналов, основанием городов, закладкою гаваней, помышляя, как кажется, лишь о внутренних делах и о великолепном развитии своей прекрасной страны, он опутывает мир таинственными нитями своей неутомимой политики. И постоянно ищет он то там, то здесь, новых развлечений; то увлекается новою картиной, драгоценным камнем, то редкостными животными для зверинца, новою рукописью для библиотеки, разного рода любовными похождениями, [167] и жизнь его слагается из нескончаемых наслаждений. И все это не удовлетворяло его; никогда он не чувствовал себя вполне здоровым, ни даже в телесном отношении; несмотря на развлечений, на деятельность его, он не может забыть о своем болезненном организме; он не доверяет более искусству врачей и обращается к таинственной науке. Она искони сохранялась в мрачных египетских храмах; и вот он придумывает и изготовляет напиток бессмертия; надеется скоро открыть его. [168] Когда однажды, страдая подагрой, он долгое время пролежал на одре болезни, а потом, оправившись немного, выглянул в окно своего дворца и увидел, как шайка египетских бедняков весело поглощала скудный завтрак и растянулась потом на песке под солнечными лучами, то он воскликнул: "Увы! как бы мне хотелось быть одним из этих".
Таков был Птолемей Филадельф; ему было двадцать четыре года, когда отец передал ему царство, которым он в течение двух лет управлял под его надзором и руководством. [169] Устраненный от престола Птолемей Керавн, старший сын царя, покинул Александрию, и поведение его при дворе Лисимаха вполне оправдало решение отца. В царском доме в Александрии с его отсутствием исчез, как казалось, всякий повод к недоразумениям. [170] Но по смерти отца (283 г.) возникли распри. Аргей, брат царя, посягнул на его жизнь и был убит; другой брат, сын матери Керавна, возбуждал к отпадению остров Кипр и также был предан смерти. [171] Царь, вероятно, чуял влияние Керавна, и Деметрий Филерский, который пользовался доселе высоким почетом и принимал весьма деятельное участие в правлении, был арестован по подозрению, так как, отстаивая права первородства, он высказался против воцарения Филадельфа; вскоре и он также лишился жизни. [172] Керавн при дворе Лисимаха пытался иными путями вознаградить себя за Египет; убийство Агафокла было его делом, также война против Селевка, в которой пал Лисимах; смерть победителя, занятие Фракии и Македонии Керавном все это обеспечило за Филадельфом престол в Египте. Оттого-то он и пользовался всем своим влиянием на Грецию, чтобы устранить Антигона от Македонии; а в го же время он, захватив южную Сирию, непосредственно угрожал сирийскому царю и удерживал его в Азии.
Heт никакой возможности проследить за дальнейшим ходом событий; кое-где лишь попадаются единичные отрывки. Судя по одной из илийских надписей в честь Антиоха, можно заключить, что Филадельф неудачно воевал с Антиохом, все-таки он заключил мир, по которому за ним осталась часть захваченной им области. Затем следует другой факт. Филадельф был женат на Арсиное, дочери Лисимаха; она, как он открыл, также посягала на его жизнь; ее соумышленники, Аминта и родосский врач Хрисиппн, были казнены, а сама она была сослана в Копт. [173] Мы не знаем, состоял ли этот заговор в связи с прежним, не был ли Аминта тот не поименованный брат царя, который возбудил восстание на Кипре. Нас крайне удивляет то, что царь затем сочетался браком со своей сестрой Арсиноей: жениться на единокровной сестре противоречило греческому обычаю, но Арсиноя была от того же отца и от той же матери, как и царь. Что могло побудить его вступить в брак, который по египетским понятиям не считался, правда, нечестивым, однако грекам и македонянам во всех отношениях казался зазорным, даже кровосмесительным? [174] Разве страстная любовь к сестре? Но она была гораздо старше его; ей было почти сорок лет от роду-, когда она вернулась в Египет, а, судя по ее прежней жизни, Арсиноя вовсе не способна была возбуждать любовь; сколько бед причинили ее козни в доме Лисимаха; благородный Агафокл пал жертвой ее любви и ненависти; с целью доставить престол своим детям она вместе с Птолемеем Керавном, ее единокровным братом, составила заговор умертвить Агафокла; потом, когда пал Лисимах, Арсиноя спаслась бегством в Эфес, а затем в свой город Кассандрию; старший из ее сыновей пытался с помощью дарданцев в завладеть македонским престолом, тогда как она сама, уступая требованиям своего единокровного брата Керавна, отпраздновала с ним свадьбу, завершившуюся убийством двух младших ее сыновей. И в самом деле, не только года, но также и нрав ее не могли побудить египетского царя жениться на ней вопреки всем обычаям и предубеждениям; если же он решился на это, если заставил ее формально усыновить [175] детей своей отверженной жены, то у него, надо полагать, были на то иные более важные причины. И действительно, оказывается, что Лисимах вновь основал Эфес и назвал его по ее имени, [176] подарил ей Кассандрию в Македонии, [177] цветущие города при Понте, Гераклею, Амастриду и Тиос.[178] Правда, Эфес, когда она бежала туда (281 г.), восстал против нее, Кассандрия же была отнята у нее Керавном, а после скоро последовавшей затем смерти его перешла к гнусному Аполлодору; гераклеоты изгнали наместника царицы и восстановили свою свободу, а с 279 г. завладели даже Тиосом и Киером; однако права царицы на эти города все еще поддерживались, и старший сын ее, союзник дарданцев, во время анархии вновь появился в числе претендентов на Македонию. [179] Поэтому видно, какое широкое поприще для политических козней открывалось перед царем вследствие этого брака; [180] хотя скудные предания мало сообщают нам об этих интригах, об их влиянии и о пользе, какую извлек из них царь; однако все, что произошло впоследствии, ясно свидетельствуют о том, что они велись на самом деле.
А между тем вспыхнула весьма опасная для Птолемея война; ее возбудил Мага из Кирены, которого Береника родила прежде, чем прибыла в Египет; Птолемей I поручил своему пасынку названною область. [181] Мага думал, вероятно, что по смерти отчима его зависимость от Египта прекратилась, а может быть, его соблазнило затруднительное положение, в которое в наступившие затем года запутался его царственный брат, - как бы то ни было, но он скоро задумал расширить свою власть даже за пределы Киренской области. Мага через Катабафм, порубежное место в Киренаике, двинулся к Парайтонию. [182] Птолемей поджидал его на границе за окопами; при его, конечно, содействии бедуинское племя мармаридов восстало в тылу Маги и понудило последнего быстро отступить. Птолемей не решался преследовать его; в армии царя между прочими иноземными воинами находилось 4000 галатов; этот народ, по свойственной ему отчаянной погоне за наживой, задумал было овладеть Египтом; их переправили на пустынный остров Нила и лишили там жизни. [183]

Первая война не повела ни к какому результату; Птолемею вовсе не хотелось продолжать борьбу, чтобы Селевкиду не подать повода напасть на южную Сирию; для него было гораздо важнее утвердиться в ней, нежели подчинить себе вновь Кирену. [184] Однако, те же причины побуждали Магу и Антиоха заключить между собою союз; Мага женился на дочери сирийского паря, на Апаме; [185] затем он стал подстрекать тестя на войну с Египтом. При малейшей надежде на успех Антиоху не следовало откладывать борьбы, при посредстве которой имелось в виду отвоевать южную Сирию. В силу договора он имел право на эти области, которыми пожертвовал лишь вследствие затруднительных обстоятельств в начале своего царствования; южная Сирия не только постоянно угрожала верхней, но сверх того, благодаря обладанию этим побережьем, превосходные морские силы Египта усиливались еще значительным присовокуплением финикийского флота; в то же время устье Оронта, залив Исса, Киликийское поморье, а следовательно самая связь Сирии с Малой Азией во всякое время подвергались опасности со стороны соседнего Кипра.
Единственное достоверное известие, сохранившееся об этой войне, гласит, что Антиох собирался всеми силами нагрянуть на Египет; однако Птолемей тем временем стал тревожить принадлежавшие врагу области, совершая набеги на слабейшие из них и настоящие нападения на сильнейшие, вследствие чего Антиох лишился всякой возможности угрожать самому Египту. [186] Птолемей развернул все превосходство своих морских сил, в его власти находились обширные азиатские побережья; и действительно, мы случайно узнаем об одной из станций при Кавне: Патрокл захватил там Сотада, бежавшего из Александрии вследствие колкой остроты, отпущенной на счет брака царя с сестрою. [187] Кавн, как кажется, стоял во власти Родоса; на его нейтралитет, однако, не обратили никакого внимания, так как необходимо было овладеть самым важным пунктом для нападения на Карию. Блокада угрожала точно так же всем) побережью Малой Азии. Войска Птолемея, между прочим, находились довольно близко от города Эрифр, так что могли поддержать царя против Леоннария с его кельтам. [188] Влияние египетской политики распространилось даже на север Малой Азии, свидетельством чему служит замечательное известие. Расположенный между Гераклеей и Амастридой город Тиос при Понте, который гераклеоты, в качестве союзников Никомеда, приобрели в 279 г. дорогой ценой, назывался, как значится по одной заметке, некоторое время Береникою. К этому присоединяется другое известие: вновь прибывшие наемные галаты в союзе с Митридатом и Ариобарзаном сразились с присланными Птолемеем египтянами, преследовали их до самого моря, захватили якори кораблей и основали в отданной им в награду области город, который и назвали в память своей победы Анкирою. [189] Итак, эта война началась еще при Митридате, умершем в 266 г., и продолжалась при его сыне и наследнике; а галаты тогда находились уже около двенадцати лет в Малой Азии; у них не было постоянной оседлости, они по крайней мере не обладали еще Анкирою, в какой бы области она ни находилась, в вифинской или понтийской. Египетское войско перешло в наступление; оно прибыло не с тем, чтобы сразиться с галатами; уж не вступилось ли оно за Гераклею? В таком случае следовало бы и можно было покорить Амастриду, обладать которою город пытался давно уже. Но в Амастриде властвовал Эвмен из Тиоса, враг гераклеотов. Надо полагать, что Тиос не вследствие подарков или иных обязательств принял имя Береники; он был взят Египтянами и возобновлен под этим именем. В таком случае его отняли у гераклеотов, бывших союзников Вифинии; отсюда Египет пытался проникнуть в ущерб понтийскому царю далее, в Пафлагонию; вышеупомянутый Эвмен или был назначен Птолемеем в Амастриде, или находился с ним в союзе, как Эвмен, так и Филетер, это честолюбивый пергамский династ, сочли за лучшее присоединиться к Египту. - Египет таким образом энергично расширял свое господство; по западному побережью он действовал с таким же успехом, как в Кавне и Тиосе; Фнлетер уже распространил свои владения за пределы соседних областей; надо даже предположить, что он пытался овладеть Эфесом и Милетом. Все берега сирийского царя и его союзников находились во власти египетского флота.
Что же делали противники? Разве они прежде не знали о превосходстве неприятельского флота? Неужели они затеяли борьбу, не приняв никаких мер против него? Неужели не приискали союзника, который мог бы дать отпор неприятельскому флоту?
Антиоху, правда, не удалось занять египетскую границу; он, однако, овладел Дамаском; [190] а Мага взял Парайтоний, удержал его за собою и беспрепятственно двинулся далее. [191] Отчего превосходный флот Птолемея не подошел к поморью Киренаики, с тем, чтобы возбудить города к отпадению или занять их быстрым натиском? Отчего он дал Маге беспрепятственно проникнуть далее? А наконец Птолемей заключил с ним даже мир, в силу которого признал его царем и, обручив своего сына с маленькою дочерью Маги, Береникою, он лелеял надежду в дальнем будущем воссоединить Пентаполь с Египтом. [192] Не действовал ли он, благодаря этому, с тем еще большим успехом против Антиоха? Однако, ему не удалось даже захватить и удержать за собою Эфес; [193] завоеванный уже Кавн был вновь за 200 талантов уступлен родосцам. [194] Что же сталось с превосходным египетским флотом?
Все эти вопросы разрешаются, если предположить, что Хремонидова и эта египетско-сирийская войны происходили в одно и то же время; и лишь в этой связи обнаруживается все значение славной победы, одержанной Антигоном при Косе; эта битва была как бы громовым ударом, разбившим обе одновременные боевые тучи.
Когда началась война, то ни у Сирии по утрате Финикии, ни у Кирены не было флота, который мог бы помериться с египетским; Родос же, склоняясь всеми своими торговыми интересами к миру, как всегда поддерживал нейтралитет и, кажется, даже после захвата Кавна не думал вооружиться. Вследствие этого союзники для успешной борьбы с Египтом необходимо должны были склонить на свою сторону Македонию; а Египет между тем опять возбуждал в только что успокоенной и устроенной Греции врагов против Антигона, помешавших ему принять ему решительное участие в восточной борьбе. Неизвестно, где именно началась воина? Мага ли с Антиохом начал нападать прежде всего, или Афины восстали, провозгласив свободу? Однако, все силы Антигона были тотчас же парализованы и задержаны в Сароническом заливе, тогда как египетский флот беспрепятственно распространился вдоль по неприятельскому побережью. В Этолии созидался город Арсиноя и был назван по имени сестры и жены Филадельфа; [195] Александр Эпирский, напавший с таким страшным успехом на Македонию, был в союзе с этолянами, тогда как спартанский царь в связи с владетелем Коринфа и Эвбеи готовился завершить блистательною победою египетское дело в Греции.
