Возникновение и развитие рабства в Риме в VIII -III вв. до н. э.

Автор: 
Ельницкий Л.А.
Источник текста: 

Наука. Москва. 1964.

Предисловие

Этой работе должны быть предпосланы некоторые оговорки, ибо в ней идет речь не только о рабах в собственном смысле слова, но и о других неполноправных общественных состояниях, так или иначе близких к рабству.
Противоречивые характеристики различных категорий угнетенных и неполноправных людей свойственны не только новой, но и древней литературе: ,неоднократно лица одной и той же общественной принадлежности трактуются разными авторами то как рабы, то как свободные, хотя и неполноправные люди. Подобный разнобой в социальных характеристиках свойствен не только древней исторической и политической литературе, в особенности разноречиво определявшей положение сельского населения, находившегося в эксплуатации у античных полисов, которая принимала, видимо, довольно разнообразные формы. Если противоречивые характеристики древних историков, юристов и философов-социологов в отношении трактовки соответствующих социальных вопросов могут восприниматься как результат их определенной профессиональной позиции, то смутность и противоречивость социальной терминологии, наличествующей в эпиграфических памятниках, проистекает скорее всего из той неопределенности, которая царила в самой жизненной повседневности. Известны надписи, в которых рабами именуются лица, вряд ли являющиеся таковыми по своему фактическому положению (например, надпись Эмилия Павла о ласкутанских рабах, см. стр. 120, прим. 10). С другой стороны, когда речь идет, по- видимому, о действительных рабах, они оказываются поименованными лишь по национальному или географическому признаку[1]. Наконец, из некоторых надписей, составленных от имени самих рабов или коллегий рабов, видно, что речь идет о лицах, обладавших определенным положением и экономическим благосостоянием, но не отвечающих обычным представлениям о рабстве. Такого рода данные и будут предложены читателю в этой работе.
Кроме того, поскольку здесь ставится вопрос о начале и о происхождении рабовладения и рабства в Италии, автор счел необходимым возможно более расширить круг явлений, связанных с изучаемыми социальными категориями, не только за счет привлечения внимания ко всякого рода неполноправным общественным состояниям, но и за счет расширения географических рамок, поскольку и априори ясно, что аналогичные социальные явления, имевшие место в эгейских, пунических, сицилийских и великогреческих общинах, не могли не оказывать влияния на общественное развитие италийцев, находившихся с ними в длительном и активном соприкосновении.
Посредством подобных аналогий, а также за счет некоторых историко-этнографических данных, характеризующих рабовладение и близкие ему социальные явления у кельтских, германских, скифских, африканских и североамериканских племен, можно получить отдельные иллюстрации, дополняющие и разъясняющие скудные и фрагментарные данные латинских и греческих источников о древнейших формах рабовладения на италийской почве [2].
К тому же нами более широко, чем это обычно делается в подобных работах, привлекается материал, освещающий народно-революционные движения, поскольку в них в той или иной мере принимали участие рабы, находившиеся в весьма тесной, но не всегда точно определимой в конкретных деталях связи с другими представителями низших общественных слоев. Поэтому читатель найдет здесь данные о социальных движениях, происходивших не только на италийской почве и в чисто италийской среде, но также в итало-греческих Кумах, в Сицилии и в Северной Африке, где в качестве рабов, и в особенности наемников, широко представлены италийские этнические элементы.
Быть может, несколько шире, чем обычно, к рассмотрению привлекаются и вопросы идеологии, поскольку автор имел желание не только сгруппировать факты, характеризующие идеологию рабов и низов римского общества вообще, но и проследить по возможности влияние идеологии низов, в смысле удержания и опосредствования реминисценций общинно-родового строя, сохранявшихся и культивировавшихся представителями этих низов, на идеологию высших классов, равно как и на некоторые государственные формы и учреждения древнего Рима.
Автору представляется, что благодаря более широкому привлечению подобных фактов, может быть, и не имеющих прямого отношения к истории рабовладения и рабства, и одновременно при наличии более широкой точки зрения на явления, связанные с понятием внеэкономического принуждения в древности, как на различные формы того же рабства, дело изучения всех этих социальных категорий может только лишь выиграть.
Имевшие место еще в 30-е годы текущего столетия попытки установить границу достоверности римской исторической традиции на рубеже IV-III вв. до н. э. постепенно прекратились, видимо, под давлением данных археологической и эпиграфической хронологии, приобретающей все большую солидность. В историографии имеется тенденция считать достоверным в раннереспубликанской традиции лишь то, что подтверждают Полибий или Диодор Сицилийский[3], так как еще в древности отмечались (Liv., VII, 9, 4; XXVI, 4, 9, 3; XXXIII, 10, 7 сл.) случаи фальсификации анналистами (Лицинием Мацером, Валерием Анциатом, Кл. Квадригарием) фактов, связанных с теми или иными знаменитыми в позднереспубликанское время родовыми именами (Валериев, Клавдиев, Лициниев).
Однако нет никаких оснований начисто отрицать достоверность событий, связанных с именами, засвидетельствованными консульскими или триумфальными фастами. Необходимо должна быть также принята во внимание традиция, параллельная летописной и относящаяся к историко-юридическим фактам (законам, плебисцитам, сенатусконсультам и т. д.), фиксировавшая их независимо от тех источников, на которые опирались анналисты [4].
Польза, принесенная критическим направлением в римской историографии, все же совершенно несомненна: случаи позднейших интерполяций и перенесения в древние времена дублетов имен и событий эпохи Гракхов и еще более позднего времени, отмеченные Моммзеном, Паисом и их последователями, не позволят уже ни одному серьезному исследователю считать исторически достоверными рассказы, относящиеся к царскому или раннереспубликанскому времени. Для этого слишком во многих случаях критикой установлены, помимо противоречий между параллельными версиями, штрихи более поздних представлений, привнесенные из современной анналистам жизни; многие политические и экономические термины, единицы мер, стоимости и т. п. определенно заимствовались римскими писателями из позднереспубликанской практики и отнесены ко временам гораздо более ранним.
Но это не является основанием для отвержения самих древних событий, лежащих в основе исторического повествования анналистов, тех событий, вокруг которых группируются легенды, семейные предания и которые по тем или иным причинам попадали в руки модернизировавших их писателей древности. Если никому теперь не придет в голову говорить об историчности Ромула и Нумы, то вместе с тем никто не станет отрицать и историчности тех социально-политических явлений, с которыми было связано возникновение древнеримской общины, .а именно: фактов, свидетельствующих о разложении общинно-родовых отношений на территории Лация под влиянием развития сельского хозяйства, ремесла и торговли с более развитыми греческими и этрусскими общинами; проникновения сабелльских и этрусских культурных и этнических элементов на территорию Лация, что вело к подчинению и примитивному порабощению одних племенных групп другими, более сильными, выдвигавшими своего военного вождя (царя) и его дружину в качестве общественной верхушки эпохи военной демократии. Эта верхушка мобилизовала активные социальные силы, из числа чужеродных или менее тесно связанных с гентильной, т. е. родовой, организацией и ее традициями элементов, для создания первоначальных форм государственности, т. е. создания и утверждения политического аппарата, способного подавлять и держать в подчинении угнетенные и всякого рода другие подвижные общественные слои. Именно на эти факты опираются легенды о Ромуле и о возникновении Roma quadrata на Палатине, о Целии Вибенне и об asylum'e для всякого рода пришлых людей, способных усилить хозяйственную и политическую основу общины, возникшей на римских холмах.
Многочисленные исследования, производившиеся учеными прошлого и нынешнего столетий, с несомненностью установили, что биографические черты легенд о Ромуле, Тите Тации, Нуме Помпилии, Сервии Туллии и других персонажах, связанных с древнейшим периодом истории Рима, имеют зачастую определенный религиозный смысл и возникновение их связано с истолкованием некоторых завуалированных культовых явлений, а также, может быть, и некоторых исторических фактов, утративших ясность по прошествии известного времени и поддававшихся уже лишь мифологическому истолкованию. Сопоставление древних легенд и сходных, но более поздних фактов римской истории помогает обнаружению исторического зерна этих легенд. Очевидность того, что Рим некогда управлялся царями, вытекает из наличия в республиканскую эпоху такой магистратуры, как interrex, и жреческой должности rex sacrorum[5]. Если Э. Мейер[6], допуская историчность как первой (494 г. до н. э.), так и второй (449 г. до н. э.) плебейских сецессий, признает вымышленными сохранившиеся о них сообщения анналистов, то Ф. Альтгейм [7] находит, что несовпадения в традиционных рассказах об этих сецессиях могут соответствовать в какой-то мере фактическим особенностям реальных исторических происшествий.
Допуская, что многие сообщения государственно-правового и вообще юридического характера переписывались младшими анналистами у старших без каких-либо существенных искажений, Г. Зибер [8] полагает, что даже передаваемые анналистами исторические анекдоты в большинстве случаев были придуманы не ими, но возникли еще до них в реально-исторической обстановке. Анекдоты же с сатирической тенденцией могли, как он думает, иметь то же происхождение, что и вывешивавшиеся в Риме эпохи возрождения на Пасквино и на Марфорио политические пасквили. Даже как выдумки, подобные анекдоты могут представлять ценность в качестве свидетельства о тех фактах, которые они затрагивают. В исторических же пересказах древнейших событий, наличествующих у Ливия и у Дионисия Галикарнасского, наряду с чертами, нередко повторяющимися в сообщениях об аналогичных, но более поздних событиях, имеются черты свободные от подобных повторений. Вполне допустимо, что эти оригинальные, лишь однажды фигурирующие штрихи относятся к первоначальным сообщениям о тех реальных событиях, с которыми они связаны. Как уже отмечалось, реальность самих событий подтверждается нередко параллельными сообщениями, не связанными с традицией, использованной анналистами, а также наличием имен, засвидетельствованных официальными документами, достоверность которых подтверждается по крайней мере частично для V в. до н. э., а начальная дата связывается с датой освящения храма Юпитера на Капитолии в 509 г. до н. э.
Эти аргументы позволяют, как кажется, отнестись с определенным доверием, во-первых, к традиционной хронологии, а затем и к связанным с ее датами социально-историческим фактам; оригинальные и реалистически точные черты последних проступают из легендарных, но закономерно отображающих их летописных свидетельств.


[1] В надписи на мильном камне П. Попиллий Ленат, консул 132 г. до н. э. говорит о пойманных им в Сицилии после первого сицилийского восстания и о возвращенных хозяевам рабах, как о fugitivos Italicorum (CIL, I², 638 = Χ, 6950), в количестве 917 человек.
Если бы обстоятельства сицилийского восстания рабов не были известны, то из упомянутой надписи совершенно невозможно было бы понять о каких, собственно, »беглецах» идет речь, где они были »разысканы» и куда »возвращены». Далее мы увидим, что римляне, так же как и греки, видимо, сознательно избегали во многих случаях точных социальных определений.
[2] Наше изложение, таким образом, мало касается форм «свободного» (в буржуазном смысле слова) труда в древнейшем Риме, исполнителями которого следует считать известные категории сельского и городского плебса. Роль этого труда, разумеется, нельзя игнорировать во все времена существования античной общины, хотя он, видимо, никогда не являлся определяющим в ее экономике. Изучение «неподневольного» труда в древности представляет особую задачу, выходящую за рамки этой работы.
[3] А. Rosenberg. Einleitung und Quellenkunde zur römischen Geschichte. Berlin, 1921, стр. 139 сл.
[4] Археологическая хронология позволяет Э. Гьерстаду отнести расцвет этрускизации Рима и появление монументальной архитектуры на его почве к концу VI — началу V в. до н. э. Он связывает с подобным перемещением во времени этрусского периода в Риме также и то обстоятельство, что, соответственно фастам, некоторые исторические события царской эпохи (например, взятие Крустумерия, связываемое анналистической традицией с именем Тарквиния Древнего, но датируемое Ливием (Liv., II, 19, 2) на основании фаст 499 г. до н. э.) падают по традиционной хронологии на начальный период республики. На основании этого Гьерстад считает возможным приурочить начало республики в Риме к середине V в. до н. э., когда из консульских фаст исчезают «этрусские» имена и появляются коллегиальные магистраты. Собранный им материал дает также реальное представление о характере соответствия легендарной и историко- археологической картины начала Рима (Е. Gjerstad. Legends and Facts of Early Roman History. Scripta Minora, 1960—1961. Lund, 1963. стр. 44 сл.).
[5] Th. Mоmmsеn. Das römische Staatsrecht, II. Leipzig, 1887, стр. 4.
[6] Ε. Meyer. Kleine Schriften. Halle, 1910, стр. 379.
[7] F. Altheim. Italien und Rom, II. Amsterdam — Leipzig, 1947, стр. 197.
[8] Η. Siber. Das Römische Verfassungsrecht. Lahr, 1952, стр. 8.

Введение

Хозяйственные и общественно-политические установления древнейшего Рима уже давно являются предметом пристального интереса исторической науки и составляют поэтому один из классических разделов новейшей историографии. Возникновению древнего Рима уделяли внимание многие крупнейшие историки и социологи.
Собственно, уже в начале прошлого века Б. Г. Нибур в общих чертах совершенно правильно определил социальную основу первоначального Рима[1]: патриции, по его мнению, являлись потомками древнейших обитателей тех холмов, на которых возник Рим. Патрициями они называли себя потому, что во главе них находились отцы (patres), руководившие родами (gentes), из которых составилась древнейшая община. Поэтому они считали себя свободнорожденными (ingenui), ибо, помимо них, при этих родах в зависимом положении (clientes) находились чужеродные элементы, по тем или иным причинам покинувшие свой род и отдавшиеся под защиту чужого рода.
По мере роста римской территории за счет захвата земли соседних общин увеличивалось количество подневольного побежденного населения. Частично это население римляне переводили в свой город, но основную массу его они оставляли на том месте, где оно жило раньше и где было захвачено. Из этих покоренных чужеродных (а позднее и иноплеменных) элементов образовался плебс, в состав которого Нибур включает и другие чужеродные и чужестранные элементы, привлеченные в Рим коммерческими или иными интересами, а также клиентов, отбившихся или освободившихся от патронировавших их родов. Первоначально плебс не обладал никакими правами в римской общине и как бы оставался юридически за ее пределами. Но по мере использования плебеев для военной службы и в качестве объекта налогового обложения римская патрицианская община принуждена была пойти на известный компромисс и учредив локальные (территориальные), или Сервиевы, трибы, включить в их состав известную часть плебеев, вследствие чего они стали римскими гражданами [2].
Позднее в дополнение к этому Т. Моммзен [3] установил происхождение древнеримской клиентелы из первобытных обычаев, связанных с положением чужестранцев в общине, организованной по принципу гентильного права: всякий чужеземец являлся для общинников потенциальным рабом, захвачен ли он во время войны, очутился ли на территории общины в мирное время. Для сохранения жизни и приобретения средств к существованию он должен стать под защиту рода, глава которого приобретает по отношению к нему как своему клиенту право жизни и смерти. Из клиентелы Моммзен производил и римский плебс, полагая, что первоначально всякий плебей должен был находиться под защитой какого-либо патрона, не являясь самостоятельным юридическим лицом в общине.
Из клиентелы, вернее - из тех же условий, в которых возникла древнеримская клиентела, выводил Моммзен и рабство. Установив, что всякий чужестранец является потенциальным рабом, он рассудил, что всякий hostis (а позднее peregrinus), если он не объявляется тотчас же рабом, остается в качестве in libertate morans[4], после чего статус его мог определиться или как рабский, или как положение клиента. Между этими двумя состояниями Моммзен не видел непроходимой пропасти, придавая большое значение институту государственного и общинного (муниципального) рабства, занимавшего как бы промежуточное положение между рабством гентильным и клиентелой [5].
Моммзен показал также, что положение младшего члена рода (filius familias) под эгидой patria potestas в правовом отношении мало чем отличалось от положения раба, и эманципация (т. е. выход из рода) по своему значению и по своим юридическим последствиям приближалась к манумиссии - освобождению из рабства [6]. Он полагал, что наименование liberus первоначально обозначало эмансипированного члена рода, которому предоставлялась некоторая юридическая активность, но который отнюдь не высвобождался из-под фактической власти главы рода. Точно так же манумиссия обращала раба в члена общины, но не освобождала его от обязательств по отношению к своему прежнему владельцу[7].
Моммзен прекрасно отдавал себе отчет в том, что вся хозяйственная жизнь Рима покоилась на подневольном труде. Не находя непереходимых границ между положением клиента-плебея (Hörigkeit) и положением раба, он придавал огромное значение плебсу в истории Рима, видя в его борьбе за приобретение гражданских прав и за активную роль в римской политической жизни ведущую и живительную силу всей римской культуры и сопоставляя его значение со значением ранней буржуазии в истории нового времени [8].
Одновременно с тем, как складывались взгляды Моммзена на социальный порядок древнего Рима, основанные на широких наблюдениях, осмысленных с буржуазно-позитивистских и в общем материалистических позиций, Фюстель де Куланж [9] развивал в значительной степени идеалистическую концепцию происхождения древнеримских социальных категорий. Не отрицая важного значения рабства и клиентелы для античной экономики, которую он тоже считал основанной на подневольном труде, Фюстель видел причину существования в древности порабощенных и неполноправных слоев общества в родовых культовых установлениях, разнообразных и несовместимых для представителей различных племен, из которых происходили, по его мнению, представители разных римских общественных состояний. Из интересов культа и необходимости поддержания культовых традиций он выводит также и весь гентильный строй и внутригентильные отношения древности.
Отношения между отдельными слоями древнеримской общины в религиозном и в гражданском быту, несомненно, накладывали очень яркий отпечаток на всю ее общественную жизнь, но то, что служило причиной всех этих явлений, рассматривалось Фюстель де Куланжем как следствие тех чисто идеологических факторов, которые в действительности имели лишь подчиненное, экономически и политически обусловленное значение.
Теория Фюстель де Куланжа оказалась плодотворной в том смысле, что она заставила обратить внимание на значение многоплеменности древнеримской общины и на возможность соответствия социальных и этнических категорий. В особенности много и разнообразно дискутировался в науке вопрос об этническом различии патрициата и плебса в римской общине; на констатации этого различия построены в известной мере теории происхождения плебса у Биндера [10] и у Альтгейма[11], причем последний, видя в патрициях пришлых завоевателей, а в плебеях потомков древнего, автохтонного населения, выдвигает на передний план социальную, а не этническую сторону этих различий. Весьма интересные соображения этого и других новых авторов в отношении происхождения римского плебса, его учреждений и идеологии будут приняты нами во внимание в дальнейшем изложении лишь постольку, поскольку они имеют значение для истории угнетенных и порабощенных элементов древнеримского общества.
Вышедшая в 1877 г. книга Л. Моргана [12] давала весьма отчетливое представление о том, как складывался римский род и возникало в результате преобразования гентильного строя римское государство. Следуя за Нибуром и Моммзеном в постановке вопроса о происхождении плебса и клиентелы[13], Морган привлек большой сравнительный материал, почерпнутый из североамериканской этнографии, который позволил подтвердить многие наблюдения, сделанные названными историками в области изучения древнеримского общественного строя на основании традиционно-исторических данных.
Постепенно в науке усиливалась тенденция к тому, чтобы отправляться от хозяйственных явлений при изучении древнеримского социального строя. Еще В. Ине [14]обратил внимание на то обстоятельство, что клиентела как определенное социальное состояние покоренных и зависимых иноплеменников является общеиталийским установлением, связанным с определенной степенью хозяйственного и общественного развития.
Все эти исследования дали возможность Марксу и Энгельсу прийти к заключению, что древние государства возникли как государства рабовладельческие, основанные на использовании в качестве рабочей силы принудительного труда соплеменников и иноплеменников, подчиненных внеэкономическим путем [15]. Констатация Марксом и Энгельсом классового характера античного общества, возникшего на основе рабовладения в широком смысле этого понятия, позволила приобщить к этому понятию также и. промежуточные социальные состояния, вынужденные к труду внеэкономическим путем и находящиеся в эксплуатации у класса рабовладельцев (которые выступают как землевладельцы, торговцы и промышленники). Это обобщение приобрело большое значение в исторической науке еще задолго до того, как образовалась школа историков-марксистов, последовательно применяющих марксистскую теорию к излагаемым ими историческим фактам и рассматривающих исторический процесс с точки зрения учения об общественных формациях.
Даже историки, не признававшие борьбу классов и классовый характер античного общества, испытывали на себе весьма сильное влияние этого учения, как только они обращались к вопросам истории древнего хозяйства и общества.
В 1900 г. К. И. Нейман в ректоратской речи, посвященной истории землевладения в Римской республике[16], констатировал, что первоначально плебс представлял собой закрепощенное крестьянство, находившееся в подчинении (клиентеле) у землевладельцев-патрициев [17]. По его мнению, такое положение продолжалось до введения законодательства XII таблиц и установления центуриатного порядка, что он оценивает как революционное событие, приведшее к освобождению плебеев из-под власти патрициев, к превращению их в свободных римских граждан. Несколько позднее Э. Мейер высказал соображения о характере первоначальных римских социальных состояний, весьма близкие к пониманию этого вопроса Нибуром и Моммзеном, исходя всецело из причин политико-экономического характера. Он полагал, что вся разница между патрициатом и плебсом состояла именно в том, что патриции фактически были владельцами земли и скота, а плебеи, если они даже и владели маленькими клочками земли (lieredium), все равно находились в зависимости у патрициев, для которых они принуждены были обрабатывать землю и пасти скот, пребывая юридически в положении если не рабов, то клиентов [18]. Э. Мейер исходил из неверной в своей основе теории цикличности исторического развития, полагая, что древние народы пережили свой феодализм и капитализм, как его пережили и переживают народы нового времени. Он видел эволюцию античного общества именно в том, что оно от отношений крепостного состояния, в котором пребывали низшие слои населения у всех без исключения народов древности, перешло затем к отношениям рабовладельческим; у наиболее передовых и развитых из них в период наивысшего развития промышленности и торговли они приняли, по его мнению, даже капиталистический характер, как это было в классической Греции и Риме эпохи конца республики и начала империи [19]. Э. Мейер сравнивает античных рабов с современным пролетариатом и приходит к выводу, что при некоторых незначительных различиях это в сущности один тот же класс.
Для Э. Мейера крепостничество и рабство были, видимо, вещи настолько различные, что он готов был рабов скорее сопоставить с современным пролетариатом, чем с древним или средневековым крепостным [20].
Теория цикличности исторического процесса, поддержанная Э. Мейером, и его взгляд на рабство в древности следует расценить как одно из проявлений реакции буржуазной исторической мысли на концепцию Маркса и Энгельса, приобретшую к тому времени широкую известность как среди сторонников марксизма, так и среди его врагов. Не ставя целью в данной связи детально обсуждать причины ошибок Э. Мейера, исходившего, как можно было убедиться, в оценке социальных явлений в древнейшем Риме все же из весьма глубокого понимания исторических фактов, хочется отметить лишь то, что одной из таких причин, быть может, являлось несколько схоластическое отношение к лабильным, т. е. неустойчивым, социальным категориям, свойственное многим историкам разных направлений.
До сих пор очень многие историки древности отрицают за рабовладением значение фундамента античного общества на том основании, что рабов как таковых во многих древних государствах было на протяжении всей их. истории настолько мало, что они никак не могли составить основы их хозяйственной жизни. В Пелопоннесе, как и в Северной Греции, количество рабов даже во времена больших войн и самой оживленной работорговли никогда не бывало столь велико, чтобы их можно было считать силой, обеспечивавшей и двигавшей сельское хозяйство и ремесло Греции. Наряду с рабами и в той и в другой области хозяйства постоянно наличествовали "закрепощенные" или даже вовсе "свободные" (производители - наемные рабочие или мелкие земельные собственники, представление о которых никак не укладывается в понятие раба. Ни гелоты, ни клароты, ни пенесты, ни, тем более, феты, гектеморы или лелаты такими историками не ставятся на одну доску с рабами [21]. И с такой точки зрения, конечно, трудно говорить о рабстве как о явлении, определяющем характер античной экономики и социальной жизни. И именно историки рабства, такие, в частности, как Валлон и Вестерман, являются весьма решительными противниками представления о рабстве как об основе античного хозяйства [22]. Вероятно, потому, что они особенно отчетливо видят, как античное рабство в узком смысле этого слова, придаваемом ему не только в новой литературе, но и в древности, тонет в различного рода промежуточных общественных состояниях, которые они ни в коей мере не склонны как-либо соединять с представлениями о рабстве[23]. Между тем, казалось бы, сама неопределенность соответствующих социальных обозначений, с которой приходится сталкиваться в источниках, когда одни древние авторы именуют рабами тех, которых другие не считают таковыми, когда, кроме того, они приравнивают иногда к рабам такие общественные категории, которые по общепринятому мнению, существовавшему в древности и сохранившемуся до наших дней, отнюдь к ним не принадлежали, должна заставить отнестись более широко к пониманию древнего рабства.
По мнению Э. Мейера, гелоты были такими же лакедемонянами, как и спартиаты, в то время как, с одной стороны, Платон приравнивает гелотов к рабам, с другой же - самое их Имя, соответствующее племенному имени Ἔλλοι и Σελλοί и представляющее древний вариант имени Ἔλληνες, является наименованием древних пелопоннесских поселенцев в отличие от имени спартиантов, явившихся с севера иноплеменников, завоевателей и угнетателей гелотов. Еще менее правдоподобным представилось бы некоторым современным историкам сопоставление с рабами спартанских периэков, пользовавшихся значительно большей свободой и большими юридическими правами, чем гелоты. Но между тем литературные и эпиграфические параллели убеждают в том, что περιοίκοι, οίκὲται и т. п. наименования являются распространенными обозначениями для рабов или для низведенных к рабскому положению сельских жителей.[24]
Э. Мейер, в соответствии со своей концепцией, настаивает на том, что античные крепостные крестьяне мало чем отличались от сервов феодальной эпохи. С этим можно согласиться лишь условно и только в том смысле, что и античная, и феодальная общественные формации характеризуются внеэкономическим принципом принуждения трудящихся слоев населения при том условии, что средства труда являются собственностью (хотя бы и не полной) самих трудящихся. Называя античную общественную формацию рабовладельческой, Маркс и Энгельс имели в виду тот неоспоримый факт, что на стадии наивысшего развития античного хозяйства оно базируется преимущественно на труде рабов как таковых.
Нельзя к тому же забывать о легкости, с которой в рабовладельческую эпоху люди, не являвшиеся в собственном смысле слова рабами, становились таковыми вследствие ли войны, пиратства, должничества или же просто в силу произвола, что тоже, видимо, было явлением далеко не редким, так как когда при Августе была предпринята проверка эргастериев, то в них было обнаружено большое количество людей, помещенных туда безо всяких на то юридических оснований (Suet. Aug., 32).
Энгельс ставит в один логический ряд рабов, клиентов и чужестранцев [25], противопоставляя их свободным гражданам, т. е. рабовладельцам-патрициям. В "Манифесте Коммунистической партии" Маркс и Энгельс называют борьбу патрициев и плебеев классовой борьбой, сопоставляя ее с борьбой свободных и рабов [26]. Это позволяет думать, что для них древнейший плебс представлялся таким же антагонистом класса рабовладельцев, как и рабы в собственном смысле этого слова.
Узкое и ограничительное представление о рабстве приводит к тому, что некоторые советские историки считают возможным говорить о рабовладении в древнем Риме только с позднеэллинистического времени, когда большие победоносные войны сконцентрировали, под властью Рима огромные полчища рабов, нашедших применение в различных областях хозяйства, и прежде всего в земледелии. Так, например, в "Истории Рима" С. И. Ковалева рабы упоминаются впервые в связи с событиями II в. до н. э. [27] Н. А. Машкин в своей книге по истории Рима хотя и упоминает о рабах как о составной части римского общества в начале изложения истории царского периода, но, преуменьшая их роль, замечает, что в экономике Рима они не имели до позднереспубликанского времени большого исторического значения[28].
Между тем, если представить себе, что римское государство сформировалось к IV в., а вернее существует уже с VI в. до н. э. [29], то было бы непонятно, как это могло произойти при условии его невыраженной социальной структуры, в которой рабство не занимало еще значительного места.
Представлению об ограниченной и социально невыраженной роли рабства в царскую и раннереспубликанскую эпоху в Риме противоречит весьма отчетливая разработка рабского статуса в законах XII таблиц. Мы находим в них определения не только уголовно-правового характера, но также и свидетельства того, что уже по крайней мере в V в. до н. э., а по всей вероятности и еще раньше, судебная практика знала споры о свободном или рабском состоянии того или иного лица. Подобные судебные казусы могли возникнуть лишь на почве достаточно широкого распространения бытового рабства, когда юридическое положение лиц, попавших в рабство частноправовым порядком, оставалось неопределенным или неоформленным.
К тому же археологические данные показывают, что рабство появилось в Италии еще задолго до возникновения первых государств, а в эпоху их образования было уже широко представлено в достаточно определенных формах, запечатлевшихся в погребальном ритуале культуры Вилланова. Судя по ритуальным (насильственным) захоронениям в Болонье, Эсте, в древнейших центрах Этрурии и в Риме, патриархальное рабство имело значительное распространение в Италии VII-VI вв. до н. э. и должно быть, очевидно, сопоставлено с первоначальной клиентелой, бытовым отражением чего и являются эти ритуальные погребения.
Дальнейшая эволюция рабства состояла в постепенном увеличении числа покупных, оторванных от своей родной земли рабов, которых уже не убивали, чтобы положить с собой в могилу, но и не считали принадлежностью рода. Эти наиболее откровенные виды рабства характерны для классической формы античного рабовладения и широко процветали в Риме с III-II вв. до н. э. с тем, чтобы в эпоху поздней империи вновь уступить место более мягким и половинчатым формам, когда вчерашний раб обращался в закрепощенного мелкого собственника-колона, каким он mutatis mutandis и был еще позавчера.
Следует, однако, думать, что и в эпоху самого широкого распространения плантационного хозяйства и эргастериального рабства, даже в Италии, где оно особенно процветало, сидевшие на земле клиенты-колоны (или целые общины мелких земледельцев), обязанные своему владельцу частью урожая и различными повинностями, никогда не исчезали вовсе[30].
Это, как кажется, осознавали многие исследователи, даже те, кто не причислял себя к последователям марксизма, но находился под большим или меньшим его влиянием. Это все понимал М. И. Ростовцев, приближающийся в своем истолковании социальных отношений древнего мира к точке зрения Э. Мейера[31]. В особенности же отчетливо понимал это Макс Вебер, указавший в свое время и на неопределенность различий между, рабским и крепостным состоянием в древности, а также и на крепостнический характер использования в Риме труда "свободных" земледельцев-плебеев. Отчетливость весьма глубоких наблюдений М. Вебера вуалируется лишь употребляемой им терминологией, поскольку он подчас отождествляет античные отношения с феодальными, не находя между ними принципиальной разницы[32].
Понимание определяющего значения рабовладения в древности распространяется все более широко среди зарубежных исследователей. Не говоря уже о марксистах, таких, например, как Ф. Де Мартино ("История древнеримской конституции") [33] или Э. Серени ("Сельская община в древней Италии") [34], прекрасно сознающих значение рабовладения и рабства при возникновении государства в Италии, даже такие историки, как Г. Митчел [35] или С. Лауфер[36], также в известной степени приближаются к ним в понимании хозяйственного и социального значения рабства в древности. Примечательно (появление работ, привлекающих внимание к различного рода промежуточным и неполноправным состояниям[37], рассматриваемым при исследовании роли рабства в древности и степени его распространения в античных государствах.
М. Финли[38], ставя вопрос о том, была ли греческая (и римская) цивилизация основана на рабском труде, отвечает на него вполне положительно. Он показывает, что в менее развитых (аристократических) общинах рабство имело архаически-примитивный и половинчатый характер и выражалось в гелотии, пенестии и т. п. Далее он устанавливает, что в сущности таким же оно было и в досолоновских Афинах. Но когда Афины и другие греческие промышленные полисы (Коринф, Хиос и др.) достигли вершины своего развития, в них получило преобладание рабство в классическом смысле этого слова и образовался широкий рабский рынок. Финли понимает, что античные представления о рабском или свободном состоянии условны: человек мог быть формально свободен, но труд его мог быть подневолен. Человек не был рабом, но в любой момент мог стать таковым. Финли, что особенно важно, отмечает взаимозависимость прогресса древней демократической цивилизации и рабства. Нельзя, однако, согласиться с его утверждением, которое вступает в противоречие с его же предшествующим изложением, что неимущее и угнетенное свободное население не имело с рабами общих политических интересов и не было заинтересовано в ликвидации рабства.
* * *
Хозяйственное развитие древнейшей Италии, обусловившее распространение в ней рабовладения, может быть намечено лишь в самых общих чертах ввиду отрывочности и недостаточной конкретности исторических данных.
Отчетливые признаки разложения родового строя, сопровождаемые первыми проявлениями зарождающейся частной собственности и рабовладения, относятся к концу эпохи бронзы, т. е. к последним столетиям II тысячелетия до н. э. и к рубежу II и I тысячелетий. В это время на севере Италии, удаленном от заморских крито-микенских связей и от проторенных средиземноморских торговых путей, господствует патриархально-родовой строй в его наиболее строгой форме, .представленной культурой террамар с ее необычайно яркой картиной социального равенства как во всех областях жизни, так и в погребальном обряде: некрополи террамар являют чрезвычайное однообразие захоронений с трупосожжениями в однотипных урнах, с самыми незначительными приношениями. Эти родовые некрополи иногда даже формой своей напоминают те возвышенные площадки террамар, на которых были расположены поселения живых сородичей.
Культура террамар знала земледелие, отчасти даже виноградарство, весьма незначительное скотоводство, довольно развитую металлургию и керамическое производство, лишенное, однако, почти всяких признаков изощренности ремесла и искусства. Здесь в силу недостаточной интенсивности производства, не обеспечивающей возможности создания прибавочного продукта, еще отсутствуют какие бы то ни было следы рабовладения.
На юге Италии, где первые признаки рабовладения появляются в культуре дольменов близ Тарента и в Сицилии в культуре Кастеллюччо при переходе ее от II к III стадии (конец II тысячелетия до н. э.), они существуют на фоне значительно развитого скотоводства и довольно монументальной каменной архитектуры, связанной с определенным уровнем строительной техники. Возможность создания прибавочного продукта появлялась, как и в других древнейших обществах, впервые за счет отгульного скотоводства, а его реализация облегчалась установлением прочных отношений с более развитыми рабовладельческими общинами Крита и Пелопоннеса. К этому же времени следует отнести возникновение оживленной торговли металлом (медью и бронзой), поставщиком которого в эту эпоху, вероятно, более всего являлся остров Сардиния, где в Серра Илликси были найдены бронзовые слитки такой же точно формы, как на о-ве Крите и в микенской Греции (в форме bipennis'a или в форме распростертой шкуры животного), и с такими же знаками (линейного письма А), как и на Крите[39]. Еще на рубеже II-I тысячелетий до н. э. в Сардинию за металлом стали приезжать финикийцы, оставившие о себе древнейший письменный памятник на этом острове - арамейскую надпись, найденную в Норе и относимую к IX в. до н. э.[40]
Скотоводство было первоначальной формой интенсивного сельского хозяйства также в Средней Италии. Скот, вероятно, был и наиболее древним меновым эквивалентом и объектом частной собственности, ибо слово pecus обозначало не только скот, но и имущество вообще, откуда уменьшительное peculium стало обозначать имущество младшего члена рода или раба.
Однако связи Италии с племенами Балканского полуострова и с пуническим миром возникли, скорее всего, на почве торговли металлом, добываемым в среднеиталийских отрогах Апеннин и на о-ве Ильва. Предание относит основание греческих Кум к IX в. до н. э., что вряд ли соответствует действительности в том смысле, что Кумы как греческое поселение существовали уже в столь отдаленное время. Но это, видимо, справедливо в том отношении, что наиболее древние проникновения греков в Тирренское море были связаны со среднеиталийским побережьем и его рудно-металлическими богатствами. Начавшаяся в VIII- VII вв. до н. э. торговля бронзой и железом в Средней Италии породила этрусское благосостояние и могущество. В конце 40-х и в начале 50-х годов нынешнего столетия в Популонии были исследованы огромные залежи железного шлака и остатки сыродутных горнов, в которых производилась выплавка металла из железной руды, привозившейся с Ильвы. О масштабах древней выплавки железа позволяет судить то обстоятельство, что на залежах шлаков, содержащих высокий процент железа (ввиду несовершенства древнего сыродутного процесса) организовано современное производство [41]. В обмен на этот металл, добыча которого требовала приложения большого числа рабочих рук, этруски получали драгоценности, художественную керамику и другие экзотические товары. Развитая металлургия позволяла этрускам иметь многочисленное и хорошее оружие, обеспечивавшее им военное превосходство над другими италийскими племенами, господство над которыми отдавало в их руки весь прибавочный продукт, производимый этими племенами. Жители покоренных областей в какой-то степени сами являлись потенциальным товаром, поскольку они в любом количестве из пенестов могли быть обращены в настоящих рабов и проданы на сторону. Этрусские приморские города быстро обратились в ремесленно-торговые центры со смешанной греко-италийской ориентализированной культурой, с массовым производством металлических изделий, оружия, предметов быта и искусства, которые в больших количествах распространялись по Италии и за ее пределы, преимущественно же к северу, в приальпийские области и страны Лигурийского запада. Этруски торговали также вином и оливковым маслом, первоначально главным образом греческого происхождения. Они даже, видимо, шли за греками по проторенным ими путям к берегам Южной Франции и Северной Адриатики в качестве вооруженных соперников. Описанная Диодором торговля италийских купцов с галлами, вероятней всего, относится именно к этрусской практике: "Галлы были чрезвычайно преданы питью привозимого к ним торговцами вина; они пили его неразбавленным и безо всякой меры; напившись, они впадали в сон или в безумие. Поэтому многие италийские купцы, привлекаемые свойственной им любовью к наживе, считали, что пристрастие галлов к вину является для них Гермесовым даром. Они возили им вино на кораблях по судоходным рекам и на повозках по сухопутным дорогам, получая за него баснословные цены: в обмен на амфору вина они получали раба, выменивая слугу на питье"[42].
Находка в 1954 г. богатейшего погребения древнекельтской жрицы в Виксе (Франция, департамент Кот д'Ор) [43], наполненного изысканными предметами этрусского производства и торговли VI-V вв. до н. э., показывает, до какой степени глубоко проникали этрусские товары в глубинные центры Европы. Об этом позволяет судить также распространение этрусских металлических изделий VI - V вв. до н. э. в приальпийских странах[44], наложившее определенную печать на формы гальштатской культуры. Быстрое разложение родовой общины в Северной Италии и формирование культур Вилланова и Голассека происходили под влиянием и в соприкосновении с раннеэтрусской культурой, а начиная с VI в. до н. э. и с греческой культурой, весьма богато представленной в таких североадриатических центрах, как Спина и Адрия в устье р. По. Этруски очень рано проникли в южную часть Средней Италии - на побережье Кампании, где в районе Капуи и Неаполя в VII-VI вв. до н. э. развилась смешанная греко-этрусско-самнитская культура под этрусским политическим главенством и при господстве этрусского языка, оставившего в Кампании довольно значительные эпиграфические следы. Как и в других местах, этруски, подчиняя себе местное население, забирали значительную часть продуктов его труда, главным образом, вероятно, в виде скота и земледельческих продуктов, отдавая взамен изделия своего ремесла и предметы греческого импорта [45].
Однако конкуренция греческих колонистов и их стремление вытеснить этрусков из сферы влияния Кум и их колоний, расположенных на побережье Тирренского моря, привели к тому, что этруски наряду с морскими коммуникациями должны были использовать и сухопутные связи с Кампанией. К этому времени относится распространение влияния этрусков на Лаций и утверждение их в таких пунктах, как Пренесте, Тускулум и Рим.
Племенные вожди, занимавшие со своими дружинами названные только что пункты, были этрусками по культуре. Кампано-тосканская торговля, шедшая через Лаций, сосредоточила в их руках огромные богатства в виде изделий из драгоценных металлов и всякого рода других редкостных и художественных изделий, о чем убедительно говорят инвентари знаменитых своим роскошным убранством гробниц Барберини и Бернардини в Пренесте (Палестрине). В этом пункте, возникшем, быть может, в качестве промежуточной станции на пути из Кампанской Этрурии в Тоскану, быстро стало развиваться местное ремесло. Та же tomba Bernardini представила древнейший пример местного художественно-металлического производства (что подтверждается также сообщением Плиния[46]), являющийся одновременно древнейшим памятником латинского языка. Речь идет о знаменитой золотой фибуле мастера-ювелира Мания (Manios med fefaked Numasioi)[47]. Имя Маний, весьма распространенное в Лации во все времена, является, по свидетельству Зонары, этрусским [48]. Дион Кассий [49] же упоминает его в качестве рабского имени в связи с делом о преступлении весталок в 114 г. до н. э. Но и без этого свидетельства можно было бы предположить, что в лице Мания мы имеем если не раба в собственном смысле слова, то во всяком случае зависимое лицо Нумазия (или Нумизия). Этрусско-аристократическое происхождение этого Нумизия также непреложно доказывается его именем, известным и как древнее родовое имя в Лации, и как эпитет Марса (тоже, видимо, гентильного происхождения). Таким образом, эта древнейшая латинская надпись является одновременно указанием на существование как местной латинской культуры и латинской письменности в эпоху этрусского господства в Лации, так и местного пренестинского художественного ремесла в VII-VI вв. до н. э. Тем самым она подводит к признанию существования рабовладельческих или зависимых отношений, вне которых, разумеется, невозможно было бы и представить себе развитие художественных ремесел в Пренесте и в Италии того времени вообще.
Ибо если ремесленники были мелкими и бедными, то они, даже не являясь формально рабами, в полной мере должны были испытывать гнет патроната со стороны владыки какого-либо рода, царя или государственно-коммунального магистрата. Если же они были богаты, то, очевидно, прибегали к эксплуатации других людей, в большей или меньшей степени зависимых от них. Все, что мы знаем о ремесле классическо-эллинистической эпохи на греко- римской почве, убеждает в том, что ремесленники весьма нередко бывали рабами, эксплуатировавшими других рабов. Помимо известных данных о рабах-эргастериархах (έπίτροπος - Ps. - Aristot. Oeconom., 1344а; ergastularius - Colum., I, 8, 17), о том же свидетельствуют, видимо, надписи и клейма итало-галльских керамистов-отпущенников и рабов - клейма на италийских и греческих амфорах и других глиняных (или металлических) сосудах и древнейшие надписи профессиональных коллегий, в которых мы
тоже встречаемся преимущественно с именами отпущенников и рабов (CIL, I2, 978, 988, 989, 1224, 1307, 1446 и др.).
Фибула Мания не единственное подтверждение существования в Пренесте художественного ремесла в столь отдаленную эпоху. Известен также ряд бронзовых зеркал из палестринских погребений эпохи раннего железа, стилистические особенности которых заставляют предполагать в них изделия местных мастеров [50]. Таким образом, в VII- VI вв. до н. э. Пренесте так же, как, вероятно, и Тускулум (Тиволи), представлял собой один из центров латино-этрусской культуры, элементы которой не только были привнесены извне, но и развивались на месте.
Такого же рода культурное развитие следует предполагать и на древнеримской почве. Объединение небольших латино-сабелльских общин, располагавшихся на римских холмах, произошло, видимо, под этрусским давлением, и город возник как укрепленный пункт и как центр ремесла и торговли еще в VIII-VII вв. до н. э. - время, к которому могут быть отнесены древнейшие погребения на форуме, Квиринале и Эсквилине и некоторые находки на Палатинском холме. Традиция сообщает о древней добыче соли в устье р. Тибра и о древней дороге, шедшей вдоль берега Тибра внутрь сабинской земли (в направлении Реаты), по которой транспортировалась соль (via Salaria) [51] и которая являлась, вероятно, древнейшей торговой дорогой Лация. Соляные варницы располагались близ позднейшей Остии и первоначально эксплуатировались римлянами и вейентами. Запасы соли в Риме сосредоточивались у подножия Авентинского холма, и место ее хранения, как и самое место добычи, именовалось Salinae[52]. Соль, быть может, была одним из древнейших продуктов римской торговли. Она привлекала, очевидно, и сабинян - вот почему на римской почве с древнейших времен присутствовал сабинский этнический элемент. Весьма возможно, что соль притягивала в Рим и этрусков, поскольку традиция приписывает Ромулу захват вейентской солеварни, располагавшейся у правого берега устья р. Тибра [53]. Хотя в нашем распоряжении нет никаких данных о размерах и организации добычи соли в Салинах при устье р. Тибра, ввиду всего вышеизложенного следует предположить, что добыча эта была весьма долговременной и достаточно крупной. В отношении организации солеварен и применявшегося на них труда на помощь приходит надпись середины II в. до н. э. из Сардинии, свидетельствующая о том, что добыча соли на этом острове составляла (фактически) предмет откупа некоего раба, под надзором которого работали, вероятней всего, также рабы [54]. Следует предполагать, что добыча соли в Сардинии в эпоху владычества римлян на острове была организована по римскому образцу и тем же примерно порядком, что и в Салинах при устье р. Тибра. О соляном откупе (socii salinatores) свидетельствуют также вотивы рабов из Минтурн для конца II в. до н. э.[55]
В конце VII-начале VI в. до н. э. в Риме (на Палатине) уже существовали здания, украшенные терракотовыми аппликациями на этрусский образец. Из рассказов о Риме времени этрусских царей известно, что в городе работали этрусские мастера, занимавшиеся сооружением храмов и статуй, украшавших эти храмы. Вейентский скульптор по имени Вулька изготовил для храма Юпитера Капитолийского статую этого бога на квадриге. На протяжении VI в. до н. э. в Риме велось значительное строительство, и город, бывший до этого конгломератом глинобитных хижин, украсился каменными зданиями, о чем свидетельствуют, в частности, раскопки на форуме. К эпохе царя Сервия Туллия традиция относит сооружение каменной оборонительной стены в Риме, от которой до нашего времени сохранились
незначительные остатки. При последнем этрусском царе Тарквинии Гордом были достроены цирк и великая клоака, начатые при его деде, Тарквинии Древнем. Для этих сооружений этрусские цари использовали труд римских плебеев, которых они так же, как и патриции своих клиентов, не всегда и не резко отличали от рабов. Превращение в каменщиков и землекопов людей, отрываемых от своих хозяйств, вызывало их недовольство, и это обстоятельство нашло свое отражение в анналах, пересказанных позднейшими римскими историками[56].
На протяжении VI в. до н. э. в различных центрах Этрурии возникло местное художественное ремесло, оставившее по себе многочисленные следы в виде ювелирных украшений, скульптуры, торевтики, живописи на стенах склепов и на глиняных сосудах. Стилистические признаки этого искусства, развивавшегося под весьма сильным греческим влиянием, иногда настолько определенны, что можно говорить о своеобразии мастерства отдельных культурных и промышленных очагов Этрурии: Цере, Тарквиний, Вей, Вульчи, Кьюзи, Популонии и Ветулонии. Каждый из названных городов имел свою сельскохозяйственную территорию, собственниками которой являлись этрусские роды и которая обрабатывалась порабощенными земледельцами из местного лигурийского, умбрского, латинского, кампанского и другого населения, о чем следует заключить из свидетельств Дионисия Галикарнасского и Плиния. Местное этрусское производство и искусство приобретало тем более определенные и своеобразные черты, чем активнее ему приходилось бороться с греческой конкуренцией. В борьбе с греками на италийской, сардинской и кельтской территориях этруски блокировались с пунийцами, но, хотя и одерживали отдельные победы, в общем терпели поражение и постепенно были вытеснены из Кампании и с Кельтского побережья. Война, затеянная этрусками с Аристодемом Куманским в конце VI в., стоила им Лация. С этого времени политическая граница Этрурии пролегала по берегу р. Тибра, хотя культурное влияние этрусков еще весьма долго продолжало сказываться к югу от нее.
Ближайшим результатом освобождения Рима от этрусского господства было некоторое ослабление его торговых сношений. Попытка возрождения гентильных порядков со стороны патрициата в связи с установлением республиканского строя вызвала некоторый отлив связанного с торговлей и ремеслом населения [57]. Тем не менее события середины V в. до н. э. со всей несомненностью показывают, что Рим продолжал быстро развиваться в качестве ремесленной и торговой общины. Об этом свидетельствует активность демократических элементов, проявлявшаяся в неоднократных выступлениях плебса и неудачных попытках отдельных лиц патрицианского или плебейского происхождения - Спурия Кассия, Аппия Гердония, Марка Манлия - противопоставить себя общине и с помощью своих клиентов или даже и более широкого круга людей из низших слоев общества захватить власть в свои руки, восстановив таким образом недавно ниспровергнутое единовластие.
Попытки восстановления гентильных порядков обречены были на неудачу; это особенно отчетливо проявилось в слабости гентильной военной организации, что привело к гибели рода Фабиев под Кремерой в 477 г. до н. э. Поэтому патрицианскому сенату приходилось заботиться не менее серьезно, чем этрусским царям, об укреплении государства. Прежде всего это выразилось в утверждении центуриатного строя, введение которого приписывалось еще Сервию Туллию, при разделении граждан Рима на классы по имущественному признаку. Принадлежность к тому или иному роду оружия диктовалась имущественными возможностями гражданина, поскольку экипировка и содержание воина составляли его собственную заботу. Этот зародившийся еще в этрусско-царские времена порядок получил при республике большое политическое значение, так как Рим вел постоянные войны, следствием чего было долговременное пребывание граждан в военном строю. Данное обстоятельство привело к тому, что центуриатные комиции стали решать важнейшие государственные вопросы и производить выборы курульных магистратов. В связи с этим изменялся состав центурий: центурии высших классов стали малочисленнее, далеко не включая в себя и сотни человек, тогда как центурии малоимущих были искусственно раздуты и насчитывали по несколько сот и даже тысяч человек, оставаясь при голосовании равными по своему значению центуриям высших классов. Центурии постепенно утратили свое военное назначение, и формирование легионов стало производиться не по этим электоральным, т. е. выборным, центуриям, а просто по трибам - городским и сельским, которых к середине IV в. до н. э. стало более 20, в следующем же столетии число их достигло 35 и в них были вписаны (т. е. получили права римского гражданства) многие представители безземельного и неимущего плебса, иногда не имевшие даже постоянного места жительства (capite censi). Уже на рубеже V и IV вв. до н. э. государство принуждено было взять на себя часть расходов по экипировке и содержанию войска - выплачивать стипендии всадникам на содержание коня и на собственное содержание воинам низших имущественных категорий [58]. Но и при этих условиях войны оставались для представителей беднейшего сельскохозяйственного плебейского населения весьма разорительными, а зачастую просто катастрофичными. Мало того, что крестьяне лишались возможности обрабатывать свои поля и теряли из-за этрго последние средства к существованию, война нередко приводила к полному уничтожению их имущества во время военных действий, в силу чего они бывали обречены на долговую кабалу и нередко следовавшее за нею иноземное рабство.
Захваченные римлянами у соседей земли обращались в ager publiais, частично распределявшийся среди римских граждан в качестве их наследственной собственности. Так, например, в результате победы над Вейями в 396 г. до н. э. многие плебеи получили по семь югеров [59] земли на человека. Ливий подчеркивает при этом, что подобные участки нарезались не только главам семей, но всем свободнорожденным их членам, а также принятым в римское гражданство вейентским, фалисским и капенским перебежчикам [60]. При организации римских колоний на захваченных территориях колонисты - римские граждане или латины и приравнивавшиеся к ним в правах - тоже получали земельные наделы. Подобные колонии, как показывают рассматриваемые ниже данные в отношении колонии, созданной на земле анциатов, возникали путем закабаления и эксплуатации уцелевшего местного населения. Оно частично лишалось своей земли и принуждалось к обработке и участков колонистов. Значительная часть государственных земель - ager publiais - эксплуатировалась крупными владельцами на правах occupatio - права пользования, также связанного с эксплуатацией коренного населения захваченных территорий.
В значительно лучшем положении, нежели малоимущее сельское население, оказывались представители городского плебса: их существование не было связано с обработкой земли, жилища их находились в защищенном оборонительными стенами городе. Они и в хозяйственном отношении ничего не теряли во время войны. Ремесленники, труд которых имел военное применение, несомненно, даже выигрывали при этом. Несмотря на то, что ремесленный труд, как правило, бывал связан с рабским или неполноправным состоянием, наличие в римском войске еще с царских времен центурий ремесленников (fabri tignarii et aerarii), которые в комициях голосовали вместе с центуриями высших классов, свидетельствует о сравнительно прочном имущественном и политическом положении этих военизированных ремесленников, обладавших не только гражданскими правами, но и высоким материальным цензом. Эти две центурии ремесленников стояли во главе центурий невооруженных (Liv., I, 43, 3; Dion. Hal., VII, 59). Они занимались изготовлением и переноской военных машин, исполняли, видимо, и всякие другие работы технического характера для военных целей. Эти ремесленники с очень давних времен (вероятней всего, уже со времени этрусских царей) были организованы в коллегии. Подобные коллегии, по свидетельству Плиния[61], занимали в государстве определенный ранг по степени важности представляемого ими ремесла. По многочисленным более поздним эпиграфическим данным можно восстановить их внутреннюю структуру. Они строились по иерархическому принципу: во главе них находились magistri, избиравшиеся из наиболее состоятельных и авторитетных лиц - свободных и полноправных членов общины, внизу же, как и в семейно-родовой организации, находились неполноправные члены и рабы, трудом которых пользовались высокопоставленные члены коллегий, организованные, очевидно, на основании ценза в названные выше центурии ремесленников [62]. Плутарх упоминает древнейшие римские ремесленные коллегии в такой последовательности: музыканты (αύλῄται - tibicines), золотых дел мастера (χρυσοχόοι - aurifices), плотники (τέκτονες - fabri tignarii), красильщики (βαφεῖς - tinctores), сапожники и скорняки (σκυτοτόμοι-sutores), медники (χαλκεῖς - fabri aerarii), гончары (κεραμείς - figuli) [63].
Вообще же многочисленные коллегии ремесленников (collegia opificum), основание которых традиция приписывает Нуме Помпилию или Сервию Туллию [64], вероятно, как и многие другие collegia tenuiorum (судя, впрочем, на основании данных II - I вв. до н. э.), состояли не только из свободных, но и из рабов. При этом положение и тех и других не столь уже различалось, ибо рабы достигали иногда значительного экономического благосостояния[65]. Коллегии эти имели явно выраженную религиозную окраску и первоначально являлись до какой-то степени суррогатом гентильной организации, недостававшей плебсу. Несомненно также, что ремесленные коллегии находились под покровительством и контролем сначала царской, а позднее республиканской администрации. Контроль этот усиливался во времена экономической активности и подъема, особенно в военное время. Так или иначе, ремесленники находились в распоряжении государства. Сципион, отпустив по домам тех пленных жителей испанской Картагены, в которых он не испытывал нужды, задержал как государственных рабов людей, годных для использования в качестве гребцов во флоте, и всех ремесленников, обещав им свободу по окончании войны и в случае исправной службы. Ремесленники эти были организованы по 30 человек под командой одного римлянина, т. е., видимо, по военному образцу[66]. Вряд ли при этом Сципион хотел поставить полезных Риму людей в худшее правовое положение, чем тех пленников Картагены, которых он за ненадобностью отпустил домой, но которые тоже должны были считаться потенциальными рабами Рима[67].
Наименования древнейших ремесленных ассоциаций, сохранившиеся у Плиния и у Дионисия Галикарнасского, также говорят о том, что в VI-IV вв. до н. э. ремесло было достаточно развито и дифференцировано в Риме. Это отмечается выделением в особые корпорации представителей таких профессий, как строители, металлурги, кузнецы, оружейники, трубачи, сапожники, скорняки, ткачи, керамисты и многие другие, о которых сообщают надписи позднереспубликанского и императорского времени. Помимо более поздних эпиграфических данных, свидетельствующих о широком развитии ремесла в Риме и о его значительной дифференциации, имеются и некоторые сведения позволяющие документировать его в достаточно раннюю эпоху.
Для конца III в. до н. э. (207 г. до н. э.) Ливий указывает на существование collegium scribarum histrionumque, которой государством был предоставлен в качестве места собраний и культа храм Минервы на Авентине (Liv., XXVII, 37, 7). Как одна из древнейших профессиональных коллегий должна быть отмечена также collegium mercatorum или Mercurialium, основавшая, по Ливию (Liv., II, 27, 5), храм Меркурия на Авентине еще в 495 г. до н. э. Древняя связь италийских торговцев и негоциаторов с этим культом доказывается и для более позднего времени надписями делосских "Гермаистов" (Mercuriales), состоявших из италийцев - вольноотпущенников или клиентов[68].
Наличие в Риме высокоразвитого ремесла, занятого изготовлением художественных изделий из металла, подтверждается знаменитой бронзовой цистой Фикорони. с гравированным на ней изображением аргонавтов после победы над царем бебриков Амиком, не уступающей по степени художественности гравировальной работы лучшим греческим образцам. На цисте имеется надпись: Dindia Macolnia fileai dédit Novios Plautios med Romai fecit[69], удостоверяющая цисту в качестве продукции римской мастерской, датируемой, вероятно, IV в. до н. э.
Упомянем в этой связи еще об одной из древнейших латинских надписей, найденных на территории Рима, - так называемой надписи Дуэноса, чтение которой до сих пор, впрочем, довольно сомнительно. По архаическим грамматическим формам надпись относится ко времени не позднее IV в. до н. э.[70] Она начертана на ритуальном сосуде (три вместе соединенные глиняные чашечки), найденном в 1880 г. в Риме близ церкви св. Виталия (между Квириналом и Виминалом) и хранящемся в берлинском Антиквариуме. Она содержит, по-видимому, посвящение Юпитеру: iovesat deivos qoi med mitât (deivos - древняя форма для deus) - и сообщает далее (ст. 3) о том, что Duenos med feced en manom (Duenos может быть понято как имя собственное от bonus; en manom толкуется на основании Varr., De I. I., VI, 11, как in bonum). Если считать имя Дуэнос (Bonus) именем мастера, то оно скорее всего могло бы быть именем раба или вольноотпущенника (клиента), по аналогии с Forctis (fortis-bonus-см. ниже, стр. 131, прим. 38). Поскольку надпись выгравирована, а не оттиснута по свежей глине, ее ни в коем случае нельзя считать производственным клеймом, подобным надписям-клеймам на каленских чернолаковых тарелках, к рассмотрению которых мы теперь и переходим.
В следующем (III) столетии кампанская община Калес, ставшая римской колонией, сделалась крупным центром керамического производства. Ее керамика со штампованной орнаментацией нередко отмечена надписями изготовивших сосуды мастеров, иногда прямо удостоверяющими их рабское состояние: Retus Gabinio(s) C.s(ervus) Calebus fecit[71]. Среди образцов каленской керамической продукции сохранилось 67 сосудов с надписями[72], содержащими 15 различных имен мастеров. Чаще других встречаются имена Атилиев, Канолеев и Габиниев с различными преноменами, заставляющими предполагать существование соответствующих керамических мастерских, переходивших из поколения в поколение. Обозначение "раб" (s.) встречается при именах Н. Атилия - M. s(ervus), Рета Габиния - С. s(ervus), Сервия Габиния - T(iti) s(ervus) и Кезона Серпония - С. s(ervus).
В мастерской Габиниев засвидетельствован, кроме того, некий носитель этого имени (без преномена), обозначенный как li(bertus) Некоторые Габинии (подобно Канолеям и Атилиям) выступают без каких-либо определенных признаков их социального состояния. Кай Габиний, сын Люция Габиния, обозначает себя как Titi nepos, благодаря чему устанавливается известная связь между поколениями Габиниев, отмеченная А. Оксе [73] и развитая Пагенштехером [74]. Последний пытается установить путь Габиниев от рабства через отпущенничество к свободному состоянию. Признавая подобную эволюцию вполне вероятной, нельзя все же не высказать на этот счет известных сомнений, поскольку имя Рета Габиния встречается то с обозначением его как раба, то без этого обозначения, на основании чего его нужно было бы считать свободным. Моммзен[75] полагал, что каленских керамистов, называвших себя рабами, следует считать вольноотпущенниками, поскольку они носят имя владельца. Возможно, что мы имеем в их лице дело отчасти с муниципальными рабами, отчасти же если и с частновладельческими, то обладавшими известной хозяйственной самостоятельностью. Таким образом, при определении социального положения каленских керамистов следует во всяком случае иметь в виду, что в качестве ремесленников они, даже и будучи свободными, оказывались обреченными на приниженное общественно-правовое положение, обрекавшее их на необходимость обеспечивать для себя чей- либо патронат. Однако связанные с этим ограничения компенсировались, по-видимому, значительной хозяйственной устойчивостью и активностью этих ремесленников.
Продукция каленских керамических мастерских распространялась в Кампании, а также в Лации и Этрурии. Древнейшие ее образцы, быть может, относятся еще к IV в. до н. э. и во всяком случае к первой половине III в. до и. э., поскольку известны находки (анепиграфические) каленской керамики в Вейях, разрушенных в 265 г. до н. э. Наиболее ранние клейма, если судить по чередованию в них С и G в написании имени Кай, должны быть датированы серединой III в. до н. э., что подтверждается наличием рельефного изображения галлов на двух тарелках с именами Рета и Люция Габиниев. Позднейшие сосуды с клеймами относятся к началу II в. до н. э. Клейма Н. Атилия, Рета и Сервия Габиниев являются к тому же древнейшими латинскими надписями, в которых составители их называют себя рабами.
В дополнение к сказанному нелишне отметить, что имена встречающиеся на италийских керамических клеймах, известны также на о-ве Делосе среди действовавших там италийских негоциантов II в. до - н. э. [76], а среди упомянутых Канолеев могут быть названы еще стеклодув и торевт[77]. Это свидетельствует о наличии профессиональной преемственности для некоторых представителей низших слоев италийского населения, с одной стороны, а с другой, - о значительном разнообразии специальностей, с которыми были связаны лица, принадлежавшие к одному, известному нам из эпиграфики роду активных и предприимчивых ремесленников.
В конце IV в. до н. э. Рим после ряда побед над этрусками и по освобождении от галльского нашествия переживал бурный экономический подъем. На время, связанное с цензорством Аппия Клавдия Цека (316-312 г. до н. э.) [78], падает строительство больших сооружений: водопровода, снабдившего город в изобилии водой (aqua Appia), и большой, мощенной камнем дороги, соединившей Рим с Кампанией (via Appia). Для осуществления этих сооружений, несомненно, требовалась значительная рабочая сила, которую римская администрация могла обеспечить себе либо за счет государственных рабов, либо за счет привлечения таких категорий подданных, с которыми можно было обращаться как с рабами. Не вызывает сомнения и то, что для этих работ нужна была и значительная квалифицированная рабочая сила - ремесленники-строители, также находившиеся на положении рабов или во всяком случае на зависимом от государства положении[79].
К числу коллегий, объединявших ремесленников, могут быть присоединены также коллегии торговцев и владельцев торговых судов (collegia naviculariorum), относительно которых, однако, для раннереспубликанской эпохи нет конкретных данных. О том, что морская торговля Рима была до пунических войн довольно ограничена, свидетельствуют известные договоры Рима с Карфагеном и с Тарентом (в нарушение последнего римские суда появились в тарентинской гавани в 282 г. до н. э.), закрывавшие для римского мореплавания значительную часть западносредиземноморского и адриатического побережий. Судя по более поздним данным, относящимся к эпохе поздней республики, следует заключить, что коллегии навикуляриев, и в особенности те, которые занимались доставкой в Рим хлеба - вид весьма древней и важной торговли, - находились в весьма тесной зависимости от государства.
Со столь же давних времен Рим обладал также и государственным военным флотом. Наиболее древним упоминанием о римских судах подобного рода является сообщение Ливия о посылке из Рима в Дельфы золотого кратера на военном корабле в 394 г. до и. э. [80] В 338 г. до н. э. при взятии Анция римляне захватили корабли анциатов, которые они перевели в Остию, а частью уничтожили [81]. О заботе римской администрации о военном флоте свидетельствует существование уже в конце IV в. до н. э. duoviri navales [82]. Однако строительство значительного флота следует отнести лишь ко времени войны с Тарентом и Пирром, а в особенности к началу I Пунической войны, когда римляне располагали уже более чем тремя сотнями военных судов [83]. Команды этих кораблей, состоявшие из гребцов и матросов (nautae), набирались из числа военнопленных (государственных рабов), а также в порядке повинности и из числа частных рабов, что удостоверяет Ливий, применительно к концу III в. до н. э. [84] К несколько более позднему периоду относятся данные Полибия о пленниках Картагены, из числа которых, как уже было сказано, более молодые и сильные были отобраны Сципионом в качестве гребцов для флота[85]. Что касается матросов, то, хотя и нет недостатка в данных, свидетельствующих о наборе их из числа свободных перегринов и даже из числа граждан Рима и римских колоний, принадлежавших к низшим категориям имущественного ценза[86], все же гораздо больше известий характеризует матросов в социальном отношении как вольноотпущенников[87]. Частновладельческие рабы выставлялись их владельцами в определенном количестве в силу повинности и соответственно своему цензу необходимым образом экипированными и вооруженными[88]. В эпоху поздней республики даже среди высших офицеров римского флота вольноотпущенники не являлись редкостью [89]. Следует думать, что подобные факты тем более имели место в раннее время римской истории, когда Рим испытывал особенную нужду в квалифицированном мореходном персонале.
Наличие большого флота у Рима в середине III в. до н. э. свидетельствует о его значительной хозяйственной мощи и технических возможностях. Для создания такого флота требовалось довольно много опытных ремесленников, а для функционирования - еще большее количество рабов и близких к рабам по социальному состоянию людей, обладавших мореходными навыками.
Об экономическом подъеме Рима. во (времена, непосредственно предшествовавшие началу Пунических войн, говорит появление в Риме собственного серебряного и золотого чекана в середине III в. до н. э. До этого периода Рим выпускал одни лишь медные ассы, которые к тому же сначала не чеканились, а отливались в глиняных формах. Первоначально же еще до возникновения этих денег в Риме были в ходу весовые ассы (aes rudae и aes signatum), единицей которых служил оскский фунт (libra). Стоимость фунта меди в царское время, по данным Плиния, приравнивалась к одному быку или десятку овец. Это сопоставление указывает на одновременное наличие двух эквивалентов - металла и скота.
Бедный металлом Рим мог начать создавать запасы меди только лишь после завоевания важнейших этрусских центров - Кампании и Самния. Именно с этого времени и появляются в обращении первые римские ассы. Следует отметить, что значительно более богатые металлом и ведшие весьма интенсивную торговлю этруски до IV в. до н. э. также не имели собственного чекана, пользуясь, видимо, греческими и пуническими монетами. Развитие международных связей и необходимость обладать большими и в то же время портативными суммами привели в середине III в. к необходимости серебряного чекана, при соотношении серебра и меди как 1 : 120. Видимо, не только по техническим причинам, но и в силу определенной традиции первые серебряные монеты Рима (статеры) чеканились в Кампании. И лишь ко времени I Пунической войны, в период значительного подъема экономической активности в Риме, ввиду несоответствия прежней системы установившемуся к этому времени новому соотношению ценности меди и серебра были введены серебряные денежные единицы (денары) и их разменные составляющие, сохранявшиеся (в особенности сестерций) на протяжении весьма длительного времени. Однако в 217 г. до н. э., к началу II Пунической войны, произошла денежная реформа с установлением нового соотношения меди к серебру 1 : 112 и с уменьшением веса монетных номиналов. Так как в эпоху империи казначейство было в руках императорских рабов [90], следует думать, что республиканские très viri monetales являлись официальными контролерами и наблюдателями за соответствующей деятельностью государственных рабов или отпущенников, обычно фактически действовавших через своих рабов. Латинская эпиграфика знает тессеры нуммуляриев [91] - государственных и банковских чиновников, на обязанности которых лежала проверка соответствия монет номиналу. Это были исключительно рабы и отпущенники, деятельность которых может быть прослежена по их тессерам в глубь времен вплоть до II в. до н. э. Следует думать, что нуммулярии действовали и в более ранний период, поскольку тогда в Риме обращались монеты самого разнообразного чекана [92].
Моменты хозяйственного подъема были одновременно периодами подъема политической активности тех слоев общества, на которые падали главные трудовые тяготы. Сведения о волнениях плебса, занятого ремесленным трудом, весьма редки и фрагментарны. Но все же известно, что подобные движения ремесленников имели место при последнем Тарквинии, развившем значительную строительно-хозяйственную активность, а также в 329 г. до н. э. [93] Под этим годом находится сообщение Ливия о восстании ремесленников во' время войны с Приверном и перед лицом галльской угрозы [94]. Весьма вероятно, что волнения ремесленников имели место в связи с попыткой мобилизации их на военную службу. В трудные минуты Риму часто не хватало солдат и он бывал принужден прибегать к мобилизации неполноправных и малопригодных в военном отношении контингентов, тогда как в (нормальных условиях безземельные и неимущие граждане не должны были призываться в ряды войска. Для ликвидации этого положения наиболее энергичные политики Рима, преодолевая сопротивление аристократии, прибегали к наделению неимущих плебеев землей, к внесению их имен в трибальные списки и к увеличению числа самих триб. В отношении Аппия Клавдия сохранилось мнение, высказанное представителем аристократического лагеря, что он своими мероприятиями, приведшими к резкому увеличению числа новых граждан за счет внесения в трибальные списки имен вольноотпущенников и других неполноценных элементов, резко нарушил соотношение политических сил в комициях[95].
Как будет показано далее, греческим полисам в Сицилии, так же как и Риму, свойственно было в периоды военных кризисов и демократических подъемов увеличивать число своих граждан за счет включения в общину освобожденных для этой цели рабов и других неполноценных общественных элементов. Дионисий Галикарнасский приписывает подобные действия Аристодему Куманскому, а в уста Сервия Туллия он влагает целую теорию, оправдывающую этого рода политику, вероятно, более характерную для Аппия Клавдия цензора, чем для Сервия Туллия. В эпоху II Пунической войны за счет выкупленных рабов были сформированы два новых легиона.
Из письма Филиппа V Македонского к лариссейцам[96], в котором он советует им увеличить число своих боеспособных граждан за счет освобожденных рабов, явствует, что перед глазами его был соответствующий пример Рима. Он рекомендует своим союзникам поступить "подобно римлянам, которые, освобождая рабов (οἰκέτας), принимали их в гражданство и допускали к (государственным) должностям ( τῶν ἀρχαίων με[ταδι]δόντες) и этим способом не только укрепили собственное отечество, но и вывели колонии в семьдесят пунктов". Диттенбергер замечает по этому поводу, что факт укрепления римлянами государства за счет освобожденных рабов подтверждает и Цицерон[97], заявлявший, что римляне были свидетелями того, "как рабам, пребывавшим в низменном правовом и имущественном состоянии, но заслужившим того своим поведением перед государством, даровались свобода и гражданство".
Обеспечение необходимого числа колонистов за счет лиц неполноправного состояния практиковалось также и в более позднее время. В частности, Цезарь направил в Коринф большое количество вольноотпущенников в качестве римских колонистов[98]. Но уже при выведении колонии в Анций в V-IV вв. до н. э.[99], как это будет подробно рассмотрено ниже, римляне применяли отчасти те же способы набора волонтеров за счет неполноправных элементов[100].
Приобретением политических прав это новое гражданство - вчерашние перегрины, вольноотпущенные и рабы - не всегда тотчас же избавляло себя от фактической зависимости от государства или от отдельных оптиматов. И поэтому в моменты обостренной политической активности в его среде нередко выявлялись настроения, свойственные бесправным общественным низам.