Но славная победа при Косе разом изменила все условия; теперь Мага мог беспрепятственно подступить к самой границе Нильской долины; согласовав свои действия, союзники теперь достигли бы, пожалуй, значительных успехов; а что было бы, если б Родос также принял деятельное участие в борьбе против Египта? Запутанность европейских условий, отчасти также политический характер Антигона были причиною того, что, пользуясь своею победою, он не двинулся далее на восток, а напротив, поспешил в Грецию, с тем, чтобы как можно прочнее восстановить тамошние отношения. Египет теперь едва ли был в состоянии угрожать западному побережью Малой Азии; вероятно, в это время Птолемей, чтобы примириться с Родосом, и уступил ему за известную плату важную позицию Кавна. Он, может быть, поспешил заключить мир с Магом, для того чтобы изолировать Антиоха; а Эвмен передал понтийскому князю Амастриду при Понте, имея, конечно, также в виду возбудить в Малой Азии нового врага против Селевкидов. В это же время, как кажется, и с тою же целью Тиос был возвращен Гераклее. [196]

Впрочем, нет никакой возможности проникнуть хотя бы еще на шаг в густой мрак э гой эпохи. Поневоле следует удовольствоваться тем, чтобы по некоторым намекам уловить, по крайней мере, связь великих событий, тревоживших последние годы Антиоха Сотера. [197] Незадолго перед смертью ему пришлось еще вести борьбу с пергамскими династамн. Филатер умер в 263 г. [198] Он держался лишь благодаря посулам и угождениям, какие оказывал каждый раз наиболее сильному соседу Ему наследовал сын его брата, Эвмен; он завладел уже всеми соседними областями; благодаря пергамской казне, он был в состоянии навербовать значительное войско; Эвмен победил Антиоха при Сардах. [199] Находилась ли эта война также в связи с египетскою? Или Антиох заключил уже мир с Птолемеем, в то самое время, как задумал воспользоваться смертью пергамского владетеля, с тем, чтобы отстоять свои притязания на эту область, которая без всякого права была отделена от завоеваний Лисимаха?
Впоследствии в одном из похвальных слов по поводу Антиохии было сказано про царя Антиоха: "Он никогда не вел войны, оттого, что враги его в страхе преклонялись перед ним; дожив в полном благоденствии до старости, он передал своему сыну цельное государство". [200] Панегирист ошибается не только в первом отношении; храбрый царь не без тяжкой борьбы отстаивал целость своего царства, при всем том оно лишилось обширных областей, подвергалось опасности на важнейших в политическом отношении границах. Хотя Дамаск и был вновь отвоеван, однако финикийское побережье и страна Иордана остались во власти египетского царя; из областей, отнятых отцом у Лисимаха, Антиох вполне и по договору уступил Македонию, а Фракию предал, можно сказать, галатам, и только частью отвоевал и удержал за собою Малую Азию. Когда он вступил на престол, то в этой стране царил страшный беспорядок; благодаря нашествию галатов условия выяснились и утвердились. С этих пор независимость владетелей в Вифинии, Каппадокии, Понте была обеспечена; а коль скоро Сирия признала ее и отреклась от всяких прав на верховную власть, то им не было более никакого повода враждовать с этой великой державой; победа Антиоха над галатами послужила к тому, что названные владетели и вольные города стали еще более дорожить своими сношениями с ним. Теперь, кажется, одни только честолюбивые династы Пергама подчинились влиянию египетской политики; одна только египетская политика была заинтересована, чтобы поколебать установившиеся наконец условия во всем эллинском мире, и пергамские династы, примкнув к этим проискам Египта, только и могли добиться политического значения в будущем.
Обозревая положение эллинистического мира в том виде, как оно находилось при смерти Антиоха, мы прежде всего замечаем, что в нем все более усиливался принцип системы государств. После великих успехов, достигнутых Селевком, идея всемирного владычества, казалось, была близка к осуществлению; покоряясь обстоятельствам, Антиох вынужден был отказаться от Македонии, признать самостоятельность Вифинии, независимость Гераклеи и целый ряд мелких политических организмов, какие образовались в Малой Азии. Сирия все более и более развивала систему консервативной политики, исключительно отвечающую характеру этого обширного и из разнородных частей составленного царства. Ей прежде всего надлежало внутри стремиться к тому, чтобы при посредстве вновь закладываемых на востоке городов по возможности усилить дальние азиатские провинции и этим путем добиться объединения государства. Для того, чтобы таким образом при помощи эллинизации восточных провинций крепче привязать их к царству и защитить от то и дело повторявшихся набегов туранских варваров, Сирия должна была стать в твердое и вполне обеспеченное положение относительно западных соседей. Возникавшие там нескончаемые неурядицы отвлекали внимание и усилия государства по преимуществу на западе, и вследствие того вредили существенным его интересам. А сверх того здесь, на западе, целый ряд древнеэллинских колебаний был слабо, как бы вроде имперских городов, связан с царством; они преследовали свои разнородные частные интересы, так что в случае воины едва ли можно было положиться на их привязанность. Мелким соседним властям, как князьям так и республикам, представлялся при этом слишком удобный случай воспользоваться своею политическою автономией в ущерб сирийскому царству.
Вот в каком отношении Египет был опасен для Сирии; превосходный флот, весьма выгодное как в военном, так и в торговом смысле положение, сильная централизация чрезвычайно богатых средств и пособий, наконец, память о прежнем более обширном владычестве, вот что придавало угрожающий характер дальновидной политике этого государства. Опираясь на сомнительные права. Египет тотчас же по воцарении Антиоха захватил Келесирию и финикийские города; этот захват причинил Сирии не только весьма ощутительную утрату областей и нарушил естественные, охраняющие ее границы, но сверх того угрожал еще внутренней безопасности, нагло презирая ее могущество: А все-таки прошло более десяти лет, пока Антиох не попытался вернуть утраченные области; таким образом уже обнаружилось пагубное сознание в превосходстве неприятеля; хуже всего было то, что несмотря на сильный и направленный со всех сторон против Египта натиск, Сирии по крайней мере удалось лишь мало отвоевать из всего ее утраченного. Вследствие выше описанных сложных войн Египет, правда, вынужден был признать независимость Киренаики, допустить падение Афин, восстановление Македонии, отказаться даже от завоеванных уже мест по берегам Малой Азии; несмотря на то, следуя своей дальновидной политике, он поддерживал в отношении великого сирийского царства положение, сильно угрожавшее соседней державе, в ущерб которой он главным образом расширял свои пределы. Вследствие меркантильного положения Египта, опиравшегося на чрезвычайные приобретения, и связи в Черном и Эфиопском морях, необходимо было во что бы то ни стало добиться преобладания в восточных водах Средиземного моря, а также преградить торговые пути в Селевкидовом царстве, обладавшем на своих восточных границах самыми обильными средствами сношений. Для Египта опасно было не соперничество Родоса и Византин, а напротив, Селевкидово обладание Финикией и тем побережьем Черного моря, которое Селевк уже пытался связать с Каспием и восточною торговлею. Оттого-то в выше описанной трудной войне Птолемей и старался удержать за собою Финикию, оттого-то он во время этой борьбы, если не ошибаемся, и уступил Амастриду понтийскому князю, с целью, конечно, отвлечь его от Селевкидов.
Благодаря этим войнам Антигон добился для своего македонского царства прочного положения, которому сильно угрожали одновременные поползновения Египта и мелких греческих государств. Македонии не нужно было подобно Сирии эллинизировать отдаленные области, однако ей также пришлось охранять угрожаемые границы от соседних варваров. Македония была сравнительно небольшое, незначительное в торговом отношении царство; благодаря лишь неизменно осторожной политике, она в состоянии была поддержать свое выдающееся значение; владычество ее вполне зависело от того положения, от политического превосходства, какого она успела добиться относительно мелких греческих государств; ей пришлось напрячь все силы, лишь бы укрепить за собою добытое положение, но именно это постоянное напряжение всех сил, эти то и дело угрожаемые многосторонние отношения, это участие, принимаемое в несметных мелких, все-таки крайне подвижных условиях эллинских политий придавали своеобразный характер и энергию этому государству.
Когда определились окончательно взаимные отношения трех великих держав, тогда лишь мелкие государства и республики в состоянии были достичь более прочного положения; их зависимость и самостоятельность в отношении к великим державам подвергались чрезвычайной изменчивости. Они подчинялись первому представшему внушению и побудительному влиянию власти, от которой ожидали поддержки; для них не настала еще пора решительной политической деятельности. В этом отношении Египет также пользовался преимуществом, оттого что в непосредственной политической области его находилось менее подобного рода зависевших от него владений. И в самом деле, Кирены нечего было пока опасаться, а иудейская иерархия пользовалась лишь скудным политическим значением и вследствие неизменной симпатии была крепко связана с государством, точно так же, как и финикийские города, благодаря интересам торговли.
Сирия и Македония находились в ином положении; и та и другая представляли множество поводов к враждебной политике. Недаром же Египет в борьбе с Македонией в одно и то же время признавал своими союзниками Афины, Спарту, Эпир, этолян и коринфского князя. Хотя Антигон и подчинил тех и других своей более крутой власти, а все-таки оставалось там еще много поводов к распрям, вследствие чего политическая деятельность Македонии поневоле ограничивалась этими тесными пределами. Там возникал уже новый политический организм, под сенью которого некоторым эллинским государствам суждено было возродиться для повой политической жизни и в качестве держав второго и третьего разряда занять своеобразное и самостоятельное место, прочное положение в системе эллинистических государств.
В том же положении находились мелкие государства, состоявшие в политической сфере сирийской державы. Хотя старые приморские греческие города и были, по-видимому, искренне преданы царю Антиоху, с тех пор как он отрекся от политики своего отца, однако, они все-таки пользовались свободою настолько, что при случае могли бы противодействовать даже интересам государства: такая самостоятельность казалась опасною, тем еще более в том случае, когда значительное число городов соединились бы для совместных действий, как напр., в Ликийском союзе.
Вифиния, с тех пор как была признана Сирией, как кажется, тоже находилась в ладу с этим государством; вследствие постоянной опасности от галатов она поневоле прибегала к совместным с ним мероприятиям. Понтийскому царству все еще приходилось вести борьбу с галатами и с греческими городами по своему побережью. Вообще, эти орды варваров раскинулись по всей Малой Азии; политика полуострова лишь исподволь приурочила их к себе более животворным образом. Всего замечательнее было, конечно, то, что в пергамской династии возникал новый и крайне энергичный зародыш политического организма; это было первое из мелких континентальных государств, которое с сознанием и уменьем взялось за дело и, поддерживая свою автономию, воспользовалось распрями великих держав.
Помимо Пергама в том же положении находились еще три морские державы. Искони славившийся Родос в эпоху диадохов уже обнаружил блестящие опыты осторожной политики; в последнее время он уже готов был принять решительное участие в борьбе великих держав, но благодаря хорошо понятым интересам своей скорее меркантильной, нежели политической энергии, он обеспечив свои континентальные владения, воздержался от участия в воине, которая могла бы разрушить всю его египетскую торговлю. Затем Византий, который, хотя и подвергалась жестоким набегам галатов и фракийцев, однако, благодаря владениям по обе стороны Босфора, мужественно отстаивая свое участие в дунайской торговле, [201] сумел сохранить у себя цветущее состояние. Наконец, понтийская Гераклея была тогда для Понта тем же, чем впоследствии Любек стал для Балтийского моря; она то поддерживала понтийских владетелей против галатов, то содействовала городам по западному берегу Понта, когда они замышляли освободиться от тиранов, [202] то ограждала от каллатидян свободу торговли, словом, во всех отношениях действовала самостоятельно и осмотрительно. Вот эти три морские державы вместе с Пергамом все более и более развивали самостоятельную политику мелких государств в ущерб крупным. Возобновившаяся борьба великих держав, пылавшая в течение наступивших десятилетий, возбудила также остальные мелкие царства или принудила их принять непосредственное участие в политических событиях. Это был второй период в образовании системы эллинистических государств, который, благодаря лишь развитию держав второго разряда, в состоянии был достичь устойчивого политического равновесия. Как раз теперь началась первая война Рима с Карфагеном; эта борьба на западе также должна была окончательно установить положение двух великих держав и имела последствием уничтожение там мелких и средних государств, в то самое время, когда на востоке они начали добиваться политического значения.

[1] Memnon, p. 15, ed. Or. Это был престарелый Зипет, и эта победа была его последним подвигом (р. 20). При происходившем после того нападении на Вифинию Антиох застал старшего сына Зипета Никомеда, который, следовательно, вступил на престол в 279 году.