[1] В. G. Niеbuhr. Römische Geschichte, I. Berlin, 1853, стр. 173 сл.
[2] В. G. Niеbuhr. Указ. соч., стр. 227 сл.
[3] Th. Mommsen. Das Römische Gastrecht und die Römische Klientel. Römische Forschungen, I. Berlin. 1864, стр. 319 сл.; в более общей и несколько измененной форме те же идеи высказаны им в работе Das Römische Staatsrecht, III, 1 (Leipzig, 1887), стр. 54, сл.
[4] Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 717.
[5] Там же, стр. 320 сл.
[6] Там же, стр. 59 сл. Моммзен подчеркивает также троекратную возможность родовладыки продать своего «сына», после чего тот эманципируется автоматически.
[7] Там же, стр. 58 сл. Моммзен при этом иронически указывает на то, что гентильная аристократия из презрения к государственным установлениям царского Рима легко шла на предоставление гражданства вольноотпущенным, которое она фактически не ставила ни во что.
[8] Th. Mоmmsеn. Römische Forschungen, I, стр. 348 сл.
[9] Фюстель де Куланж. Гражданская община древнего мира. Пер. с фр. под ред. Д. Н. Кудрявцева. СПб., 1906, стр. 37 сл.
[10] F. Binder. Die Plebs. Studien zur römischen Rechtsgeschichte. Leipzig, 1909, стр. 184 сл.
[11] F. Altheim. Italien und Rom. II. Amsterdam — Leipzig, 1947, стр. 173.
[12] Л. Г. Морган. Древнее общество. Пер. с англ. под ред. М. О. Косвена. Л.. 1934.
[13] Там же, стр. 185 сл.
[14] W. Ihne. Forschungen auf dem Gebiete der römischen Verfassungsgeschichte. Leipzig, 1847, стр. 15 сл. (ср. он же. Römische Geschichte, I. Leipzig, 1886, стр. 60 сл.).
[15] К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому Производству. — ВДИ, 1940, № 1, стр. 11 сл.; Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 165—166.
[16] К. J. Neumann. Kaiserrede über die Grundhenschaft de Römischen Republik. Strassburg, 1900.
[17] Необходимо иметь в виду, что еще М. Фойгт в 70–е годы прошлого века подчеркнул, что патриции своим наименованием обязаны не тому, что они носят родовое имя отцов, как это согласно утверждали Ливий, Дионисий Галикарнасский и Плутарх (Liv., Χ, 8, 10; Dion. Hal., II, 8, 3; Plut. Quest. Rom., 58), но тому, что они являлись патронами своих клиентов, о чем свидетельствуют Фест (Fest, 246а, 23: Atque ideo patres appelali sunt quia agrorum partes attribuerant tenuioribus perinde ac liberis) и Зонара (Zon., VII, 3: πατρίκιοι μέντοι οί βουλεὔται έπεκλήθεσαν… από τῆς πατρονίας). Из этих определений как нельзя более ясно выступают социальные корни патрициата (M. Fоigt. Leges regiae. — «Abhandlungen der Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaft, Phil. — hist. Classe», VII. Leipzig, 1876, стр. 743, прим. 411; он же. Über die Klientel und Libertinität. — «Berichte über die Verhandlungen der Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaft. Phil. — hist. Classe», XXX, 1. Leipzig, 1879, стр. 166, прим. 78).
[18] Ε. Meyer. Plebs. — «Handwöterbuch der Staatswissenschaften». Hrsg. J. Kurad, L. Elster u. a. Iena, 1898—1901, V, стр. 883.
[19] Е. Meyer. Die Sklaverei im Altertum. Kleine Schriften. Halle, 1910, стр. 169 сл.
[20] Употребляя в дальнейшем условно выражение «крепостное состояние» по отношению к древнеиталийским сельским клиентам, мы, однако, отнюдь не хотим этим поставить знак абсолютного равенства между рабовладельческой клиентелой и феодальным крепостничеством. Это не позволяют сделать существенные различия в хозяйственных и в социально–политических условиях существования обеих общественных формаций.
[21] Так же как ни в коем случае не приравниваются к рабам и древнеиталийские клиенты (пелаты, или пенесты, у Дионисия Галикарнасского и других греческих историков Рима). Между тем в какой–то мере все эти и греческие и латинские «крепостные» сходны, во–первых, по социальному положению между собой и, во–вторых, весьма близки к состоянию патриархального рабства, как это явствует из этнографических данных.
[22] А. Валлон. Рабство в древности. М., 1941, стр. 281 сл.; W. L. Westermann. The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia, 1955, стр. 119 сл.
[23] W. L. Westermann. Указ. соч., стр. 1. Из этого, однако, отнюдь не следует, что названные авторы хоть сколько–нибудь сходны между собой в понимании Исторического значения рабовладения в древности: в то время как Валлон, стоящий на буржуазно–либеральных позициях, склонен считать рабство одной из величайших исторических несправедливостей и одной из моральных причин крушения античного мира, политически реакционный Вестерман вообще не придает рабству сколько–нибудь существенного социально–исторического значения.
[24] Ср. Plat. Repub., 547 с: τοὺς δε πρίν φυλαττομένους ύπ᾿ άὔτῶν ώς ελευθέρους φίλους τε καί τροφέας, δουλωσάμενοι τότε περιοίκους τε καί οίκέτας ἔχοντες (т. е. прежде свободные оказались низведенными до положения порабощенных периэков и ойкетов). Примеры широкого употребления этих терминов в указанном нами смысле в греческом классическо–эллинистическом мире читатель найдет в книгах: D. Lotzе. Μεταξὺ ελευθέρων και δούλων. Berlin, 1959; F. Bömer. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, II–III. Wiesbaden, 1960, 1961.
То обстоятельство, что племенные наименования обратились с течением времени в обозначения низших общественных категорий, Указывает на возникновение социального неравенства в результате завоевания одного племени другим. Таковым, несомненно, было происхождение фессалийских пенестов и пелопоннесских гелотов, покоренных дорийцами. В. В. Струве в статье »Плебеи и илоты» (сб. »Из истории докапиталистических формаций». Известия ГАИМК, вып. 100. Л., 1933, стр. 363 сл.) сопоставляет гелотов и древнеримских плебеев как социальные категории, возникшие в результате завоевания. Подчинение гелотов спартиатам квалифицируется им как низведение в состояние рабства, подобное положению пенестов, мариандинов, мноитов (на о–ве Крит) и т. п. Термин «плебс» также возводится им к этническому наименованию.
[25] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 168.
[26] К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 4, стр. 424.
[27] С. И. Ковалев. История Рима. Л., 1948, стр. 319 сл.
[28] Н. А. Машкин. История древнего Рима. М. 1949, стр. 108 (ср. стр. 218).
[29] А. И. Немировский. К вопросу о рабстве в раннем Риме. — «Научные доклады высшей школы. Исторические науки», 1960, вып. 4, стр. 206 сл. Сообщая большой материал об архаическом рабовладении в Риме, автор не считает рабов основным классом тогдашнего римского общества и категорически отделяет их от клиентов–плебеев. В этом отношении он отчасти идет вслед за Р. Гюнтером («Социальная дифференциация в древнейшем Риме». — ВДИ, 1959, № 1, стр. 52 сл.), который констатирует наличие государства (государственных учреждений) в Риме с VI в. до н. э. и полагает, что основными классами–антагонистами римского общества VI–V вв. были зажиточные землевладельцы и свободные мелкие производители. Он отмечает при этом наличие класса рабов, которые лишь постепенно заступают место свободных производителей, и оттесняют их на положение промежуточной общественной прослойки.
[30] Такие сидевшие на чужой земле колоны должны были существовать уже и в раннереспубликанское (если не в царское) время, поскольку в законах XII таблиц (VIII, 11) имелась статья преследовавшая подобного колона за порубку деревьев (у Павла Диакона, 47, 7, 1; ср. 12, 2, 28, 6. Fontes iuris Romani anteiustiniani, p. 1, Flor., 1941, стр. 57: colonus, cumquo propter succisas arbores agebantur, si iuraverit se non succidisse, sive e lege XII tab. de arboribus succisis convenietur, defendi poterit).
[31] M. Rоstоwzеw. The Social and Economic History of the Hellenistic World, 11. Oxford, 1941, стр. 1143 сл.
[32] M. Weber. Agrarverhältnisse im Altertum. Gesammelte Aufsätze zur Social- und Wirtschaftsgeschichte. Tübingen, 1924, стр. 190 сл.
[33] F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, I. Napoli, 1958, стр. 45 сл.
[34] Ε. Sereni. Communita rurali nell'Italia antica. Roma, 1955, стр. 203 сл. Нельзя обойти молчанием также и исследования Бронислава Билинского о труде (в первую очередь труде ремесленников) в эпоху царей и ранней республики (В. Bilinski. Problem pracy w starozytnym Rzymie, I. Czasy krolewskie i wezesna republica (VIII — IV/III w. przed n. е. — «Archeologia», Rocznik Panstwowego museuma Archeologicznego, III. Warszawa — Wroclaw, 1952, стр. 45—111). В названной работе развитие римского сельскохозяйственного и ремесленного труда рассматривается на широком историческом фоне. К сожалению, автор переоценивает, с нашей точки зрения, возможности и значение свободного труда в рассматриваемую им эпоху и вообще уделяет недостаточное внимание социальной стороне изучаемых им явлений.
[35] H. Miсhell. The Economics of Ancient Greece. Cambridge, 1940, стр. 9—14.
[36] S. Lauffer. Die Sklaverei der griechisch–römischen. Welt. – «Rappors de XI Congrès International de acience historique», II. Stockholm, 1960, стр. 71 сл.
[37] D. Lоtzе. Μεταξὺ έλευθέρων και δούλων..
[38] M. J. Finley. Was Greek Civilisation Based on Slave Labour? — «Historia», VIII, 1959, Heft 2, стр. 145 сл.
[39] G. Lilliu. The Nuragi of Sardinia. — «Antiquity», XXXIII, 1959, № 129, стр. 32.
[40] A. Dupon–Sоmmer, in: «Contes Rendues de l'Académie des Inscriptions», 1948, стр. 12.
[41] A. Minto. L'antica industria mineraria in Etruria e il porto di Populonia. — »Studi etruschi», 1954, стр. 191 сл. (ср. A. Neppi Modona. Etruscan Metallurgy. — »Scientific American», т. 193, 1955, №5, стр. 90 сл.). Описание древней добычи железной руды на о–ве Ильва находим у Диодора: »Близ тирренской Популонии находится остров, именуемый Эталия. Он расположен в ста стадиях от берега и получил название от большого количества дыма над ним. На острове много железного камня. Его размельчают для плавления и получения железа, и они обладают большими массами металлической руды. Занятые этим делом разбивают камни и расплавляют их куски в устроенных для этого печах. Они расплавляют их посредством сильного пламени и делают соразмерной величины (болванки), напоминающие большие губки. Их скупают торговцы и отвозят в Дикеархию или другие эмпории, где с помощью многих кузнецов они перерабатываются на различные железные изделия: одни приобретают форму оружия, другие форму двойных топоров, серпов и иных искусно сделанных орудий. Купцы продают их в разных местах, и многие живущие на свете получают от этого свою долю пользы» (Diоd., V, 13, 1). К этому следует лишь заметить, что в Дикеархию (римские Путеолы) железо о–ва Ильва стало попадать, вероятно, уже после ослабления этрусского могущества и перехода эксплуатации железорудных залежей в руки римлян и греческих торговцев.
[42] Diod., V, 26, 3.
[43] ВДИ, 1958, № 1, стр. 214 сл.
[44] G. Szi1agуi. Zur Frage des etruskischen Handels nach dem Norden. — «Acta Antiqua Academiae Scientiarum Hungaricae», I, 1952, N 3–4, стр. 419 сл.
[45] О характере этрусского ремесла, его специализации и дифференциации отчасти позволяет судить сообщение Ливия об участии этрусских центров в создании римского военного флота во время II Пунической войны. В 205 г. до н. э. для этой цели Популония должна была поставлять железные изделия, Тарквинии — ткань для парусов, Цере и Вольтерры — корабельный лес и продовольствие, Арреций — вооружение (3000 щитов, столько же шлемов и 50 000 разного рода копий) (Liv., XXVIII, 45, 15 сл.: Caerites frumentum sociis navalibus commeatumque omnis generis, Populonienses ferrum, Tarquinienses lintea in vela, Volaterrani interamenta navium et frumentum, Arretini tria milia scutorum, galeas totidem, pila gaesa hastas longas milium quinquaginta).
[46] Ρlin., NH, XXXII, 61.
[47] CIL., XIV, 4123 = A. Ernout. Recueil de textes latins archaiques. Paris, 1947. стр. 3 № 1.
[48] Zonar, VIII, 1: Μάνιος… Τυρσηνός τό γένος.
[49] Diο, fr. 87, 5.
[50] G. Matthies. Die praenestinischen Spiegel. Strassburg, 1912, стр. 20 сл. На пренестинских бронзовых зеркалах, относящихся к царскому или раннереспубликанскому времени Рима, читаются надписи, сообщающие имена их мастеров. Так, надпись: Noci opus L. Valerii (CIL, XVI, 4105)—служит весьма вероятным свидетельством рабского происхождения мастера зеркала Нока или Ноция, принадлежавшего некоему Люцию Валерию. Надпись: Vibis Pilipus cailavit (CIL, XIV, 409)—также, видимо, позволяет в сочетании греческого имени Филипп и италийского Вибий угадывать греческое происхождение того зависимого лица (раба или клиента), которое изготовило данное зеркало (ср. В. Вi1inski. Problem pracy w starozytnym Rzymie, стр. 100).
[51] Strab. Geogr., V, 3, 1.
[52] Liv., XXIV, 47, 15.
[53] Diоn. Hal., II, 55, 5.
[54] CIL, I2, 2226 = Χ, 7856: Cleon salari(orum) soc(iorum) s(ervus). Κλέων ὁ ἐπί τῶν ἁλῶν (cp. F. Borner. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, I. Wiesbaden, 1958, стр. 183; Α. Oxe. Zur älteren Nomenklatur der römischen Sklaven. — «Rheinisches Museum für Philologie», LIX, 1904, стр. 118. Надпись трехъязычная, за греческим следует пунический текст).
[55] J. Johnson. Excavations at Minturnae, II, 1. Rome, 1933, стр. 126 сл.
[56] Liv., 1,49, 9.
[57] Т. Frank. An Economic Survey of Ancient Rome, I. Baltimore, 1933, стр. 5 сл.
[58] Liv., IV, 59, 11; V, 4, 5; Di od., XIV, 16, 5 (cp. F. De Marlinо. Storia délia costituzione romana, I, стр. 148). Однако государственное жалование на военной службе получали только римские граждане; неграждане (союзники и другие неполноправные элементы), служившие во вспомогательных войсках, получали только провиант (Т. Frank. The Public Finances of Rome, 200—157 В. С. — «American Journal of Philology», 1932, стр. 9 сл.).
[59] Liv., V, 30, 8; Диодор называет цифру в четыре югера (Diοd., XIV, 102, 4).
[60] Liv., VI, 4, 4.
[61] Plin., NH., XXXIV, 1.
[62] F. De Mаrtinо. Storia délia costituzione romana, 1, стр. 161.
[63] Plut. Numa, 17, 2.
[64] Plut. Numa, 17; Flor., 1, 1, 6.
[65] Начиная с III в. до н. э., a в отдельных случаях и ранее встречаются надписи, составленные рабами и характеризующие их как гончаров, ювелиров, агентов откупщиков и т. п. Несколько позже мы встречаемся с документами коллегий таких предпринимателей–рабов, оставивших по себе многочисленные эпиграфические памятники (из Капуи, Остии, Минтурн и с о–ва Делоса). Не было бы ничего удивительного, если бы среди этих рабов — владельцев или управителей ремесленных мастерских или действовавших от имени публиканов — имелись достаточно состоятельные люди, являвшиеся, быть может, в свою очередь владельцами рабов, наподобие тех рабов–богачей, занимавших важные посты в государстве эпохи Римской империи и обладавших значительными количествами рабов–викариев, о которых мы знаем опять–таки преимущественно из эпиграфики. Наличие подобных рабов–викариев в изучаемую нами эпоху в Риме и Италии вообще тем более вероятно, что самый институт засвидетельствован впервые уже в Одиссее (Hom. Odyss., XIV, 449 сл.), а в латинской литературе подобные рабы–викарии фигурируют у Плавта как обычное явление (Plaut. Asin., 434; Persa, 201; Pseud., 609; Poenul., 222) (ср. К. Schneider, in: PW RE, Zw. Reihe, 16, 1958, стб. 2046).
[66] В римском войске существовал prefectus fabrum — должность, сохранившаяся и в позднейшее время (CIL, II, 5442; ср. Е. Kornemann, in: PW, RE, VI, 1909, стб. 1920 сл.).
[67] Polyb., Χ, 17, 10.
[68] H. H. 3aлeсский. Римляне на о. Делосе. — »Уч. зап. Ленинградского гос. ун–та», Сер. ист. наук, вып. 15. Л., 1948, стр. 152.
[69] CIL, I2, 54 = XIV, 12. Т. Моммзен (Die untaitalisdien Dialekte, Leipzig, 1850, стр. 238) считал мастера, судя по его имени, кампанцем, работавшим в Риме. Вряд ли поэтому его можно отнести к числу полноправных граждан. Циста была изготовлена для некоей богатой пренестинки, в могиле которой она и найдена. Имя этой женщины, повторенное в другом написании (Maquoulonia) на ножке цисты, не является латинским.
[70] Α. Ernout. Recueil de textes latins archaiques. Paris, 1947, стр. 7, № 3 (CIL, I2, 4); A. Degrassi. Inscriptiones latinae liberae Rei Publicae. Firenze, 1957, стр. 3, № 2.
[71] R. Pagenstecher. Die Calenische Relief–keramik. — »Jahrbuch des deutschen Archäologischen In–ts», VIII. Ergänzungeheft, 1909, стр. 149, № 54 сл. Сокращение с. в цитированной надписи, как и в некоторых других, в которых оно повторяется перед сокращением s(ervus), может предполагать имя владельца раба, а вернее — наименование города (Cales), муниципальными рабами которого могли быть данные гончары.
[72] Из них четыре с именами рабов хранятся в ленинградском Эрмитаже («Compte rendu», 1874, стр. 90 сл.).
[73] Α. Оxé. Zur älteren Nomenklatur der römischen Sklaven. — «Rheinisches Museum für Philologie», LIX, 1904, стр. 108 сл.
[74] R. Ρagenstecher. Указ. соч., стр. 152.
[75] В примечании к надписи CIL, X, стр. 855 (ср. Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, 111, 1, стр. 482, где он обобщает это наблюдение, допуская, что в 111—11 вв. до н. э. отпущенники определенных категорий могли сохранять наименование servi).
[76] См. H. Н. 3алесский. Указ. соч., стр. 157 сл.: амфорные клейма с именами Orobion, Licinus и Daz сопоставляются с именами Л. Оробия Лицина и Даза сына Дазиска из Азетия, которые были вольноотпущенниками или рабами (ср. G. Hommolle. Les romains à Délos. —BCH, VIII, 1884, стр. 120).
[77] Первый обозначен на ножке стеклянного сосуда из Капуи, второй — на надгробии (см. F. v. Duhn, in: »Bullettino del Istituto Arabeologico», 1876, стр. 175, прим.; ср. R. Ρаgеnstесher. Указ соч., стр. 165).
[78] F. De Martinо. Storia delila costituzione romana, I, стр. 29. Зибер же, наоборот, считает, что цензура Аппия Клавдия продолжалась с 312 до 308 г. до н. э. (Н. Siber. Das Römische Veirfaeeungsrecht, Laihir, 1952, стр. 114).
[79] К названным выше ремесленным центрам, существовавшим на территории Рима в IV–III вв. до н. э., может быть, следует присоединить и те, которые называет Катон, писавший во II в. до н. э., но пользовавшийся, несомненно, и более ранними данными: в качестве пункта изготовления одежды упоминаются (кроме Рима и Калес) Минтурны. Предметы кузнечного мастерства покупались в Минтурнах, Венафре и Суэссе, а также в Лукании (in Lucanis). Металлическая посуда–в Капуе и Ноле (Cato. De Agric., 135, 1 сл.). Разумеется, этот более или менее случайный перечень Катона далеко не исчерпывает количества пунктов, известных в эпоху ранней республики тем или иным ремесленным производством.
[80] Liv., V, 28, 2: crateramque auream donum Apollini Delphos legati…. missi longa una nave…
[81] Liv., VIII, 14, 12 (cp. Dion. Hal., IX, 56, 5).
[82] Liv., IX, 30, 3.
[83] Ρolyb« I, 25, 7.
[84] Liv., XXVI, 35, 2 сл.
[85] Polyb., Χ, 17, 10.
[86] Polyb., VI, 19, 3 (ср. Liv., XXXVI, 3, 4).
[87] Liv., XXII, 11, 7 сл.; XXXVI, 2, 15; XL, 18, 7; XLII, 27, 3.
[88] Liv., XXIV, 11, 7 сл.
[89] Dio Cass., XL VI II, 30, 8; 38, 2; 45, 7; 47, — 3; App. В civ., V, 66; 83.
[90] А. Н. 3ограф. Античные монеты — «Материалы и исследования по археологии СССР», № 16. М. — Л., 1951, стр. 36 сл.
[91] Определенные Р. Герцогом (R. Hierzοg. Aue der Geschichte des Bankwesens im Altertum. Tesserae nummulariae. Gissen, 1919).
[92] По эпиграфическим данным, контроль за правильностью весовых единиц также осуществлялся функционерами из числа рабов (CIL, I, 197, 12 сл.).
[93] Традиция связывает со временем Тарквиния Гордого первый в истории Рима случай запрета коллегий из политических соображений (Dion. Hal., IV, 43, 2). Хотя Э. Корнеман (PW, RE, IV, 1901. стб. 404) полагает, что этот запрет относится не к самим коллегиям как таковым, а лишь к частного характера сборищам и их антигосуарственным действиям (Liv., II, 28, 32, 1, 54, 7), этому противоречит сообщение того же Дионисия (V, 2, 2) о восстановлении коллегий в первые годы республики (ср. J. P. Waltzing. Étude historique sur les corporations professionelles chez les Romains, I. Louvain, 1895, стр. 75). К этого же рода мероприятиям, может быть, следует отнести и закон, вошедший в состав XII таблиц, разрешающий частные ассоциации, которые не нарушали бы государственный правопорядок (Gаius. Dig., XLVII, 22, 4).
[94] Liv., VIII, 20, 4: quin opificum quoque vulgus et sellularii, minime militiae idonèum genus, exciti dicuntur.
[95] Liv., IX, 46, 11.
[96] W. Di11enberger. Sylloge inscription um graecairuim, 11³. Berlin, 1917, стр. 20, № 543.
[97] Сiсer. Pro Balbo, 9, 24.
[98] Strab. Geogr., VIII, 6, 23: ἐποίκους πέμψαντος τοῦ ἄπελευθερικου γένους πλείστους τοῦ ἀπελευθερικοῦ γένους πλείστους (cp. Suetοn. Caes., 42).
[99] Diоn. Hal., IX, 60, 2.
[100] Число римских колоний, названное в письме Филиппа V лариссейцам, видимо, является преувеличенным. Э. Кавеньяк (Е. Сavаignас. Sur un passage de la lettre de Philippe aux Lariséens. — «Revue de Philologie», XXXIII, 1909, стр. 179 сл.) обращает внимание на то, что оно соответствует двойному числу римских триб, к которым приписывались колонисты. Вряд ли, однако, македонская администрация настолько вникала в детали гражданского устройства римских колоний. О приблизительном же их числе как военных форпостов Рима она могла быть осведомлена через италийских греков.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Археологические следы Древнеиталийского рабовладения

Италия является классической страной античного рабовладения. Тем 'больший интерес вызывает вопрос о происхождении и о первоначальных формах древнеиталийского рабства - вопрос, на который мы не находим прямого ответа в соответствующих письменных свидетельствах, древнейшие из коих относятся уже к тому времени, когда рабовладение стало господствующей формой хозяйства, многообразилось и осложнялось всякого рода промежуточными состояниями - μεταξύ ελευθέρων και δούλω что несомненно наложило известный отпечаток и на характер античных письменных данных о рабстве.
К счастью, италийская археология, может быть, благодаря богатству и разнообразию ее памятников, а также в связи с большим количеством достаточно точно документированных раскопок проливает на поставленные нами вопросы некоторый свет, позволяя проследить определенные факты, связанные, скорее всего, с ранними формами рабовладения и относящиеся к концу II -началу I тысячелетия до н. э. Наиболее древние следы зависимого социального состояния, обнаруживаемые посредством археологических наблюдений, единичны и спорадичны. Для несколько более позднего времени, соответствующего расцвету культуры раннего железа в Италии, условно именуемой культурой Вилланова, они приобретают довольно-таки массовый характер, обнаруживая некоторые черты, связанные с погребальным ритуалом, характерные именно для италийской почвы и не прослеженные до сих пор где-либо за пределами Апеннинского полуострова.
Южноиталийские дольмены в хронологическом отношении изучены, к сожалению, далеко не достаточно. Но во всяком случае подобно соответствующим погребальным сооружениям других мест средиземноморского побережья они продолжают существовать вплоть до эпохи развитой бронзы, а иногда (в порядке вторичного использования) и в еще более позднее время. Интересующий нас в данной связи памятник этого рода в Бисчелье, близ Тарента, хотя и не может быть датирован с точностью, но во всяком случае относится к эпохе металла, поскольку среди найденного в нем погребального инвентаря упомянуты наряду с предметами из камня, обсидиана, янтаря и кости, также и бронзовые изделия[1]. Существенным обстоятельством является то, что в камере зарегистрированы пять костяков в вытянутом положении с упомянутыми только что приношениями. В дромосе же дольмена обнаружены три скелета, лежавшие в скорченном положении. Перед нами, следовательно, два совершенно различных обряда погребения, свидетельствующие, вероятно, о различной племенной или даже этнической принадлежности погребенных. Социальные же различия определяются их положением внутри и вне погребальной камеры. Уже самое строительство дольменов как мегалитических сооружений, требующих значительных усилий большого числа людей, предполагает возникновение внеэкономического принуждения в качестве стимулирующего обстоятельства. Поэтому вполне возможно усматривать в скорченных костяках останки представителей зависимого населения, побежденного и порабощенного племенем, представители которого были погребены в камере дольмена в вытянутом положении.
Соответствующее толкование этого погребального комплекса, высказанное, правда, в весьма осторожной форме, находим мы уже у Ф. Дуна [2].
Такие же в ритуальном отношении явления наблюдал исследователь древней Сицилии П. Орси на обширном могильнике Кастеллюччо (в восточной части острова). Вне камерных могил (tomba a forno), относящихся к эпохе бронзы (I-II периоды Орси), в дромосах или, при отсутствии таковых, просто перед входом в камеру встречались захоронения в вытянутом положении (тогда как внутри камер наличествовали погребения в скорченном или сидячем положении) с подчеркнуто бедным и малохарактерным инвентарем, в составе которого отмечены каменные ножи и простые глиняные сосуды[3]. Различия в обряде погребения, положение вытянутых костяков вне камер и характер погребальных приношений заставили уже П. Орси видеть в них захоронения представителей зависимого, порабощенного населения - точка зрения, которую вслед за Орси высказывает и Ф. Дун. В подкрепление ее следует указать, что как в Восточной Сицилии, так и в Южной Италии отмечены многочисленные следы влияния микенской культуры, свидетельствующий о прямых связях этих районов Италии с эгейским миром, где наличие развитого рабовладения во второй половине II тысячелетия до н. э. подтверждается в настоящее время не только археологическими, но также и письменными памятниками. В частности, в Сицилии, помимо прямого импорта расписной керамики, может быть прослежено широкое подражание позднемикенским образцам в местной керамической продукции, а в Панталике, что особенно важно в интересующей нас связи, встречаются также и остатки монументальной архитектуры критского типа. Подобные же наблюдения в отношении позднемикенского влияния сделаны в Апулии и специально в районе Тарента (Torre Castelluccio) [4]. Поэтому, вероятно, следует полагать, что возникновение социальной дифференциации у южноиталийских племен и обращение в рабство побежденного населения происходило не без воздействия на италийскую культуру более развитой рабовладельческой культуры Эгейского бассейна.
В начале 50-х годов следы весьма сильно эллинизированной культуры, относящейся к эпохе до начала греческой колонизации на юге Италии, обнаружены на о-ве Исхия близ Неаполя. Среди раскопанных там погребений с трупосожжениями и трупоположениями, принадлежащих местному населению, но с греческим погребальным инвентарем геометрической эпохи (VIII-VII вв. до н. э.), археологами отмечаются погребения рабов, находящиеся на сравнительно незначительной глубине и лишенные приношений [5]. К сожалению, мы не располагаем пока сколько-нибудь обстоятельными данными относительно этих погребений, которые позволили бы в более категорической форме судить об их социальной принадлежности.
Наблюдаемая в названных южноиталийских некрополях разница в обряде погребения прослеживается иногда в пределах одной и той же могилы или в пределах некрополя, относящегося к короткому периоду времени (как на о-ве Исхия), и подчеркивается отсутствием или бедностью инвентаря у определенной категории погребений. Это обстоятельство позволяет нам вслед за открывшими и изучавшими их исследователями видеть в данных погребениях захоронения порабощенного населения, по своему положению, вероятно, более всего приближающегося к древнейшим римским клиентам и этрусским пенестам. Они связываются с погребениями их поработителей определенным ритуалом (как в случаях захоронения скорченных костяков в дромосе дольмена в Бисчелье или вытянутых костяков у входа в камерную могилу в Кастеллюччо). Ритуал этот, однако, не является настолько выраженным, чтобы наличие его могло быть признано совершенно бесспорным признаком различных социальных состояний погребенных. Для более точного определения социальной принадлежности рассмотренных выше захоронений могут быть привлечены некоторые этнографические параллели, относящиеся к наблюдениям XVIII в., из области социального быта североамериканских индейцев племени тлинкитов - быта, характерного для эпохи патриархального рабства. Рабы тлинкитов, принадлежавшие главе большой семьи, жили в самой холодной части дома, у дверей помещения [6]. Это наблюдение позволяет предполагать наличие подобного же обычая и у южноиталийских племен, где он нашел выражение в соответствующем погребальном ритуале: в захоронениях рабов, сопровождающих в могилу своих господ, у входа в погребальную камеру или в ее дромосе.
Домашних рабов у североамериканских индейцев обычно погребали без особого ритуала [7], что опять-таки вполне соответствует древнеиталийским археологическим наблюдениям (на о-ве Исхия).
Гораздо более яркую и отчетливую картину получаем мы в могильниках культуры Вилланова и близких ей культурных образований в Северной и Средней Италии, также в большей или меньшей степени подвергшихся влиянию греческой или этрусской культуры. Описываемый ниже ритуал выступает уже со всей определенностью на самой древней стадии культуры Вилланова, к которой, несомненно, относятся погребения у Порта Сан-Витале в Болонье, открытые раскопками 1913-1915 гг.[8] Среди обнаруженных там захоронений имеется, например, могила, содержащая два вытянутых костяка, лежащих рядом и захороненных, несомненно, одновременно. Прямо на черепе одного из скелетов помещалась глиняная погребальная урна, по форме своей и по технике изготовления совершенно соответствовавшая обычным урнам раннего периода некрополя Болоньи [9]. При одном из скелетов была обнаружена небольшая бронзовая фибула простейшего типа (ad arco semplice).
По утверждению П. Дукати, эти захоронения можно трактовать лишь как погребения двух рабов, убитых для сопровождения в могилу лица, которому они при его жизни, принадлежали, чьи сожженные кости вместе с немногими приношениями заключены были в глиняной урне. Дукати насчитывает всего 32 ингумации на некрополе у Порта Сан-Витале в Болонье. Полагая, что все они принадлежали погребенным рабам, он пытается отнести их принадлежность к местному лигуро-иберийскому племени, быт которого с неолитической эпохи характеризуется обрядом ингумации, иногда в скорченном положении (как в могиле № 756). Дукати отмечает чрезвычайную бедность этих захоронений, по большей части вовсе лишенных погребальных приношений, их поспешность и неаккуратность. По мнению Дукати, все эти признаки подчеркивают ритуальный характер ингумаций, совершенных на тризне в честь покойников, погребенных по обряду трупосожжения. Подтверждение этого он находит еще и в том, что обломки керамики, найденные при трупоположениях № 79 и № 792, открытых в так называемом Quartiere Libico у Порта Сан-Витале, были красноватого цвета и носили на себе признаки воздействия сильного пламени.
Совершенно аналогичные явления были уже очень давно отмечены на некрополе близ селения Вилланова (в 8 км от Болоньи), по имени которого названа и вся соответствующая североиталийская культура эпохи раннего железа. Наиболее древние, характерные и многочисленные образцы ее получены на некрополе Болоньи. Некрополь селения Вилланова не содержит столь древних погребений, как вышеописанные погребения у Порта Сан-Витале в Болонье, принадлежащие к начальной поре культуры раннего железа и относимые некоторыми археологами по общепринятой классификации к периоду "до Беначчи I" [10]. Соответственно этой классификации погребения некрополя Вилланова не древнее периода Беначчи II, а иные и позже-вплоть до конца эпохи Вилланова - обстоятельство, существенное в данной связи, потому что оно позволяет распространить бытование отмеченного ритуала на все время существования культуры Вилланова, т. е. во всяком случае на VII- VI вв. до н. э.
На некрополе Вилланова так же, как и в Болонье, между могилами с сожжением обнаруживались труноположения, иногда в скорченном положении (a fossa), находившиеся на одном стратиграфическом уровне с урнами трупосожжений (a pozzo). Один раз, как отмечает открывший и раскопавший этот некрополь Гоццадини[11], урна была помещена непосредственно на костяке погребенного. Он видит там же, судя по сопровождающим захоронения приношениям, женские трупоположения. В одном случае костяк имел бронзовое спиральное кольцо на груди и две бронзовые фибулы в области шеи. У ключиц этого костяка лежали два кабаньих клыка, остриями направленные к подбородку. Гоццадини указывает на сходство расположения приношений с известным ему древнелигурийским захоронением у Арене Кандиде. На левом плече другого скелета лежала бронзовая фибула, украшенная янтарем, а также бронзовый пинцет, у третьего скелета был обнаружен железный браслет у плеча. Отмечая относительную бедность погребального инвентаря трупоположений, Гоццадини расценивает это как общее характерное явление.
Поскольку упомянутые трупоположения, находящиеся между урнами или под урнами, относятся к догалльскому времени и обнаруживают признаки культурного родства с древнелигурийским населением Северной Италии, их следует отнести к порабощенному коренному местному населению, и об этом писал определенно уже Э. Брицию [12], а вслед за ним и О. Монтелиус[13]. В социальной характерристике этого некрополя с обоими авторами совершенно согласен также и Ф. Дун[14], сопоставлявший, кроме того, указанные захоронения с соответствующими захоронениями на некрополе Эсте, к которому мы теперь и переходим.
Могильники, известные под общим наименованием Эсте, расположенные вокруг современного Атесте, относятся к культуре древних венетов, весьма близкой культуре Вилланова и связывающей последнюю с альпийским Гальштатом. Соответствуя по своей начальной хронологии культуре Вилланова, Эсте в позднейших своих проявлениях доходит вплоть до римско-республиканского времени. Могильники этой культуры содержат трупосожжения преимущественно в глиняных урнах, однако между этими урнами, а иногда и непосредственно под ними обнаружено некоторое количество трупоположений без каких-либо приношений, но по своему положению связывающихся с трупосожжениями в качестве их ритуальной принадлежности. Об этом говорит нахождение урн между коленями, на груди или на спине погребенных костяков. Сообщая эти факты, уже первый исследователь Эсте Просдочими[15] определил социальный смысл этих совместных захоронений урн и костяков как свидетельство о порабощении венетами коренного населения. Трупы коренных жителей, захороненные по местному обряду, свидетельствуют об обычае ритуального убийства трупосжигающими венетами своих рабов для сопровождения в могилу умерших владельцев. Сопоставляя трупоположения Эсте с соответствующими явлениями на некрополе Болоньи, Дукати[16] связывает их с древнейшим иберо-лигурийским населением, завоеванным венетами. Всецело принимая трактовку Просдочими в отношении социального значения трупоположений в Эсте, Ф. Дун[17] относит эти костяки к подчиненному довенетскому населению, отмечая тот факт, что подобные совместные захоронения рабов и их владельцев прослеживаются вплоть до самого позднего периода культуры Эсте (Эсте III), что указывает на значительную устойчивость этого обряда в Северной Италии. В одном случае, по его наблюдению, костяк лежал на убитой одновременно с ним лошади - факт, свидетельствующий о вероятном использовании этого раба в качестве конюха. Ритуальные захоронения, подобные только что упомянутому, как известно, не редки в курганах скифских вождей, где конюхи вместе с конями погребались в качестве ритуальных приношений.
Наблюдения, соответствующие описанным выше, были сделаны также и на некрополях эпохи раннего железа, расположенных к юго-западу от долины р. По, на территории Умбрии, Этрурии и Лация. Весьма интересен обширный умбрский некрополь близ Терни (древнеримская Interamna Nahars), где оба обряда - ингумация и кремация - сосуществуют на протяжении длительного времени, образуя иногда гибридные формы: трупосожжения в урнах, погребенные в могилах a fossa, с расположением приношений как при трупоположений [18].
Руководствуясь этими данными, Ф. Дун построил теорию, согласно коей жившее в районе Терни аборигенное население, археологические остатки которого он усматривает в найденных на территории некрополя и относящихся к эпохе бронзы fondi di capanne, было вытеснено пришедшими с севера трупосжигающими "италиками", вслед за которыми примерно столетием позже прибыли родственные им трупополагающие умбры, жившие в мире со своими трупосжигающими сородичами, которых они постепенно приучали к обряду трупоположения [19]. Однако наблюдения Э. Стефани[20] заставляют отвергнуть подобные построения прежде всего потому, что нет достаточных оснований говорить о том, что захоронения с трупосожжением хронологически предшествуют могилам с трупоположением: oi6a обряда сосуществуют в Терни одновременно, как и на многих других могильниках эпохи железа в Италии. Кроме того, Стефани отмечает несколько случаев явно совместных, т. е. помещенных в одной и той же могиле, кремаций и ингумаций. В одном же случае урна, как и в описанных выше совместных захоронениях на некрополях Болоньи, Виллановы и Эсте, поставлена на лежащем под ней трупоположении [21].
На территории Тосканы некрополи таких крупных центров, как Вейи, Цере, Вольтерры и др., позволяют сделать аналогичные наблюдения, поскольку дело касается некоторых древнейших могил, относящихся к эпохе Вилланова. Так, среди могил, раскопанных в Вейях в 1889 г., отмечается наличие совместных захоронений урн с кремациями и ингумированных костяков[22]. Публикуя эти данные, Дж. Пальм констатирует наличие двух погребальных обрядов в одной могиле, свидетельствующее, по ее мнению, о различном социальном состоянии погребенных. Предположение это подкрепляется для нее тем, что некоторые захоронения с трупоположениями не содержат никаких иных приношений, кроме простой керамики, в то время как трупосожжения в ряде случаев сопровождаются многочисленными изделиями из металла.
На некрополе Цере Р. Менгарелли [23] отмечает наличие могил a fossa (т. е. трупоположений), в одном из углов которых вырыты углубления (pozzetti) для урн. Названный исследователь не идет дальше констатации факта наличия совместных захоронений по двум различным обрядам. Однако рассмотренные выше данные не оставляют сомнений в том, что перед нами трупосожжения, которым сопутствуют ритуальные захоронения, совершенные по обряду трупоположения. Эти погребения по аналогии с соответствующими захоронениями на других некрополях культуры Вилланова должны принадлежать рабам.
Связанные между собой могилы a pozzo и a fossa отмечены также на древнейшем некрополе Ветраллы [24]. Могилы эти, открытые в 1914 г., датируются итало-геометрической керамикой и, таким образом, тоже относятся к эпохе Вилланова. Наличие обоих обрядов погребения отмечается и на архаическом некрополе Вольтерры [25]. При этом производивший раскопки Г. Гирардини констатирует, что значительная часть могил a fossa содержит женские захоронения, что опять-таки, на наш взгляд, подкрепляет предположение о ритуальном характере древнейших вольтерранских трупоположений, поскольку в этих женских захоронениях позволительно видеть погребения рабынь, сопровождавших в могилу своих владельцев.
Этрусская археология знает, однако, подобное соединение двух обрядов погребения не только в примитивных могилах типа Вилланова, но и в палеоэтрусских гипогеях, принадлежавших представителям этрусской знати. Принадлежащая к типу древнейших могил a corridoio знаменитая tomba Regolini Galassi в Цере содержит трупосожжение в урне, помещенное в отдельной камере, при наличии двух трупоположений: мужского - в другой камере этой же могилы - и женского, с богатыми приношениями и надписью mi Larthia, в глубине дромоса. Трупоположения эти давно уже квалифицируются итальянскими исследователями как ритуальные захоронения [26]. Подобное же двойное захоронение, исполненное по различным обрядам, отмечено в одной из древнейших этрусских камерных гробниц с ложносводчатым перекрытием в Казаль Мариттима, близ Вольтерры, относящейся, как и могила Реголини Галасси, к VII в. до н. э. [27] Оба эти примера показывают, что в Этрурии в начальный период ее государственности и оформления быта рабовладельческой аристократии с его пышным погребальным обрядом еще имел место ритуал, характерный для предшествующей культурной стадии и не сохранившийся в Этрурии в более поздние времена, когда рабы уже не сопровождали в могилу господ по ритуалу, характерному для культуры Вилланова.
В заключение нам необходимо обратиться к древнейшему некрополю Рима, открытому в начале текущего столетия на территории форума. Этот некрополь также содержит трупосожжения и трупоположения, иногда помещенные в одной и той же могиле или в самой непосредственной близости друг от друга, подобно тому, как это наблюдалось в некрополе Цере. Раскапывая могилы форума в 1903-1904 гг., Дж. Бонн обратил внимание как на эту связь между некоторыми урнами и лежащими близ них костяками, так и на наличие известной разницы в составе и богатстве инвентаря тех и других могил. Кроме того, Бонн отметил погребение с тремя трупоположениями -· мужчины, женщины и маленького ребенка. Кости предплечий скелетов взрослых людей обнаружили признаки того, что они были погребены со связанными руками, а на черепе женщины, кроме того, имеется отверстие от удара каким-то острым оружием. Бонн хотел видеть в этих скелетах убитых по какой-то причине людей [28]. Переиздавший в недавние годы материал римского форума Э. Гьерстад [29] предлагал считать этих принудительно погребенных людей казненными преступниками. Не оспаривая этого мнения Гьерстада в отношении скелетов со связанными, по-видимому, руками[30], следует отметить, что во многих случаях на некрополе римского форума, так же как и на других некрополях культуры Вилланова и раннеэтрусской культуры, речь должна идти не просто о двух способах погребения, а о ритуальных трупоположениях при кремированных погребениях. Действительно, нельзя не заметить, глядя на план некрополя римского форума, что могилы с трупосожжением и трупоположения расположены относительно друг друга в определенном порядке, не являющемся случайным. Непосредственное соседство при одновременности захоронения обнаруживают могила GG (a pozzo) и могила II (a fossa). В таком же соотношении находятся и могилы DD (a pozzo) и СС (a fossa). Далее, могила РР, относящаяся к наиболее раннему периоду существования некрополя на форуме, содержала два трупоположения (женщины и ребенка) и одно трупосожжение. Могилы X и V (сожжения, относящиеся к раннему периоду) связаны по своему положению с могилами В и U. Необходимо добавить, что трупоположения представляют собой в большинстве случаев захоронения женщин и детей и лишь сравнительно редко взрослых мужчин [31].


План дрейвнейшего римского некрополя на форуме, показывающий взаимное расположение могил с трупосожжениями и трупоположениями


Достаточно тщательная инвентаризация могил, открытых на форуме, и их аккуратная публикация Бонн и в особенности Гьерстада позволили проследить некоторое устойчивое различие в инвентаре погребений a pozzo и a fossa. Изучавший могилы форума с этой точки зрения К. Кромер [32] обратил внимание на отсутствие в могилах с трупоположениями глиняных калефатт (жаровен), светильников, столиков-подставок и сосудов с орнаментом a reticulato, наличествовавших, как правило, в могилах с трупосожжениями. Кромер объяснил это различие могильных инвентарей племенной принадлежностью трупосожжений - латинянам, трупоположений - сабинянам. Однако, принимая во внимание весьма вероятный ритуальный характер захоронений с ингумациями, позволяющий видеть в них рабов или клиентов, убитых и положенных в могилу в составе погребального инвентаря трупосожжения, будет, пожалуй, более правильным толковать указанное различие в составе вещей, найденных в могилах того и другого рода, как различие социально-бытового порядка. Отсутствие перечисленных выше предметов при трупоположениях свидетельствует скорее о несколько более ограниченном, бедном и примитивном быте людей, погребенных по этому обряду, хотя, может быть, не следует категорически отвергать и мнение Кромера, поскольку априори можно допустить, что рабами-клиентами латинян, погребенных на римском форуме, могли быть представители их ближайших соседей - сабинян, вольсков, фалисков и др. И так как для состава рабов даже столь отдаленной эпохи существования Рима все же закономерно предположить некоторую их разноплеменность, постоянное отсутствие в могилах с ингумациями одних и тех же предметов, наличествующих, как правило, при трупосожжениях, по-видимому, свидетельствует больше в пользу нашего предположения о социальном характере отмеченного различия в погребальных инвентарях форума [33].
Патриархальные отношения, связанные с наличием примитивного рабства и клиентелы у италийских племен, иллюстрируются изображениями на серебряных и бронзовых ситулах, относящихся к древнейшей эпохе этрусской металлургии. Известные бронзовые ситулы из Болоньи и Эсте (ситула Бенвенути и ситула делла Чертоза) содержат изображения воинов, ведущих связанных по рукам пленников с тяжелой ношей, а также земледельцев (или данников), приносящих владельцам-воинам продукты своего труда[34].
Ритуальные убийства рабов широко засвидетельствованы у североамериканских индейцев и связаны с патриархально-рабовладельческими отношениями. У тлинкитов в XVIII в., а у квакиютлей еще и в XIX ib. рабов, принадлежавших племенным вождям или главам больших семей, в количестве двух или трех убивали после смерти их владык, чтобы они им прислуживали в загробном мире. Рабов убивали также и при совершении некоторых особо торжественных жертвоприношений, а кроме того, при постройке новых жилищ или при установлении тотемных столбов, отчасти соответствовавших древнейшим погребальным cippus'ам или стелам с символическими скульптурными изображениями[35]. С дальнейшим развитием рабства, увеличением его хозяйственного значения и умножением количества рабов их убийства и захоронения в ритуальных целях прекращаются. Процесс этот можно проследить у индейцев племени нутка.
Подобные этнографические параллели не следует принимать как нечто, полностью соответствующее археологически установленным древнеиталийским общественным отношениям эпохи раннего железа. Помимо огромного расстояния и разницы во времени между теми и другими культурами, нельзя забывать и того, что быт индейцев Северной Америки в ту эпоху, когда он стал доступен наблюдениям этнографов, подвергся уже известному влиянию значительно более развитой европеизированной культуры. Тем не менее этими наблюдениями зафиксированы многие социальные черты, несомненно, весьма близкие тем, какие в значительно более чистом виде для эпохи раннего железа демонстрирует древнеиталийская археология. В этих случаях этнографические параллельные наблюдения значительно оживляют и дополняют археологические данные, неизбежно страдающие известной фрагментарностью и сухостью.
[1] F. v. Duhn. Italische Gräberkunde, I. Heidelberg, 1924, стр. 46; он жe, in: »Reallexikon der Vorgeschichte». Hrsg. M. Ebert, VIII, 1925, стр. 105.
[2] F. v. Duhn. Italische Gräberkunde, I, стр. 661, где это погребение упомянуто под рубрикой захоронений рабов (Sklavenbestattungen).
[3] P. Orsi, in: «Bullettino di Paletnologia Italiana», XVIII, 1892, стр. 16, 28; F. Duhm. Italische Gräberkimde, I, стр. 73 (ср. С. и I. Сaifici, in: «Reallexikon der Vorgeschichte». Hrg. M. Ebert, XII, 1928, стр. 198 сл.
[4] «Из новейшей литературы по археологии доримской Италии». — «Сов. археол.», 1957, № 4, стр. 213.
[5] «Some Observations on the Recent Excavations on Ischia». — «Antiquity and Survival», I, 1955—1956, № 1—6, стр. 255 сл.
[6] Ю. П. Аверкиева. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев северо–западного побережья Северной Америки. М., 1961, стр. 25 сл.
[7] Ю. П. Аверкиева. Рабство у индейцев Северной Америки. M., 1941, стр. 79 СЛ.
[8] P. Duсati. Storia di Bologna, I. Firenze, 1928, стр. 69. Некрополь Болоньи весьма обширен и состоит из многих частей, каждая из которых имеет свое наименование.
[9] Там же, стр. 70 (рис. 29, могила № 658—660).
[10] См. D. Randаll Mac Iver. Villanovans and Early Etruscans. London, 1924, стр. 1 сл. По принятой ныне хронологии период «до Беначчи» может быть отнесен ко второй половине VIII в. до н. э. Период Беначчи I относится к концу VIII—первой половине VII в., Беначчи II—ко второй половине Vil, а период Арноальди — к первой половине VI в. до н. э. (ср. G. Kaschnitz–Weinberg, in: «Handbuch der Archaeologie». Hrsg. W. Otto — R. Herbig. München, 1954, стр, 378),
[11] G. Gοzzadini. Di un sepolcreto etrusco scoperto presso Bologna. Bologna, 1855, стр. 13; см. о н ж е. Intorno ad altre settantuna tombe del sepolcreto etrusco. Bologna, 1856, стр. 4 сл.
[12] Е. Brizziо, in: «Attie Mémorie di Storia Palria per la provincia di Romania», 1883, стр. 254.
[13] О. Μоntelius. Civilisation primitive en Italie, I. Stockholme, 1895, стр. 363 сл.
[14] F. v. Duhn. Italische Gräberkunde, I, стр. 24.
[15] Α. Ρrоsdосimi, in: «Notizie degli scavi di Antichità», 1882, стр. 5 сл.
[16] P. Duсati. Storda di Bologna, I, стр. 70.
[17] F. v. Duhn. Italische Gräberkunde, стр. 20; ср. он же, in: «Reallexikon der Vorgeschichte», III, 1925, стр. 126 сл.
[18] Α. Ρesqui e G. Lanzi, in: «Notizie degli scavi di Antichità», IV, 1907, стр. 595 сл.; A. Bellini, in «BuIIettno di Paletnologia Italiana», 35, 1909, стр. 13 сл.; 78 сл.
[19] F. v. Duhn. Italische Gräberkunde, I, стр. 195 (ср. он же, in: «Reallexicon der Vorgeschichte». XIII, 1928, стр. 255 сл.
[20] E. Stefani. Terni. Scavi governatori. Settembre 1909 — Maggio 1911. — «Notizie degli scavi di Antichità», XI, 1914, fasc. 1, стр. 11.
[21] E. Stefani. Указ. соч., стр. 24.
[22] J. Palm. Veian Tomb Groups in the Museo Preistorico, Rome. — «Opuscula archaeologica», VII, 1952, стр. 50 сл.
[23] R. Mengarelli. Caere e le recenti scoperte. — «Studi etruschi», I, 1927, стр. 153 СЛ.
[24] L. Rоssi Danielli. Vetralla. Necropoli di Poggio Montano. — «Notizie degli scavi di Antichità», XI, 1914, стр. 297 сл.
[25] Gh. Ghirardini. La nacropoli primitiva di Voltarra. — «Monumenti antichi», VIII, 1898, стр. 103 сл.
[26] G. Ρinza, in: «Notizie degli scavi di Antichità», III, 1906, стр. 331 сл. (ср. D. Randall Mac Iver. Villanovans and Early Etruscans. Oxford, 1924, стр. 195 сл.; F. v. Dahn, in: «Reallexicon der Vorgeschichte», II, 1925, стр. 254 сл.). Высказывались, однако, мнения и о разновременности захоронений в могиле Реголини Галасси, для чего, впрочем, материал не дает твердых оснований.
[27] A. Mintо. Le scoperte archeologiche nell'agro Volterrano dal 1897 al 1899, — «Studi etruschi», IV, 1930, стр. 9 сл.
[28] G. Воni, in: «Notizie degli scavi di Antichità», III, fasc. 7, 1906, стр. 227.
[29] E. Gierstad. Early Rome, II. Lund, 1956, стр. 154 сл.
[30] Быть может, следует вспомнить, имея в виду ритуальные погребения людей со связанными руками, о человеческих жертвоприношениях очистительного или предупредительного характера, практиковавшихся в Риме еще и в сравнительно позднее время. Один из зафиксированных случаев человеческих жертвоприношений в Риме на Бычьем форуме, совершенный по указанию Сивиллиных книг, относится к 226 г. до н. э., когда перед ожидавшимся нападением галлов были зарыты живыми две пары греков и галлов (Oros., IV, 13, 3; Plut. Marcell., 3; ср. Liv., XXII, 1, 3). Другой подобный же случай отмечен в 216 г. (Liv., XXII, 57, 4) и был вызван обстоятельствами II Пунической войны. Исследование, предпринятое К. Бемон (С. Вemon. Les enterrés vivants du Forum Boarium. — «Mélanges d'archéologie et d'histoire», LXXII, 1960, стр. 134), показывает, что как в двух вышеупомянутых исторически зафиксированных случаях, так и в третьем, относящемся. к 114 г. до н. э. (Plut. Quaest. Rom., 83), при ритуальном захоронении живьем на Бычьем форуме четы греков и галлов, речь шла об искупительной (а так же и о предупредительной) жертве подземным богам, что было вызвано военной опасностью и религиозным преступлением (нарушением весталками их обета). Ритуал подобных жертвоприношений, быть может, является этрусским по происхождению, и исполнение его связывается с консультацией Сивиллиных книг и Дельфийского оракула (ср. Р. Arnold. Les sacrifices humains et la devotio tà Rome. — «Ogam», IX, 1957, № 1, стр. 27).
[31] Л. А. Ельницкий, Археологическая документация древнейшего периода истории Рима. — ВДИ, 1960, № 1, стр. 256 сл.
[32] К. Кrоmer. Zuir Frühgeschichte Roms. — «Mitteilungen der Praehistoirischen Kommission der österreichischen Akademie der Wissenschaften», VI, 1952—1953, стр. 119 сл.
[33] Весьма частые совместные захоронения отпущенников с их господами, широко засвидетельствованные в латинской эпиграфике (sibi libertis libertabusque posterisque eorum), видимо, продолжают древнюю традицию совместных захоронений зависимых людей с их владельцами или патронами, засвидетельствованную в Риме, Этрурии и в остальной Италии, которые возникли из ритуальных и насильственных погребений по обряду трупоположения рабов в могилах господ. Весьма любопытную в этом отношении картину дают также некрополи греко–этрусской Спины в устье р. По. Судя по недавно опубликованным планам могил, раскопанных в Балле Требба (S. Aurigemma. La necropoli di Spina in Valle Trebba, I. Roma, 1960, стр. 14), там встречаются совместные захоронения типа, соответствующего как погребениям на некрополе у Порта Сан–Витале в Болонье, когда урна помещалась непосредственно на трупоположение, так и могилам на некрополе римского форума, где трупосожжения находились поблизости от трупоположения, в самой ли могиле a -fossa или непосредственно к ней впритык. Захоронениями первого типа являются 61/60, 63/64, 159/160, 176/177, 443/448, 444/451, 500/570, 571/576; захоронениями второго типа — 92/410, 94/95, 150/153, 201–202/203, 342/456, 362/363, 382/386, 387/388, 396/398, 442/445, 506/507, 749/758, 750/746, 783/784, 908/911–912, 849/850, 954/955, 1049/1050. Кроме того, отмечаются парные захоронения по обряду трупоположения: 149 и 152/164. Все эти могилы открыты раскопками 1922–1927 гг. Некоторые из них были отмечены как совместные и расположенные в одном стратиграфическом горизонте А. Негриоли (А. Negriоli. Соmacchio. Vasto sepolcreto etrusco scoperto in Valle Trebba) в отчете, опубликованном в »Notizie degli scarvi di Antichità» за 1924 г. (стр. 297), без каких бы то ни было, впрочем, попыток истолкования ритуального или, тем более, социального характера этих совместных захоронений, совершенных по различным обрядам погребения. В настоящее время нет возможности дифференцированно судить о датировках указанных могил и приходится ограничиться лишь приблизительной датой некрополя, основанной на хронологии греческих расписных краснофигурных сосудов, в большом количестве найденных в его могилах и относящихся к V–III вв. до н. э.
[34] О. H. Frey. Der Beginn der Situlenkunst im Ostalpenraum. — »Germania», 40, 1962, I, стр. 56 сл. (ср. Ο. Μоntelius. Civilisation primitive en Italie, I. Stockholm, 1895, стр. 291 сл.). Рабов в Риме некогда убивали на могилах их владельцев, о чем свидетельствует предание, рассказывающее, как на могиле Децима Юния Брута Перы рабы впервые были не убиты, а обращены в гладиаторов (что следует понимать как известное смягчение жесткого обряда) (Val. Maxim., II, 4, 7). Эту легенду пересказывает Сервий (Ad Aen., II, 116; III; 167; Χ, 519), сообщая о происхождении гладиаторских игр.
[35] Ю. П. Аверкиева. Рабство у индейцев Северной Америки, стр. 79 сл.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Влияние социальных отношений в Карфагене, Сицилии и Великой Греции на характер раннего рабовладения в древней Италии