[2] Polyb., II, 41: ταύτα 6' ην κατά την Πύ#>ου διάβασιν είς Ίταλίαν.
[3] См. так называемую Сигейскую надпись у Muratori, Nov. thes., IV, p. 2119 (теперь в С. I. Graec, II, n° 3595): он должен отразить τους έπιΟεμένους τοις πράγμασι άποκτήσαΟαι την πατρωαν αρχήν.
[4] Memnon, ρ. 16, 17.
[5] Trog., Prol., 24: Bellum quod Ptolemaeus Ceraunus in Macedonia cum Mon[un]io Illyrio et Ptolemaeo Lysimachi filio habuit.
[6] Porphyrius, ed. Schone, I, p. 237: Σωσμένης τις τών δτ^οτικών έξελαύνει (αυτόν) ώς δυνατόν στρατηγειν Βρέννου του Γαλάτου έπιόντος τοσούτου πολεμίου. Македоняне придали Антипатру название ετήσιος, оттого что он процарствовал 45 дней, столько же, сколько дуют ветры έτήσίαι. Юстин (Iustin., XXIV, 5, 12) называет Сосфена unura de principibus Macedonura.
[7] Paus., IV, 28; VIII, 6.
[8] Так говорит стоик Понциан, см.: Athen., VI, р. 234, по Посидонию; также Iustin., XXXII, 3, 6: per eadem vestigia quae venerant, antiquam patriam repetivere.
[9] Liv., XXXVIII, 16; Strab., XII, 866: αρχηγός δέ μάλιστα δοκει της περαιώσεως της είς Άσίαν γενέσθαι Λεονόριος.
[10] δεόμενον έρύματος- παραχρήμα δ' έκλιπεΤν δια τό άτείχιστον. Страбон (XIII, 594) следует здесь Гегесианаксу – историку времен Антиоха Великого (Athen., IV, р. 155 b). По словам Полибия (Polyb., V, 111, 4), галаты осадили Илион, были, однако, отражены подоспевшими на выручку троянскими александрийцами.
[11] Memnon, р. 17, cf. 20. Надо вспомнить, что свобода Гераклеи началась лишь с нападения Лисимаха, что Амастрида (и основанные вместе с нею три города), также принадлежавший прежде княжеству Гераклеи Тиос отделились от нее. Вифинский князь, вероятно, захватил как Тиос, так и Киерон; оба этих города по прошествии восьмидесяти лет опять перешли к Вифинии.
[12] Memnon, р. 18: κινείται δ πόλεμος και χρόνον συχνόν κατέτριψεν.
[13] Liv., XXXVIII, 16.
[14] Павсаний (Paus., Χ, 43, 9) говорит, что в 01. CXXV, 3, когда архонтом в Афинах был Демокл; а эта олимпиада начинается летом 278 г.
[15] Об этой морской битве, как мне кажется, говорит Diog. Laert., IV, 39, там, где он рассказывает, что Аркесилай не последовал совету своего друга Гиерокла, начальника в Пирее, убеждавшего его пойти навстречу царю: άλλά ε'ως πυλών έλΰων άνέστρεψε. Μετά τε την Αντιγόνου ναυμαχίαν πολλών προσιόντων καί έπιστόλια παρακλητικά γραφόντων αυτός έσιώπησεν. Антигон, правда, дал еще две морские битвы при жизни Аркесилая, но во времена следующей (около 260 г.) в Пирее, как окажется впоследствии, начальником был уже не Гиерокл, а Главкон; хотя последняя морская победа была значительна сама по себе, а все–таки она не была, подобно первой, причиной действительного воцарения Антигона; только такую победу и можно было назвать ή Αντιγόνου ναυμαχία. Другие доводы окажутся впоследствии. К воззрениям этой эпохи относятся, вероятно, также слова: τό Ορυλλούμενον έν ταΤς διατριβαΤς 'Αρκεσιλάου σκέλος, см. Plut., Adv. Stoic, 37.
[16] Pomp. Trog., ProL, XXIV: bellum, quod inter Antigonum Gonatam et Antiochum, Seleuci filium, in Asia gestum est. Сличив это с текстом Юстина (XXIV, 1), здесь следовало бы прибавить: et Ptolemaeum Ceraunum и подразумевать войну 280 г. Однако Трог в XVII книге сообщил уже об этой войне: (Ptolemaeus) delta cum Antiocho et Pyrrho composuit. В книге 24 Трог вновь повторяет этот рассказ и продолжает его таким образом, что тут же присоединяет к нему развившуюся из той же войны борьбу между Антиохом и Антигоном, о чем Юстин вовсе не говорит. Трог расположил свой рассказ, вероятно, в таком виде: Антигон разбил сирийский 4νιοτ, высадился в Азии, потом он двинулся против Македонии, где не было уже Птолемея, так как Птолемей сперва воевал с дарданцами и т. д. – То, что это следует понимать именно таким образом, доказывается в особенности приставкою in Asia, вовсе не подходящею к войне 280 г., так как последняя завершилась морской победой, одержанной Птолемеем над Антигоном. Это особенно подтверждается заметкою у Диогена Лаэртского (Diog. Laert., IV, 39), где сказано, что Аркесилай Питанский υπέρ της πατρίδος είς Δημητριάδα προς Άντίγονον έπρέσβευσε και ουκ επέτυχε. И в самом деле, после одержанной Птолемеем победы Антигон вернулся в Беотию; Фессалию с Деметриадой, вероятно, нельзя уже было удержать; в наступившем затем году там свирепствовали галлы; лишь после 278 г., т. е. после победы над Антиохом и после оккупации Азии, Антигон мог в Деметриаде получить предложения относительно города в Эолиде.
[17] Если Юстин (XXV, 1. 3) не ошибается, то эти кельты Комонтория собирались напасть на Македонию: Fugatis Getarum Triballorumque copiis Macedoniae imminentes.
[18] Iustin., XXV, 2: nihil tale metuentes trucidantur. Здесь, так же как в Дельфах, сильно повлиял, кажется, панический страх. Пан часто встречается на монетах Антигона; так, между прочим, появляется на одной, воздвигая трофею с НА и ΑΝΤΙ в монограмме (см.: Eckhel, II, 125 и Мионне, также в каталоге Роллина под п° 2988. Местность этой битвы обозначена у Diog. Laert., II, 140: ήνίκα ένίκα τους βαρβάρους περι Λυσιμάχειαν. Вследствие этой битвы Менедем Эретрийский побудил эретрийцев постановить решение: επειδή βασιλεύς Αντίγονος μάχηνικήσας τους βαρβάρους παραγίνεται είς την Ιδίαν и т. д.
[19] Iustin., loc. cit.: tanta caedes Gallorum fuit, ut Antigono pacera opinio huius victoriae поп a Gallis tantum, verum etiam a finitimorum feritate (напр. дарданцев) praestiterit.
[20] Polyaen., IV, 6, 18.
[21] Канон Евсёбия — (II, p. 121, ed. Schone) помещает это воцарение Антигона в 01. CXXV, 2, т. е. прежде 278 г., тогда как, по словам Порфирия, анархия длилась 2 года и 2 месяца; он полагает, что Антигон вернулся в Македонию в 01. CXXVI, 1, т. е. в 276/275 г. Армянский Евсебий (I, р. 238, ed. Schone) говорит: Makedoniorura rex anno primo CXXVI. 01. Список македонских царей у Порфирия кончается достоверной датой, а именно поражением при Пидне (в исходе 01. CLII, 4, т. е. 22 июня 168 г.). Если вести счет назад, то начало царствования Антигона выпадет в конце октября 277 года: 01. CXXV, 4 (Usener, Rhein. Mus., 1873, S. 37). По поводу этого хронологического вопроса ср. дельные замечания С. Muller, Fr. Hist. Gr., Ill, p. 699. Однако, прочитав их, я все–таки не решаюсь следовать схематическим данным хронографов, тем более что имеются и без того довольно точные показания. Вестерманн в Vita Arati (Biogr., p. 60, 15) воцарение Антигона Гоната положительно относит к 01. CXXV (παρέλαβε την αρχήν); Помпей Трог (Pomp. Trog., Prol., XXIV) говорит, что оно совершилось прежде переправы галлов в Азию; Юстин (XXV, 2) сообщает, что Птолемей Керавн был уничтожен галлами поп magno ante tempore.
[22] Memnon, p. 19.
[23] Memnon, p. 20; Liv., XXXVIII, 16. Мемнон говорит (p. 19), что переправа галатов в Азию произвела сначала большой переполох, а потом оказалась выгодной: τών γαρ βασιλέων τήν τών πόλεων δημοκρατίαν άφελειν σπουδαζόντων αύτοι μάλλον ταύτην ψεβαίουν άντικαιΗστάμενοι τοις έπιτιΟεμενοις.
[24] Стобей (Stob., Flor., I, p. 260, ed. Lips.) и Плутарх (Plut., Par. min., 15), ссылаясь на Клитофона, один на первую книгу (Calatica), а другой на пятую (Italica), сообщают историю, которая рассказывается также про Рим, будто девушка предала цитадель, выговорив себе золотые браслеты неприятеля, потом она была раздавлена под тяжестью наброшенного на нее золота. По другим цитатам оказывается, что этот Клитофон был автором позднейшей эпохи.
[25] См. эпиграмму Анита в Антологии, VII, 492, сличив ее с цитатой Вернсдорфа из Иеронима (Adv. Iorian., lib. 1). Обнародованная Фугаром (Fougart, Bull, de Corr. Hellen., Ill, [1879], p. 388) и исправленная в подробностях Диттенбергером (Dittenberger, Hermes, [1880], XV, p. 608) надпись гласит, что Эритры купили деньгами мир у кельтов Леоннория. Это был декрет в честь девяти стратегов, которые занимали должность в первую треть года Гегесагоры; этот год заключался, вероятно, между 276/270 гг. После общих чисел в заголовке и имен девяти стратегов следует:…επειδή… άνδρες άγαθοι και φιλότιμοι γεγόν[ασι περι] τον δημον και καλώς και συμφεροντώς τ[ής τε φυλα]κής και τών έξοπλασιών έπεμελήΟησαν, πο[λλών δε ςκ>]βων και κινδύνων περιστάντων και δα[πάνης προς] είρήνην ούκ όλίγης έν οιπασιν διετ[ήρησαν τήν πόJ λιν και τήν χώραν άκέραιον έπιμεληθέ[ντες χρη]ματων συναγωγής και άποστ[ολής τοΤς περι Λεον]νόριον βαρβάροις… Между названными здесь девятью стратегами двое встречаются вновь в эпиграфическом тексте, обнародованном в Revue Archeologique (XXX, p. 107 sqq.), и подтверждают, таким образом, древность надписи, которую Фугар относит в пpомежvτоκ между 274 и 234 гг.
[26] Paus., X, 32, 5: когда кельты, грабя и опустошая, проходили по Ионии и по соседней Земле, то жители Фемисония с женами и детьми спасались в пещере; они думали, что обязаны своим спасением стоявшим у входа идолам.
[27] Wachsmuth (см.: Sybels Hist. Zeitschr., X, S. 10) к этой победе над кельтами относит Σωτήρια, которую, судя по дельфийской надписи, соорудил Антиох (G. I. Graec, I, п° 1693).
[28] Pomp. Trcg., Prol., XXV: *ut Galli transiemni in Asiam bellumque cum rege Antigono et Biihynio gesserunt; quas regicses Felini occuparunt>. ixn^uerue готов был признать текст обеих ватиканских рукописей – AmWho: Вернсдорф уже опроверг это. Эта фраза остается непонятной или двусмысленной даже после остроумной поправки Гутшмида: Tyleni вместо Felini, а по Steph. Byz. языческое имя есть Τυλιτης.
[29] Посвящение книдян сделалось известным благодаря найденной Ньютоном надписи эпиграмме, отлично выясненной Узенером (Rhein. Mus., 1873); ταρσώ Πάν 6 μελιζύμενος Узенер справедливо относит к паническому страху Лисимахии. Упоминание о Пане доказывает, что посвящение относится к этой эпохе, а не к морской битве близ Коса. Дародатели суть, как кажется, книдяне или, может быть, κοινόν городов, присоединенных к культу Аполлона Триопийского. Посвящение сделано «сыну Эпигонов вместе с его женой*; отсюда можно было бы почерпнуть более точное хронологическое показание, если бы было возможно точнее обозначить время бракосочетания Антигона с Филою, сестрой Антиоха.
[30] Ливии говорит: «sedem autem ipsi sibi ipsis circa Halym flumen ceperunt*. Мемнон согласно с этим выражается: πολλήν έπελΰόντες χώραν αδιΗς άνεχώρησαν, και της αίρεύείσης αύτοΐς άπετέμνοντο τήν νυν Γαλατίαν καλουμένην. Юстин (Iustin., XXV, 2, 11) говорит поверхностно: «in auxilium a Bithyniae rege invocati regnum cum eo parta victoria diviserunt eamque regionem Gallograeciam cognominaverunt*: победа, о которой здесь упоминается, могла быть одержана только над Зипетом, а показание Юстина поверхностно потому, что в нем основание Галатии признается следствием этой победы. Страбон (XII, 566) говорит, что они заняли эту страну πλανηΟέντες πολύν χρόνον και καταδραμόντες τήν υπό τοις ΆτταλικοΤς βασιλευσι (?) χώραν και τοις ΒιΟυνοις εως εκόντων Ελαβον τήν νυν Γαλατίαν λεγομένην.