Рабовладельческие отношения были достаточно широко развиты на о-ве Крите и в микенской Греции. Об этом свидетельствуют как письменные документы, содержащие списки рабов (doero или zoero) и рабынь[1], занятых на различного вида сельскохозяйственных, ремесленных и домашних работах, так и археологические данные. Погребения в дромосах родовых усыпальниц в Микенах, Просимне и Калькани по своему положению вполне соответствуют отмеченным нами ранее сицилийским и южноиталийским дромосным погребениям и отличаются от основных трупоположений в камерах обрядом захоронения и составом инвентаря. В этих микенских захоронениях в дромосах Г. Милонас с известными колебаниями предполагает погребения рабов[2]. Несомненное же их сходство с рассмотренными выше древнеиталийскими захоронениями позволяет и нам присоединиться к этой точке зрения; кроме того, оно говорит, вероятно, и об определенных аналогиях в общественном и бытовом положении микенских рабов, являвшихся, скорее всего, коллективной собственностью рода и занимавших в : нем положение, в какой-то степени соответствующее положению италийских рабов и клиентов в этрусских, латинских и сабинских родах в VII-V вв. до н. э.
Власть как над домашними, так, в особенности, и над занятыми сельским хозяйством и скотоводством рабами сосредоточивалась в руках главы рода (или большой семьи) или даже главы племени, если дело шло о порабощенном племени, сохранившем внутреннюю организацию и обязанном своим поработителям определенной долей урожая или вообще труда, как это имело место в отношениях между этрусками и подчиненными им племенами (Dion. Hal., VII, 3), а также между сабелльскими и южноиталийскими племенами (Strab. Geogr., VI, 1, 4).
Критяне и микенские греки в своих сицилийских и южноиталийских связях воздействовали, разумеется, не только на местную материальную культуру, доказательством чего служат находки эгейских и микенских изделий в Сицилии и Италии и местных им подражаний (керамики, изделий из металла и др.). Они, несомненно, оказывали известное влияние и на социальное развитие древних сикулов, италов и сардов, ускоряя происходивший у них процесс перехода от родового к классовому обществу. Подтверждающие этот процесс явления (накопление богатств, создание монументальной архитектуры и т. д.) в конце II тысячелетия до н. э. наблюдаются в Италии лишь там, где население ее приходило в непосредственное соприкосновение с крито-микенским миром, т. е. в Сицилии и Сардинии и на южной оконечности Апеннинского полуострова.
Несколькими столетиями позже соответствующие явления распространились уже по всей Италии, свидетельствуя о том, что с наступлением эпохи железа подчинение одних племен другими и возникновение классовых отношений шагнуло далеко вперед. Одновременно с этими процессами и, разумеется, не без определенного влияния на них происходило соприкосновение сицилийцев и италийцев с более развитыми морскими народами - пунийцами и греками. Те и другие прочно обосновались в Сицилии и Сардинии, а греки также и на самом Апеннинском полуострове. В Южной Италии возникло множество чисто греческих полисов, получивших в целом наименование Великой Греции, а в средней и северо-восточной части полуострова образовались смешанные греко-этрусские общины, оказавшие мощное влияние на культурное развитие внутренних областей Италии. Финикийцы же и пунийцы хотя и не создали на италийской почве своих торговых факторий, но инвентари этрусских могил VII-VI вв. до н. э. непреложно свидетельствуют о весьма интенсивных итало-пунических связях в эту отдаленную эпоху. Пунийцы не только привозили в Италию предметы роскоши и увозили из нее разного рода сырой материал, и прежде всего этрусский металл, они, так же как и греки, были контрагентами этрусков в области работорговли. Несомненно, что известная часть рабов, продававшихся римлянами в VI- V вв. до н. э. trans Tiberim, т. е. в Этрурию, вывозилась оттуда на пунических и греческих кораблях. Подтверждением этого может служить наличие италийцев в числе карфагенских рабов и наемников (вербованных в принудительном порядке), оперировавших в Сицилии в 480 г. до н. э. [3] Сицилийские греки, в частности сиракузяне, также использовали италийцев для аналогичных целей, о чем сохранились сведения, относящиеся, правда, к несколько более позднему времени [4]. Но карфагеняне и греки способствовали не только развитию италийской работорговли. Они влияли в культурном и политическом отношении на передовые италийские общины примером своей общественной организации, которую этруски и римляне, несомненно, принимали во многих отношениях за образец.
Если мы обратимся к данным, относящимся к истории рабовладения и социальной роли низших слоев населения в Карфагене и в греческих полисах Сицилии и Великой Греции, то убедимся, что между явлениями социальной истории ранней Италии и развитых рабовладельческих государств Западного Средиземноморья весьма много общего. Этруски и римляне не раз, вероятно, руководствовались в своих политических начинаниях примерами, заимствованными в Карфагене и в Сиракузах, а их идеология формировалась также не без влияния пунической и греческой политической мысли.
В Северной Африке, как и в Италии, помимо рабов в собственном смысле слова, карфагенянам было подвластно значительное количество местного ливийского населения (Afri у Юстина и Ливия[5]), занимавшегося сельским хозяйством на территории, принадлежавшей Карфагену и управляемой его магистратами. Судя по данным, относящимся к III в. до н. э. [6] и к более позднему времени, положение этого ливийского населения мало чем отличалось от подвластных греческим полисам местных сельских жителей или италийского сельского населения на территориях, принадлежавших Этрурии и Риму. Население это подвергалось жестокой эксплуатации, было обязано военной службой и, помимо значительной доли урожая, которую оно отдавало Карфагену, несло на себе тяготы экстраординарных поборов[7]. Древнейшие писатели-иностранцы, когда они, не входя в детали, характеризовали социальный строй Карфагена, нередко причисляли ливийцев к карфагенским рабам. Войны и внутренние неурядицы, поскольку они бывали связаны с усилением материального гнета и ослаблением политического режима, приводили низшие слои карфагенского общества в движение. При этом и рабы и закрепощенное ливийское население выступали обычно совместно, чем еще больше подтверждается близость их социального положения и общность интересов. Ввиду отсутствия у тех и других какой-либо политической организации они бывали приводимы в движение какими-нибудь посторонними силами. Так, в середине III в. до н. э. по окончании I Пунической войны произошла знаменитая Ливийская война - восстание, поднятое карфагенскими наемниками, в составе которых был большой процент италийцев (поэтому данное событие явится в дальнейшем предметом нашего внимания). В предварении к рассказу о ней Полибий глухо упоминает о еще более грозном восстании карфагенских наемников, происшедшем в IV в. до н. э., в эпоху борьбы Карфагена за Сицилию (ср. Diod., XV, 24). К использованию революционной энергии низших классов прибегали также карфагенские политические деятели, стремившиеся к ниспровержению аристократической республики и установлению демократической тирании. По сообщению Диодора[8], пытавшийся захватить в свои руки власть в Карфагене в середине IV в. до н. э. Ганнон[9] поднял восстание 20 тыс. рабов. Лаконичный рассказ Диодора не позволяет судить о том, что это были за рабы и откуда они были собраны. Вряд ли это были рабы, принадлежавшие самому Ганнону [10]. Вероятней всего, это были представители различных категорий угнетенного населения: собственно рабы, вольноотпущенники и ливийские крестьяне, объединенные под именем рабов для краткости и простоты у Юстина или уже у его источника[11]. Существенным для нас является то, что Ганнон в своем стремлении к единовластию опирался на низшие слои населения, очевидно, надеясь в случае успеха своего предприятия на привлечение каких-либо их категорий к политической жизни. В Карфагене, видимо, так же как в греческих полисах и в Риме, при определенных условиях порабощенные и лишенные гражданских прав элементы могли присоединиться к политической жизни государственной общины и оказывать на нее то или иное влияние:
Явления, подобные вышеописанным, наблюдаются и в крупнейшем греческом центре о-ва Сицилия - в Сиракузах. Связанная с полисом сельскохозяйственная территория находилась в руках сиракузанской землевладельческой аристократии - гаморов; на их землях работало порабощенное местное население, племенное наименование которого в греческой этимологизации звучало как киллирии (килликирии - FHG, I, 104). Аристотель (fr. 544 Rose2) сравнивает киллириев со спартанскими гелотами, критскими кларотами и фессалийскими пенестами. Геродот называет их просто рабами гаморов[12]. Из его не совсем внятного рассказа о сиракузских событиях в 80-е годы V в. до н. э., происшедших в связи с войной с Гелой и утверждением тирании Гелона, однако, явствует, что Гелона в качестве победителя и правителя приветствовали демократические слои сиракузских граждан, соединившихся с киллириями и изгнавших из города гаморов, принужденных бежать в Кнемены - одну из сиракузских колоний. Гаморов, по словам Геродота, возвратил в Сиракузы Гелон, после того как он утвердился в городе при поддержке демократов и Киллириев [13]. Следует думать, что общественное равновесие в Сиракузах было восстановлено Гелоном за счет отказа гаморов от власти над киллириями, включенными в состав гражданства и усилившими его демократическую часть. Действия Гелона в данном случае, вероятно, мало чем отличались от политики Терона, тирана Акраганта, пришедшего к власти, по сообщению Полнена [14], примерно в те же годы, что и Гелон в Сиракузах, с помощью селинунтских рабов, работавших под его руководством на постройке храма Афины, которых он вооружил и поднял против акрагантских олигархов. Поскольку схожие обстоятельства привели к власти, по рассказу того же Полиена, и более раннего тирана Акраганта Фалариса [15], рассказ этот, быть может, не следует считать вполне историчным, хотя упорная связь его в обоих случаях именно с Акрагантом не позволяет оторвать содержащиеся в нем факты от истории этого города. Но он важен в данной связи тем, что показывает, как порабощенные элементы в Сицилии и в Карфагене использовались опиравшимися на демократические элементы политическими деятелями, которые находили в народе неизменную поддержку.
Хотели того эти политические деятели или нет, но они вовлекали в активную политическую борьбу социальные контингенты, идеология которых довольно резко отличалась от идеологии греческого городского гражданства. Это не могло, по крайней мере на первых порах, не влиять на характер религиозных и иных социальных представлений общины, возвращая ее членов к идеалам прошлого, поскольку общественные элементы в идеологии низших слоев бывали еще достаточно тесно связаны с социальными учреждениями и реминисценциями родового строя.
Так же как несколько позже и в Риме, низшие и неполноправные слои населения в Сиракузах чувствовали себя политической силой и добивались в известных случаях прав гражданства, а приобретя их, стремились к демократизации общественного устройства и к изменению имущественных - в первую очередь аграрных - отношений в свою пользу.
Во время Пелопоннесской войны при осаде афинянами Сиракуз 6 городе произошло восстание низших слоев населения, среди которых сообщающий об этом Полиен называет также рабов, добивавшихся гражданских прав[16]. Некоторая часть этих рабов перебежала на сторону афинян. Интересно, что у Фукидида [17] в рассказе об этом же происшествии упоминание о рабах отсутствует. Фукидид говорит лишь о сикулах, пришедших на помощь осаждавшим Сиракузы афинянам, а до того занимавших выжидательную позицию. Весьма вероятно, что о рабах Фукидид не упоминает именно потому, что не считает людей, принимавших участие в демократическом движении и добивавшихся сиракузского гражданства, рабами, а те же самые контингенты, которые у Полиена фигурируют под именем рабов, у него названы сикулами, находившимися под властью сиракузян.
Описанные явления весьма напоминают некоторые перипетии борьбы между аристократией и демократическими элементами в Риме и Этрурии в то же самое или в несколько более позднее время. Особенно характерна та же неопределенность, с которой источники именуют представителей сицилийского и италийского крестьянства то рабами, то по их племенным наименованиям, иногда с пояснением, что они были подданными такой-то греческой, этрусской или римской общины. С такого рода неопределенностью приходится сталкиваться, когда речь идет, например, о событиях в Риме и Лации, связанных с именем Гердониев и относящихся к концу VI - началу V в. до н. э., или в Этрурии, в Вольсиниях, в начале III в. до н. э., где всякий раз фигурируют неполноправные, стремившиеся к демократическому перевороту контингенты, приведенные в движение политическими деятелями.
Не следует забывать, что итало-римские демократические круги или использовавшие их политическую активность демагогические элементы имели перед своими глазами весьма красноречивый пример деятельности куманского тирана Аристодема, о котором в литературе сохранилось весьма подробное сообщение Дионисия Галикарнасского [18] и отличный от него в деталях рассказ Плутарха [19], основанный, видимо, на другом, чем у Дионисия, источнике, почерпнутом из какого-либо риторического компендия[20]. Аристодем сын Аристократа, по прозванию Малак [21], еще до того, как он получил командование над куманскими силами против сына клузинского царя Порсены Арунта, которого он и победил в сражении при Ариции в 505 г. до н. э., был знаменит в Кумах как их защитник от этрусских войск, нападавших на город при поддержке зависимых от них умбров и дауниев в 525 г. до н. э.[22] И тогда уже он считался в Кумах народным вождем и противником аристократов. По возвращении же во главе войска после победы при Ариции Аристодем подготовил свою армию, а также многочисленных этрусских пленников к нападению на куманскую аристократию. Во время речи Аристодема, обращенной к булевтам, его сообщники кинулись на членов совета и всех перебили [23], после чего в городе началась резня аристократов по домам и разграбление их имущества. Сторонники Аристодема захватили акрополь, гавань и укрепленные места города. Аристодем выпустил на волю всех содержавшихся под стражей, объявил о всеобщем равенстве граждан и свободе слова, о переделе земель и об отмене долговых обязательств[24]. Он дал свободу и вознаграждение рабам аристократов, убившим своих владельцев, и женил их затем на женах или дочерях убитых [25]. Стража, которой окружил себя Аристодем, состояла из его сторонников, набранных из граждан, отпущенных на волю рабов и наемников из числа варваров, т. е., видимо, из тех италийцев, которые были захвачены в плен во время войны с этрусками. Всех же остальных куманских граждан Аристодем разоружил[26], пользуясь в этом случае, вероятно, примером этрусков царя Порсены, воспретивших римлянам употребление железа, кроме как для сельскохозяйственных орудий. Детей Низверженных и убитых им аристократов Аристодем обратил в рабство, распределив их между новыми землевладельцами, для использования на сельскохозяйственных работах [27]. Для детей прочих куманских граждан он предложил новую систему воспитания, долженствующую смягчать нравы и отвращать их от занятий, свойственных аристократическому воспитанию, - гимнастических упражнений и употребления оружия [28]. Несмотря на многолетнюю борьбу с этрусками, Аристодем придерживался во многих отношениях этрусской ориентации, в частности, он приютил и поддерживал сторонников Тарквиния Гордого против римской аристократии[29]. Этот период истории италийских Кум еще недостаточно изучен и выяснен в деталях[30], социальный аспект которых представляет чрезвычаиный интерес для истории античной демократии вообще. Несомненно при этом, что идеалы римских и этрусских клиентов-плебеев и пенестов, особенно в области распределения государственных земель и борьбы с рабством-должничеством, о чем речь подробнее будет идти ниже, могли определяться под некоторым влиянием примера куманских греков, добившихся под предводительством Аристодема столь значительных успехов в борьбе с аристократической олигархией. Пример этого мог быть тем разительней и заразительней, что куманские революционные события происходили в непосредственной близости от среднеиталийских общин, раздираемых теми же противоречиями, что и греческие Кумы.
Факты, сообщаемые Диодором о событиях в Кумах в начале V в. до н. э., показывают, что социальная программа Аристодема имела много общего с программой более поздних выступлений римского и этрусского сельского плебса, а также и с другими выступлениями италийских общественных низов во время I Самнитской войны и в эпоху войны с Пирром. Основные требования этой программы заключались в экспроприации богатств, накопленных владыками крупных родов и семей, в переделе их земель и в стремлений к обладанию их жёнами и детьми. Характерны и совместные действия рабов и более свободных низов куманской общины. К тому же рассказ Диодора сохранил такие индивидуальные штрихи в описании практического осуществления программы Аристодема, которые делают ее вполне правдоподобно-историчной, не позволяя подозревать в этом рассказе контаминацию более или менее аналогичных сообщений, относящихся к разным местам и временам (известных, например, из рассказов того же Диодора, и относящихся к Сицилии и Кампании V и IV вв. до н. э.). Общность между куманскими событиями начала V в. до н. э. и более поздними революционными событиями в Риме, Вольсиниях и других местах дает возможность тем более предполагать влияние программы Аристодема и на позднейшие проявления революционно-демократических стремлений италийских общественных низов.
О параллельности этих социальных явлений в истории стран Западного Средиземноморья и о вероятном влиянии событий в Ливии и Сицилии на народные движения в Италии говорят также некоторые сходные черты, наблюдающиеся в области идеологии, а именно в содержании этиологических легенд, связанных с историей Рима, с одной стороны, и великогреческих Локр и Тарента, - с другой.
По местным преданиям, историчность которых удостоверяется Полибием[31], аристократы Локр произошли от союза свободнорожденных спартанских девушек с рабами, так как свободнорожденные мужчины были заняты в это время на Мессенской войне. Это рабское потомство было изгнано из родных мест и основало италийские Локры. Версию эту, широко распространенную в древней литературе, видимо, ранее других изложил в своей Политии Аристотель[32], подвергшийся за это весьма резким нападкам со стороны Тимея. Последнего весьма осуждает Полибий, не раскрывая, однако, причины столь различного отношения к этой довольно обычной в древности легенде, которую приходилось слышать в связи с историей финикийского Тира [33], в связи с происхождением скифского племени сатархеев (садаравков) [34] и, наконец, в связи с ранней историей Рима. Возможно, что спор двух древних ученых отражает какие-либо реальные политические противоречия между демократией и аристократией Локр, использовавших в борьбе также и древние легенды, однако, надо иметь в виду; что ни Аристотель, ни Полибий не могут быть заподозрены в симпатиях к крайним демократическим элементам. Впрочем, если римская аристократия не опровергала соответствующих преданий в отношении происхождения Ромула и Сервия Туллия, то вполне вероятно, что и локрские аристократы могли придерживаться схожей легенды об основании их города, не видя в рабском происхождении своих предков ничего для себя зазорного. Ольдфазер[35] выражает удивление тому, что многие видные историки, касавшиеся этой темы, пытаются постичь исторические корни подобного "несуразного" рассказа. Однако, быть может, их следует усматривать не только в том, что легенда эта объясняет матриархальные пережитки, сохранившиеся в быту у локров, и, в частности, ведение счета родства по материнской линии. Очевидно, она имеет под собой и более серьезные социально-исторические обстоятельства, а именно - отношения локров с местным сикульским населением в раннюю пору существования полиса. Из Полиена[36] мы узнаем, что локры вытеснили и подчинили себе сикулов, живших на месте их города. Полибий при этом сообщает легенду о договоре между локрами и сикулами на предмет совместного владения землей, нарушенном локрами посредством хитрости [37]. Весьма вероятно, что как эта последняя легенда, так и легенда о рабском происхождении основателей локрской общины отображают реальные отношения между греками и местным эллинизированным населением, вначале порабощенным, а позднее включенным в состав общины, подобно тому, как это происходило в Сиракузах, Акраганте и многих других греческих и италийских гражданских общинах [38].
Влияние же греческих и пунических общественных порядков на развитие италийских общин может быть прослежено не только в распространении по Италии приемов рабовладельческого хозяйствования путем вовлечения передовых италийских племен и общин в работорговлю и рабовладельческое производство, но также и в использовании италиками мифологического, культового и литературного материала, порожденного на греческой и африканской почве развитием рабовладельческих отношений. Если легенды, подобные легенде об основании Локр и Тарента [39], отражают моменты социальной борьбы, сопровождавшей формирование рабовладельческих полисов в Великой Греции, то сообщения позднейших римских аграрных писателей об использовании ими трудов карфагенских ученых Гамилькара и Магона[40] свидетельствуют о заимствовании организационного опыта развитой рабовладельческой общины Карфагена в одной из важнейших отраслей рабовладельческой экономики - в области сельского хозяйства. Время жизни этих карфагенских агрономов в точности неизвестно, но все же их следует относить к эпохе расцвета карфагенского государства, т. е. не позднее чем к IV-III вв. до н. э. В несколько более позднее время (в середине II в. до н. э.) труд Магона, оказавший особенное влияние на сочинения римских аграрных писателей, существовал уже в латинском переводе. Но надо думать, что до этого он уже был известен в Италии через посредство греческой литературы. Разумеется, подобные сочинения приобрели особенное значение в эпоху развития рабовладельческих латифундий, хозяйство которых было основано на труде покупных рабов, с высоким коэффициентом их эксплуатации.
Интенсивная работорговля, ведшаяся в Западном Средиземноморье карфагенянами и сицилийскими греками, несомненно, тоже сказывалась на социальной эволюции италийских общин. Апеннинский полуостров долгое время исполнял роль существенного резервуара, откуда черпались контингенты покупных или приобретенных пиратским порядком рабов, используемых в качестве рабочей силы или в качестве наемников в войске в Сицилии и Карфагене. Однако использование Италии в этом отношении происходило преимущественно за счет южноиталийского населения. Средняя Италия участвовала в раннее время в средиземноморской работорговле преимущественно через посредство этрусков, распространившихся в VII-VI вв. до н. э. по значительной части побережья Тирренского моря. Если судить по данным сохранившихся римско-карфагенских договоров, то следует констатировать, что Рим на рубеже VI-V вв. до н. э. не производил работорговли непосредственно с Карфагеном. Древнейший договор свидетельствует лишь о том, что Рим стремился охранить от пунических пиратов находившиеся под его защитой береговые латинские пункты [41]. И лишь второй договор, относящийся к середине IV в. до н. э., содержит указание на торговлю рабами, производившуюся между Римом и Карфагеном, и представляет собой попытку ее регламентации в том смысле, что Рим отказывался приобретать у карфагенян рабов италийского происхождения и наоборот. Эти договорные условия были направлены на известное ограничение пиратской работорговли[42]. Вероятно, эти тенденции в отношениях между Карфагеном и среднеиталийскими общинами были бы еще отчетливей, если бы сохранился текст карфагено-этрусского договора, о котором имеется скупое упоминание у Аристотеля [43].
Легенды о рабском происхождении основателей италийских Локр и Тарента [44], как мы видели, не только не остались без влияния общего характера на соответствующие легенды Рима и некоторых других среднеиталийских городов, но между ними может быть отмечен и известный параллелизм, вряд ли объяснимый одними лишь сходными обстоятельствами возникновения самих легенд, допускающий, следовательно, и предположение о непосредственном влиянии. Наиболее существенным в этом смысле является момент завуалированно-рабского происхождения самих легендарных первооснователей общин: локрского Эванта, тарентицских партениев, пренестинского Цекула, этрусского Мастарны, Ромула и Рема. Эта легендарная черта пришла в Италию скорее всего вместе с греческим способом основания новых поселений посредством привлечения угнетенных элементов из метрополии, а также и из других мест и вместе с явным уже и у греков стремлением всячески завуалировать при этом реальные обстоятельства[45].
О влиянии социальных порядков греческих полисов, в частности социальных условий их возникновения, должна свидетельствовать отчасти легенда о древнем римском asylum'e, якобы учрежденном Ромулом у Капитолия (inter duos lucos) [46]. Реальность исторических корней этой легенды может быть подтверждена тем, что на греческой почве священное право убежища в храмах различных божеств было распространено весьма широко. Известны даже случаи существования городов-убежищ для рабов и других, лишенных оседлости элементов, возникших, видимо, ввиду необходимости обеспечения их быстрого роста и многолюдия, таких, как, например, Навкратис в Египте или Эфес в Малой Азии [47].
Правда, нет прямых данных о том, чтобы подобные азили были когда-либо учреждаемы в сицилийских или великогреческих городах, но об этом, помимо легенд о "рабском" происхождении основателей общин, косвенным образом, может быть, свидетельствует также и то, что многие западносредиземноморские греческие общины возникли под протекторатом Аполлона[48] - божества, храмы которого были особенно популярны в качестве убежищ, бога-покровителя колонизации по преимуществу.
Связь же легендарного римского азиля с культом Аполлона обнаруживается, тоже косвенным образом, из того, что азиль, по свидетельству Сервия (Ad Aen., II, 761), находился под покровительством бога Лукория (Lucoris), имя которого, связанное с понятием lucus, перекликается также с греческим именем Αυκωρεύς, засвидетельствованным в качестве эпитета Зевса и с именем дельфийского героя Ликория - предшественника и ипостаси Аполлона [49]. Пункт Ликорея на горе Парнас, из которого будто бы были основаны Дельфы и эпонимом которого является названный герой Ликорий, тоже служил местом убежища (Paus. X, 6, 2 сл.). Посредствующим звеном при переносе из Дельф на римскую почву соответствующих имен и связанных с ними представлений скорее всего могли послужить греко-кампанские Кумы.
Что же касается историчности самого древнеримского азиля, то в пользу нее, несомненно, свидетельствует еще одно место у Ливия, не связанное с легендой об азиле, но сообщающее о причине войны римлян при Тулле Гостилии с сабинянами, многие из коих воспользовались правом убежища в Риме [50].
Римские Сатурналии настолько повторяют не только в отношении ритуала, но и в отношении связанных с ним идей греческие Кронии, Дионисии и другие общенародные празднества, что вряд ли можно думать о вполне независимом развитии тех или других социально-религиозных установлений без какого-либо влияния греческих представлений на италийские. Когда греки в VIII-VII вв. до н. э. пришли в Италию, среди них уже была распространена вполне сформировавшаяся легенда о "золотом веке" и счастливой "жизни при Кроносе" (από Κρόνου βίος), которая, несомненно, повлияла на формирование итало-римских представлений о царстве Сатурна, Януса, Фавна и других царей-богов "золотого века". Этрусское учение о saecula - смене "веков" человеческой истории, воспринятое и претворенное в культе и легенде римлянами, безусловно, является отражением и повторением идей, выраженных в Гесиодовой картине смены металлических веков - от золотого до железного - с постепенным ухудшением социальных условий человеческой жизни; картина эта является одним из наиболее древних образчиков античной философии истории. Подобные идеи с особой силой и остротой должны были возникать среди переселенцев и основателей новых поселений в чужих странах, в соседстве племен, пребывавших в первобытных условиях золотого века. Учредители этих новых поселений испытали на себе все тяготы железного века, изгнавшие их на чужбину из родных мест. Эти же идеи отраженным светом светили и для основателей италийских полисов, среди которых был значителен греческий этнический компонент и потому были достаточно сильны элементы греческой культуры и социальной организации. О дальнейшей и более глубокой эллинизации этих представлений и связанных с ними культов можно следить по совершенно конкретным данным на протяжении истории Римской республики. Учреждение культов и храмов греческих, а позднее и эллинизированных восточных божеств происходило особенно интенсивно в связи с продовольственными затруднениями и социальными непорядками, имевшими место в Риме на протяжении первого столетия республики и в эпоху (Пунических войн. В особенности в этом отношении существенно введение в Рим элементов культа Деметры (в культе Цереры и других божеств), Кроноса и Баала (в культе Сатурна), Диоскуров (Кастора и Поллукса), Геракла и Мелькарта (Геркулеса), Диониса (Либера и Юпитера-Либера - Зевса Элевтерия) и Кибелы. Культы этих богов были весьма популярны среди низших слоев населения, они сопровождались массовыми празднествами нередко оргиастического характера возбуждавшими чувства свободы, независимости и общности интересов принимающих участие в этих культах людей, охваченных жаждой социальных перемен в духе идей "золотого века".
Мы можем проследить, как Сатурналии из сельского праздника урожая, праздновавшегося один день в году всем родом совместно с его клиентами и рабами, постепенно к концу республиканской эпохи обратились в массовые празднества подчеркнуто демократического характера, на которых рабы заступали за пиршественным столом место своих господ, а последние им прислуживали. Эти позднереспубликанские Сатурналии были связаны с чисто греческими обрядами, такими, как лектистернии, карнавальными шествиями на манер аттических Дионисий, а продолжительность их достигала шести-семи дней.
Вероятно, уже достаточно рано влияние соответствующих греческих и восточных идей стало распространяться в Риме через религиозную и художественную литературу. Наиболее древним примером такого влияния могут быть признаны Сивиллины прорицания, воспринятые Римом из Кум еще в царскую эпоху. С их значением в истории заимствования греческих культов и обрядов в эпоху республики приходится сталкиваться неоднократно.
Если трудно говорить о прямом идейном влиянии греческой эпической и лирической поэзии на соответствующую поэзию Рима, ввиду утраты древнейших образцов римской литературы, то этрусская и римская комедия III-II вв. до н. э. восприняла в лице Невия, Теренция и Плавта весьма много от идей греческой комедии, очень охотно выводившей на сцену не только демократические персонажи, но и обращавшейся непосредственно к идеям и легендам, связанным с представлениями о "золотом веке".
К числу исторических сюжетов, почерпнутых из истории Великой Греции и трактовавшихся в полулегендарном плане в исторической и политической литературе далеко за ее пределами, принадлежит рассказ о "коммунистическом" строе на Липарских островах, наиболее подробно сохранившийся в пересказе Диодора, заимствовавшего его у Тимея. Краткие упоминания о коммунистических липарцах у Аристотеля свидетельствуют о том, что сюжет этот был весьма популярен в греческой политической литературе уже и в классическую эпоху. Им весьма интересовались также многие новейшие историки и социологи, из которых одни, признавали его начисто легендарным, другие же находили, что он достаточно точно отражает реально существовавшие некогда общественные отношения. Так, Р. Пёльман, например, вообще отрицавший коммунистические начала в первобытном быту греков и римлян, на сей раз вслед за М. Вебером склонен был признать в рассказе о липарцах, живших на началах военного коммунизма на протяжении всего того времени, покуда они боролись с этрусками, подлинно исторические черты, вытекающие, с одной стороны, из обстоятельств военного времени и из обычаев пиратского равноправия, - с другой[51]. В недавнее время Р. Бак снова постарался обосновать историчность сообщений о липарском "коммунизме", именно как о явлении военного времени (ибо до начала борьбы с этрусками липарцы, по его мнению, владели землей в индивидуальном порядке), созданном обстоятельствами затяжной осады острова[52].
Однако в данной связи нас может интересовать не столько вопрос об историчности тех липарских порядков, которые так интересно описал Диодор, сколько именно вопрос о самом интересе и внимании со стороны античных историков и философов к факту существования "коммунистических" порядков на Липарских островах. Что же касается исторических обстоятельств, вызвавших в греческой публицистике соответствующие социальные ассоциации, то, например, сисситии (совместные трапезы), практиковавшиеся на Липарах[53], известны в качестве пережитка совместных родовых трапез не только в Спарте, но и в Италии, где празднества подобные Сатурналиям или Компиталиям, т. е. демократическим празднествам, связанным с древними родовыми культами, также сопровождались совместными трапезами, при этом именно "коммунистического" толка, поскольку в них принимали равное участие все слои населения. Что касается равного раздела земель у липарцев и последующего их передела через каждые 20 лет [54], то аналогичные порядки, соответствующие принципам существования поземельной общины и наблюдаемые в разных странах и в разное время вплоть до недавнего прошлого, в античности засвидетельствованы Цезарем для свевов [55] и Горацием для фракийцев (гетов) [56]. Названные параллели вполне подтверждают историчность Диодорова рассказа, но они не вполне объясняют его упор на коммунистический характер липарских общественных отношений, тар; как сами по себе аналогичные факты, известные в отношении других общин и из других источников, подобного истолкования в древности не вызывали, по крайней мере в столь же категоричной форме. Следовательно, Диодор, или вернее его источник, специально связывал соответствующие факты из истории липарской общины с ходячими представлениями о "коммунистическом" быте в духе легенд о равноправном и справедливом распределении достатков в далеком прошлом, во времена "золотого века". Не лишено интереса, может быть, и то обстоятельство, что липарское общество, по рассказу Диодора, не являлось чисто греческим, но смешанным - греко-италийским, - поскольку переселенцы с о-ва Родоса и из города Книда соединились на о-ве Липаре с местным населением, имевшим своих легендарных вождей-царей, имена которых (Липар, Эол, Астиох) звучат как имена эпонимов и позволяют их трактовать опять-таки в духе соответствующих социальноутопических легенд. Хотя Диодор и не говорит этого прямо в данной связи, но можно представить себе, что легендарные представления о справедливой жизни не испорченных цивилизацией варваров, которые пользовались популярностью у греческих авторов, писавших на социально-исторические темы, подразумеваются и в случае с липарцами. В греческих общинах, полагал он, нечего искать какого-либо подобия коммунистического общественного устройства. Разве что можно было вспомнить иной раз о возникновении той или другой общины через посредство выселенцев-рабов; среди них когда-то могли существовать аналогичные отношения, след которых, однако, совершенно изгладился за давностью времени. Господствовавшие некогда на Липарских островах порядки изменились, по словам Диодора, с тех пор, как прекратилась борьба с этрусками, т. е. с IV-III вв. до н. э., в особенности же с тех пор, как Липары были завоеваны римлянами.
Предания о социальных явлениях, сходного с липарским "коммунизмом" характера, находим также в рассказах, связанных с историей утверждения мамертинцев в Мессане в начале III в. до н. э. Захватившие Мессану италийские (лукано-кампанские) наемники произвели в ней передел земель и некоторые другие уравнительные мероприятия, о которых едва лишь позволяет догадываться глухой и завуалированный пересказ позднейшего мамертинского историка, частично сохранившийся у Феста. Действия мамертинцев в Мессане, объяснявшиеся древнеиталийским обрядом "священной весны", в силу которого посвященная Марсу (Мамерсу) молодежь отправлялась на поиски новых мест поселения для создания свободных и счастливых условий жизни, связываются все с теми же древними легендами, с культами богов-царей - учредителей и блюстителей справедливого порядка и таят в себе объяснение и оправдание всякого рода уравнительных мероприятий.
В заключение нельзя не отметить, что подобные же уравнительные тенденции, питаемые древними представлениями о всеобщей бедности и о равенстве земельных наделов, от культивировавших их низших слоев общества в древнейшей латино-этрусской среде передались позднее также и стремившимся к строгому образу жизни слоям зажиточного плебса и даже аристократии в Риме. Они старались представить своих предков в виде знаменитого Цинцинната или Тита Квинкция, возвращавшимися из сената или из похода к своему heredium'y (наследственной земле), который у них был такого же размера, как и у любого другого рядового римского гражданина, и который они обрабатывали своими собственными руками. Подобная картина при всем ее кричащем противоречии с реальной действительностью настойчиво возникала перед глазами не только бедного, но и "среднего" римлянина. Разного рода сентенциями на тему о строгой и благородной бедности царских и древнереспубликанских предков заполнена была римская морализирующая литература, а равно и поэзия позднереспубликанского времени [57]. Царь Ромул, живший в хижине, крытой соломенной крышей, римский сенатор или консул легендарных времен республики, сам пашущий свою скромную наследственную пашню, - этот идеал, возникший из уравнительных стремлений низших слоев общества, весьма сильно повлиял на мировоззрение плебса, постепенно возвышавшегося и образовавшего нобилитет и всадническое сословие, а также и некоторой части римской аристократии. Свое право господства над рабами, плебеями и завоеванными общинами господствующие сословия Рима оправдывали иногда пуританскими идеалами, заимствованными из мечтаний и чаяний общественных низов.


[1] Я. А. Ленцман. Пилосские надписи и проблема рабовладения в микенской Греции. — ВДИ, 1955, № 4, стр. 53 сл. (ср. С. Я. Лурье. Культура и язык микенской Греции. М. — Л., 1957, стр. 269).
[2] G. Mу1оnas. Ancient Mycenae. Princeton, 1957, стр, 83.
[3] Diod., XI, 1, 5.
[4] Ρоlуb., I, 7, 1: италийские контингенты у Агафокла в начале III в. до н. э.
[5] Justin., XIX, 2, 4 сл. (ср. Liv., XXI, 22, 2).
[6] Polyb., I, 67 сл. (ср. App. Lyb., 5). Аппиан обозначает их тем же словом ύπήκοοι, каким и другие авторы обозначают подвластные грекам и римлянам племена.
[7] Ρоlуb., I, 72, 2 (ср. St. Gsell. Histoire ancienne de l'Afrique du Nord, II. Paris, 1928, стр. 303 сл.
[8] Diod., XVI, 67, 2, 2 сл.
[9] По–видимому, тот самый, которого Юстин называет Anno magnus — Ганнон Великий. Рассказ об организованном им восстании содержится у Юстина в кн. XX, 5, 12 сл. (ср. Diod., XVI, 81, 3).
[10] Ср, St. Gsell. Указ. соч., II, стр. 245 сл.
[11] Justin., XX, 5, 12 сл.; рассказ этот, как предполагает Ст. Гзелль (указ. соч., стр. 246), восходит к Тимею.
[12] Herod., VII, 155. О крепостном состоянии киллириев (килликириев)—местных сицилийцев, находившихся в зависимости от сиракузских гаморов, см.: Е. Meyer. Geschichte 'des Altertums, III³. Stuttgart, 1954, стр. 444.
[13] G. De Sanctis. Storia dei Romani, I. Roma, 1907, стр. 333 (ср. J. Oeler, in: PW, RE, XI, 2, 2460).
[14] Polyaen. Strat., I, 28; IV, 51.
[15] Там же, V, 1.
[16] Ρolуaen. Strat., 1, 43.
[17] Thucyd., VII, 32 сл.
[18] Dion. Hal., VII, 4, 3 сл.
[19] Ρ1ut. Mul. virt., 26.
[20] Ср. В. Niese, in: PW, RE, II, 1896, стб. 7922, № 8.
[21] От греческого μαλακός—изнеженный, развращенный, но также ласковый, приветливый. Как Плутарх, так и Дионисий (Dion. Hal., Vil, 2, 4) толкуют это прозвище в связи с «женственностью» Аристодема. В кратком же упоминании у Диодора (VII, фр. 10) эпитет Μαλακός фигурирует в качестве имени собственного куманского тирана. О том, что «женственность» Аристодема у Дионисия и Плутарха не обычного, а религиозно–мистического свойства, подобно «женственности» скифских жрецов–энареев у Геродота (Herod., IV, 67), можно заключить из схолия к «Птицам» Аристофана (Schol. Aristoph. Av., 877), сообщающего со ссылкой на Дидима (Клеокрита) ώς γοναικίας καὶ κίναιδος κωμωδεῖται; έν δὲ τοῖς μυστηρίοις τῆς Ῥέας μαλακοί πάρεισι. У Поллукса (VI, 126) и Фирмика Матерна (11, 271, 5) μαλακός и κίναιδος —эпитеты равнозначные и оба слова являются обозначениями танцоров–жрецов в мистериях Великой богини, именовавшихся также «галлами» (в культе Кибелы). Социальный смысл этого эпитета, возможно, определяется тем, что Кинадон (Κινάδων)—имя собственное одного из вождей народного и рабского движения в Спарте в начале IV в. до н. э. (Xenoph. Hell., Ill, 3, 4 сл.; Ρо1уaen., 11, 3, 1). На двух беотийских чашах со штампованным рельефным орнаментом, хранящихся в Афинском и Луврском музеях и датируемых 111 в. до н. э. (M. Rostovtzeff. Two Homeric Bowls in the Louvre —A J A, 41, 1937, № 1, стр. 86, рис. 5), представлена сцена истязания «кинедов» (κίναιδοι) в мукомольном эргастерии (μῦλών ). Таким образом, как и во многих других подобных случаях, вождь народно–демократического движения в Кумах, очевидно, был не только политическим деятелем, но и религиозным — «малаком», «кинедом» — в культе великого женского божества, связанном с сатуоническо–утопическими идеями.
[22] Dion. Hal., VII, 3, 1 сл.
[23] Там же, 7, 3.
[24] Dion. Hal., VII, 7, 5: πολίταις έλευθερίαν φέρων παρεῖναι καὶ ἰσηγορίαν: VII, 8.4: γῆς, άναδασμὸν καὶ χρεῶν ἄφεσιν.
[25] Там же, 8, 4.
[26] Там же, 8, 3.
[27] Там же, 8, 2 сл.
[28] Там же, 3 сл.
[29] Там же, 12, 1.
[30] Ср. В. Niesе, in: PW, RE, II, 1896, стб. 922, Ν 8; T. J. D u nba bin. The Western Greeks. Oxford, 1948, стр. 344; N. G. L. Hammond. A History of Greece to 322. В. С. Oxford, 1959, стр. 201. Вряд ли необходимо полемизировать с крайне гиперкритичной (чтобы не сказать антиисторичной) и в то же время внутренне весьма противоречивой работой Е. А. Миллиор »Античная традиция о тирании Аристодема Куманского» (ВДИ, 1953, № 3). Установлению реального соответствия подобных социальных трансформаций времени конца VI — начала V в- до н. э., а следовательно, и признанию историчности сообщений, сохранившихся у более поздних авторов, касающихся демократизации италийских Кум и некоторых названных выше сицилийских общин, помогает как будто одна очень интересная надпись, датируемая не позднее, чем средними десятилетиями V в. до н. э. и найденная в местности между Этолией и Локридой. Поскольку она сохраняет признаки локрского диалекта и речь в ней идет о неких колониальных установлениях, ее резоннее всего было бы отнести к италийским Локрам или к какому–либо другому, колонизованному из Локр дорическому великогреческому центру (С. Vatin. Le bronze Paippadakis. — »Bulletin de correspondence hellénique», LXXXVII, 1, 1963, стр. 1 сл.). Надпись устанавливает незыблемость владения земельными наделами для граждан некоей аристократической общины. Лишь в случае военной угрозы пpедyсмaтpивaетcя передел участков земли для увеличения гражданства за счет новых членов общины, способных владеть оружием, т. е., видимо, за счет неполноправных граждан или рабов. При этом имеется в виду случай, когда община должна была таким порядком увеличиться вдвое, поскольку речь идет о разделении каждого надела надвое (…τόδ᾿ ἔμισον τὸv ᾿επί Εοικον ἔστο) Социальный эквивалент подобной трансформации общины может быть объяснен из той части этой же самой надписи (строки 8–14), где говорится, что всякое лицо, выступающее с предложением о переделе земли или вызывающее политические волнения на этой почве ( στάσιν ποιέοι περί γαδαισίας ), должно быть поставлено вне закона, имущество его конфисковано, а жилище сравнено с землей… Такими мерами аристократическая община охраняла себя от попыток демократического переворота и установления тирании.
[31] Polyb., XII, 5, 5.
[32] Aristot., fr. 547 Rose².
[33] Justin., VIII, 1 сл.
[34] Herod., IV, 3.
[35] PW, RE, XIII, 2, 1314 сл.
[36] Ρоlуаen. Strat., VI, 22.
[37] Ρоlуb., XII, 6. Согласно Стефану Византийскому (Stерh. Вуz., s. ν. Χίος ), энотрские, т. е. местные апулийские, племена (в частности хоны) находились в рабской зависимости у «италиотов» (т. е. южноиталийских греков) (ср. Е. Meyer. Geschichte dee Altertums, III³, стр. 447).
[38] Интересной параллелью к легендам о »рабском» происхождении тех или иных великогреческих или италийских общин является облеченный в легендарную форму рассказ Афинея (легенда эта фигурирует также у Цеца — Τzetz. Chil., I, 785) о том, что после битвы при Каннах, когда все свободные римляне погибли, римские женщины сошлись с рабами и произвели от них рабское потомство, от которого–де и происходят современные Афинею римляне. Историческим основанием для этой (в данном случае явно антиримской) легенды могли послужить известия о римских легионах, составленных из volones (т. е. рабов–добровольцев), — мера, к которой римлянам в действительности пришлось прибегнуть во время II Пунической войны (в 216 г. до н. э. — Liv., XXII, 17, 11). Рабы эти были выкуплены государством и позднее получили свободу. Речь о них будет идти еще и в другой связи. Какие–либо сходные исторические обстоятельства могли лежать и в основе аналогичных более древних легенд, если только они не коренятся в религиозных обрядах, предполагающих участие в культовых церемониях рабов.
Необходимо при этом отметить, что представление о Риме как о государстве, в значительной степени укрепившемся за счет освобожденных и введенных в состав общины рабов, характерно не только для историко–риторической литературы (как Дионисий Галикарнасский и только что упомянутый Афиней), но и для чисто политических документов. Так, Филипп V Македонский в своем также уже упоминавшемся (эпиграфическом) письме к фессалийским лариссейцам характеризует римскую державу как возвысившуюся за счет введенных в общину вольноотпущенников, которым наряду с другими гражданскими правами предоставлялось и право занятия административных должностей. Римские колонисты, по его словам, также вербовались из числа вольноотпущенных (W. Dittenberger. Sylloge inscriptionum ginaeoaimim, II³. Berlin., 1917, стр. 20, № 543, стк. 32 сл.). Одобрение подобных действий римской республиканской администрации звучит из уст даже такого консервативного политика, каким был Цицерон (С i с. Pro Вalbo, 9, 24).
[39] Тарент, соответственно древней традиции, переданной Аристотелем (Аristot. Pol., V. 6, 1), был, подобно Локрам, основан спартанскими партениями по указанию Дельфийского оракула и под предводительством Фаланта, сына спартиата Арата. Фаланта, однако, уже в древности отождествляли с Тарантом — сыном Посейдона и нимфы Сатурии (Serv. Ad Aen« III, 51). Легенда о том, что он прибыл в Италию на дельфине (и именно так его изображают тарентинские монеты), позволяет отождествить Фаланта–Таранта также с Аполлоном Дельфинием (подобное предположение было высказано уже Белохом: J. Beloch. Griechische Geschichte, I, 1². Berlin und Leipzig, 1924, стр. 239, прим. 2). Попытку историзации этой легенды находим у Антиоха Сиракузского. Согласно его рассказу, переданному Страбоном (Strab. Geogr, VI, 3, 2 = FHG, J, стр. 181 сл.), дети спартиатов, родившиеся во время I Мессенской войны, не были признаны полноправными спартиатами, а в отличие от таковых названы партениями. Не желая выносить этого позора, они решили на празднике Гиакинтий под водительством Фаланта поднять восстание. Ввиду его неудачи Фалант отправился в Дельфы и по совету оракула Аполлона переселился с партениями в Италию, где и основал Тарент. Сходную версию, также сохраненную Страбоном (Strab. Geogr., VI, 3, 3), излагал Эфор, связывавший при этом восставших партениев с гелотами.
[40] Colum., XII, 4, 2.
[41] Polyb., III, 22, 1 сл.
[42] Polyb., III, 24, 1—13; Liv., XXVII, 2.
[43] Aristot. Pol., III, 5.
[44] Тарентинские парфении отождествляются Тимеем (у Диодора, VIII, 21) с επευνάκται (вольноотпущенными гелотами), которых Юcтин (III, 5) связывает с временем Мессенских войн (VIII–VII вв. до н. э.), соответствующим традиционной дате возникновения Тарента (706 г. до н. э.). Следует добавить, что основание этой колонии произошло по указанию Дельфийского оракула (Diоd., VIII, 21), т. е. связано с культом Аполлона, вследствие чего упомянутые выше эпейнакты должны рассматриваться не как отпущенники в полном смысле слова, но как иеродулы Аполлона (ср. Е. Meyer. Geschichte des Altertums, III³, стр. 446, а также F. Börner. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, III. Wiesbaden, 1961, стр. 8 сл.).
[45] О локрском ктисте Эванте мы не знаем почти ничего, кроме имени, роднящего его, однако, с богом Дионисом, одним из эпитетов которого это имя является (Дионис Эвант — Athen., XI, 465А). Называли его и прямо сыном Диониса (Schol. Odyss., IX, 197). Будучи лицом божественного происхождения, он, подобно сыну Марса Ромулу, предводительствовавшему рабами–пастухами, оказывается вождем рабов, вступивших во время Мессенской войны в брак со спартанскими женщинами, изгнанных за это из Лаконии и основавших эпизефирские Локры. Известные гораздо более детально легенды о происхождении основателя Рима Ромула и об основателе Пренесте Цекуле, а также о царе Сервии Туллии, идентичном этрусскому Мастарне, имеют одну весьма характерную общую черту, на основании которой следует предположить не только общий мифологический источник для этих легенд, но и одинаковые обстоятельства их возникновения. Ромул, по преданию, сохраненному Плутархом, был сыном Лара, явившегося в огне очага, и домашней рабыни (Plut., Rom., 9). Рожденный подобным же образом, основатель Пренесте Цекул, почитавшийся сыном бога Вулкана, так же как и Ромул, юность свою провел между рабов–пастухов, предводительствуя которыми он и основывает затем Пренестинскую общину (Verg. Aen., VII, 678 сл. cum schol.). Легенда о рождении царя Сервия Туллия, зачинателя многих демократических реформ в Риме, повествует о его матери–рабыне Окризии, вступившей в брак с божеством домашнего очага, т. е. Ларом (Plin. NH, XXXVI, 204). Все эти легенды одинаковы в том отношении, что они связывают родством основателей общин или народных вождей–царей этих общин с богом–покровителем общины (или рода), устанавливая вместе с тем их рабское происхождение.
[46] Liv., I, 8, 5, Iucus, в качестве синонима азиля (см. Ovid. Fast., III, 341).
[47] D. V. Вerchem. Trois cas d'asylie archaique. — «Museum Helveticum», XVII, 1960, стр. 21 сл.
[48] T. J. Dunbabin. The Western Greeks. Oxford, 1948, стр. 9.
[49] F. Altheim. Römische Religionsgeschichte. Berlin — Leipzig, 1932, стр. 52 сл.
[50] Liv., I, 30, 5: in lucum confugisse ac Romae retentos.
[51] R. Ρölmann. Geschichte der antiken Sozialismus und Kommunismus, 2. Aufl. München, 1925, стр. 36 сл.
[52] R. J. Buck. Communalism on the Liparian Islands (Diоd., V, 9, 4). — »Classical Philology» LIV, 1959, № 1, стр. 35 сл.
[53] Diоd., V, 9, 4.
[54] Там же, 9, 5.
[55] Сaes. BG, IV, 1 сл. У свевов находим также и свойственную липарцам очередность в распределении между общинниками хозяйственной и военной деятельности.
[56] Horac. Od., III, 24, 9 сл. У Горация тоже, хотя и не столь явно, как это выясняется в отношении липарцев и свевов, обращается внимание на соблюдение гетами очередности в хозяйственной и военной жизни.
[57] См., например, Ovid. Fast., I, 192 сл.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Следы коллективного рабовладения в Италии

Италийская археология сохранила бытовые комплексы конца эпохи бронзы и начала эпохи железа, считающиеся классическими образцами родовых поселений, - террамары долины реки По с их стандартизацией быта и некрополей, свидетельствующие об удивительном равенстве социального положения обитателей. Там, вероятно, должна была существовать та отчетливая и строгая организация общества по родам, куриям и филам, отголоски которой мы находим в древнеримских легендах о начале города, так же как и в более поздних политических учреждениях, удержавших известные архаические черты.
Организация римского общества на заре его истории сохраняла очень много от родовых учреждений, хотя и несколько измененных или изменивших свои функции при удержании их древней формы. И формы эти, как они вырисовываются из позднейшей анналистики и из юридических документов, настолько внушительны и органичны и создают впечатление такой логики и гармонии, что новейшие социологи не перестают восхищаться их стройностью и закономерностью. Л. Морган[1], говоря о древнеримской родовой организации, писал: "Управление, учрежденное Ромулом и усовершенствованное его непосредственными преемниками, представляет родовое общество в такой высокой структурной форме, какой оно никогда не достигало ни у одной из ветвей человеческой семьи". А вслед за ним ею восхищался и описывал ее в качестве образцовой и Фридрих Энгельс [2].
Такую же общинную организацию, как у латинян, следует предполагать и у других древнеиталийских племен - этрусков, умбров, сабинян, самнитов, осков и др., имена которых сохранила греко-римская традиция, археология же открыла их поселения и некрополи. В VIII-VII вв. до н. э. древняя родовая организация претерпела существенные изменения; обработка металлов, взаимные военные столкновения и торговые отношения с греками и пунийцами приводили италийскую родовую общину к разложению, вызывали концентрацию некоторых богатств в руках у племенных вождей и группировавшейся вокруг них военной дружины, о чем мы можем судить по рассказам о Ромуле и его sociales. Вожди и их дружинники старались расположиться внутри или близ родовых поселений на выгодных и защищенных в военном отношении возвышенностях (arx). Если поселение эпохи Вилланова в древней Болонье позволяет лишь предположительно говорить именно о такой организации его политической жизни, то остатки укрепленных мест на возвышенностях в Средней и Южной Италии (в особенности в Тоскане) создают в этом отношении весьма определенную и довольно единообразную картину.
Единообразной является, как можно было убедиться, и картина древнейших форм древнеиталийского рабовладения, поскольку они выступают из погребального обряда, необычайно выразительного в своей социальной сущности. Однако, несмотря на наличие столь многочисленных и несомненных ритуальных захоронений, свидетельствующих о широком распространении рабства в Италии уже и в столь ранние времена, о первоначальных конкретных формах древнеиталийского рабовладения приходится лишь догадываться, основываясь отчасти на смутных и отрывочных сообщениях греко-римской традиции и на исторических и этнографических аналогиях.
Остатки гентильной организации в древнем Риме, насколько они позволяют реконструировать социальные отношения VIII-VII вв. до н. э., заставляют предположить наличие родовой собственности на землю и на все находившееся в роде движимое имущество, власть над которыми сосредоточивалась в руках главы рода или главы большой семьи[3], выделившейся внутри рода в качестве реальной общественной и хозяйственной единицы. Рабы, как часть родового имущества, также должны были находиться в ведении главы рода. Для раннереспубликанского времени реальность подобной родовой принадлежности и коллективной собственности на рабов подтверждают предания о переселении вместе с его клиентами и рабами в Рим из сабинского Инрегилла рода Клавдиев, принятого в состав римской патрицианской общины и получившего отведенную ему землю за рекой Аниеном, и о других римских и этрусских родах, таких как роды Фабиев и Цильниев, выступавших на политической арене вместе со своими клиентами и рабами.
Есть также сообщения о том, что этруски в борьбе с куманским тираном Аристодемом на рубеже VI-V вв. до н. э. употребляли в качестве вспомогательной военной силы находившихся в зависимости от них дауниев и умбров [4]. Следует думать, что эти умбрские пенесты, или клиенты, прибыли на войну в составе этрусских родовых военных соединений и являлись коллективной принадлежностью этих родов. Известно, кроме того, что расселившиеся в VII-VI вв. до н. э. по южной части Апеннинского полуострова сабелльские племена луканов и бруттиев обратили в рабство завоеванные ими племена энотров [5]. Надо полагать, что эти находившиеся в рабской (или полурабской) зависимости друг у друга племена энотров, луканов и бруттиев также являлись объектом коллективного родового или племенного владения.
О характере отношений, складывавшихся у племеН-пббедителей с побежденными и порабощенными племенами, не сохранилось никаких прямых данных. Некоторое представление о таких отношениях могут дать, впрочем, также довольно отрывочные свидетельства поздних авторов о сармато-германских племенах, находившихся в рабстве у завоевавших их других германских же племен. Возникавшие между этими племенами отношения, быть может, были близки тем, какие складывались на тысячелетие раньше между племенами раннеримской Италии. Представить себе подобные отношения более конкретно позволяют, кроме того, некоторые этнографические наблюдения. Так, например, североафриканские туареги, находившиеся еще в XIX в. в отношениях господства над другими, близкими им этнически, но более слабыми в военном отношении племенами, держали их в коллективном рабстве, заставляя пасти свой скот, обрабатывать землю и выполнять другие работы, плоды которых становились достоянием всего племени-завоевателя или во всяком случае его правящей верхушки, но при этом представители порабощенного племени не попадали в личную зависимость кого-либо из числа племени победителей [6]. Отношения туарегов весьма напоминают отношения причерноморских царских скифов к родственным им скифским же племенам, которых они, по свидетельству Геродота[7], видимо, так же, на правах завоевателей считали своими рабами. Скифские рабовладельческие отношения тем более похожи на архаические формы рабства в Италии, что в Скифии и по описаниям Геродота, и по многочисленным археологическим данным наблюдаются такие же ритуальные захоронения рабов, как и в Италии. Любопытно при этом отметить, что обычай ритуального захоронения рабов отнюдь не связывается с жестокими и грубыми формами рабства, характерными для развитого рабовладения, когда обычай ритуального убийства рабов почти уже не сохраняется. Как у туарегов, так по-видимому, и в Скифии рабство родственных племен напоминало скорее крепостное состояние, когда рабы жили своими родами, сохраняя полностью весь свой общинный распорядок, пользовались в своей внутриплеменной жизни полнейшей свободой и были обязаны своим владельцам лишь определенными трудовыми и ратными повинностями. Подобные же отношения складывались, как мы знаем, также и в менее развитых в хозяйственном отношении древнегреческих общинах, каковы Спарта, Фессалия и др. Такого же рода патриархальное рабство наблюдалось еще в сравнительно недавнее времена у североамериканских навахов [8]. Имевшиеся у них рабы-иноплеменники из числа военнопленных пользовались значительной свободой в общине, их часто принимали в семью, и дети от браков их со свободными членами общины также становились свободными навахами. Эти рабы обычно выполняли полевые или домашние работы совместно с членами общины. Но именно рабов приносили в жертву, когда этого требовал религиозный ритуал. У тлинкитов XVIII в. и у квакиютлей XVIII- XIX вв. рабы, принадлежавшие вождям племен и главам больших семей, использовались на всякого рода черных и тяжелых работах, в частности в качестве гребцов на рыбной ловле, для ухода за скотом и т. п. [9] Наряду с примитивным рабством у североамериканских индейцев могут быть прослежены отношения, напоминающие италийскую или галльско-германскую клиентелу [10]. Так, например, освобожденные рабы у квакиютлей приравнивались к "хамаля" - слабым, не имеющим в достаточном количестве пищи людям, низшему слою сородичей, - социальное положение которых мало чем отличалось от положения рабов[11]. Подобные либертины североамериканских индейцев могут быть, вероятно, сопоставлены с литами древних германцев, о которых речь будет идти более подробно ниже.
Хотя, по сообщениям некоторых наблюдателей, обращение с рабами у тлинкитов и квакиютлей было довольно жестоким и жизнь их зависела от произвола их владетелей, тем не менее положение их в общине было достаточно свободным и распоряжались ими вожди и домовладыки, как это и подобает при коллективных формах, когда рабы не являются предметом внутриплеменной торговли и не находятся во владении у отдельных общинников. Более развитые формы рабства, связанные с промысловой охотой на пушного зверя, с увеличением числа рабов и усилением работорговли, наблюдаются у индейского племени нутка [12].
Весьма вероятно, что государственное рабовладение в Риме, наблюдаемое в больших размерах в эпоху поздней республики и империи, корнями своими уходит именно в патриархальное рабство, когда рабы, подобно земле и скоту составляли собственность всего рода и каждый gens включал в себя подобно более поздней большой семье с ее familia также клиентов и рабов. Это без каких-либо колебаний допускал уже Т. Моммзен, полагавший, что почти все работы у древних римлян, за исключением исполнения общественных должностей (honores и munera), считавшихся почетной обязанностью патрициев, производились руками государственных рабов и других подневольных социальных категорий, причем труд их по сравнению с трудом рабов частных лиц имел первоначально "совершенно преобладающее значение" [13]. В том, что рабы первоначально представляли коллективную собственность, убеждает несомненный факт принадлежности военнопленных в первую очередь римскому государству, а лишь затем в результате раздачи или распродажи от имени государства по распоряжению консула-полководца - отдельным лицам [14].
То, что известно о положении римских государственных рабов в эпоху республики (во II-I вв. до н. э.), свидетельствует о их более свободном и привилегированном положении по сравнению с частновладельческими рабами. Эти привилегии были не только фактического, но и правового характера: рабы получали государственным порядком от цензоров участки земли для поселения [15]. Государство давало им определенное содержание (cibarià), которое Моммзен сопоставляет с государственным жалованием [16]. В эпоху империи содержание это выплачивалось, видимо, как правило, один раз в год [17], и у Плиния Младшего оно имеет наименование cibaria annua. Фронтин исчисляет содержание 240 государственных рабов (аквариев), занятых поддержанием в порядке водопровода, в 250 тыс. сестерциев в год, что составляет на одного раба более 1000 сестерциев[18]. По расчету Моммзена, основывающегося на данных Сенеки [19], содержание частновладельческого раба составляло примерно 500 сестерциев [20], из чего следует, что государственные рабы довольствовались в среднем вдвое лучше рабов частновладельческих. Государственные рабы, если не в правовом, то в традиционном порядке могли, видимо, рассчитывать на освобождение по прошествии известного времени и в качестве награды за прилежный труд. По крайней мере Сципион Африкан, по словам Полибия [21], заявил взятым в Картагене в плен испанским ремесленникам о том, что они зачисляются им в категорию римских государственных рабов (δημόσιοι της, Ρώμης) и что он им обещает за хорошее поведение и прилежание в своем ремесле в будущем освобождение. Для бывшего государственного раба получение освобождения означало прежде всего, по-видимому, свободу передвижения и возможность возвращения на родину, хотя, вероятно, отнюдь не улучшало ни его материального, ни официального положения. Обращение Сципиона к ремесленникам Картагены звучит так, как если бы он сообщал им о большой милости по отношению к ним со стороны Рима, ставящей их в завидное по сравнению с другими испанцами положение. Реальное содержание этих преимуществ перед правовым положением не только частновладельческого раба, но также и свободного перегрина заключается в том, что государственный раб, по-видимому, пользовался правом приобретения и отчуждения собственности и совершения денежных операций[22] - права, которые регулировались судебным порядком через посредство общинных магистратов[23]. Правда, подтверждающие это данные относятся по большей части к эпохе империи и не могут служить прямым доказательством того, что и в раннее время римской истории общинные рабы пользовались подобными же правами. Косвенным подтверждением возможности такого предположения могут служить цитированные нами выше надписи муниципальных и коллегиальных рабов, характеризующие последних в качестве самостоятельных и активных предпринимателей и относящиеся к достаточно раннему времени.
Необходимо при этом иметь в виду, что государственное рабовладение не только не развивалось, но, наоборот, деградировало в эпоху империи, когда в ряде случаев власти заменяли государственных рабов (в такой, например, области их применения, как пожарная охрана и водопроводная служба) рабами императорской фамилии или формально свободными людьми, организованными военизированным порядком. Сведения об этом касаются Рима[24], а в небольших городах, быть может, и в императорское время этого рода деятельность, как и многие другие функции, о которых речь будет идти несколькими строками ниже, оставалась в руках государственных рабов. Однако, впрочем, и в Риме о государственных рабах свидетельствует достаточное количество надписей[25].
Государственные и общинные рабы находили применение в самых различных сферах древнеримской жизни. Одно место у Ливия [26] позволяет предполагать, что в царствование Тарквиния Гордого общинные рабы, равно как и другие приравненные к ним неполноправные элементы, которых он именует плебсом и "римскими людьми, обращенными из завоевателей соседних народов в ремесленников (opifices) и каменщиков", применялись при рытье каналов и на строительных работах[27]. Известно также, что государственные рабы широко применялись на строительствах дорог, акведуков и на разного рода других строительных и хозяйственно-ремесленных работах[28]. Государственные рабы, так же как это имело место и в греческих полисах, использовались в качестве фактических исполнителей (гиперетов) постановлений различных государственных и городских магистратов. Они были гонцами, глашатаями, состояли для разного рода технических функций при консулах, преторах, квесторах, эдилах и других магистратах. В государственном фиске рабы использовались в качестве счетоводов и бухгалтеров[29]. В литературе и надписях встречаются упоминания о государственных рабах в качестве библиотекарей в публичных библиотеках[30]. Государственные рабы применялись очень часто в качестве гребцов на военных кораблях[31]. Рабы, призывавшиеся на военную службу, также, вероятно, в большинстве были из числа государственных рабов или государственным порядком мобилизованных частновладельческих рабов, но из этого качества они, по-видимому, по крайней мере официально переходили сразу же в категорию свободных и приобретали права гражданства, хотя и урезанные.
Государственные рабы и в какой-то мере приравнивавшиеся к ним по своему положению перегрины, занимавшиеся ремесленным трудом, торговлей и т. п. как в Риме, так и в других италийских общинах, нередко бывали организованы в коллегии, о чем уже выше шла речь, применительно к коллегиям римских ремесленников. Такого рода организации - коллегии и фамилии государственных или муниципальных рабов и либертинов - свидетельствуются иногда большим количеством эпиграфических памятников, как в Капуе[32], Минтурнах[33], Остии [34], Риме [35] и других пунктах. При этом надписи прослеживаются иногда с III-II вв. до н. э., утверждая этим значительную древность и активность создававших эти документы лиц и организаций. Иногда, как на Делосе, в Капуе и в Минтурнах, коллегии, созданные по социально-религиозному признаку, объединяли муниципальных и частновладельческих рабов[36]. Самостоятельную организацию имели весьма многочисленные муниципальные рабы в Остии, где они были объединены в Corpus familiae publicae libertorum et servorum [37], представлявшие собой род коллегии, находившейся под патронатом одного из остийских дуумвиров[38] (высшая городская магистратура). Деятельность этой коллегии, список членов которой насчитывает 78 человек, связана была, несомненно, с коммерческой активностью остийского порта, и именно с анноной, что, бесспорно, может подкрепить предположение о вероятной древности этой организации, поскольку ввоз хлеба в Рим был предметом заботы римской администрации с весьма давнего времени. Довольно характерно также для подчеркиваемого нами равенства положений рабов и либертинов в раннереспубликанские времена и то обстоятельство, что в списке остийской familia publica рабы и либертины не представлены в каком-либо определенном порядке.
Обстоятельством, тоже несомненно подтверждающим древность общинного рабовладения, является наличие государственных рабов среди служителей культовых учреждений. В особенности симптоматично то, что рабы-жрецы были обязательны в культах, совершавшихся extra pomerium, т. е. в привнесенных италийских или эллинизированных культах божеств, вроде арицинской или авентинской Дианы и Цереры[39]. В 312 г. до н. э. культ Геракла, находившийся до того в руках жрецов из рода Потициев и Пинариев, был передан государственным рабам, видимо, в порядке восстановления определенной культовой традиции. Этот демагогический жест римской администрации объяснялся тем, что рабы в подобных случаях как бы являлись представителями древнего порабощенного населения, связанного издавна с теми или иными привнесенными в Рим культами по месту первоначального почитания божеств-перегринов. Можно утверждать, что вообще в древнейших культах, корнями своими уходивших в родовое прошлое, связанное в легендарно-исторических воспоминаниях со справедливой жизнью без рабства, рабы по традиции были желательными исполнителями жреческих должностей. Служение рабов в культах древнейших божеств плодородия и родоначалия было, по мнению, которое приписывалось царю Сервию Туллию [40], олицетворявшему в сознании потомков демократическую традицию, для этих божеств особенно приятным.
Этим же, видимо, объясняется и наличие рабов-жрецов в культе арицинской Дианы и раба-царя в культе Сатурна (мыслящегося также в его жреческой ипостаси). Оставляя в стороне идеологическую сторону этого явления для более подробного ее рассмотрения в другой связи, сейчас подчеркнем лишь присутствие рабов-жрецов в некоторых "перегринных" культах, принятых Римом из завоеванных им общин вместе с переселенными в Рим в качестве плебса их обитателями. То обстоятельство, что рабы отправляли некоторые плебейские культы, подчеркивает лишний раз первоначальную общность социального положения раба и плебея в качестве римского пленника, отдавшегося на усмотрение победителя.
Государственные рабы наличествовали в виде вспомогательного персонала в некоторых чисто римских культах и при жреческих коллегиях: присутствие их отмечается источниками для коллегии Арвальских братьев-жреческой коллегии одного из древнейших культов общелатинского происхождения - и для коллегии хранителей изречений оракулов [41]. Засвидетельствованы они также и для других жреческих коллегии[42].
Привилегированное по сравнению с частновладельческими рабами положение государственных рабов в Риме выражалось сверх того,, что было сказано об этом раньше, также и в возможности сожительства (в какой-то форме фиксировавшегося официально) со свободными женщинами. Родившиеся от этих браков дети принимали родовое имя матери и считались свободнорожденными[43]. Все эти привилегии должны быть отнесены в какой-то степени за счет традиционного и восходящего к древнейшим установлениям, более мягкого отношения к общинным рабам, сложившегося в глубокой древности и отличного от более поздних и жестоких условий частновладельческого рабовладения. Но, помимо этого, обычай наименования детей государственных рабов по материнской линии, вероятно, должен быть поставлен в некоторую связь с общеиталийскими пережитками матриархата в среде древне-римского плебса[44], засвидетельствованными также и у этрусков[45].
Известная гражданская правомочность и законность претензий государственных и муниципальных рабов на освобождение, так же как и наличие у них некоторых юридических возможностей, в частности, права апелляции к суду и даже к римскому сенату, вытекает из некоторых фактов, сообщаемых Цицероном. Так, в речи за Клуенция (Pro Cluentio, XV, 43 сл.) содержится весьма интересное упоминание о многочисленной коллегии муниципальных рабов при храме Марса (марциалов) в латинском Ларинуме, члены которой считали себя не рабами, но свободными и отстаивали эту версию в римских судебных учреждениях. И хотя в данном случае Цицерон, видимо, не склонен был признать справедливость претензий ларинских марциалов, тем не менее к нему обращается с аналогичной в сущности просьбой Д. Юний Брут о поддержке в сенате ходатайства муниципальных рабов венетского городка Винценции, патронами которого, вероятно, состояли Юнии (Сic., Ad fam., XI, 2). Рабы эти характеризуются в письме как родившиеся в неволе (vernae) и аттестуются с самой лучшей стороны, дело же их, в суть которого автор письма не входит, квалифицируется как совершенно справедливое. Во всяком случае правомочность этих рабов апеллировать к сенату заставляет признать, что они обладали весьма существенными гражданскими правами, будучи приравнены в каких-то отношениях к полноправным гражданам.
Государственное рабовладение сохраняло на всем протяжении своего существования оттенок известной патриархальности и примитивности вытекающих из него отношений и нередко принимало довольно своеобразные формы. Так, имеется одна весьма любопытная надпись 187 г. до н. э. из Hispania ulterior, в которой говорится о жителях Гасты, поставленных римлянами в качестве гарнизона крепости Ласкута (in turri Lascutana), как о рабах, владеющих отведенными для них землями, и провозглашается их освобождение с сохранением всех их прежних владений, которое, видимо, было узаконено для римских государственных рабов, исполнявших военную службу [46].
Подобное примитивное государственное рабовладение с использованием соответствующих контингентов для сельскохозяйственных и военных нужд засвидетельствовано также и для поздней империи, применительно к германо- сарматским племенам, попадавшим в плен к римлянам или переходившим на римскую территорию (dediti), для освобождения из-под ига поработителей-единоплеменников. По отношению к этим летам или литам[47] римская императорская администрация сохраняла те же отношения, в каких они пребывали у себя на родине, и примитивизм этого коллективного рабовладения вполне соответствовал, вероятно, взаимоотношениям, устанавливавшимся иногда между Римом и покоренными племенами в древнейшую эпоху.


[1] Л. Г. Морган. Древнее общество. Л., 1934, стр. 179.
[2] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 120 сл.
[3] Th. Mommsien. Dae Römische Staatsrecht, III, 1. Leipzig, стр. 22 сл.
[4] Dion. Hal., VII, 3.
[5] Бруттии, по словам Страбона (Strab. Geogr., VI, 1, 4), были сначала пастухами (т. е. рабами) луканов, но потом освободились от них. С тех пор по–лукански »бруттии» значило бунтовщики. Римляне во время II Пунической войны массами обращали в рабство бруттиев и другие южные племена за присоединение к Ганнибалу (Postquaim Hannibal Italia decessit superatique Poeni sunt, Bruttios ignominiae causa non milites sciribeibant nee pro sociis habebant seid magistratibuis in provincias euntibus parere et praeministrare servorum viceim iusserunt. — Aul. Gell., X, 3, 19). Поскольку они не распродавались, их необходимо считать государственной принадлежностью римлян.
[6] F. R. Rodd. The People of the Veil. London, 1926, стр. 119.
[7] Herod., IV, 71.
[8] «Индейцы Северной Америки». Этнографический сборник. М., — 1955, стр. 137.
[9] Ю. П. Аверкиева. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев северо–западного побережья Северной Америки. М., 1961, стр. 25 сл.
[10] Ю. П. Аверкиева. Рабство у индейцев Северной Америки. М« 1941, стр. 74 сл.
[11] Ю. П. Аверкиева. Разложение родовой общины, стр. 95 сл.
[12] Ю. П. Аверкиева. Разложение родовой общины, стр. 155 сл.
[13] Th. Mommsen. Dais Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 320.
[14] Там же, стр. 169 сл.
[15] Lex Julia municip., 82: quae loca servis puiblicis ab cens (oribus) habitandei utendei caussa adtributa sunt…
[16] Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 323.
[17] Ρlin., ad Traian., 31.
[18] Frоnt. De aqueduct., 118.
[19] Senес. Ер., 80, 7.
[20] Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 323, прим. 2.
[21] Polyib. Χ, 17, 9.
[22] Tacit. Ann., II, 30; ср. Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 185.
[23] Вскоре затем римские рабы, ремесленники Картагены, уже были объединены в коллегию, также, несомненно, содействовавшую упрочению их правового и материального положения, о чем свидетельствуют соответствующие эпиграфические находки. (CIL, I², 2270: вотив магистров коллегии, в составе вольноотпущенников и рабов, относящийся ко II в, до н. э.).
[24] Frоnt. De aiqueduct., 116 сл.
[25] CIL, VI, 2307, 2338, 2339, 2344, 2345, 2351 и дp.
[26] Liv., I, 59, 9.
[27] Сопоставление данных Ливия и Дионисия Галикарнасского на этот счет убеждает в том, что в данном случае в качестве строительного объекта имеется в виду все та же известная римская Cloaca maxima (С. W. Westrup. Introduction in the History of Roman Law, I. London, 1956, стр. 8 сл.).
[28] В Минтурнах муниципальные и принадлежавшие коллегиям публиканов рабы исполняли обязанности, начиная с разного рода городских чиновников или ремесленников (J. Johnson. Excavations at Minturnae, II, 1. Rome, 1933, стр. 125 сл.) до палачей (Val. Max., II, 10, 6).
[29] Liv., XLIII, 16, 13.
[30] CIL, VI, 2347.
[31] Liv., XXIV, 11, 9; XXVI, 35, 3.
[32] CIL, I², 672—691.
[33] J. Johneon. Excavations at Minturnae, II, стр. 29 сл., № 12 и др.
[34] CIL., XIV. 32, 255.
[35] CIL, I², 980: Iani pisicinenses (cp. A. Ernout. Recueil de textes latins archaïques. Paris, 1947, стр. 56, № 21: quia ad piscinam publicam consistebant).
[36] В частности, для празднования Компиталий (F. Börner. Untersuchungen über die Religion, der Sklaven, I. Wiesbaden, 1958, стр. 101).
[37] CIL, XIV, 255 = Dessau, 6153.
[38] CIL, XIV, 409.
[39] Strab. Geogr., V, 3, 21.
[40] Dion. Hal., IV, 14.
[41] Там же, 62 (с ссылкой на Варрона). .
[42] Th. Mommsen. Dae Römische Staatsrecht, 111, 1, стр. 325, прим. 4.
[43] CIL, VI, 2311, 2321, 2360, 2363.
[44] G. Bloch. La Plèbe romaine. — «Revue historique», 106, 1911, стр. 248 сл.
[45] Pers. Satyr., VI, 51–61.
[46] CIL, II, 5041 = A. Ernout. Recueil de textes latins, стр.. 57, № 125. Эта весьма интересная надпись ниже еще явится предметом нашего внимания. Здесь же следует лишь добавить, что она находит свое полное соответствие с упоминавшимся уже несколько ранее сообщением Полибия об обращении Сципионом картагенских пленников в государственных рабов с обещанием им в будущем освобождения (Polyb,, X, 17, 9).
[47] Amm. Marcell., XVI, 11, 4.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Рабовладение в Древней Этрурии

Ритуальные захоронения в погребениях эпохи Вилланова на территории Этрурии, рассмотренные выше, так же как и ритуальные погребения я древнейших этрусских камерных гробницах, говорят о наличии примитивных форм рабовладения в Тоскане в эпоху становления этрусской культуры. Существование рабства в Этрурии и применение рабского труда документируется наличием монументальных архитектурных и ирригационных сооружений, а работорговля - тирренской разбойничьей морской торговлей, посредством которой вероятней всего и попадали в Грецию италийские рабы, засвидетельствованные эпически в Одиссее [1] и графически на коринфском кратере [2] VI в. до н. э. с изображением раба по имени Умбр (Ὄμ(β)ρικος). Какие реальные формы принимало древнеэтрусское рабовладение? Уже упоминалось, что известия греческих и латинских авторов говорят об этрусских рабах в таких выражениях, которые позволяют заключить о его примитивно-общинном характере. Так, Дионисий Галикарнасский, рассказывая о вейентско-римской войне 480 г. до н. э., сообщает о том, что этрусские аристократы (οἱ δυνατώτατοι) отовсюду спешили на помощь Вейям, ведя за собою своих пенестов (τοὺς ἑαυτῶν πενέστας ἐπαγόμενοι) [3]. Кто же такие были этрусские пенесты? Прилагая это наименование к контингентам, которые шли на войну с римлянами за этрусскими аристократами, Дионисий не делает при этом никаких разъяснений. Их, видимо, следует сопоставить с умбрами и дауниями, которых этруски вели за собой против Кум в 505 г. до н. э. [4], а также с "этрусскими сельскими когортами" (agrestium etruscorum cohortes), выступавшими против римлян в войне 310 г. до н. э. по наущению этрусских владетелей Циминской области (a principibus regionis eius) и потерпевшими поражение ввиду их слабой дисциплинированности [5]. Речь, очевидно, идет о местном и подчиненном этрускам сельскохозяйственном населении, вероятно вполне соответствующем тем клиентам и рабам, с помощью которых воевали против этрусков Фабии в 477 г. до ; н. э. [6], ибо римское порабощенное сельскохозяйственное население, находившееся в отношениях клиентелы у аристократических родов, Дионисием также неоднократно именуется пенестами и пелатами [7]. Тот же Дионисий однажды разъясняет, что пенестами вообще именуются фессалийские крестьяне, соответствующие по своему положению аттическим фетам или пелатам[8], которых другие авторы сопоставляют со спартанскими гелотами (например Аристотель [9]) или прямо с рабами (θετταλοικέται), как Филострат (у Афинея [10]). Поясняя, что пенесты - это коренное население Фессалии, занимавшееся сельским хозяйством и работавшее на своих завоевателей, Дионисий как бы утверждает за пенестами. некое самостоятельное этническое значение, которое отличает их от фессалийской. аристократии. В этом же смысле свидетельствует о пенестах и Платон [11], именуя их фессалийским племенем (θετταλῶν το πενεστικόν ἔθνς). Историческая реальность существования подобного племени в Северной Греции подтверждается сообщением Тита Ливия [12], называвшего в Иллирике у границ Македонии племя пенестов. Все это как будто бы позволяет утверждать, что там, где Дионисий применительно к Италии (и в частности к Этрурии) говорит о пенестах, он имеет в виду коренное население Этрурии, порабощенное тирренскими завоевателями. Видимо, этрусские пенесты находились у этрусской аристократии на положении клиентов, как и завоеванное латинское земледельческое население у римлян. Это следует и из того, что институт клиентелы необходимо считать общеиталийским [13], поскольку он наличествует и у сабинян. И как римские Фабии пришли к Вейям в 477 г. со своими клиентами и рабами, точно так и этруски выставили против них своих клиентов, после чего, по словам Дионисия [14], их войска поравнялись силами.
Так же как и в Риме, этрусские клиенты были, вероятно, более или менее самостоятельными крестьянами, сидевшими на земле, официально принадлежавшей аристократам и обязанными своим патронам частью урожая или какими-либо работами на их полях. Случай сохранил для нас бронзовую и терракотовую группы, относящиеся к VI-V вв. до н. э., изображающие такого этрусского земледельца за пахотой с помощью плуга на паре быков. В бронзовой группе, происходящей из Ареццо, рядом с крестьянином представлена богиня Минерва (Менрва), в храм которой, видимо, и была посвящена эта бронзовая группа[15]. Вотивное назначение подобных скульптур несомненно, и культовой смысл их, конечно, тот же, что и других вотивов с изображением трудовых сцен, каковы, например, широко известные коринфские пинаки VII-VI вв. до н. э., воспроизводящие различные производственно-трудовые процессы с участием рабов. Совершавшие эти приношения люди, вероятно, имели в виду заручиться помощью божества для облегчения своего труда.
Декоративные фризы на этрусских серебряных цистах, происходящих из разных мест Этрурии и Приальпийских областей, также относящихся к VII-V вв. до н. э., содержат весьма детальные и отличающиеся тщательностью и реализмом исполнения картины древнеэтрусской жизни. Так, на фризе известной бронзовой ситулы из Болоньи [16] мы видим в верхнем ряду процессию этрусских воинов, в числе которых следует представить себе и ее владельца. Ниже расположена процессия его клиентов-пенестов, несущих своему господину в качестве дани различные продукты своего труда и хозяйства. Еще ниже снова воспроизведены некоторые хозяйственные и ритуальные сцены, в которых несомненно также участвуют подневольные земледельцы и домашние рабы (см. рис. на стр. 66).
Еще более наглядную картину находим на так называемой "цисте Бенвенути" из Эсте [17]. Нижний ее фриз содержит изображения воинов, ведущих за собой на веревке пленников со связанными руками, которые несут на спине привязанный за шею груз. Поскольку эта ситула датируется временем около 600 г. до н. э.[18], представленные на ней сцены могут быть связаны с древнейшими отношениями господства и подчинения, зафиксированными вышеописанными ритуальными захоронениями (см. рис. на стр. 65). Эти изображения, точно воспроизводящие структуру и быт этрусского общества, являются наглядной иллюстрацией к тем отрывочным и не всегда сразу понятным литературным данным, которые мы находим у греческих и латинских авторов, и во всяком случае могут служить для них прекрасным дополнением и комментарием.
Этрусская художественная традиция сохранила немало изображений домашних рабов: это слуги на пирах, танцоры, музыканты, гимнасты и т. п. Изображения эти начинают появляться с эпохи архаики (VI в. до н. э.) и продолжаются до IV-III вв. до н. э. Известна также надгробная скульптурная группа из Кьюзи[19], относящаяся к более позднему времени (III-II вв. до н. э.), с изображением этрусского pater familias в кругу своих родичей или домашних рабов. На фресках этрусских погребальных камер, так же как и, на названном только что рельефе, домочадцы, находившиеся, вероятно, на положении рабов, изображались в одеждах мало чем отличных по своему виду и изяществу от одежды владельцев, что могло бы, пожалуй, заставить усомниться в их рабской принадлежности. Однако в Этрурии, видимо, как и в древнереспубликанском Риме, различия в положении домашних рабов и свободных родичей нередко стирались, неопределенны бывали и их правовые различия. Во всяком случае имеется свидетельство Диодора[20], сообщающее о роскоши этрусков и о прислуживающих на их пирах рабах и рабынях (Диодор употребляет для их обозначения термин οίκέται, равно приложимый также и к свободным домочадцам, находившимся на положении клиентов), внешний вид которых и их одежды не соответствовали их рабскому положению [21].
Хотя в истории древнеэтрусского рабовладения следует предполагать известную эволюцию, однако в целом оно сохраняло на протяжении своего развития достаточно примитивный характер и было с трудом отделимо от клиентелы. Об этом позволяют судить наиболее поздние из относящихся к данному предмету свидетельства, касающиеся событий в Вольсиниях, происшедших перед присоединением этого крупного этрусского центра к Риму в 265-264 гг. до н. э.
События эти сохранили по себе традицию, восходящую к некоему современному им источнику, переданную довольно единообразно через греческие и латинские руки, изложенную наиболее обстоятельно у Псевдо-Аристотеля[22], Иоанна Антиохийского[23], Валерия Максима[24] и у Флора [25]. Из этих сообщений явствует, что аристократия Вольсиний, напрягая свои силы в борьбе против Рима, принуждена была вооружить большое число подчиненного сельского населения, которое латинские авторы именуют освобожденными рабами [26], а греческие - ойкетами [27]. Эти демократические элементы захватили в городе власть и, уничтожив сопротивлявшихся аристократов и поделив их имущество и жен, учредили новые законы, по которым низшие и ранее бесправные слои населения получали право владения и наследования имущества, а также право заключения браков с представителями аристократических родов. Новые порядки просуществовали, однако, недолго, ибо аристократия Вольсиний предпочла римское владычество господству собственного плебса и отдала город римскому войску, которое под командованием консулов Кв. Фабия и Л. Манилия[28] и захватило его в 265-264 гг. до н. э.
Что же касается тех нововведений, которые были учреждены захватившими было в городе власть низшими слоями населения, именуемыми Валерием Максимом рабами, а Флором вольноотпущенниками, то программа их в точности соответствует той, которую мы находим у римских общественных низов и у подвластных Риму латинов, кампанцев и других италийских племен в их вековой борьбе с римской олигархией за политическое и экономическое освобождение. Это лишний раз показывает, что в Этрурии накануне ее окончательного падения рабы и полусвободное сельское и городское население, будучи слабо дифференцированными, в своих освободительных устремлениях выступали сообща и поддерживали политические требования, соответствовавшие программе римского плебса. Последний был, как и этрусские пенесты, столь же тесно связан своими судьбами с рабами и перегринами, от положения которых его отделяли не весьма четкие юридические нормы и еще менее отчетливые и определенные экономические и бытовые условия, о чем подробнее речь пойдет ниже.
Видимо, аналогичный социальный смысл и схожую судьбу имели также и события, происшедшие в Арреции в 302 г. до н. э. и в ближайшие последующие годы, о которых мы знаем из краткого и не вполне внятного сообщения Ливия[29]. Арретинский род Цильниев подвергся, по его словам, вооруженному нападению со стороны других граждан Арреция, позавидовавших его богатству и могуществу. Весьма возможно, однако, что нападавшие были клиентами и рабами именно рода Цильниев, ибо в следую-щей главе Ливий замечает [30], что, по имеющимся у него сведениям, восстание это было без какого-либо кровопролития усмирено ведшим в Этрурии войну римским диктатором М, Валерием Максимом, подчинившим плебеев роду Цильниев (Cilnio genere cum plebe in gratiam reducto). Видимо, и Цильнии в Арреции, так же как аристократы в Вольсиниях, призвали на помощь римлян, одно появление которых привело к повиновению низшие слои арретинского населения, стремившиеся к государственному перевороту.
Некоторые дополнительные данные из области древнетосканского рабовладения могут быть почерпнуты также и из этрусской эпиграфики, несмотря на весьма большие затруднения, с которыми связано ее понимание и истолкование. Этрусские термины leue, lautn, lautni, lautneteri и etera на основании двух билингв [31] из Кьюзи и из Перуджии, в которых lautni соответствует латинскому l(ibertus), уже О. Мюллером толковались как обозначающие зависимые социальные состояния[32]. В различных опосредствованиях эти термины впервые были изучены Кортсеном [33], который понимал lautn как соответствие латинской familia и lautni переводил как familiaris. Связь lautni с etera, а также другие сочетания, в которых знает этот последний термин этрусская эпиграфика, позволяли ему толковать etera как этрусскую аналогию латинским плебеям и греческим пелатам или пенестам. Это же толкование принимает и Т. Франкфорт в недавней работе, специально посвященной изучению названных этрусских терминов[34].
Среди сочетаний etera с другими терминами наиболее интересы, видимо, zilaθ eterav и sil eteraias[35]. Zilaθ встречается во многих этрусских надписях в различных сочетаниях и нередко сопоставляются с латинскими наименованиями высших магистратур, таких, как претор, трибун и т. п.[36] М. Паллоттино [37] на этом основании сопоставляет zilaθ eterav с латинским tribunus plebis. Следует полагать, что упомянутое этрусское обозначение и в действительности должно было иметь близкий этому смысл.
Однако в своем детальном рассмотрении этрусской чиновной номенклатуры в сравнении с соответствующей латинской терминологией Ф. Лейфер [38], а за ним также и Т. Франкфорт [39] отрицают правомочность подобного истолкования zilaθ eterav, на том основании, что этот титул прилагается в некоторых надписях к именам аристократического происхождения, как, например, к Vel Alethna, происходящему из знаменитого и высокопоставленного рода в Витербо, где он был zilaθ eterav и zilaθ parχis. Мнение свое названные авторы основывают на том, что в Риме трибунат был обязательно связан с принадлежностью к плебейскому сословию исполнителей этой магистратуры. Но, не говоря уже о том, что в Этрурии подобное правило могло и не соблюдаться, надо было бы допустить, что, так же как и в Риме, в Этрурии плебеи могли быть носителями аристократических родовых имен, тех именно родов, клиентами которых они являлись. И если в Риме некоторые древние аристократические имена не имеют плебейских дублетов, то это, вероятно, лишь потому, что носители их вымерли и роды прекратили свое существование в весьма давние времена. Кроме того, в римской политической практике известно такое явление, как transitio ad plebem, связанное именно со стремлением некоторых патрициев к плебейским магистратурам, в частности, к трибунату[40]. Вполне допустимо, что и в Этрурии могла иметь место такая же практика, тем более, что, как мы знаем, почти во всех проявлениях политической жизни этруски опережали римлян и служили для них примером.
Весьма вероятно, что этруски как единственные из италийцев, обладавшие в VII-V вв. до н. э. морским флотом, были инициаторами работорговли с заморскими странами. Возможно, что упоминавшийся ранее раб Умбр, изображенный на коринфском кратере, в качестве ремесленника керамической мастерской попал в Коринф из какого-либо этрусского порта на Адриатическом море, т. е. из той части Италии, которая носила у греков наименование Умбрии [41]. Пиратствуя на морях и поддерживая интенсивные сношения с пунийцами, этруски должны были завозить в Италию заморских рабов, в частности, африканских негров, экзотической внешностью импонировавших изнеженному и извращенному вкусу этрусских аристократов. И действительно изображения негров нередки на этрусских вазах, например, на знаменитой церетанской гидрии с изображением Геракла у египетского царя Бусириса, равно как и на фаянсовой вазе, происходящей из могилы, носящей имя египетского фараона Бокхориса[42]. Находим мы их и на фигурных вазах, происходящих из других центров Этрурии[43]. Предметом весьма значительной торговли, ведшейся этрусками в приальпийских странах и на кельтском побережье Средиземного моря, также в значительной степени должны были быть рабы, выменивавшиеся на разного рода промышленные товары. К этого же рода этрусской торговле может быть отнесено, вероятно, и приведенное выше весьма красочное описание у Диодора Сицилийского виноторговли, производившейся италийскими купцами в кельтских странах; поскольку из числа италиков кораблями, рисковавшими предпринимать далекие плавания с торговыми целями, обладали одни лишь этруски, этот рассказ Диодора безо всякого колебания может быть отнесен именно к ним[44], тем более, что сообщение связано с Описанием первоначальных сношений Италии с Кельтикой.
Однако этрусское рабовладение, несмотря на многочисленные военные предприятия и на морское пиратство этрусков, достигало того массового использования импортных и оторванных от своей почвы рабов, какое характерно для римских условий эпохи поздней республики и которое получило в науке наименование "классического". Видимо, даже на разработках металлических руд на о-ве Ильва и в местах их выплавки близ Популонии работали преимущественно находившиеся в подчинении у этрусков местные жители, погребения которых, найденные близ сыродутных железоплавильных горнов, являются вполне италийскими и довольно типичными для культуры Вилланова[45]. Таким образом, если этруски опередили прочих италиков в отношении культурного развития и тех материальных и духовных благ, которые им приносила обширная торговля и общение с заморскими народами, то они шли с ними в ногу в отношении развития производительных сил и определявшегося ими характера общественных отношений: интенсивного рабства, столь характерного для Карфагена и других пунических и наиболее развитых греческих полисов, с массовым использованием рабов в промышленных мастерских и в интенсивном сельском хозяйстве, Этрурия не знала. Не знал его в то время еще и Рим, пришедший к развитому классическому рабству лишь в эпоху, последовавшую за Пуническими войнами, когда крупные военные предприятия в разных странах Средиземноморья привлекли в Италию огромное количество дешевых рабов. Труд последних при наличии соответствующих технических средств, находившихся в распоряжении римских магнатов, оказалcя гораздо выгоднее труда подневольного местного населения, формы эксплуатации которого не могли быть столь же интенсивными[46].
Преобладание этого модернизированного и более интенсивного рабовладения, распространенного римлянами в Италии по мере оккупации ими обширных сельскохозяйственных территорий и организации на них развитых рабовладельческих хозяйств, и привели, вероятно, к окончательному упадку этрусскую экономику и культуру[47].