[31] Юстин (Iustin., XXV, 1), правда, говорит: inter duos reges statuta pace, cum in Macedoniara Antigonus reverteretur, novus hostis exortus est; затем последовала битва с галлами при Лисимахии. Судя по этому, война длилась едва ли четыре месяца, тогда как Мемнон говорит о ней: χρόνον συχνόν κατετριψεν. Другие доводы окажутся в связи с изложением.
[32] Нибуру (Verm. Schrift., I, S. 227) не следовало бы повторять ошибку Свиды (ν. ~Αρατος), называвшего эту Филу (Plut., Dem., 31) дочерью Антипатра; она была сестрой Антиоха, дочерью Стратоники, следовательно племянницей Антигона (см.: Westermann, Vita Arati, I, S. 53: τήν Σέλευκου και Στρατονίκης θυγατέρα). То, что это бракосочетание относится лишь к предлежащей эпохе, вытекает из следующих обстоятельств: ссылаясь на свои восемьдесят лет (между 278–274 гг.), философ Зенон извиняется, когда Антигон пригласил его прибыть в Македонию, и послал Персея (Diog. Laert., VII, 8), бывшего прежде уже в Македонии в качестве воспитателя Галкионея, старшего сына царя (Diog. Laert., VII, 36); вместе с Персеем отправляется Арат из Сол в то время, когда Антигон женился на Филе см.: Westermann, Biogr., Vita Arati, S. 60: και παρελθών είς τον Αντιγόνου και Φίλας γάμον και ευδοκιμήσας εν τε τή &λλη πολυμάθεια και ποιητική и т. д. Узенер удачно заметил, что стихотворение Арата на Пана было написано по поводу этой свадьбы.
[33] Это мнение Узенера (Rhein. Mus., 1873) в статье: «Ein Epigramm von Knidos», о которой говорилось выше.
[34] По крайней мере ни в одной из обеих стран не упоминается более об Антигоне, и Полибий (XVIII, 34. 51, ed. Huldsch) не говорит о прочной оккупации Антигона в этих местах.
[35] Акарнанский оратор у Полибия (Polyb., IX, 35, 1) положительно указывает на это значение Македонии и особенно в отношении Антигона, объясняя, что Македония имеет право на благодарность Греции.
[36] Pomp. Trog., Prol., XXV; Plut., De sera пит vind., 10: Polyaen., VII, 7; Aelian., Var. Hist., XIV, 41; Seneca, De ira, II, 5; Dio Chrys., II, p. 100; Polyb., VII, 7 и т. д. Этот тиран, как справедливо предполагает Нибур, пользовался широкой известностью, оттого что Ликофрон при дворе Птолемея II изобразил его судьбу в драме Κασσανδρεις. Ликофрон часто представлял в форме драмы события своей эпохи, так, например, в сатирической комедии он изобразил философа Менедема (Welcker, Die griechischen Tragodien, II, S. 1258). Потому–то Каллимах тем скорее мог упомянуть тирана в своем Ибисе, и нет никакой причины сомневаться в справедливости стихов (Ovid., Ibis., 459). Очень может быть, что лишь из крайне преувеличенной поэзии Ликофрона были заимствованы рассказы, вроде тех, какие встречаются у Плутарха, будто, например, тирану приснилось, что скифы сдирали с него кожу и жарили его, а сердце его отзывалось: «Поделом тебе!» или будто дочери его с горящими пылающими телами плясали вокруг него ит. п., или будто он заколол мальчика и предложил своим соучастникам есть его тело и пить его кровь.
[37] Polyaen., IV, 6, 18.
[38] Об этой войне см.: Iustin., XXIV, 1, 3 и сл. Более достоверный Полибий (II, 41) опровергает показание Павсания (VII, 7, 1) о том, будто между ахейскими городами в одной только Пеллене были тираны.
[39] Фронтин (Frontin., Ill, 6, 7) говорит: «Troezenios, qui Crateri praesidio tenebantur*. Также и Polyaen., II, 29, 1. Впоследствии сын Кратера является князем в Эвбее и Коринфе.
[40] Polyaen., II, 29, 2; Frontin., Ill, 6, 7·
[41] Polyb., II, 41.
[42] Paus., VII, 7. 1.
[43] Paus., VII, 7: πόλεων έν Αχαία τών διλλων δόξη προεΐχεν έκ παλαιού και ϊσχυευ εν τω τότε. Относительно святынь см.: Paus., VII, 24; cf. Welcker, Der epische Cyclus, p. 128 относительно имени δμαγύριος.
[44] διόπερ ούδε στήλην υπάρχει ν συμβαίνει τών πόλεων τούτων περι της συμπολιτείας (Polyb., II, 41, 12). Полибий говорит здесь о заключенном пять лет тому назад союзе–между четырьмя городами; по поводу присоединения Эгиона и Буры он прибавляет: μετέχον της συμπολιτείας. Упоминаемая Полибием (II, 37–38) ахейская конституция, по словам самого историка, была введена со времени восстановления союза.
[45] Polyb., II, 37 sqq.
[46] Polyb., II, 41.
[47] Полибий называет эти десять городов, прибавляя, что из древнего Додекаполя два города, Гелика и Олен, погибли: ср.: Siebelis (Paus., VII, 6, 1).
[48] Lebas–Foucart, Voyage Archeol. – Inscr. de Megaride et Ρέίορ., n° 17. I. Martha (Bull, de Corr Hellen., [1879], II, p. 95).
[49] Это вытекает из последовавшего вскоре за тем раздела Акарнании.
[50] Павсаний (Paus., I, 13) положительно говорит: διλλα тс ποιούμενος εγκλήματα και μάλιστα της είς Ίταλίαν βοηθείας διαμαρτίαν. Плутарх едва ли прав, утверждая, будто Пирр затеял войну ώς αρπάγη και λεηλασία χρησόμενος и затем продолжал ее, достигнув неожиданных успехов. Он требовал, вероятно, уступок в вознаграждение, например, Паравею, которой он владел уже прежде.
[51] Iustin., XXV, 4.
[52] Само собою разумеется, что это не Αώου στενά, где впоследствии основана была Антигония, но более восточные проходы. Их можно было бы принять за пелионские (Korytza: Leake, IV, S. 115) близ Вьоссы, если бы этому не противоречило неясное описание Плутарха.
[53] Plut., Pyrrh., 26.
[54] Эпиграмма находится у Paus., I, 13 и пр. Относительно македонских орудий сказано:

Они опустошали некогда области златоносной Азии,
Налагали также рабское иго на эллинскую землю.
Теперь же они в Зевсевом храме одиноко висят на колонне,
Трофеи, отбитые у тщеславных македонян.

Эпиграмма по поводу галатов гласит:

Вот щиты, которые в дар итонской Паллады
Вывесил Пирр, отняв их у кельтов кичливых,
Уничтожив совсем Антигоново войско и т. д.

Обе эпиграммы написаны, вероятно, Леонидом Тарентским; см.: Clinton, Fast Heilen., Ill, p. 503.
[55] Polyaen., II, 29.
[56] Iustin., XXV, 3; Paus., I, 13, 8; Plut., Pyrrh., 26. Невероятно, чтобы Пирр присвоил себе македонское царство, как он сделал это прежде; иначе у хронографов его имя значилось бы в хронологии македонских царей. У Евсебия Армянского (I, р. 245, ed. Schone) под заглавием «Thessalorum reges* сказано: «Sub horura annis Pyrrhus Antigoni copias recepit et paucis quibusdam locis dominatus est*.
[57] Aelian., Var. Hist., II, 20. Lucian. Macr., 11 говорит, что Антигон царствовал 44 года, следовательно, он начал называться царем после смерти отца (283 г.).
[58] Phylarch., XXV, fr. 48 и 43, представляет Арея, так же как его сына и наследника Акротата в качестве αύλικήν έξουσίαν ζηλώσαντες. Сохранилась прекрасная тетрадрахма Арея с обычным при диадохах обликом Александра и с надписью ΒΑΣΙΛΕΟΣ ΑΡΕΟΣ; единственно известный, описанный Фрелихом экземпляр находится теперь в Берлинском нумизматическом кабинете (см.: Sallet, Nunism. Zeitsch., И, 1875, S. 126 и 285, Taf. IX).
[59] Полиен (И, 29) назвал его по этому случаю царем.
[60] Отцом ее был Леотихид, а это имя относится к дому Эврипонтидов. Это служит опровержением Парфению (Erot., 23): προσήκουσαν αύτω κατά γένος. Lucht. Phylarch., fr., p. Ill смешивает ее с той, которая упоминается у Плутарха (Ages., 17); но это неверно.
[61] Plut., Pyrrh., 26; Parthenius, p. 23. Скажем тут же несколько слов об источниках дошедших до нас известий относительно последней кампании Пирра. Судя по общему впечатлению, какое производит изложение Плутарха, можно подумать, что оно заимствовано у Тимея, если только можно предположить, что сочинение Тимея заключало в себе эту войну; встречающиеся во введении к Археологии Дионисия слова: τους δε πρός Πύί>£>ον πολέμους, очень хорошо объясняются согласно с тем значением, какое придал Тимей словам ιδία πραγματεία относительно Пирра. Хотя из книги Тимея о Пирре и не приводятся прямо отрывки, которые подтверждали бы это, однако впоследствии найдется, может быть, косвенное доказательство. – Впрочем, Плутарх заимствовал это изложение, вероятно, не у Тимея, так как он вообще в биографии Пирра пользовался непосредственно не им самим, а Дионисием, который черпал из книги Тимея. Но. с возвращения Пирра из Италии Дионисий не мог более служить источником для Плутарха; с^этих пор главными авторами для него были только Иероним и Филарх; он упоминает о них в этом отделе биографии (р. 27), и по изложению его видно, что он больше следовал блестящему Филарху, нежели разумно политическому Иерониму. Парфений как здесь, так и на с. 25, очевидно, имел перед собой того же Филарха, хотя он и не называет его, а довольно значительные отклонения от того же рассказа у Плутарха доказывают только, что украшения его не послужили во славу подлинника. Разумному изложению Иеронима мы одолжены отличными сведениями у Павсания, который, кажется, вовсе не обратил внимания на Филарха. Лишь в заключение своего рассказа о Пирре Павсаний, как кажется, покинул Иеронима; мы впоследствии вернемся еще к этому обстоятельству. От этих двух преданий уклоняется короткое описание Юстина (XXV, 3 sqq.), как мы сами убедимся впоследствии по некоторым подробностям. Я думаю, что он здесь, так же как и в прежних книгах, все еще пользовался Тимеем; в особенности его своеобразные отклонения от Филарха, на которого он впоследствии ссылается, служат доказательством того, что проживавший тогда в Афинах Тимей в качестве очевидца описал также эту последнюю войну Пирра.
[62] На это наводит Павсаний (I, 13, 3 и 6), пользуясь здесь отличным источником.
[63] Iustin., XXV, 75: «sed et Graecia omnis admiratione nominis ejus… adventum ejus expectabat». К этой эпохе, кажется, относится данный в Афинах декрет в честь Федра (С. I. Graec., II, п° 331).
[64] Черпая из одного источника с Плутархом, Полиен (VI, 6, 2) тоже говорит, что это посольство находилось в Мегалополе: Пирр будто сказал, что ему хотелось бы воспитать своих сыновей в Спарте. Младший из них Гелен (Plut., Pyrrh., 9) командовал уже в эту войну, остался даже в 274 г. начальником в Таренте. Не следует придавать большого значения жалобе спартанцев на обман и на ответ царя.
[65] Это находится в Apopth. Lac. Плутарха при известном изречении Деркиллиды: «Если ты бог, то мы не боимся тебя, ибо мы ни в чем не повинны; если же ты человек, то, по крайней мере, не лучше нас». То же в несколько измененное виде находится у Плутарха (Plut., Pyrrh., 26), а Стобей (Flor., I, р. 185, ed. Lips.) говорит, что это было в народном собрании.
[66] Paus., I, 13, 5; судя по IV, 29, 2, мессенцы пришли αυτεπάγγελτοι. Судя по изложенному в тексте, это согласуется с показанием Юстина относительно мессенского посольства (XXV, 4).
[67] Полиен (VIII, 49) указывает на то, что Плутарх просто пропустил это известие, находящееся у Филарха.
[68] Этот факт приводит Плутарх и из того же источника Полиен (VIII, 49); он называет женщину, сказавшую эту речь, 'Αρχίδαμις Κλεάδα βασιλέως Ουγάτηρ. Это была бабушка последнего царя Агиса, очень богатая (Plut., Ag., 4), вероятно, жена царя Архидама, побежденного в 295 г. Деметрием. Если отец ее, как утверждает Полиен, был царем, то это мог быть один только Клеомен, на что намекает также извращенное прозвище Κλεάδα. В таком случае она была сестрой царя Арея и враждовавшего с ним Клеонима и по обычаю тогдаших спартанских жен, наверное, была сильно замешана в политических интригах.
[69] Так рассказывает Плутарх. Филарх не может похвалиться большой точностью; а все–таки не следует считать вымышленным всякое живое, изобилующее наглядными подробностями описание его, хотя бы даже у других авторов те же подробности излагались иначе. То, что спартанцы, и в особенности женщины, ознаменовались самым блестящим образом в описанной борьбе, подтверждает даже Юстин: «ut поп fortius virtus quam verecundius (Pyrrhus) recederet*. Можно, пожалуй, подумать, что Филарх превозносит эту спартанскую храбрость вследствие своего увлечения Клеоменом, которое делает его, правда, пристрастным, но вместе с тем и симпатичным; он, может быть, хотел показать, что в Спарте, несмотря даже на всю порчу (fr. 33), сохранилось еще ядро доблести, которым как бы оправдывались отважные планы Клеомена.
[70] Paus., I, 13, 6.
[71] Это послужило, как замечает тоже Павсаний, поводом к движению в Аргос. Плутарх не имеет никакого понятия о таких простых стратегических моментах, или по–моему, скорее, Филарх, хотя Полибий в своей строгой критике ничего не объясняет по этому поводу.
[72] Это и были так называемые у Ливия (XXXV, 27) Pyrrhi castra по дороге из Спарты в Карий или, скорее, в Селассию. Начиная отсюда, дорога в Карий пролегает вниз по Энонту длинным ущельем, известным по битве Филопемена.
[73] Это опять заимствовано у Плутарха, который следует Филарху. У Юстина Птолемей пал уже во время штурма Спарты.
[74] Об этом знамении упоминает также Плиний (XI, 37), хотя между его источниками и не значится Филарх; от него эта история перешла, вероятно, в другие сборники чудес.
[75] У Плутарха. По словам Полнена (VIII, 68), жены на крышах принимали более ревностное участие.
[76] Iustin., XXV, 5, 1: «Antigonum in urbe clausum expugnare conatur*; здесь, надо полагать, источником служил Тимей, а потому это более трезвое известие такого увлекавшегося вообще историка становится вдвойне важным.
[77] В примечаниях к Овидию (lb., 299) сказано: unde Homerus (Menephron):

Argos hostilem circumdans undique
Pyrrhum Oppressit miserum tegula missa caput.

Если упомянутый Гомер был известный александриец, то это было бы самым древним свидетельством о сказанном факте.
[78] Так говорит Павсаний; он нашел этот факт в поэме экзегета Левкея или Ликея, где описываются замечательные события в Аргосе. В истории, конечно, признаются не чудеса подобного рода, но вера в них; мы имели бы плохое понятие об этой эпохе, если бы наряду с трезвым рационализмом образованного общества не признали остатков сохранившейся искони веры и обычного суеверия в толпе; однако отнюдь не следует принимать это суеверие в таком размере, как представляет или скорее выдумывает его Филарх. – Замечательно известие у Павсания о смерти Пирра: «Он прибыл в Аргос. И здесь также победоносный царь проник вместе с обратившимся в бегство неприятелем в город, где, конечно, все пришло, в беспорядок; в то время, как бились уже возле храмов, домов, на улицах города, Пирр остался один и был ранен в голову; говорят, что он был убит женщиной» и т. д., «так рассказывают про смерть Пирра *сами аргосцы и Левкей… это, впрочем, не совсем согласно с тем, что сообщает Иероним в угоду, конечно, Антигону» и т. д. Павсаний и прежде уже (I, 9) выразился в таком же роде против Иеронима. Благочестивый Павсаний веровал в чудесную судьбу дома Эакидов; а монументы в Аргосе, воздвигнутые по велению бога на месте падения святилища Деметрия, принятый им за гробницу победный памятник (II, 21) и т. п. он признает неопровержимым доводом против Иеронима. Он, очевидно, отступает от его рассказа в том месте, где Ликей вводит битву в самый город с целью объяснить в нем памятники; а писавший 60 или 80 лет после смерти Пирра Филарх, вероятно, читал уже поэму Ликея. – Однако что же сказал Иероним о смерти Пирра? Страбон говорит (VIII, 736): «Аргосцы не приняли Пирра, а напротив он пал за стенами (προ του τείχους), как рассказывают, от брошенного старой женщиной камня», а у Юстина (XXV, 5, 1) сказано: «ibi dum Antigonum in urbem clausum expugnare conatur, inter confertissimos violentissime dimicans saxo de muris ictus occiditur». И в самом деле, можно подумать, что Иероним * выразился так «в угоду Антигону»; для верующего чичероне расстраиваются таким образом всякие прекрасные значения благочестивых памятников. При египетском дворе, по крайней мере, не верили в торжественное сожжение и в погребение павшего царя, причем из Филарха перешла к Плутарху и Плинию (VII, 2) также история о несгораемых больших пальцах царя, которыми он исцелял будто бы известные недуги; недаром, вероятно, между проклятиями, переведенными Овидием из Ибиса Каллимаха, находится следующее двустишие:

Nec ша quam Pyrrhi felicius ossa quiescant,
Sparsa per Ambracias quae iacuere vias,

где вместо Ambracias ожидаешь, конечно, Argolicas; подлинность этого двустишия подлежит, впрочем, сомнению.
[79] Смерть Пирра в хронологическом отношении определяет один только Orosius (IV, 3):
«Tarentini Pyrrhi morte comperta… Carthaginiensium auxilia per legatos poscunt*. Судя по триумфальным фастам, Та рент был сдан в 272 году. Итак, падение Тарента относится к исходу 272 года. Ливии рассказал о смерти Пирра в конце XIV книги; оглавление XV книги начинается так: «victis Tarentinis pax et libertas data est». Судя по этому, смерть царя последовала осенью 272 года.
[80] Комедии Плавта исполнены сценами подобного рода; необходимо иметь их и отрывки новой комедии перед глазами, для того чтобы составить себе полное понятие об этой тревожной эпохе.
[81] Новейшие авторы ошибались, предполагая, будто отправка Гелена домой должна была возбудить войну между братьями. В Эпире не предстояло ни малейшего повода к подобной усобице; старший брат Александр был законным наследником.
[82] Pomp. Trog., Prol. y XXV: «filiusque ejus Alexander Illyricum cum Mytilo bellum habuerit. В рукописях значится: illiricu initio или llliricu Mytilo*. В вышеупомянутом трактате я пытался доказать, что здесь говорится только о Монунии.
[83] Iustin., XXVI, 1: mutius inter se odiis in bellum ruebant.
[84] Paus., IV, 28, 3. To, что изложенное здесь событие относится именно к этой эпохе, вытекает из отношения между Элидой и Спартой и из того, что этоляне не играют при этом никакой роли. Элида, вероятно, воспользовалась в 280 г. воззванием к свободе спартанского царя; по этой причине и воздвигнуты две статуи в честь Арея (Paus., VI, 12, 5 и 15, 5). Тут знаменательна также посвященная элейцем Фрасибулом статуя Пирра (VI, 14, 4).
[85] Polyb., IV, 29, 6; его слова: of δε τυράννους έμφυτευοντες относятся к Антигону. В отношении Элиды этот факт положительно засвидетельствован Павсанием (V, 5, 1).
[86] Pomp. Trog., Prol., XXVI: «quibus in urbibus Graeciae Antigonus dominationem instituerit».
[87] Paus., II, 8, 5. Впоследствии, однако, убедимся в том, что первое предположение более вероятно.
[88] Так поступил доблестный Аристодем (Paus., VIII, 27 и 36): b'v ουδέ ταραννούντο άφείλοντο μη έπονομάσαι χρηστόν.
[89] Polyb., IV, 73.
[90] Plut., De mui virt. Mbcca et Megisto и Iustin., XXVI, 1; и тот и другой черпали из Филарха, что очень ясно видно по способу изложения у Плутарха; в этом изложении Плутарх, очевидно, гораздо точнее следовал словам Филарха, нежели в вышеупомянутых рассказах о Пирре. – Основываясь на исторических и грамматических доводах, неверный текст Epitorum у Юстина давно исправлен. Павсаний (Paus., V, 5, 1; VI, 14, 4) также вкратце упоминает об этом происшествии. Владычество тирана, впрочем, длилось всего шесть месяцев.
[91] Нибур в своем трактате «Uber den Chremonideischen Krieg» с изумительным остроумием и с теплотой изложения, всегда присущею великой душе этого незабвенного мужа, разъяснил эту войну. Вообще с наслаждением идешь по следам такого исследователя; и хотя я здесь поневоле уклонился от него в существенных пунктах, однако лучшие выводы все–таки вытекают из его исследования.
[92] Самос не принадлежал более Аттике. Правда, в 319 г. Полисперхонт в качестве регента издал декрет, в силу которого остров опять присуждался афинянам (Diod., XVIII, 56); однако, хотя аттические клерухи действительно вернулись туда, все–таки Самос недолго находился в их власти; это не подлежит никакому сомнению, так как Лисимах решал спор относительно границ между Самосом и Приеною (С. I. Graec, II, п° 2254, 2905). Надпись С. I. Graec, II, п° 2155 вовсе не доказывает, что афиняне владели еще Лемносом. Относительно Имброса, ввиду обнародованной в Monatsberichte der Berl. Akad. 1855, S. 626 надписи, можно еще сомневаться, Ορο π давно уже не принадлежал Аттике.
[93] Нибур упустил это из виду. Гесезандр уже ссылается (Athen., II, 52а) на Пиферма, эпоху которого Нибур пытался определить единственно по сообщенным им известиям; Пиферм же называл έν τοις Πειραιώς τυραννεύουσι также водопийцу Главкона (Athen., II, 44), которого Scheibe (Die oligarische Umvalzung in Athen., 69) ошибочно принял за одного из десяти сановников в Пирее от 404 года. Касательно водопийцы знаменательны стихи Филемона в Φιλόσοφος (Meinecke, IV, 29): φιλοσοφίαν καινην γαρ ούτος φιλοσοφεί — [πεινην διδάσκει και μάνητας λαμβάνει] εις δρτος, ό'ψον Ιρχάς, έπιπιειν υδωρ. Если этот Рлавкон был сыном Этеокла, афинянином, о награде которого за одержанную победу на колеснице в олимпийском беге упоминает Павсаний (Paus., VI, 16, 7), в таком случае Хремонид, сын Этеокла из Эфалии, был, вероятно, его братом (С. I. Graec, II, п° 332). Это предположение подтверждается олимпийской надписью (Ibid., п° 231), восстановленною Гиршфнельдом, который мне сообщил свой текст: [βασιλεύς ΠτολεμΙαΤο^ βασ[ιλέαχ;], Πτολεμαίου και β[ασιλίσσης] [Αρσινόης Γλαυ- κ]ώνα Έτεοκλέους [Αθήναιον άρετη]ς ένεκεν [και εύνοιας της] προς τον πατέρα [Πτολεμαίον] και? την άδελφήν (Βερενίκην? και] τον δημον… Эту надпись посвятил Птолемей III: – на местах, отмеченных знаками??, следует, может быть, читать Πτολεμαίον και την θεάν άδελφήν 'Αρσινόην и припомнить, что Главкона не было уже в живых при Птолемее III.
[94] Даже Эретрия не была занята; см.: Diog. Laert., II, 141.
[95] Он у Диогена положительно называется ύ έπι του Πειραιώς (Diog. Laert., II, 127) и еще яснее: δ την Μουνυχίαν έχων και τον Πειραιά (IV, 36). Так как после Хремонидовой войны в Афинах и гаванях помещены были гарнизоны, а из приведенной заметки Пиферма явствует, что таких тиранов было много, то их и нельзя было иначе разместить, как в том виде, как обозначено в тексте.
[96] Teles, ар. Stob., Flor., II, 72, ed. Lips.
[97] Diog. Laert., VII, 17.
[98] Гегесандр; см.: Athen., VI, n° 250.