[1] Hom. Odyss., XXIV, 211: «сикульская рабыня–старуха» в доме Лаэрта.
[2] А. Frankel. Die Korinthische Possen. — «Rheinisches Museum für Philologie», 67, 1912, стр. 94 сл.
[3] Dion. Hal., IX, 5, 4.
[4] Dion. Hal., VII, 3, 1.
[5] Liv., IX, 36, 12.
[6] Там же, II, 50.
[7] Dion. Hal., II, 9, 2; IV, 23, 6.
[8] Там же, II, 9, 2. Э. Феттер (Ε. Vetter. Die etmskieohen Personennamen lethe lethi lethia und die Namen unfreier oder halbfreier Personen bei den Etruskern. — «Jahreshefte des Osterreichischen Archäologischen Institute in Wien», XXXVII, 1948, Beiblatt, .стр. 72 сл.) сопоставляет частое в применении к лицам зависимых состояний этрусское имя (кличку) Lethe с кельтско–германским обозначением «лет» (laetus), характеризующим лиц полусвободного состояния (см. ниже, стр. 140 .сл.). Леты, которых много было на римской почве в эпоху империи в качестве колонов из числа германо–сарматских племенных контингентов, могли фигурировать уже и в Этрурии в глубокой древности за счет представителей приальпийских кельтских племен.
[9] Aristot. Pol., 1246а, 1269а.
[10] Athen., VI, 264А.
[11] Plat. Leg., 776d.
[12] Liv., XLIII 18, 5; 19, 2; 20, 4 и др.
[13] Α. Ρiremerstein, in: PW, RE, IV, стб. 24 сл.
[14] Dion. Hal., IX, 5, 4.
[15]
Так как фигурка богини (стилистически вполне соответствующая группе) не представляет с нею единого целого, ее иногда считают позднейшим прибавлением к группе (M. Rostovtzeff. A History of the Ancient World. II. Oxford, 1933, стр, 28 и табл. VI, 2).
[16] М. Rostоvtzeff. A History of the Ancient World, II, табл. II, 2.
[17] L. Вenvenuti. La situla Benvenuti nel museo di Este. Ateste, 1886; O. Montelius. Civilisation primitive en Italie, I. Stockholm, 1895, стр. 291 сл.
[18] Ο. H. Frey. Beginn der Situlenkunst in Ostalpenraum. — »Germania», 40, 1962, I, стр. 56 сл.
[19]
G. Gigliоli. L'arte etrusca. Milano, 1935, табл. CCXXXV, рис. 3.
[20] Diоd., V, 40, 3. Подобно тому, как на греко–римской почве существовали имена, в особенности часто дававшиеся рабам или другим зависимым лицам (Эвн, Маний и др.), в Этрурии эпиграфически свидетельствуется в качестве такового имя Lethe (для женщин Lethia), поскольку оно встречается совместно с обозначением lautni, lautnitha (CIE, 1601, 2120). Э. Феттер (Е. Vetter. Die etruskischen Personennamen, стр. 57 сл.) насчитывает до 48 надписей с именем Lethe и его производными, из которых треть, безусловно, принадлежит социально неполноценным лицам, на основании чего имя Lethe, по его мнению, является не более чем кличкой для рабов.
[21] Имеется также свидетельство Ливия (V, 1, 4 сл.) о вейентских театральных актерах, которые, по его словам, были в большинстве своем царскими рабами. Свидетельство это относится к .V в. до н. э.
[22] Ps. — Aristot. De miraib, auec., 94 (96). Пункт, о котором идет речь, назван в тексте Οίνάρεια, но рассказ относится, несомненно, к Вольсиниям (Th. Frankfort. Les classes serviles en Etrurie. — »Latomus», 18, 1960, № 1, стр. 4, прим. 4).
[23] Iоhann. Αntiοch., fr. 50 (FHG, IV. Paris, 1851, стр. 557).
[24] Val. Max., IX, 1, 2.
[25] Flor. Epit., XVI (21).
[26] Там же.
[27] Iоhann. Αntiοch., fr. 50. Как и в греческой эпиграфике, в этрусских надписях раба или отпущенника иногда можно угадывать по наличию в надписи имени владельца (или патрона) в генитиве. Так, в надписи: CIE, 4001; aule petrus casnis puiac lethi —Э. Феттер (Ε. Vetter. Die etruskischen Personennamen, стр. 62) толкует petrus casnis как gen. poss. и переводит: Авл (отпущенник) Петру Касни.
[28] Ζоnar., VIII, 7.
[29] Liv., Χ, 4, 2.
[30] Liv., X, 5; 13.
[31] 1) CIE, I, 1288: IeucIe φisis Iautnirtus) Iautni.
L. Phisius I(ibertus) LaucI.
2) CIE, I, 3962: L. Scarpus Scarpiae I(ibertus) Popa Iarnθ scarpe Iautni.
[32] O. Müller, W. Decke. Die Etrusker. Stuttgart, 1877, стр. 505 (ср. A. Tiroimbetti. Lingual etrusea. Firenze, 1928, стр. 151; J. Heurgοn. Létat étrusque. — «Historia», VI, 1957, стр. 71 сл.).
[33] S. P. Соrtsen. Die etruskische Standes und Beamtentitel. — «Kgl Danske Videnskarbernes SeiskaI. Hist. — Filol. Medeleser», XI, I. Copenhague, 1925.
[34] Th. Frankfort. Les classes serviles en Еtrurie. — »Latomus», 18, 1960, № 1, стр. 3 сл. Ж. Юргон (J. Heurgon. La vie quotidienne chez les étrusques. Paris, 1961, стр. 93) сопоставляет etera с греческим εταῖρος — »спутник–оруженосец». Полибий обозначает галльских клиентов, сопровождавших своих патронов на войну, греческим словом εταῖρος (Ρоlуb., II, 17, 12). Выражение lautneteri, встречающееся, например, в надписи из Кьюзи (CIE, 4549), несомненно составленное из lautni и etera, вероятно, содержит в себе определенное указание на особое социальное состояние lautni, ставшего также etera. Латинское соответствие этому обозначению содержится, вероятно, в cliens libertinus у Ливия (XL111, 16, 4).
[35] Μ. Ρallottinо. Testimonia linguae etrustae. Firenze, 1954, № 122 и 619 (ср. Η. Η. Залесский. К социальной истории этрусков. — «Уч. зап. ЛГУ», сер. ист. наук, вып. 17, 1950, стр. 157 сл.).
[36] J. Heurgоn. L'état étrusque, стр. 74.
[37] В примечании к соответствующим надписям (см. прим. 35).
[38] F. Leifer. Studium zum antiken Aemterwesen. — «Klio», XXIII, 1931.
[39] Th. Frankfort. Les classes serviles en Etrurie, стр. 21.
[40] Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, I. Berlin, 1887, стр. 486 сл.
[41] Herod., I, 94; IV, 49.
[42] «Enciclopedia dell'arte antica». Roma, II, 1959, стр. 512, рис. 706.
[43] S. Aurigemma, N. Alfieri. Il museo nazionale di Spina in Ferrara. Roma, 1957, стр. 64, табл. XlVa. Среди этрусских надгробий, найденных близ Кьюзи, имеется большое число эпитафий (около десятка) отпущенников обоего пола (lautni, lautnitha) рода Альфиев (CIE, I, 719 сл.; 1667 сл.). Среди них встречаются лица греческого происхождения с именами: Achle — Ахилл и Sleparis — Клеопатра. Ж. Юргон (J. Heurgоn. La vie quotidienne chez les étrusques, стр. 86 сл.) и Э. Феттер (Ε. Vietter. Die letruskische Personennamen, стр. 86 сл.) считают носителей греческих и других неэтрусских имен лицами зависимых состояний.
[44] Diоd., V, 27, 3. На одном надгробии из Вольтерры (CIE, 40) читается: Mucetis cneunas Iautunis. В то время как Cneuna может быть сопоставлено с латинским именем Гней, Muceti, видимо, соответствует Mogetius — имени кельтского происхождения.
[45] A. Mintо. Antica industria mineraria in Ertruria. — »Studi Etruschi», XXIII, 1954, стр. 191 сл.
[46] Так же как и на римской почве, в Этрурии эпиграфически засвидетельствован факт родового или большесемейного рабства: некая Thana Laucinei обозначена в качестве lautnitha двух лиц, родовое имя которых, сопоставляемое с латинским именем Лицинии, заключается, видимо, во втором имени отпущенницы (CIE, 2383; ср. Е. Vetter. Die etruskischen Personennamen, стр. 60 и 83).
[47] Т. Франк (САН, VII, стр. 658) на основании данных ценза 225 г. до н. э., сообщающего для Этрурии сравнительно небольшую цифру, высказывает предположение о низведении римлянами этрусских пенестов до состояния рабов, следствием чего должно было стать известное обезлюдение Этрурии.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Традиционные данные о неравноправных и зависимых лицах и источники рабства в Древнем Риме