[99] Весьма знаменательно то, что народ в Афинах уважал Зенона. Ему вручались ключи от ворот (και τών τειχών αύτώ τάς κλεις παρακαταΰέσβαι – Diog. Laert., VII, 6). Для хронологии этой эпохи важно определить день смерти Зенона. В изданном по предложению Фрасона декрете в честь Зенона находятся другие подробности (Diog. Laert., VII, 10); но Г. Дройзен (Hermes, XVI, 1881, р. 291) вопреки довольно веским возражениям доказал, что этот декрет составлен из двух разных документов, вследствие чего и невозможно определить год, когда был архонтом Арргенид. Е. Rohde (Rhein. Mus., XXXIII, 1878, p. 622, XXXIV, 1879, p. 154), по Филодему (Pap. Ercolan., I, 875, col. 28), доказывает, что Зенон умер в 01. XXIX, 1, т. е. 264/263 г. до P. X. Правда, с методической точки зрения, его доказательство безупречно: но, по таблицам Евсебия, день смерти Зенона значится в 01. CXXVIII, 1; а Диоген говорит, что Персей процветал в 01. СХХХ, когда Зенон был уже старцем; Нибур (Kieine Schriften, 459) заключает поэтому, что Зенон жил после 01. CXXXI. В письме к Антигону (Diog. Laert., VII, 7), в котором он извиняется в том, что по старческой немощи не может сам прибыть в Македонию, а присылает двоих из своих учеников, он говорит, что ему 80 лет; а это письмо, за подлинность которого ручается авторитет Аполлония Тирского, написано до 271 г.; доказательством стужит то, что умерший в этот год Эпикур застал у Антигона обоих присланных стоиков – Персея и Филонида (Diog. Laert., VII, 9). Отсюда уже следует, что, без сомнения, достоверное указание Персея искажено писцом; вместо δύο και έβδομήκοντα ετών, которое прожил Зенон, следует писать δύο και ένενήκοντα. Следует отвергнуть сомнительные расчеты Клинтона (Fast. Hell., II, 368); единственная хоть сколько–нибудь надежная основа для решения вопроса заключается в отношении упомянутого письма к македонским условиям. Антигон, как кажется, только в промежуток между 278 и 274 годами пользовался достаточным досугом для того, чтобы предаваться таким проектам, какие упоминаются в письме. Антигон после смерти Зенона послал Фрасона в Афины, с тем чтобы испросить для покойника почет Керамика (Diog. Laert., VII, 15); тот же Фрасон предложил вышеупомянутый декрет (Diog. Laert., VII, 10). Это, конечно, не могло быть во время Хремонидовой войны, потому что тогда не позволили бы аттическому гражданину в качестве посланника враждебного монарха предлагать декрет; оно не могло также быть после подчинения, ибо в таком случае Антигон не вел бы переговоров, а просто приказал бы. Зенон, стало быть, умер прежде войны, прежде 266 года; он не совсем точно сказался в упомянутом письме восьмидесятилетним старцем. Он, вероятно, умер в 267 г. Таким образом, смерть его можно привести в связь с возникновением борьбы за свободу; война началась только тогда, когда умер предостерегавший граждан посредник.
[100] Отношение Демохарета к Антигону весьма знаменательно; он мог предложить Зено–ну ходатайствовать у царя о его желаниях (Diog. Laert., VII, 14); о его поведении в день рождения Галькионея, который в Афинах праздновался по приказу Антигона см. Diog. Laert., IV, 41.
[101] Atheji., II, 51а.
[102] Хремонид был, по С. I. Attic, II, п° 332, сыном Этеокла из дома Эфалидов, а Платон сыном Аристона из дома Коллита.
[103] См.: Diog. Laert., II, 168 и других.
[104] О статуе в Олимпии см.: Paus., VI, 15, 4.
[105] Так именно говорит Павсаний (III, 6, 3). Олимпийская надпись п° 196 (Arch. Zeitung, 1878, p. 175) гласит: βασιλεύς Πτολεμ[αΤος βασιλέω]ς Πτολεμαίου… βασιλέα Λ]ακεδαιμον[ίων εύνοιας ένεκ]α είς αυτόν κ[αι…] Διί Όλυμπίψ; здесь ввиду многих недостающих букв помимо Αρέα нельзя вставить другого имени современного спартанского царя.
[106] С. I. Attic, II, п° 332. Это предложение сделал Хремонид. Дата определяется следующим образом: έπι ΠειΟιδήμου άρχοντος έπι της Έρεχύειδος δευτέρας πρυτανείας и т. д. Диттенбергер (Hermes, II, S. 301) относит этого архонта к 01. CXXVIII, 2 или 3 (267/266 г. или 266/265 г.): он справедливо опровергает возражение Германна (Zeutsch. fur Alterth., 1845, S. 594), который говорит, что, по Каллипову периоду, в 01. CXXVIII, 3 был високосный год, тогда как, судя по надписи, в это время был простой год. Я не могу согласиться с мнением Келлера в том, что договор должен был предшествовать войне; прежде чем Афины могли в народном собрании обсудить и решить такой союз, должно было, как кажется, совершиться какое–нибудь дело, например взятие Пирея. Замечательно то, что по этой надписи можно еще признать существование двенадцати фил и что название филы πρυτανείας на 3–й строке – это была или Αντιγονίς, или Δημητρίας – было вырезано впоследствии, вероятно в первую македонскую войну, как надо заключить по Ливию (XXXI, 44).
[107] v. 31: δπως δν ούν κοινής ομονοίας γενομένης τοις «Ελλησι προς τε τούς νυν ήδικηκότας και περεσπονδηκότας τάς πόλεις πρόθυμοι μετά του βασιλέως Πτολεμαίου και μετ' αλλήλων ύπάρχωσιν άγωνισται και τό λοιπόν μείτ ομονοίας σωζωσιν τάς πόλεις…
[108] С. I. Attic, II, n° 334: έπι Διομεδοντος άρχοντος, может быть, это был год, следующий после архонта Пифидема. Относительно календарских затруднений см.: Bokh., Epigr. chron., Stud., S. 77 ff. и Kohler (С. I. Attic, II, p. 159K
[109] Высшее финансовое ведомство, δ έπι της διοικήσεως, которое в течение некоторого времени (вероятно, начиная с 287 г.) заменялось коллегией, было уже восстановлено в прежнем виде; это видно из почетного декрета, который был выдан Зенону (Diog. Laert., VII, 11), также Федру из общины Сфетта (С. I. Attic, п° 331); может быть, ввиду предстоявших угрожающих событий предпочли восстановить более прочную власть, нежели дать волю демократической разнузданности.
[110] Гегесандр; см.: Athen., VI, р. 250: οί δε δημαγωγούντες ΆΟήνησι κατά τον Χρεμονιδειον πόλεμον κολακεύοντες τούς Άί)ηναίους и т. д.; однако тогдашними вождями народа были именно Хремонид и его друзья.
[111] Эти известия Павсаний (III, 6, 4) заимствовал не у Филарха, ибо они уклоняются от показаний Юстина; но мы не в состоянии добиться того, откуда они почерпнуты. Ср.: Paus., I, 1, 2; 7, 3.
[112] Ср.: Polyaen., IV, 6, 3.
[113] Iustin., XXVI, 2, 1: «in speciem castrorum relicta parva manu adversus ceteros».
[114] Iustin., XXVI, 2. Trog: «ut defectores Gallos Megaris delevit*.
[115] Athen., VIII, p. 334; Phylarch., fr. 1.
[116] Polyb., II, 45. – συνθήκας ύπ' εξανδραποδισμοί και μερισμώ της Ακαρνανίας (Polyb., IX, 34). Schorn (S. 58) доказал, что этот раздел не мог совершиться впоследствии. Юстин (Iustin., XXVIII, 1) упоминает об этом разделе.
[117] Frontin., Strat., Ill, 4, 5. Другие авторы это взятие Левкады приписывают старшему Александру Эпирскому. Выше мы предположили, что акарнанцы, над которыми господствовал Пирр до своего италийского похода, впоследствии освободились.
[118] Доказательством его теоретических познаний служит, по крайней мере, то, что он, подобно своему отцу, писал о тактике (Arrian.; Aeilan., Tact. init).
[119] Юстин (Iustin., XXVI, 2) называет его: hujus (Antigoni) filius Demetrius, puer admodum; точно так же изображает его армянский Евсебий. А все–таки это неверно. Оттого что Деметрий, сын Антигона, был рожден тою сирийскою Филою, которая, как выше доказано, лишь после 278 г. вступила в брак с Антигоном, а так как упомянутая война происходила прежде 265 г., то молодому победителю тогда не было еще 12 лет. Вероятно, Филарх уже сделал ошибку, которая повторяется у обоих независимых друг от друга авторов. Можно предположить, что filius поставлено верно, а ошибка заключается в имени, так что вместо Demetrius следует писать Halcyoneus; однако, не говоря уже о натяжке такой замены, она оказывается несостоятельною потому уже, что Halcyoneus, этот любимец отца, пал в битве, в которой присутствовал сам Антигон, и был в 272 г. уже предводителем в Аргосе, так что он не мог называться admodum puer в этой войне. Победу над Александром одержал Деметрий, брат царя, либо Худощавый, о возрасте которого мы ничего не знаем, либо, что всего вероятнее, Красивый, сын Птолемаиды, на которой отец женился в 278 г. в Милете; этому Деметрию было тогда около 20 лет от роду, и к нему, пожалуй, можно было бы отнести admodum puer.
[120] У армянского Евсебия (I, р. 243, ed. Schone) сказано: proelio autem victus (Pyrrhus, no ошибочному заявлению Евсебия) Derdiae a Demetrio rebus quoque privatur. Название места происходит, как заметил уже Нибур (Kleine Schriften, S. 229), от македонского имени Дерда; он, однако, упустил из виду, что было двое Дерд, два князя в Элимиотиде, самой юго–западной из верхних областей Македонии, лежавшей как раз на границе эпирской Паравеи.
[121] Я назвал Фессалию на том основании, что у армянского Евсебия об этой войне упоминается не в главе Macedonum reges, а в другой – Thessacorum reges. Укрепленная Деметриада, вероятно, удержалась.
[122] Pomp. Trog., Prol., XXVI.
[123] Suid., s. v. Εύφορίων. Поэт ЭвцЪорион родился в 275 г. в Халкиде: της Αλέξανδρου του βασιλεύσαντος Ευβοίας, υΙού δε Κρατερού, γυναικός Νικαίας στερξάσης αυτόν, εύπορος σφόδρα γεγονώς ηΛύε Άντίοχον τον μέγαν–βασιλεύοντα. Я присоединяю последние слова, для того чтобы не усомнились даже у Свида принять в буквальном смысле аорист του βασιλεύσαντος. Кратер, преданность которого единоутробному брату Антигону прославляет Плутарх (De fratr. am., 15), родился в 321 г.; между 300 и 290 гг. у него мог родиться сын его Александр; после смерти отца (после 270 и прежде 265 г.) к нему перешло начальство над гарнизонами в Коринфе и в Халкиде; он женился, вероятно, незадолго перед тем; может быть, брак его состоит в связи с его отпадением. Имя Никеи намекает на происхождение из дома Антипатра или Лисимаха.
[124] Вероятно, Архин (Polyaen., Ill, 8).
[125] Paus., Χ, 21, 1.
[126] Plut.: de se ipsum citra inv. laud., 16: έν τή περι Κών ναυμαχία и Apophtg. (Vol. II, p. 31, ed. Tauchnitz): προς τους Πτολεμαίου στρατηγούς. Правда, Плутарх рассказывает ту же историю еще раз (Pelop., 2), но тут он предпосылает ей слова: Αντίγονος ό γέρων δ'τε ναυμαχειν περι ~Ανδρον έμελλεν. Он смешал или эту битву при Косе с бывшею впоследствии при Андросе, или первого Антигона, которого иногда также звали Ь γέρων (De fort. Alex., 1, 9) с его внуком. Wyttenbach (S. 1080 f) полагает, что к этой битве при Косе относится следующее место у Афинея (Athen., р. 209): την Αντιγόνου ίεραν τριήρη, fj ένίκησε τους Πτολεμαίου στρατηγούς περι Λεύκολλαν της Κώας; он мог бы еще прибавить к этому, что Гонатова трирема Истмия (νάυαρχις) с ее свободно разросшимся плющом и была, вероятно, этим кораблем (Plut., Quaest. symp., V, 3, 2). Однако на Косе нет никакой Левколлы; но мыс того же имени находится на Кипре близ Саламина, и он играет важную роль в морской битве Деметрия в 306 г.; следовательно, тут Афиней или Мосхион в своем трактате о Гиероновом корабле смешал две битвы. Однако имя Левколлы встречается довольно часто; Плиний (V, 27) придает это имя мысу в Памфилии, который называется обыкновенно Левкофеей, и еще (V, 31) одному местечку на Хелидонских островах.
[127] Мы готовы были бы к этой битве при Косе отнести вышеупомянутое уже место, где Диоген (IV, 39) говорит, что после морской победы Антигона многие перешли к нему или отправили к нему έπιστόλια παρακλητικά; а для того чтобы понять повод к этим выражающим сожаление письмам – ибо так объясняют комментаторы Диогена слово παρακλητικά, – следует предположить, что Галкионей пал в сказанной морской битве. Этому, однако, противоречит не только рассказ о его смерти, по которому надо полагать, что Галкионей пал в сухопутной битве (Aelian., Var. Hist., Ill, 5; Plut., Consol., 33), но еще более положение тогдашних Афин. Философы могли, конечно, поддерживать нейтралитет, как то известно про Аркесилая; но заявлять явное сочувствие было немыслимо в городе, который с таким напряжением и с такою надеждою вел борьбу. Наконец, для подобного рода сожалений в письмах слово παραμυθητικά оказывается более подходящим и общеупотребительным, тогда как παρακλητικά означает приглашение.
[128] Imhoof–Blumer (Choix de monnaies grecques, pi. IX, n° 22) с большою вероятностью относит к этой победе медаль, на одной стороне которой находится голова Посейдона, а на другой – стоящий на носу корабля Аполлон с надписью ΑΝΤΙΓΟΝΟΥ ΒΑΣΙΛΕΩΣ.
[129] Очень может быть, что Антигон именно в этот раз завладел несколькими Кикладскими островами, что, впрочем, могло случиться также и в непосредственно следующей за сим войне. По искаженному тексту Плутарха (Plut., Arat., 12): ήψατο της Άδρίας πολέμιας ούσης, едва ли можно заключить о том, что он в 250 г. владел Андросом; поправка 'Акт1ои;(на Эвбее) еще нелепее: Bergk (Zeitshr. fur Alterth., 1846, S. 669) предложил писать Υδρίας, что весьма правдоподобно.
[130] Сюда, как мне кажется, следует отнести заметку из Sext Emp., adv. Gramm, p. 106 (Т. II, ed. Lips., 1842), в которой сказано, что посланный Птолемеем по личным делам к Антигону и сурово им отринутый Сократ возразил ему Гомеровыми стихами Ириды, обращенными к Посейдону (II, v. 201–203):
ούτω γαρδή τοι κέλεαι, γαιήοχε κυανοχαΤτα,
τόν δε φέρω ΔιΙ μύΰον άπηνέα τε κπατερόν τε,
f) τι μεταστρέψεις; στρεπται μέν τε φρένες έσΰλών,
после чего Антигон сделался уступчивее (μετεβάλλετο). Не был ли Патрокл отрезан вследствие победы при Косе? – Во всяком случае, тут не может быть и речи об Антигоне Одноглазом, а Антигона Досона нельзя было признать господствующим над морем Посейдоном. Может быть, Сострат «книдянин, сын Дексифана» (Strab., XVII, 791), был одним из στρατηγοί во флоте при Косе: этв, впрочем, подлежит сомнению, и тем еще менее можно предположить, что он выстроил и посвятил θεοι σωτήρες маяк Александрии лишь «после смерти и обоготворения Птолемея I».
[131] Trog., Pomp. prol., XXVI. О смерти Арея под Коринфом упоминает Плутарх (Agis, 3). Его смерть служит единственным указанием, какое имеется для хронологии всей войны. И в самом деле, судя по Диодору (XX, 29), он царствовал 44 года, его предшественник Клеоним – 60 лет 10 месяцев (Diod., loc. cit.), брат Клеонима, Агесиполь – 1 год, наследовав павшему в июле 371 г. при Левктре своему отцу Клеомброту. Если первое и последнее из этих чисел так же верны, как и среднее, то день смерти Арея выпал в мае 265 г. Ошибка не может быть более двух месяцев. Относительно дальнейших хронологических определений см. ниже.
[132] Искаженное место у Полибия (Exc. Vat., XXXVIII, 5, 8, ed. Hultsch) относится, вероятно, не к этому завоеванию вновь Эвбеи, как полагает Нибур (Kl. Schriften, S. 226), а к непосредственно предшествовавшей тому эпохе; может быть, даже, что пробел ΦωκεΤς… εΤς Λοκροι следует восполнить не через Εύβοεις, а через ΔωριεΤς. Судя по этому, Александр (του βασιλεύσαντος Ευβοίας, см.: Suidas, s. v.) является впоследствии только династом в Коринфе. Слова Плутарха (Arat., 12) понятны также при такой комбинации.
[133] Plut., Agis, 3.
[134] Paus., I, 3, 6: έπι μακροτατόν χρόνον. Павсаний (I, 30, 4) говорит, что страна была опустошена и что именно храм и роща Посейдона Колонского были разрушены.
[135] Так рассказывает эту нелепую историю Полиен (IV, 6, 20); она нелепа не потому, что противоречила бы характеру Антигона, а потому, что если Антигон мог достичь цели с помощью такой жалкой хитрости, то ему незачем было бы прибегать к ней.
[136] Смерть Филемона (Suid., s. v.) довольно точно определяет время. У Диодора (XXIII, exc. Hoesh., р. 163. 164; ed. Dindorf, XXIII, 6 и 9) о ней говорится прежде осады Агригента (начиная с июня до декабря 262 г.); вероятно, Диодор по своему обыкновению отметил ее в исходе предшествовавшего года; итак, Афины пали в течение 263 года, вероятно, летом. Арей умер летом 265 г.; в течение того же года Антигон вел войну против своего племянника Александра Коринфского, а потом он напал на Афины; на этот раз он потерпел неудачу, город сдался лишь в следующем за тем году. Вышеупомянутые даты по поводу Зенона дают возможность распределить хронологические факты, предшествовавшие смерти Арея. Тотчас же после смерти Зенона, т. е. в 266 году, началась Хремонидова война; в качестве посредника между Афинами и Антигоном (πολλά ύπερ Αθηναίων έπολιιεύσατο προς Αντίγονον – Aelian., Var. Hist, VII, 14) он, может быть, и успел бы отклонить ее. В тот же год последовало поражение галлов при Мегаре и отступление спартанцев; зимой или весной вслед за тем вторглись молоссы; потом произошла морская битва при Косе; а летом умер Арей.
[137] Niebuhr, Kleine Schriften, S. 463; я передал его слова, ничего не изменив, оттого, что они незаменимы. Он прибавил: ού γάρ είναι Οεμιτόν άκουσαι αύτας [άλώναι τάς Αθήνας]. Герхер пишет: μειναι αύτάς, не присоединяя сюда приставки, которая оправдывает мнение Нибура.
[138] Сильное греческое выражение гласит: οΤον έιηΟέατον άπολωλεκχώς, Diog Laert., Vll, 15.
[139] Paus., II, 8, 5; III, 6, 3.
[140] Гегесандр говорит (см.: Athen., IV, p. 168): «Деметрий, внук знаменитого Деметрия Фалерского, был вызван в ареопаг, где он получил выговор за то, что живет слишком пышно и водится с коринфскою гетерою. Он возразил в свою защиту, что живет как порядочный человек, что у него красивая гетера, что он никого не обижает, пьет свое хиосское вино и покрывает свои издержки из своего собственного имущества; он живет не так, как некоторые из ареопагитов, прелюбодеянием и подкупами; потом он назвал поименно тех, которые поступали таким образом. Узнав об этом, Антигон назначил его тесмофитом. В качестве гиппарха он в Панафинее воздвиг в честь своей любовницы помост возле Гермесов, выше последних, а в праздник Элевсинских мистерий – престол на священном месте, грозя побить палкой всякого, кто бы вздумал помешать ему. Не следует, впрочем, доверяться авторитету Гегесандра; множество выписок из его υπομνήματα у деипнософистов достаточно обнаруживает характер этих росказней, этих variae historiae о царях и рыбах, о поэтах и природе, о статусах и философах. Корке (De hypomn. graec, p. 20 sqq) весьма тщательно собрал характеризующие его эпоху заметки; родосский государственный муж Родофон, о котором упоминает Гегесандр (см.: Athen., X, р. 444) и по поводу которого Кепке сказал: «de tempore, quo vixerit, nihil compertum habemus*. есть, вероятно, тот самый, которого мы встречали в родосских посольствах 171–167 гг. (Polyb., XXVII, 6; XXVIII, 2; XXX, 5). Судя по этому, вышеприведенный анекдот может относиться также и к Антигону Досону; впрочем, ввиду положения Афин во времена Досона этого не может быть.
[141] Paus., Ill, 6, 3: έξήγαγεν εκουσίως τήν φρουράν. В Каноне армянского Евсебия и у Иеронима это показано в 01. CXXXI, 1 (255 г.). По надписи относительно публичных молитв (С. I. Attic, II, п° 373 Ь, р. 427), которая, по мнению Кёлера, относится к половине столетия, видно, что молились как за Антигона, так и за его супругу. Это была, вероятно, такая же формальность, какая относится к искаженной надписи…και τής βασιλίσσις(Ibid., n° 374, p. 8).
[142] По словам Ливия (XXXI, 26), они во времена Филиппа были semimti. Kohler (Hermes, VII, p. 3 Wachsmuth, Die Stadt Athen, I, S. 629).
[143] По Плутарху (Arat., 4), видно, что сикионский тиран Никокл враждебно относился к Антигону.
[144] Iustin., XXIV, 3. Тотчас же вслед за тем разошлась весть о смерти Мага (258 г.); это, впрочем, не доказывает, что Александр вернулся лишь незадолго перед тем.
[145] Из существовших доселе владельческих условий следует, что Антигон и я не могла быть основана ранее; мы предполагаем, конечно, что город основал Антигон, а не Пирр, который будто бы назвал его в честь своей египетской жены Антигоны. Последнее я отверг по двум причинам. Плутарх (Pyrrh., 6) говорит, что в память Береники, матери Антигона, Пирр основал город Береникиду; а об Антигонии он вовсе не упоминает. Сверх того, оказывается, что положение Антигонии имело гораздо меньшее значение для молосского царства, а Македония, напротив того, должна была ради собственной безопаснскгги обладать как этим пунктом, так и Антипатридой на Алее. Λ
[146] Callim., in Dei, v. 168:
……ώ ύπό μίτρην
ϊξεται ουκ όχκουσα Μακηδόνι κοιρανέεσΰαι
άμφοτέρη μεσόγαια και αι πελάγεσσι κάΟηνται
μέχρις οπου περάτη τε και δππόόεν ώκέες Ιπποι
Ήέλιον φορέουσι.
Отнести псалом LXXII к Птолемею II мне кажется делом слишком рискованным.
[147] Мемнон (Memnon., р. 15) говорит здесь, по Нимфису, чему, конечно, противоречит Сигейский декрет (С. I. Graec., II, п° 3595): την βασιλείαν… και την αρχαίαν διάΟεσιν κατέστησε. Однако это почетный декрет.
[148] По надписи в Эритрах (Curtius in den Monatsberichten der Berl. Acad., 1875, S. 554); в ней находится послание царя Антиоха к городу, где сказано: διότι έπί τε Αλέξανδρου και Αντιγόνου αυτόνομος ην και αφορολόγητος η πόλις υμών και of ημέτεροι προγο[νοι] έσπευδον άεί ποτέ περι αύτης…, следовательно, Селевк, подобно Александру и Антигону, не даровал городу автономии. Впрочем, судя по словам ημέτεροι προγονοί, можно это отнести к Антиоху И.
[149] В том же послании Антиоха к Эретрии сказано: και άφορο[λογ]ήτους είναι συγχωρουμεν των τε άλλων απάντων και [των είς] τά Γαλατικά συναγομένων.
[150] Memnon., ρ. 16. Не сказано, конечно, но само собою разумеется, что этот Эвмен брат или племянник Филетера. Город, который Геракл иды охотно купили бы, он отдал в подарок понтийскому Ариобарзану, бывшему царем в 266 г. Филетер умер в 263 г. восьмидесяти лет от роду; из двух братьев его, Эвмена и Аттала, Эвмен был старший; потому я и готов признать Эвмена из Амастриды его сыном и династом, царствовавшим впоследстии в Пергаме.
[151] Так называемая Сигейская надпись гласит: Άντίοχος… έν αρχη τε παραλαβών την βασιλείαν και προστάς ένδοξου και καλής αίρέσεως έζήτησε τάς μεν πόλεις τάς κα|τά] την Σελευκίδα περιεκομένας ύπό καιρών δυσχερών δια τούς άποστάντας τών πραγμάτων είς είρηνην και την άρχαίαν εύδαιμονίαν καταστησαι, τους δ' έπιΟ εμένου^ τοΤς πράγμασιν έπεξελΟων καΰάπερ ην δίκαιον ά*ζκτήσασί)αι την πατρκμαν αρχήν… νυν δε παραγενομενος έπι τους τόπους τους έπι τάδε του Ταύρου κτλ. – Более подробные замечания относительно этой надписи поместил я в Zeitschrift fur Alterthumswissenschaft, 1843, Heft 1.
[152] Polyaen., VII, 39; тут говорится о восстании 3000 персов (солдат) в Ранде на границе Арии; 3000 гоплитов и 300 всадников, македоняне и фракийцы, тотчас же явились, с тем чтобы подавить его. Относительно положения Ранды см. Ptol., VI, 19 в описании Дрангианы: και κατέχονται τά μεν προς τη Αρία 'Ράνδαι.
[153] Об этой войне, сколько мне известно, нигде не находится никакого непосредственного известия; а все–таки не подлежит сомнению, что война была; и точно, в последовавшей затем великой борьбе Филадельф обладал Дамаском (см. Polyaen., IV, 15). Слова έζήτησε… τους έπιΟεμένους τοις πράγμασιν έπεξελθών в так называемой Сигейской надписи относятся, вероятно, к египетской войне. В Финикии, как окажется впоследствии, Арад остался при сирийском царстве, так что Элевтер составлял, вероятно, границу.
[154] Примером может служить галат Ариамн (ввероятно, Ариман?), блистательно угощавший всех своих соплеменников в течение целого года (Phylarch., см. Athen., IV, р. 150 (fr. 2)).
[155] К этому миру помимо вышеупомянутых слов относится, вероятно, также следующее выражение Сигейской надписи: νυν δε παδαγενόμενος… αμα και ταις πόλεσι την είρηνην κατεσκευασε και την βασιλείαν είς μείζω και λαμπροτέραν διάΟεσιν άγήγοχε. Здесь подразумеваются, вероятно, упомянутые выше уступки со стороны Антигона, который сам сделал некоторые приобретения на азиатском берегу.
[156] Выше предполагалось, что в мирном трактате между Антигоном и Антиохом выговорена была свобода греческих городов в Азии; однако во время затруднительного положения до 270 г. Антигон не был в состоянии настойчиво ссылаться на свою гарантию, так что относительно этих городов Антиох мог до поры до времени поддерживать систему своего отця
[157] В этом, как кажется, можно убедиться, судя по смыслу Сигейской надписи: в ней, прежде всего, упоминается восстание в Селевкиде; затем говорится, что царь начал τους έπιΟεμενους… А επεξελϋων… άνακτήσασΟαι τήν πατρωαν άρκήν' δι Ь* και χρησαμενος επιβολή καλή κα δικαία και [λ]αβων ού μόνον τούο, φίλους και τάς δυνάμεις είς το διαγωνίσασ&ζι περι τών πραγμάτων αύτω προΟύμως, άλλά και το δαιμόνιον εύ'νουν καΐ σύνεργον и т. д. νυν δε παραγενόμενος είς τους τόπους τους έπι ταδε του Ταύρου… То, что ни в этой, ни в Эрифрейской надписи не упоминается о великой победе, одержанной Антиохом над палатами, служит уже достаточным доказательством того, что обе они составлены были прежде этой битвы.
[158] Lucian., Xeuxis sive Antioch.; заимствовал ли он свое описание, как предполагали Вернсдорф и другие авторы, у Симонида из Магнесии в эпоху Антиоха Великого – γέγραφε τάς Άντιοχου πράξεις- και τήν προς Γαλατάς μάχην, 6τε μετά τών ελεφάντων τήν ϊππον αυτού έφθειραν (исправленное, как кажется, верно в αυτών ίφθειρεν) – черпал ли он из иного источника – все это решительно подлежит сомнению; не решено также, было ли описание Симонида изложено в поэме, оттого что он сам был эпическим поэтом. В ту эпоху было немало историков, писавших в таком же фантастическом роде.
[159] Lucian (De lapsu in solid., 9) называет его τήν Οαυμαστήν έκείνην νίκην; Александр явился будто бы царю во сне и сказал ему боевой крик, при котором он одержит победу. Плиний (VIII, 3) упоминает о слоне в этой битве.
[160] Аппиан (Арр., Syr., 65) говорит: Άντίοχος… ος και Σωτήρ έπεκλήδη, Γαλατάς έκ της Ευρώπης είς τήν 'Ασίαν έμβαλόντας έξελάσας. В Сигейской надписи стоит… τήρα γεγονότα του δήμου, что, как само собою разумеется, может значить только σωτήρα; однако это не относится к прозвищу царя. Аппиан утверждает, будто он принял или получил это прозвище вследствие победы, одержанной над галатами, что, впрочем, весьма сомнительно. В словах Лукиана ot Μακεδόνες έπαιώνιζον… και άνέδουν τον βασιλέα καλλίνικον βοωντες тоже думали признать данное победителю прозвище, упуская из виду, что у греков были также своего рода победные песни. В отношении прозвища Сотер надо заметить, что оно не встречается именно на тех монетах, которые с их изображениями слонов относятся, по–видимому, к победе над галатами. Монеты с надписью ΣΩΤΗΡΟΣ взамен обыкновенной ΒΑΣΙΑΕφΣ ΑΝΤΙΟΧΟΥ нечасто попадаются; у Мионне находятся всего две (Suppl., VIII, р. 9, п° 48; р. 11, п° 56). одна из Парижского кабинета с обликом царя d'un age avance; Froehlich, Ann. Sei, p. 25 уже знал их. Хотя эти монеты не обозначены никакими особыми отметками, однако они отчеканены, вероятно, автономными городами, для которых Антиох был не царем, а «спасителем». Мионне по находившейся у него монете неверно списал надпись ΑΝΤΙΟΧΟΥ ΣξΠΉΡΟΣ; как в этой, так и в другой монете ΣΩΤΗΡΟΣ стоит впереди, на том месте, где обыкновенно находится ΒΑΣΙΑΕφΣ. Этим объясняется странная фраза в С. I. Graec, HI, n° 3075: τα! 'Αντιόχου βασιλέως και σωτήρος здесь σωτήρ не прозвище, а статус. В священной надписи Селевкидовой эпохи (С. I. Graec, III, n° 4458) царь называется: 'Αντιόχου Απόλλωνος Σωτήρος.
[161] Дальнейшие подробности см. в приложении I.
[162] Liv., XXXVIII, 16.
[163] Здесь считаю необходимостью присоединить заметку, которая встречается совершенно изолированно. Секст Эмпирик (Adv. gramm., p. 13 – Т. И, р. 114, ed. Sips., 1842) рассказывает, что царь Антиох, овладев Приеною, велел своему танцовщику Сострату во время' пира проплясать «свободу»; как уроженец Приены Сострат возразил: теперь некстати будет плясать этот танец, оттого что родной город порабощен; вследствие этого царь даровал городу свободу. Здесь речь идет именно об этом Антиохе; это видно из заметки Гегесандра (см.: Athen., I, р. 19; cf. VI, р. 244), где сказано, что царь Антиох отличал танцовщика Архелая и что отец Антиоха сыновей «флейтиста» Сострата произвел в соматофилаки. Если бы Кепке (De hypomneniat., p. 30) обратил внимание на это место у Секста, то не преминул бы отнести это известие к Антиоху Теосу и Сотеру. Не подлежит сомнению, что флейтист и танцовщик Сострат одна и та же личность; в другом месте Афиней называет его, по Аристодему, лизоблюдом Антиоха. – Приена была, вероятно, одним из тех городов, о которых, как замечено в начале этой главы, Мемнон сказал, что они благодаря галатским наемникам сохранили свою независимость. В таком случае царь, одержав великую победу над галатами, покорил, вероятно, Приену и другие ионийские города; и в самом деле, эти события никак нельзя отнести к 278 г.
[164] Место этой победы отмечено, вероятно, основанием Апамеи, прозванной впоследстии Дамеей (см. приложение 1Ь
[165] Strab., XVII, р. 789. V,
[166] Callim., in Del. 170: δδ' έίσεται ήΟεα πατρός; cf. Theocrit., XVII, 121.
[167] Athen., XIII, p. 576.
[168] Это странное показание Филарха у Афинея (XII, р. 536) подтверждается некоторым образом словами Каллимаха, обнаруживающими, по крайней мере, то, что подобного рода нелепости отвечали воззрениям двора в ту эпоху, как например (in Apoll., v. 40): Απόλλωνος άποστάζουσιν έι&ειραι… αυτήν πανάκειαν и т. д., v. 45: άνάβλησις Οανάτοιο, также отрывок у Clem. Alex., Str., V, с 11, § 69: η πανακες πάντων φάρμακον ή σοφία. Подобно тому и повар в комедии («Солдаты» Филемона) похваляется: άύανασίαν εύρηκα (см.: Athen.* VII).
[169] Юстин (Iustin., XVI, 2) говорит: *regno ei publice tradito privatus officium regi inter satellites fecerat*; cf.: Lucian., Maer., 12.
[170] О том, как в Александрии смотрели официально на такое престолонаследие, можно судить по Каллимаху (in Ιον. 55 sqq.); он, правда, по поводу Зевса говорит: хотя братья и старше его от роду, однако они охотно предоставили ему небо; древние поэты неверно заявляли, будто жребий решил это; и в самом деле, какой безумец решился бы бросать жребий между Олимпом и Гадесом; не жребий, а έργα χειρών сделали из Зевса έσσήνα θεών.
[171] Paus., I, 7, 1. Шамполлион того мнения, что этот кипрский Лагид, которого Павсаний не называет, есть тот самый Мелеагр, который в Македонии на короткий срок наследовал Керавну. Мелеагр был не сыном Таиды, как полагает Друман (Rosett., Inschrift, S 76); это видно из слов Афинея (XIII, р. 576), где сказано, что Таида родила Птолемею троих детей, а именно Лентиска, Лага и Ирену, вышедшую впоследствии замуж за Эвноста, царя Сол на Кипре. Это место у Павсания изложено в таком виде, что взамен καί άλλον следовало бы ожидать собственное имя.
[172] Diog. Laert., V, 78; Cic, Pro Kab. Post., IX (23) и пр.
[173] Schol., Theocrit., XVII, 128. Само собою разумеется, чЩ намек Феокрита (XVII, 44) к ней не относится. Она в 283 или 282 г. вышла замуж за Птолемея и родила трех детей; она была сослана, вероятно, после 279 года.
[174] Paus., I, 7, Г, бестолковый Геродиан (Hist., I, 3) также порицает это; Авзоний (Mosella, V, 310) говорит о том же incesti foedus amoris. Известна отпущенная Сотадом острота и трагические последствия ее (Athen., XIV, р. 621; Plut., De puer. educ, 15; Quaest. symp., IX, 1 и т. д.); я здесь не намерен подвергать критическому разбору этот рассказ. В одной из следующих заметок нам придется пояснить намек одного из современных комиков на этот брак. Как истый придворный поэт Феокрит (XVII, 130) настойчиво указывает по этому поводу на Ιερός γάμος Зевса и Геры (κασίγνητον τε πόσιν τε). Так как этот оборот не встречается в гимне Каллимаха в честь Зевса, то не подлежит сомнению, что гимн был написан до второй женитьбы, что, впрочем, и без того оказывается вероятным вследствие раздела отцовских владений. Летрон (Recueil, р. 180) привел хронологию основания колоний в связи с этим браком; но доводы его лишены той проницательности, какою отличается критика этого знаменитого исследователя. Я не могу также согласиться с его объяснением относительно заметки, сделанной к Феокриту (XVII, 58): δ Φιλάδελφος… έγεννήΟη ύπο Βερενίκης, ή γάρ Βερενίκη Ουγάτηρ Αντιγόνης του Κασσάνδρου του Αντιπάτρου αδελφού του έσπουδακότος κτλ. При этом он слова (ή γάρ – Αντιπάτρου) помещает в скобки, как будто αδελφού относится к Βερενίκης. Это невозможно. Береника в 316 г. уже, будучи женою Птолемея, родила Арсиною (История диадохов, прим. 82), а в прежнем браке она родила уже Мага и двух дочерей; Маг в 308 г. уже в состоянии был принять управление Киреною: он родился не позже 325 года. Беренике тогда было, по крйней мере, 15 лет от роду, она родилась не позже 340 года. В таком случае, мать ее родилась, без сомнения, прежде 355 г.; в это время сын Антипатра, известный Кассандр, которого Летрон считает отцом этой Антигоны, был еще чуть ли не отроком; δ Κασσάνδρου γάμος, на которой находился Спевсипп (Diog. Laert., IV, 1), могла быть между 348 и 340 гг. Кассандр, отец Антигона, – не кто иной, как сын старшего Иолла, брата Антипатра. Про Кассандра Схолиаст говорит: του έσπουδακότος την έν τώ Τριοπίώ την Δωριέων σύνοδον. После этого можно, пожалуй, предположить, что этот Кассандр тот же Асандр, который в Истории диадохов так часто встречается в качестве сатрапа Карий, а потому у Схолиаста также следовало бы читать Асандр. Это, однако, неверно. Сатрапом Карий был брат не Антипатра, а Пармениона. – Относительно титула αδελφή, придаваемого египетским царицам, находится несколько указаний у Летрона (Recueil, р. 3 и 9). При несомненно засвидетельствованном осуждении подобного рода браков все–таки странно, что этот почетный титул был введен также в Сирии для цариц. Упоминаемая в Сигейской надписи сестра–царица Антиоха I есть, надо полагать, Стратоника – дочь Деметрия; факт, конечно, странный, но опровергнуть его нельзя. Невозможно также доказать его с полною очевидностью, ни даже по надписи у Грутера (CXXXVIII, 4) на женской статуе с руками под покрывалом: Βασίλισσαν Αρσινόην βασιλέως Πτολεμαίον και βασιλίσσης Βερενίκης Στρατονίκη βασιλέως Δημητρίου. Я пытался разобрать этот вопрос в Zeitschrift fur AJterthumswissenschaft, Heft 1. Необходимо, однако, вспомнить, что при дворе Селевкидов название «брат» встречается тоже в виде почетного титула; см.: Ioseph., Antiq., где находится несколько таких примеров.
[175] Schol., Theocr., XVII, 128.
[176] Steph. Byz.: «Εφεσος·; Strab., XIV. p. 640.
[177] Iustin., XXIV, 3, 3.
[178] M