В древнеримской исторической правовой, агрономической и т. п литературе понятие о рабах усложняется наличием целого ряда состояний, промежуточных между свободой и рабством, переходы между которыми достаточно неопределенны и неуловимы. Если понятие plebs urbana связывается с представлением пусть о неполноправных, но все же о юридически свободных людях, то понятие plebs rustica несомненно даже и в позднеимператорское время включает в себя представление о вполне зависимом крестьянстве, не лишенном, однако, видимости личной или общинной собственности, с одной стороны, с другой же - о рабах, поставленных в положение клонов, т. е. опять-таки наделенных известной долей самостоятельности и свободы действий [1].
Для древнейшего же периода представление об архаическом рабстве усложняется еще и тем, что наряду с ним существует, как очень близкое ему и весьма распространенное явление, институт патроната-клиентелы, предполагающий, видимо, различные степени фактической зависимости клиента от патрона. Кроме того, существует положение "терпимой свободы" [2], распространяющееся на всех hostes, т. е. попавших в сферу римского владения чужеземцев[3]. Не менее существенно впрочем и то, что в рамках генгильного права, господствовавшего в римской социальной практике вплоть до IV-III вв. до н. э., понятие liberus весьма близко соответствовало понятию libertus и существовало юридически как обозначение родича-домочадца, находящегося по отношению к pater familias в состоянии объекта не dominicia potestas, a patria potestas [4]. Практическая же разница между этими юридически совершенно не одинаковыми состояниями могла сводиться к нулю, имея в виду свободу для pater familias продажи (или отдачи в аренду) filius familias, быть может, даже и без тех ограничений, какие были наложены на нее законами XII таблиц [5].
Вызываемая неопределенным характером самих зависимых социальных состояний и отсутствием сколько-нибудь определенных и четких границ между ними, терминологическая путаница свойственна не только исторической, агрономической и другой литературе, но также юридическим сочинениям и эпиграфике. Уже отмечалось, что римляне, так же как и греки, не всегда и далеко не отчетливо различали разные степени зависимости и подчинения. Юридически вольноотпущенник в известном отношении приравнивался к рабу (равенство в некоторых случаях юридического положения servus и libertinus (libertus) вытекает из текста lex Cincia 204 г. до н. э. [6], где речь идет о quis а servis quoque pro servis servitutem servierunt - место, к которому Павел добавляет: servis libertini continentur). Возникновение этих юридических норм относится к эпохе начальной республики, если не ранее. Моммзен[7] полагает, что упомянутые нами выше рабы-ремесленники из Калес, Рима и других мест в действительности были вольноотпущенниками, поскольку надписи, составленные ими, ставят их в положение известной хозяйственной и юридической самостоятельности. Мысль эту следовало бы признать справедливой, если бы не были известны другие (на греческой и римской почве) эпиграфические памятники, касающиеся рабов, обладавших не меньшей, а то и большей юридической и экономической активностью [8].
Эта Смутность юридических норм, касающихся клиентов и рабов раннереспубликанской эпохи, в которых не могли разобраться даже современники, вытекала, видимо, из фактической неопределенности границ между тем и другим состоянием. Ливий (VII, 27, 8 сл.) сообщает, например, что при взятии Сатрикума у вольсков в 346 г. до н. э. добыча была отдана солдатам. Помимо этой добычи, имелось 4 тыс. dediti. Их, закованных в кандалы, консул прогнал перед триумфальной колесницей. А затем, распродав их, он отдал большую сумму денег в казну. Ливию, видимо, подобный поступок консула кажется неправомочным, и он замечает, что некоторые историки (так же, должно быть, как и он сам) думали, что масса пленников состояла из рабов, и последнее представляется ему более вероятным, чем то, что dediti могли быть распроданы как рабы. Однако в середине IV в. до н. э., вероятно, еще господствовали представления о клиентеле, сильно отличные от тех, какие сложились к концу республики. Тогда (и в еще более раннее время) факт продажи в рабство находящихся in ditione лиц не представлялся невероятным [9]. Положение пленников, видимо, в какой-то степени определялось волей военачальника и обстоятельствами, связанными с возможностью и необходимостью продажи их в рабство или сохранения в качестве клиентов под чьим-либо патронатом.
Употребление термина servi по отношению к лицам, которые в силу общих представлений о рабах не должны, казалось бы, принадлежать к этой категории, подтверждает уже упоминавшаяся надпись II в. до н. э. из Испании Дальней [10]. Моммзен в примечании к этой надписи [11] полагает, что речь идет о клиентах римского государства. По отношению к ним могло быть употреблено обозначение servi с одновременным указанием на находящиеся в их владении территории. Может быть, речь шла о приложении к названной общине представлений, связанных также и с примитивной формой государственного рабовладения (ср. выше, стр. 45), о привлечении такого рода рабов к военной службе, аналогично этрусским пенеcтам, а в особенности же тем летам или инквилинам из числа германцев и сарматов, которых римская администрация расселяла по окраинным провинциям на условиях такого же примитивного рабства, о чем речь идет более подробно несколькими страницами ниже. Положение названного в надписи пункта в районе Гадеса, при стратегической и коммерческой важности его для Рима, делает такое предположение достаточно вероятным [12].
Если по древнейшему праву каждый hostis становился потенциальным рабом, как только он попадал в сферу действия римского закона, то практически с захваченными общинами поступали во многих случаях совершенно не как с покоренными врагами, а как со своими подданными, инкорпорируемыми в состав римской общины (или несколько позднее как с автономными подданными). Как небезосновательно полагал Биндер [13], а за ним с некоторыми существенными поправками и Блок [14], именно в этих в древнейшую эпоху инкорпорированных латинянах и следует видеть основную массу римского плебса начальной поры Рима. Известно также, что если римский полководец принимал in ditione побежденную общину, то граждане ее становились обычно клиентами этого полководца (или, быть может, в результате произведенного распределения, клиентами и его подчиненных), оставаясь формально свободными людьми (in libertate morati), которых, однако, могли рассматривать и как потенциальных рабов.
Основываясь на вышеизложенном, необходимо констатировать, что сдача вражеских солдат или невооруженных граждан в плен была общим источником рабства и клиентелы в Италии. Априори можно представить себе, что первоначально dediti скорее становились клиентами, чем рабами, тогда как по мере расширения рабского рынка и увеличения производственных возможностей использования рабов, как таковых, все чаще приходится слышать о продаже пленников в рабство.
Первые значительные контингенты рабов стали попадать в руки римлян во время войн с этрусками в IV в. до н. э. Так, в 398 г. во время вейентской войны было взято в плен и, видимо, распродано 8 тыс. человек [15]. Два года спустя по взятии и разрушении города значительная часть его населения была продана в рабство. Как уже упоминалось, при захвате Сатрикума в 346 г. до н. э. было взято в плен и продано 4 тыс. dediti. Во время латинской войны 340-339 гг. до н. э. также было захвачено и, видимо, частично распродано много пленных. В дальнейшем цифры пленников, проданных в рабство, сообщаются древними авторами в связи с историей самнитских войн: в 306 г. до н. э. было продано 7 тыс. пленных самнитов [16]. Значительно большие количества пленников стали проходить через руки римских магистратов в эпоху Пирровой и Пунических войн. В 209 г. до н. э. при взятии отложившегося Тарента было продано в рабство 30 тыс. повстанцев[17]. Если эта цифра не преувеличена, то значительная часть пленных оказалась проданной за пределами Лация, ибо в другом месте Ливий сообщает об острой нехватке сельскохозяйственных рабов в Лации именно в это самое время [18].
Многие десятки и даже сотни тысяч пленников-рабов фигурируют у авторов, сообщающих о войнах во II в. до н. э. в Западном Средиземноморье и Эгейском бассейне.
Было бы, однако, неправильно думать, что войны были единственным источником рабства и клиентелы в Италии. Отсутствие цифр для характеристики кабального рабства в Риме отнюдь не умаляет его значения, поскольку оно совершенно определенно зафиксировано в законах XII таблиц. Содержанием вековой борьбы плебса и патрициата являлась кабала и ростовщичество, против которых были направлены многочисленные рогации трибунов. Эти же факты лежат в основе полулегендарного, но весьма популярного среди плебса рассказа о Марке Манлии Капитолийском. Отголоски подобной же борьбы дошли до нас через римскую анналистику также и из Этрурии III в. до н. э.[19]
Вероятно, еще более ранним источником рабства и клиентелы за счет распада внутригентильных связей являлась продажа (или отдача в наймы) родовладыками своих младших сородичей (filii familias) и связанная с этим эманципация последних с согласия ли родовладыки на каких-либо обоюдных условиях или автоматическая и безусловная после троекратной продажи. Существенное значение этих явлений в жизни древнейшего Рима свидетельствуется наличием соответствующих статей в законах XII таблиц и отголосками правил, регулирующих отношения сородичей и родовладык в нормах более древнего царского и сакрального права.
Эмансипированные сородичи должны были искать себе защиту в чьем-либо патронате, полагая этим начало тому виду клиентелы, который получил широкое распространение в эпоху более поздней республики, а именно - клиентелы, основанной на добровольном соглашении сторон с ограниченными или даже вовсе эфемерными обязательствами клиента по отношению к патрону[20].
Отчего же римляне в раннее время не обращали в рабство всех захваченных ими врагов? Хотя причины этого могли быть, вероятно, в каждом отдельном случае более или менее разные, основной причиной была экономическая невыгода подобного акта, поскольку тогда не ставился вопрос об их продаже за пределы общины. Рабов (т. е. оторванных от средств производства невольников) необходимо было как-то использовать для того, чтобы они по крайней мере оправдывали собственное существование, а такая возможность была у Рима в начальные времена его истории довольно-таки ограничена. Кроме того, отрыв сельскохозяйственного населения от родной земли, почти обязательный при обращении его в рабство, представлялся нецелесообразным и в значительно более поздние времена.
Общеизвестно, что крепостное состояние сидевшие на своих наделах русские крестьяне испытывали в значительно меньшей степени, чем дворовые - в частности вопрос об их продаже подымался лишь в случае перепродажи той земли, на которой они жили, вследствие чего они лишь довольно незаметным для себя образом меняли владельца. Примерно также обстояло дело и с римскими и вообще с италийскими земледельцами, рабство, клиентела и свобода которых были различимы, вероятно, преимущественно лишь юридически; фактически же все названные категории крестьян были связаны с определенной территорией, которую они обрабатывали средствами, реально находившимися в их употреблении или владении. А своим владельцам или владельцам земли, на которой они жили, или же римскому государству они были обязаны лишь частью своего урожая [21]. Характеризуя древнейшую римскую клиентелу, авторы эпохи империи, и среди них наиболее подробно Дионисий Галикарнасский, определяют ее как состояние весьма тесной зависимости, складывавшееся между патрициатом и сельским плебсом на почве полнейшего юридического бесправия последнего, а также и вследствие прямого политического подчинения клиента своему патрону. Между клиентами и плебеями Дионисий ставит, таким образом, знак равенства, считая, что оба эти наименования как бы отражают две стороны одного и того же явления. Плебс, по его мнению, родился из клиентелы, и в этом понимании происхождения низшего римского сословия за Дионисием с большей или меньшей степенью последовательности и доверия следуют многие современные ученые [22]. И если картина, нарисованная им, не может быть признана совершенно точной, то лишь потому, что из его же изложения [23] становится ясно как плебс формировался и другими путями, накапливаясь при римской общине в качестве внутренне чуждого ей социального организма, существующего на неких древних общеиталийских принципах и вопреки некоторым принципам общины римской, какими последняя принуждена бывала поступаться ради своего материального благополучия [24].
Римские цари привлекали в город ремесленников, торговцев и т. п., и те становились их клиентами, получали такую поддержку и защиту, какая обеспечивала для них возможность известного благополучия и некое устойчивое общественное положение, которого они было лишились после изгнания Тарквиниев и перехода власти в руки гентильной аристократии. Именно эта лишившаяся царской поддержки и в то же время привыкшая к известной самостоятельности часть плебса и явилась той общественной силой, которая вынуждена была противопоставить себя аристократии сначала как внегентильная "плебейская организация" [25], затем как внутриобщинная сила, на протяжении длительного времени пополнявшаяся и черпавшая свою политическую активность за счет свежих и вышедших из самых низших и зависимых слоев населения контингентов. Плебейская же клиентела, связанная с определенными патрицианскими родами, была скорее силой, поддерживающей аристократическую реакцию и действовавшей по ее указке. Так что по существу клиенты патрицианских родов и не должны были бы называться плебсом, поскольку они фактически не принадлежали к той группе людей, которая по своему общественному положению могла и испытывала постоянную необходимость противопоставления себя патрициату[26].
Несомненно, однако, что значительная часть плебса рекрутировалась за счет освобождавшихся по тем или иным причинам от уз патроната клиентов, а вернее за счет ослабления и изменения характера отношений патроната и клиентелы. Число подобных плебеев должно было возрастать по мере укрепления центуриатного строя и ослабления гентильного правопорядка. Но острота, с которой шла борьба против крайних форм рабства-должничества в раннереспубликанском Риме, показывает, что из рядов тех же освобождавшихся от уз клиентелы плебеев значительно пополнялся также и контингент рабов. Римские историки неоднократно возвращаются по ходу изложения ими ранней истории Рима к вопросу о рабстве-должничестве и о борьбе между сословиями, происходившей на этой почве. Впервые Ливий и Дионисий упоминают об этой борьбе применительно к времени начала республики[27]. В IV в. до н. э. незадолго до того времени, к которому приурочивают знаменитые плебисциты Лициния и Секстия, а именно в 378 г. до н. э., Ливий отмечает восстания плебеев, происходившие из-за непомерного распространения долговой кабалы [28].
Вообще же вся первая декада Ливия наполнена упоминаниями о находившихся в кабале у патрициев плебеях и о борьбе трибунов за понижение процента по долговым обязательствам или за полную отмену ростовщичества. Дионисий Галикарнасский (VI, 63, 3) влагает в уста Аппия Клавдия (децемвира) программу, посредством которой склонные к смутам плебеи могут быть привлечены на сторону патрициата в военное время: им должны быть даны гарантии освобождения их от долговых обязательств и при этом не в порядке общих деклараций, а конкретно - каждому в отдельности.
Что же представляла собой первоначальная клиентела, и насколько возможно проследить ее эволюцию? Характеризуя этот древнеримский институт, Дионисий прилагает к клиентам древнегреческое наименование πελάτοα, употребляющееся обычно для обозначения аттического и некоторых других мест Греции зависимого земледельческого населения[29]. Отдельные авторы и эпиграфические тексты сопоставляют (или позволяют сопоставить) пелатов с рабами или же с другими зависимыми состояниями, известными в древней Греции среди сельскохозяйственного населения как гелоты, гектеморы, пенесты и др. [30] Последнее из названных только что обозначений, первоначально характеризовавшее (видимо, как племенное наименование) фессалийских крестьян, находившихся в полурабской зависимости у фессальской знати, как мы знаем, употреблено тем же Дионисием Галикарнасским для обозначения этрусских зависимых земледельцев, которых другие авторы называют или рабами или клиентами. Таким образом, в отношении древнейшей клиентелы прежде всего напрашивается ее отождествление с зависимым сельскохозяйственным населением завоеванных Римом соседних территорий и сопоставление ее с соответствующими категориями зависимого сельскохозяйственного населения Греции.
Выше уже говорилось о том, что клиентела в Риме едва ли не возникла под влиянием соответствующих отношений, ранее развившихся у этрусков, хотя надо сказать, что и у сабинян, например, подобные же отношения свидетельствуются с глубокой древности. Переселение Тита Тация в Рим вместе с другими сабинскими аристократами - Валузом Валерием, Таллом Тираннием и Меттием Курцем, состоялось совместно с последовавшими за ними в большом числе их сородичами и клиентами (και συγγενεῖς και πελάται) [31]. К самому началу республиканской эпохи (505-503 гг. до н. э.) традиция относит переселение в Рим из сабинского Инрегилла Атта Клауза (известного в Риме под именем Аппия Клавдия) вместе с многочисленными клиентами (magna clientium comitatus manu), получившего земли за рекой Аниеном, где позднее была создана "vetus Claudia tribus" [32].
Весьма вероятно также, что на формы патроната и клиентелы в Италии оказывали известное влияние аналогичные отношения, складывавшиеся между греками - колонистами Великой Греции и Сицилии, и местным населением, о чем, в частности, следует заключить из текста Дионисия Галикарнасского, хотя он и указывает более отдаленные параллели. "Он (Ромул) поместил плебеев под покровительство патрициев так, чтобы каждый плебей выбрал себе патроном патриция, какого хочет. В этом он опирался на древний эллинский обычай, бывший в употреблении у фессалийцев долгое время и у афинян - вначале. Первые обращались со своими клиентами высокомерно, налагая на них повинности, недостойные свободных людей, и если те не подчинялись, они били их и обращались с ними как с покупными рабами (αργυρωνήτοις). Афиняне называют клиентов фетами за их (рабское) служение, фессалийцы же - пенестами, позоря их этой кличкой за их (приниженное) состояние. Ромул же наименовал это уважительно патронатом для защиты бедных и приниженных и назначил каждой стороне дружественные обязанности, сделав их отношения человеколюбивыми и гражданственными" (Dion. Hal., II, 9, 2 сл.).
Пониманию того, как складывались отношения древнейшей клиентелы и в чем они фактически выражались, немало помогает рассказ Дионисия о выведении Римом колонии в Анций, хронологически несовместимый с теми историческими обстоятельствами, с которыми Дионисий их связывает, и относящийся, видимо, к более позднему времени, но весьма характерный и исторически правдоподобный в некоторых фактических деталях.
В рассказе об организации колонии[33] существенным представляется то, что анциаты παρέδοσαν σφάς αύτούς Титу Квинкцию Капитолину, назначенному патроном римской колонии в Анции. За год перед тем этот же Квинкций, будучи консулом, занял Анций и ввел в· него римский гарнизон. (А еще ранее, по рассказу Дионисия, Анций был разгромлен римлянами, гавань и часть кораблей сожжены, имущество и рабы захвачены, а взятые в плен анциаты проданы в рабство.) Таким образом, анциаты "отдались", т. е. приняли на себя узы клиентелы от того полководца, который взял их город и который в следующем году был назначен патроном учрежденной в Анции колонии. Колония была организована в результате требований трибунов о наделении беднейших граждан землей. Из числа римских граждан нашлось немного желающих покинуть город и потому к ним были присоединены латины и герники, т. е. перегрины. Производившие adsignatio земельных наделов триумвиры оставили на месте и часть анциатов, наделив также и их землей. Смысл этого последнего акта выясняется из последующего отрывка текста Дионисия[34], где говорится, что те анциаты, кто владел жилищами и участками земли и кто остался на земле, обрабатывали не только предназначенные для них участки земли, но и те, которые были отобраны у них для колонистов. Последним они отдавали определенную часть урожая.
На основании этого рассказа уже М. Вебер заключил, что оставленные на земле при учреждении колонии анциаты были обращены в зависимых земледельцев или частичных рабов римских колонистов[35]. Подобного взгляда на вещи еще ранее придерживался и Э. Мейер, распространивший его на аграрные отношения в древнейшем Риме вообще, полагая, что владельцами наделов в два югера могли быть только земледельцы, обрабатывавшие в принудительном порядке землю более крупных владельцев [36].
И хотя о социальных взаимоотношениях римских и латинских колонистов в Италии и в других странах, куда выводились колонии, неизвестно ничего определенного, за исключением того, что местные жители захватывавшихся Римом поселений, в которые выводились колонии, лишались известной доли принадлежавшей им ранее земли[37], можно предположить, что отношения, подобные описанным в связи с колонизацией Анция, были в республиканскую эпоху далеко не редкостью, а, может быть, даже и правилом [38].
Еще важнее, однако, то обстоятельство, что рассказ Дионисия о выведении колонии в Анций проливает дополнительный и весьма существенный свет на вопрос о сущности отношений патроната и клиентелы, перед тем охарактеризованных Дионисием на основании данных, относящихся, видимо, к несколько более позднему времени и типичных для более поздней стадии эволюции этих отношений, нежели та, которая должна соответствовать периоду ранней республики [39]. Так же как и для истории Правовых норм, отражающих эволюцию древнеримского рабовладения, могут быть намечены лишь отдельные вехи, соответствующие каким-то определенным кардинальным этапам его истории, для истории эволюции древнеримской клиентелы могут быть тоже намечены некоторые характерные для определенного времени и определенных ступеней этой эволюции этапы.
Древнейшая римская и этрусская клиентела, характеризуемая приравнением ее греческими историками Рима к состоянию зависимых греческих земледельцев - пелатов и пенестов, в свою очередь приравниваемых к положению гелотов и рабов, в реально историческом аспекте выступает в связи с археологически засвидетельствованными на территории Этрурии и Рима ритуальными захоронениями, с одной стороны, сообщениями о принудительной обработке анциатами - клиентами римских колонистов - их земельных участков, - с другой. Известная противоречивость этих отношений клиентелы и патроната заключалась, быть может, в том, что клиент, принадлежа к определенному роду и испытывая на себе судьбу этого рода, патроном своим имел конкретное лицо - главу рода, судьбу которого он разделял в том отношении, что иногда принужден был следовать за своим патроном в могилу. Спор о том, чему более соответствуют в социальном аспекте ритуальные италийские захоронения эпохи раннего железа - рабству или клиентеле, - представляется довольно беспредметным уже по одному тому, что реальное различие между клиентелой и рабством в это отдаленное время не является вполне отчетливым. Делом более или менее случайных обстоятельств было - обращался тот или иной hostis в раба или клиента, а возможность перехода из одного состояния в другое вряд ли была сильно затруднена. Мы видим во всяком случае, как по рассказам, относящимся к событиям, разделенным весьма коротким периодом времени, те же анциаты то продаются в рабство, то превращаются в клиентов, попадая таким образом в разряд in libertate morati. По более поздней впрочем терминологии этот термин соответствует, быть может, скорее тому представлению о клиентеле, которое складывается на основании рассказа о ней Дионисия, содержащегося в книге II его "Истории" [40], и которое надо относить, видимо, ко времени учреждения сельских триб и упрочения центуриатного строя, т. е. к тому времени, когда клиенты получили свои heredia и стали в политическом смысле независимы от патронов, сохраняя по отношению к ним частноправовые и традиционные связи.
Перечисляя обязанности клиента к патрону, Дионисий говорит не только о необходимости сопровождать патрона в мире и на войне, выкупать его из плена и собирать приданое для его дочери, но и помогать ему материальным порядком при исполнении им своих munera. В особенности последнее обстоятельство могло представлять из себя постоянную и довольно определенную повинность. Однако Дионисий уже ничего не говорит об обязанности клиента работать на поле патрона или отдавать ему часть урожая, обрабатываемой им на каких-либо условиях земли. Быть может, таких повинностей не существовало в ту эпоху, которая должна быть связана с Дионисиевой характеристикой клиентелы? Но последнее очень мало вероятно, хотя бы уже по одному тому, что подобные отношения сохраняли свою силу и в более позднее время - они послужили основой для широчайшего распространения колоната, пришедшего, как известно, в эпоху империи на смену латифундиальному рабству. Но и в эпоху системы латифундий, даже в период ее наибольшего развития и прокламирования римскими аграрными писателями, как это видно из их же произведений, земельная клиентела никогда не была хоть сколько-нибудь ощутимо вытеснена из жизни. Такой ярый сторонник плантационного рабовладельческого хозяйствования, как Колумелла, все же для целого ряда случаев предпочитает иметь дело со "свободными" земледельцами (plebs rustica), которых он к тому же ставит в моральном отношении гораздо выше городской черни. От него же мы узнаем, что в отдаленные времена значительная доля патрицианских земель обрабатывалась подобными же свободными земледельцами[41]. Картина, рисуемая Колумеллой для "эпохи Ромула", разумеется, ей не соответствует. Но мы не вправе отнимать у образованного римлянина времени конца республики известной исторической ретроспективы. То, что он позволяет себе говорить применительно к древнейшим временам Рима о "сельских плебеях" и о "колонах", достаточно многозначительно и несомненно свидетельствует об историчности общей перспективы этого рассказа и о реальности подобных способов хозяйствования на римских землях в царское и раннереспубликанское время. Соображения эти должны приобрести еще более значительности в связи с сообщениями Катона Старшего, писавшего хотя и во II в. до н. э., но всецело основывавшегося на опыте предшествующего столетия, вторую половину которого он пережил сам. Его указания в отношении договора с издольщиками (politores, partiarii) не оставляют сомнения в том, что речь идет об условиях еще более тяжких и еще менее добровольных, чем, например, положение аттических гектеморов, поскольку в Казинской и Венафрской областях Лация на хороших землях предлагается выделять земледельцу лишь восьмую (а то и десятую) долю зерна, и лишь на худших - седьмую или шестую [42]. При этом, если издольщик мелет зерно на хозяйской мельнице, с него взимается еще и мельничный сбор. Ясно, что речь идет не о сезонных рабочих, приглашенных на уборку урожая, но об исполнителях всего цикла сельскохозяйственных работ. Катон называет к тому же именно латинские местности, чем как бы подчеркивается давность и традиционность описываемых им порядков.
На основании подобных данных К. Нейман [43] построил было гипотезу, имевшую большое влияние на последующие представления о социальном характере римского плебса раннереспубликанской эпохи и древнейшей клиентелы. Как уже было сказано выше, согласно этой гипотезе в середине V в. до н. э. в Риме произошло раскрепощение клиентов, находившихся до того в полурабской зависимости у многоземельных патрипианских родов. Этот факт, связываемый К. Нейманом с деятельностью децемвиров, породил свободное плебейство, вступившее в политическую борьбу с патрициями, продолжавшуюся на протяжении всей последующей истории республики. Акт освобождения клиентов из-под владычества патрициев - постулат Неймана, основанный не на каком-либо прямом свидетельстве источников, а лишь на приведенных нами выше данных об эволюции клиентелы на протяжении царского периода и первых двух столетий республики, о которой позволяют лишь догадываться источники. Поэтому гипотеза Неймана не была никем целиком принята в науке, хотя многие и согласны с некоторыми из высказанных в названной его работе предположений [44]. Но если факты не разрешают говорить определенно о постулируемом Нейманом акте освобождения плебеев от крепостной зависимости, то они все же шодтверждают правильность понимания Нейманом существа происходившей в V и IV вв. до н. э. социальной эволюции в древнем Риме: приписка всего тяготевшего к древним патрицианским родам полусвободного населения к сельским трибам была связана с наделением их в минимальных размера^ землей - участками, которые не могли быть достаточны для прокормления семьи, но которые превращали клиентов в формально самостоятельных землевладельцев. Организация центуриатного строя, развивавшаяся параллельно трибальной системе, сделала этих клиентов самостоятельными в государственно-правовом (т. е. политическом) отношении. Но это была лишь видимость самостоятельности и независимости. Недостаток земли для реального прокормления и вдобавок частый отрыв от нее из-за непрерывных войн заставляли римского крестьянина идти в долговую кабалу к патрицию или богатому плебею, что возвращало его в состояние рабства. И именно поэтому борьба с последствиями долгового рабства вспыхивает с такой силой как раз со второй половины V и продолжается до конца IV в. до н. э., когда (в 326 или в 313 г.) по lex Poetelia было отменено право продажи кредитором своего должника в рабство. Как мы знаем, закон XII таблиц подтверждал подобное право, ограничивая его лишь тем условием, что nexus должен был продаваться trans Tiberim, т. е. в Этрурию, во избежание умножения количества наличных рабов из числа единоплеменников.
Таким образом, на рубеже IV-III вв. проводятся законодательные акты, сильно смягчающие долговое рабство, с одной стороны, с другой, - уничтожающие политическое значение клиентелы: вольноотпущенники и перегрины стали широко приписываться к римским трибам, наделяться землей и получать вследствие этого доступ к политическим правам, высвобождавшим их из-под власти крупных землевладельцев. Клиентела и патронат приобретают характер лишь традиционно-моральных связей, не предполагающих за клиентом постоянных материальных обязательств по отношению к патрону, исключая, может быть, обязательства, перечисленные в характеристике клиентелы у Дионисия Галикарнасского. Но власть крупного землевладельца по отношению к инкорпорированному в его владения мелкому землевладельцу или даже его соседу была настолько велика, что взаимоотношения близкие к чисто рабовладельческим, поскольку в сельском хозяйстве многие действительные рабы находились на положении полусвободных колонов, и фактически неотделимые от них, продолжали сохранять свою силу в полной мере[45].
Впрочем, еще и во II в. до н. э. представления об институте клиентелы были достаточно связаны с древним понятием о клиенте как о поставленном в более легкие условия рабе. Об этом позволяет судить весьма красочное описание попытки этолийцев воспользоваться римским обычаем venire in fidem для смягчения условий мирного договоpa с римлянами, содержащееся у Полибия[46]: римскому военачальнику, консулу 191 г. до н. э., Манию Ацилию Глабриону наскучили претензии этолийцев, не желавших понять того, что они должны сдаться на милость победителей-римлян, и пытавшихся извлечь для себя выгоду из традиционных, но отвлеченных представлений о римском патронате как об институте, призванном оберегать и поддерживать находящегося in ditione клиента. Грубо оборвав велеречивых греков, Глабрион сказал им, что клиенты в обиходе римлян - это те же рабы и что люди, принимающие на себя обязанности клиентов, должны повиноваться беспрекословно и выполнять любое требование патрона. За непослушание клиенты могут быть наказаны обращением в рабство. Он приказал принести оковы и надеть их на этолийских послов к их величайшему страху и недоумению. Этот не лишенный известной театральности прием был, вероятно, уже достаточно анахроничен во II в. до н. э., но он живо напоминал о недавних сравнительно временах, когда подобные действия по отношению к провинившимся или неисполнительным клиентам практиковались таким же обычным порядком, как и по отношению к неисправному должнику[47]. Сила традиции, цепкость соответствующих связей и представлений сказывалась и в гораздо более поздние времена, когда клиентела, казалось, сохраняла лишь известное парадное значение в обиходе высокопоставленных римлян, окружавших себя приспешниками и прислужниками. Во всяком случае, когда Цицерон, напуганный происками сторонников Клодия, писал своему брату Квинту, что его друзья, узнав о грозившей опасности, обещали собрать ему в поддержку и защиту всех своих рабов и клиентов [48], в этом приходится видеть совершенно реальную общественную силу, основанную на столетних традиционных связях, игравшую немалую роль в римской политической жизни I в. до н. э., где подобные державшиеся и на родовых отношениях клики заменяли политические организации.
Из всего этого явствует во всяком случае, что и в эпоху поздней республики отношения патроната и клиентелы сохраняли весьма существенное морально-политическое значение [49]. Рим объединял посредством патроната своих полководцев и высших магистратов огромные массы людей в Италии и в провинциях, которых этим способом легче было приводить к повиновению и заставлять поддерживать со своими поработителями близкие, основанные на древнейших обычаях связи. Клиентела эпохи поздней республики была могучим морально-идеологическим оружием в руках Рима. Как явление, выросшее из отношений изучаемой нами эпохи, когда патронат и клиентела были теснейшим образом связаны с рабовладением и рабством, этот идеологический феномен должен быть нами затронут также в разделе идеологического влияния рабовладельческих отношений на политическую жизнь Рима.
Что же касается специфических форм рабства, связанного с индивидуальной (а иногда, быть может, даже коллективно-общинной) обработкой земли, которые так широко распространились по Римской империи под названием колоната, заменяя повсеместно рабовладельческое хозяйство, основанное на эксплуатации familia rustica, то они, несомненно, существовали, как было отмечено выше, достаточно широко и в значительно более древние времена. Колумелла, имея в виду героические времена, не боится впасть в анахронизм, употребляя по отношению к этим сельским плебеям или поставленным в их положение рабам, наименование колонов [50]. Этот же термин употребляет по отношению к жившим на римских землях мелким и зависимым земледельцам и Катон[51]. А поскольку труд его, как мы говорили, опирается на традиции III в. до н. э., он не только указывает на реальность колоната для этой эпохи, но и до известной степени подтверждает правильность его употребления Колумеллой по отношению к еще более ранним временам.
Весьма примитивные формы принимали отношения, складывавшиеся между римским государством и поселенными им на землях империи на правах dediti варварскими племенами. В качестве колонов императора они наделялись землей, не являвшейся их собственностью, которую они обрабатывали за известную часть урожая и не имели права покинуть. Начиная со II в. н. э. и позже такого рода поселенцы из числа захваченных варваров распределялись в Италии и провинциях между крупными землевладельцами в качестве рабов-колонов. Так, уже Марк Аврелий поселил в Италии известное количество германцев и сарматов, взятых в плен во время Маркоманнской войны [52]. В более позднее время поселение пленных или отдавшихся под защиту Рима германо-сарматских варваров производилось настолько широко, что многие древние, а за ними и новые авторы видели в этом явлении начало колоната вообще [53]. В подобной форме эксплуатации захваченных в плен или по иным причинам подневольных и порабощенных людей приходится видеть отнюдь не новшество, но возрождение тех отношений, какие складывались в Италии в эпоху ранней республики при использовании захваченных Римом земель, населенных латинскими или родственными латинянам племенами. Объясняется это, вероятно, тем, во-первых, что подобные примитивные отношения в глубинных пунктах империи и даже Италии никогда, быть может, до конца и не исчезали, а во-вторых, примитивный социальный и культурный уровень захваченных в плен в эпоху империи восточноевропейских варваров вызывал к жизни и эти более примитивные и древние способы их использования и эксплуатации.
В клиентеле, которая существовала в Галлии в эпоху Цезаря, также позволительно видеть не позднюю римскую клиентелу, лишенную в значительной степени реального содержания, а именно ту раннюю ее форму, которая предполагала прямую эксплуатацию клиента его патроном в качестве земледельца, сидящего на принадлежащей патрону земле и обязанного ему частью урожая [54].
В особенности ввиду своего примитивного характера интересны в данной связи древнегерманские литы, в Галлии называвшиеся летами[55]. Тацит[56] характеризует их как рабов (порабощенные, завоеванные племена) древних германцев, находившихся с ними в отношениях господства - подчинения, весьма схожих с отношениями древнеримского патроната - клиентелы. Рабы германцев обрабатывали определенные участки земли и были обязаны своему патрону частью урожая, подобно древнейшим римским клиентам-колонам. При этом древнегерманские общинные старшины, так же как и древнейшие римские patres, обладали по отношению к своим рабам-земледельцам весьма значительной властью, вплоть до распоряжения их жизнью. Власть эта ограничивалась, или вернее смягчалась, после того как раб становился литом (или альдием), т. е. вступал со своим патроном в определенные отношения, подобные римской клиентеле [57].
Как уже было ранее кратко указано, римляне, начиная со времен Маркоманских войн, стали расселять взятых в плен германских и других европейских варваров в своих преимущественно пограничных провинциях, сохраняя за ними положение рабов-клиентов (летов или в других провинциях инквилинов). Их поселяли преимущественно на крупных частновладельческих угодьях, позднее же, во времена Константина и Феодосия[58], им отводились также государственные земли - terrae laeticae. Их использовали и для военной службы, чем они особенно приближались к положению древнейших клиентов Рима и Этрурии. Они жили вместе с другими колонами и пользовались среди них, видимо, некоторым уважением, поскольку выборную должность магистра колонов в одной из африканских латифундий занимал человек с германским именем Одно [59]. Эти магистры колонов, так же как и магистры коллегий вольноотпущенников и рабов, позволяют, быть может, несколько конкретней представить себе происхождение и древнеримского народного трибуната, возникшего из таких же выборных магистратур древнейших плебейских трибутных объединений.
Хотелось бы вновь подчеркнуть, что примитивные отношения господства и подчинения, порождавшие клиентелу, мало чем отличимую от патриархального рабства, принимавшие характер отношений типа крепостной зависимости, когда речь шла о рабах или клиентах-земледельцах, не исчезали окончательно даже тогда, когда рабочая сила чужестранных рабов, в больших количествах поступавшая на рынки Италии после Пирровых и Пунических войн, содействовала обогащению римской военно-земельной аристократии к выгоде интенсивного земледельческого хозяйства. Об этом прежде всего свидетельствует признание существенной роли "свободного" земледельческого труда теоретиками интенсивного рабовладельческого хозяйства. Как только выгоды плантационного интенсивного земледелия стали проблематичны, крупные землевладельцы Италии снова вернулись к системе мелкой аренды, причем арендаторы эти могли быть или настоящими рабами или недалеко от них отстоящими в правовом отношении "свободными". Как та, так и другая категория подвластных производителей в первую очередь рекрутировалась за счет контингентов, захваченных военным порядком.
Этнографические наблюдения, произведенные на североафриканской почве, позволяют проследить социальные отношения, близкие к описанным выше и бытовавшие у туарегов и тиббу (тиббусов) в XIX и даже в XX вв.
У туарегов Аира, имевших в своем составе зажиточно- аристократические племена с "царским племенем" имаджегов но главе, различается целый ряд племенных и социальных категорий, находившихся в разной степени зависимости у своих владельцев[60]. Последние же утверждали свою власть над другими, в том числе и над близко родственными племенами,. посредством военной силы. Туарегам были подвластны в качестве рабов небольшие негрские племена, равно как и племена им этнически близкие, но побежденные во время междоусобных войн. Рабы-негры - икеланы - были первоначально связаны с возделыванием садов и вследствие этого приобрели оседлость. Они бывали обязаны своим владельцам половиной урожая плодов. Некоторые из них выполняли также домашние работы у своих владельцев и пасли их стада. Часть приплода отдавалась им за труды. Практически они обладали некоторой собственностью, но лишены были права ее отчуждения, поскольку и. сами приравнивались в правовом отношении к имуществу [61].
Икеланы при известных условиях могли быть освобождаемы из рабства и переведены в категорию бузу, а также имгадов, которых Родд сравнивает то со средневековыми сервами, то с древнеримскими клиентами-земледельцами[62].
Бузу, или внедомашние рабы, были обязаны пасти принадлежавших туарегам верблюдов. Они возвышались тем самым над низшей категорией рабов и не должны были работать ни дома, ни в селении. Обязанности бузу не столь тяжелы, как обязанности земледельца, и они кочуют с благородными туарегами или с имгадами. Родд замечает впрочем, что трудно до конца проследить социальные или этнические границы между бузу, земледельцами-икеланами и домашними рабами [63], но бузу пользуются перед последними известными привилегиями, в частности и потому, что многие из них ближе к туарегам в племенном отношении. А некоторые имгады происходят от сожительства туарегов и бузу [64].
Теоретически дети рабынь и туарегов должны становиться рабами (икеланами), но практически они нередко становятся бузу, а в последующих поколениях и имгадами. Имгады, положение которых при всем его разнообразии более всего напоминает положение древнеиталийских или древнегалльских клиентов, разделяются на три категории: 1) связанные с туарегами еще до прихода последних в Аир; 2) местное автохтонное население Аира, покоренное туарегами и оставленное ими на прежних местах жительства в вассальном подчинении; 3) негроиды (или арабы), завоеванные и переселенные туарегами во время их походов из Аира в соседние области [65].
Имгадами некоторые племена становились сразу и в полном составе в результате военного поражения. Рабы же, захваченные или купленные, становились имгадами обычно далеко не сразу, а лишь в результате постепенного высвобождения из рабства.
Имгады были обращаемы в состояние зависимости, связаны этим состоянием и ответственны наложенными на них повинностями перед туарегами коллективно. При этом благородные туареги считались покровителями своих имгадов, которые являлись их беспрекословными союзниками на войне[66]. В связи с этим имгады обладали собственным вооружением. Среди имгадов имелись и племена туарегов, которые и попадали в число имгадов и высвобождались из него военным путем в результате ослабления или усиления своего физического и экономического потенциала. Имгады, подобно благородным туарегам, имели право ношения покрывала на лице (чего не имели права делать другие зависимые категории), но цвет этих покрывал был черным в отличие от белых покрывал владетельных туарегов. Власть над имгадами (и в частности суд) осуществлялась у туарегов вождями их кланов, но не прямо, а через посредством старейшин родов и кланов имгадов. Участвуя в военных действиях, имгады могли захватывать рабов и владеть ими, но не имели права отчуждать или освобождать их без разрешения владетельных туарегов, являвшихся истинными владельцами этих рабов [67].
Что же касается тиббу Тибести, подразделяющихся в племенном отношении на теда и даза, говорящих на несколько отличных диалектах, то они занимаются, как правило, скотоводством сами, почитая это занятие единственна благородным[68]. Прочие занятия они презирают и предоставляют их племенам, находящимся у них в той или иной степени зависимости. Так, при них существовало племя (или племена) азза, жившее небольшими кланами или родами. Они - охотники, кузнецы, кожевники, а их женщины изготовляют посуду и плетут корзины. В этническом отношении азза родственны тиббу и мало ι чем от них отличимы. Но их социальное положение являлось весьма приниженным и полностью подчиненным.
У тиббу существовала и полурабская социальная категория - камаджа, объединявшая в себе земледельцев-автохтонов пальмовых рощ и освобожденных из рабства пленников. Они занимались сельским хозяйством и были обязаны своим владельцам частью урожая[69]. Имелись также потомки рабов, именуемые тийенями, жившие при владельцах и занимавшиеся домашним хозяйством или уходом за стадами. Происходя от пленников или покупных рабов, они разнообразны в племенном отношении и в большинстве случаев отличны от тиббу. Рабов же своих тиббу нередко калечат, дабы воспрепятствовать их бегству: рубят им пальцы, уши или втыкают в ноги большие колючки акации. Но (рабы, занятые на сельскохозяйственных работах, находятся в значительно более свободном положении, чем рабы-скотоводы [70].
Шапелль полагает, что описанные им социальные отношения у тиббу были уничтожены только в 30-е годы XX в., да и то лишь формально.
Бриггс[71] присовокупляет, что рабы у племен Сахары (туарегов, тиббу и др.), хотя и становились в последующих поколениях официально свободными, но фактически продолжали весьма зависеть от своих прежних владельцев, закабалявших их или долговыми обязательствами или внеэкономическим порядком.
У племени мехадма в области Уаргла (в Сахаре, у южных границ Алжира) имеются в настоящее время так называемые вусфаны (множественное число от vusif - раб-негр) - социальная категория, образовавшаяся из потомков рабов. Вусфаны, подобно древнеримским вольноотпущенникам, принимают патронимы своих прежних владельцев [72].
Все приведенные наблюдения показывают, что рабство у племен Сахары, так же как и у древних германцев, галлов или в Римской империи у захваченных римлянами и поселенных на территории империи более примитивных в социально-культурном отношении германо-сарматских племен, носило достаточно патриархальный характер прежде всего в смысле степени его хозяйственной интенсивности. Разнообразие же степеней зависимости подвластных друг другу племен или социальных категорий, вырванных из своей племенной среды, преимущественно коллективный характер рабовладельческих (или патронатно-клиентских) отношений, сравнительная легкость перехода из одной категории зависимости в другую, а также цепкость и консервативность самого способа принуждения - все это в значительной степени приближается к описанным нами древнеиталийским социальным состояниям и относящимся к ним традиционным данным, пониманию которых выше приведенные историко-этнографические факты в известной мере способствуют.


[1] Panegyrici, III (XI), 10, 2: Tunc Poeno (Ганнибал) ex summio Alpibus viso Italia contremuit pecu agroque deserto, omnes familias rusticanae silvas et ferarum cubilia petivere. В этом позднем тексте, имеющем в виду отношения эпохи Ганнибала, речь идет о сельском населении Италии вообще с применением к нему понятия familia rustiсапа. Необходимо при этом принять во внимание, что слово familia не только в литературе, но также и в эпиграфике применялось не всегда лишь к рабам, но всегда по отношению к зависимым людям (ср. R. Е. Georges. Ausführliches lateinisch–deutsches Handwörterbuch, I. Leipzig, 1879, стб. 2493, s. ν. familia).
[2] Выражение Моммзена: tolerierte Freiheit (Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1. Leipzig, 1887, стр. 716 сл.).
[3] Hostis — обозначение, прилагавшееся к тем, кого впоследствии стали именовать перегринами (Тh. Mоmmsen. Das Römische Gastrecht und die Römische Klientel. Römische Forschungen, I. Berlin, 1864, стр. 326 сл.).
[4] Моммзен замечает, что по иронии судьбы слово liberus, долженствующее означать свободное состояние, первоначально выражало собой именно состояние зависимости домочадца от pater familias (Τh. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 62 и прим. 3).
[5] Там же, стр. 62, прим. 2.
[6] Vat. fr., 307; (Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 428, прим. 1).
[7] Там же, стр. 428.
[8] И при всем этом Цицерон все же замечает (Ер. XXX — ad Qu. Fr., I, 1; IV, 13), что «предки повелевали отпущенниками почти как рабами». Возможно, впрочем, что упомянутые выше pro servis включали в себя также и свободнорожденных людей, принимавших на себя рабские обязанности за жалование или на каких–либо иных условиях. Подобные случаи, хотя и для более позднего времени, известны. Но в данной связи для нас интересно приравнивание в юридической терминологии всех этих разнообразных явлений в некоторых отношениях к рабству.
[9] Может быть, впрочем, приведен и более поздний случай продажи римлянами dediti в рабство. Так, консул М. Попиллий Ленат в 173 г. до н. э. продал в рабство целое сдавшееся ему без единой попытки сопротивления Лигурийское племя стателлатов в количестве около 10 тыс. человек (Liv., XVII, 7, 1). Только по прошествии года в результате резких выступлений трибунов в сенате, утверждавших, что такая практика приведет лишь к ожесточению войн и к отказу настроенных мирно племен от сдачи римлянам в плен, проданные было стателлаты получили освобождение и были поселены за рекой По на государственных землях (надо думать на положении, близком к статусу более поздних dedititii из числа германских перебежчиков). Для понимания отношения к dediti и соответствующего с ними обращения со стороны римлян должно иметь значение также и то обстоятельство, что в литературе поздней республики различаются две категории deditio: deditio in fidem и deditio in ditionem. В то время как Полибий (XX, 9, 12) как будто бы не склонен разделять эти две формы deditio по существу, из других текстов видно, что между ними существует определенная разница (Liv., VIII, 1, 10: nec in fide… nec in ditione), предполагающая во втором случае более суровое, чем в первом, отношение со стороны римской военной администрации к названным категориям dediti. Deditio in fidem имело место, видимо, в тех случаях, когда сдача в плен совершалась без предварительных военных действий (F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, II. Napoli, 1958, стр. 47). О фактической разнице в положении отдавшихся Риму in ditione или in fide общин позволяет судить зафиксированный Валерием Максимом (VI, 5, 1b) случаи с фалисками, которых римляне хотели подвергнуть весьма строгому наказанию за отпадение от Рима в 241 г. до н. э. Однако, руководствуясь формулой deditio, соответственно которой фалиски вновь предались Риму (Faliscos non potestate, sed fidei se Romanorum commisisse), консул A. Манлий Торкват отнял у фалисков оружие, лошадей, повозки, рабов и половину сельскохозяйственных угодий. Старые Фалерии подверглись разрушению, но вместо них поблизости был выстроен новый город. Следовательно, граждане Фалерий не были проданы в рабство, как это надлежало бы сделать с изменившими союзниками на основании римского обычая. Однако лишение значительной доли имущества и половины поля ставило фалисков во вполне зависимое состояние от тех римлян, которые завладели половиной угодий и стали благодаря этому фактическими патронами находившихся у римлян in fide фалисков (ср. Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 651, прим. 2).
[10] Декрет претора Л. Эмилия Павла (CIL, I2, 614 = II, 5041 = А. Ernout. Recueil de textes latins. Paris, 1947, стр. 57, № 125), в котором говорится: L. Aimilius L. f. Imperator decrevit utei quei Hastensium servei in turri Lascutana (Lascuta — Ρlin., NH, III, 15) haberent, liberei essent. Agiruim oppidumqu(e) quiod ea tempestate posedissent item possidere habeireque iussit. Пункт, из которого происходили эти servi (вероятно, римские dediti), занимавшие крепость (turris), известен как Hasta у Помпония Мелы (III, 1, 4) и как Hasta Regia у Плиния (NH, III, 11)—Аста (Ἄστα) у Страбона (Geogr., III, 1, 9; 2, 5), который описывает его как Торгово–политический центр в районе Гадеса в устье р. Бетиса, отождествляемый с современным холмом Mesa de Asta между Кадисом и Севильей, в 15 км к югу от Лебриха.
[11] «Hermes», III, 1867, стр. 261 сл.
[12] Ср. А. Schulten, in: PW, RE, VII, 1912, стб. 2508, № 6; XXIII. 1924, стб. 885.
[13] F. Binder. Die Plebs. Leipzig, 1909, стр. 184 сл.
[14] G. Bloch. Les origines de la plèbe romaine. — «Revue historique», 1911, стр. 241.
[15]
Liv., VII, 17. Впрочем, уже и традиция, относящаяся к концу царской эпохи, сообщает о значительных продажах пленников в рабство. Так, Тарквиний Древний при взятии Апиол продал в рабство всех оставшихся в живых жителей (Dion. Hal., III, 49, 3). Точно так же он поступил и с жителями Корникула (Dion. Hal., III, 50, 6). Жителей Суэссы Пометии Тарквиний поделил между солдатами (Dion. Hal., IV, 50, 5). Подобные же действия приписывает Ливий Спурию Кассию, который, захватив Пометию в 502, г. до н. э., продал жителей в рабство, хотя они сдались римлянам как dediti (Liv., II, 17,5 сл.). Разумеется, эти древнейшие данные могли позднее подвергнуться искажениям. Но характерно, что для более ранних времен аналогичные сведения все же отсутствуют вовсе.
Эквы при успешных действиях против Рима в отношении побежденного противника руководствовались теми же, что и он, правилами: при нападении на Тускулум в 459 г. до н. э. они перебили мужчин, а женщин и детей увели в рабство (Dion. Hal., Χ, 20, 3). Аналогичным образом и в том же году поступили они в Ортоне: перебили не успевших спастись бегством (Dion. Hal., Χ, 26, 3).
[16] Liv., IX, 42, 8. Неопределенное число самнитских пленников упоминается Ливием и в кн. X, 46, 5.
[17]
Liv., XXVII, 16, 7.
[18] Liv., XXVIII, 11, 9: inopia servitiorum.
[19] Val. Max., IX, 1, 2.
[20] Во всяком случае Цицерон представлял себе, что в древнейшую эпоху Рима все простонародье (plebs) было приписано в качестве клиентов к владетельным людям (principes). (Сicer. De rep., II, 16: …et habuiit (Romulus) plebem in clientelas primcipuim desciriptam…).
[21] M. Weber. Römische Agrargeschichte. Stuttgart, 1891, стр. 267 сл.; ср. он же. Agrarverhältnisse im Altertum. — «Gesammelte Aufsätze zur Soziail–und Wirtschaftsgeschichte». Tübingen, 1924, стр. 195 сл.
О положении древнейших подневольных земледельцев–клиентов на alger romanus см. также: Е. Meyer. Geschichte des Altertums, III³. Stuttgart, 1954, стр. 477, прим. 1 и стр. 480.
[22] Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 66 сл. (ср. F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, I, стр. 50 сл.).
[23] Dion. Hal., IV, 23 сл. (ср. II, 7, 8).
[24] Liv., II, 33, 1, сл. (ср. Dion. Hal., VI, 89, 4 сл.; VII, 40, 2).
[25] F. Allheim. Lex sacrata. Amsterdam, 1940 (ср. С. Л. Утченко. Происхождение плебейской организации. — ВДИ, 1947, № 1, стр. 123 сл.; ср. также Ρremerstein, in: PW, RE, iV, стб. 48).
[26] Так, во время I сецессии плебса патриции водили на войну одних лишь своих клиентов (Dion. Hal., VI, 7. 41). О подобном же факте Дионисий сообщает в связи с рассказом о войне с вольсками при изложении легенды о Кориолане (VII, 19, 2). Этим, разумеется, не должны быть обесценены не столь уж малочисленные и не маловажные случаи в истории Рима, когда гентильные рабы и клиенты выступали под демократическим флагом, под руководством или против своих родовладык, о чем речь уже была и еще будет идти ниже.
[27] Liv., II, 23, 1: et civitas secum ipsa intestino inter patres plebemque flagrabat odio maxime propter nexos ob aes alienum (cp. Liv., XXIX, 8; Dion. Hal., IV, 9, 11; V, 53, 63; VI, 58).
[28] Liv., IV, 31, 2 (ср. T. Frank. An Economic Survey of Ancient Rome. Baltimore, 1933, стр. 27). Условия кредита в древности вообще характеризуются высоким процентом, достигавшим 18 и даже значительно выше (Е. Сavaignас. L'économie grecque. Paris, 1951, стр. 30 сл.). Практиковавшийся в Риме с древнейших времен fenus unciarium подтверждается законодательством XII таблиц (VIII, 18b; Tacit. Ann., VI, 16). Как подтверждение этого закона рассматривается lex Duilia Menenia, принятый в 357 г. до н. э. и засвидетельствованный Ливием (VII, 16,1). Повторения закона о fenus'e в 352 г. до Н. Э. (Liv., VII, 21, 5 сл.), в 347 г. (Liv., VII, 27, 3 сл.: semiunciariuim tanituim ex unciario fenus factum) и в 342 г. (Liv., Vil, 42, 1: invenio apud quosdam L. Genucium tribunum plebis lulisse ad plebem ne fenerare liceret), в сравнительно короткий промежуток времени, свидетельствуют, с одной стороны, о напряженности борьбы с долговой кабалой и, с другой, дают ощутимо почувствовать безнадежное положение должников–бедняков перед заимодавцем при наличии высокого процента, достигавшего, по мнению многих исследователей, 100% годовых (из расчета двенадцатой части, или 8⅓% в месяц) (Т. Frank. An Economic Survey of Ancient Rome, стр. 28 сл.; ср. Klingmüller, in: PW, RE, VI, Ί909, стб. 2190; R. Besnier. L'état économique de Rome de 509 à 264 av. J. C. — «Revue historique de droit français et étranger», 1955, № 2, стр 202 сл.).
[29]
Diоn. Hal., IV, 23, 6.
[30] Aristоt. Ath. pol., 2, 1; ср. Τheopomp., in: Athen., VI, 265 с.
[31] Dion. Hal., II, 46,3.
[32] Liv., II, 16, 4 сл. О количестве клиентов у отдельных родов позволяют до какой–то степени судить переданные традицией цифры (вероятней всего, несколько преувеличенные), относящиеся к таким могущественным родам, как Клавдии (с их 5 тыс. боеспособных родичей и клиентов у Атта Клауза — Dion. Hal., V, 40, 3; Liv., II, 16, 14) и Фабии (5 тыс. способных к ношению оружия клиентов, по Фесту — Festus, p. 334 L; 4 тыс. — по Дионисию Галикарнасскому, IX, 15, 3, при 306 родичах). В такой же степени показательна и цифра в 4 тыс. клиентов и рабов у Аппия Гердония (Dion. Наl., X, 14, 2), Ливий же насчитывает их у него всего 2500 человек (III, 15,5). Земельные наделы клиентов располагались в пределах гентильных владений (Festus, p. 246a L). При этом из рассказа о переселении Атта Клауза узнаем также, что родичи получили в надел по 25 югеров, клиенты же по 2.
[33] Dion. Hal., IX, 59, 1 сл.
[34] Dion. Hal., IX, 60, 2.
[35] M. Weber. Agrarverhältnisse im Altertum, стр. 199.
[36] Ε. Meyer. Geschichte des Altertums, II. Stuttgart, 1898, стр. 519.
[37] Так, в частности, римляне поступили с герниками, у которых в результате их поражения в войне 486—485 гг. до н. э. было отнята ⅔ их полей и в связи с этим произведен раздел земель между плебеями и латинянами (Liv., II, 41, 1 сл.). Однако в описании этого последнего акта, связанного с именем Спурия Кассия и предполагающего также изъятие части оккупированных патрициями государственных полей, следует подозревать значительно более поздние (эпохи Гракхов) реминисценции. Но в смысле соотношения отбиравшейся римлянами и оставлявшейся коренному населению для использования земли традиционные данные следует считать соответствующими действительности, поскольку и в других случаях фигурирует та же самая пропорция: у привернатов при взятии их города в 341 г. до н. э. в связи с помещением в нем римского гарнизона отобрано было опять–таки именно ⅔ пахотной земли (Liv., VIII, 4, 1).
О социальном аспекте категории римских колонистов, пользовавшихся латинским правом, некоторое представление дает, может быть, сообщаемый Ливием (XL. III, 3, 1 сл.) и относящийся к 70–м годам II в. до н. э. факт. В сенат поступило из Испании ходатайство от более чем 4 тыс. детей римских легионеров (от местных женщин) об отведении им земель для жительства (с определением их политического и хозяйственного статуса). Было постановлено, чтобы они, а также и их возможные вольноотпущенники поселились в Картее (Carteia ad Oceanum на Алжесирасском заливе, к западу от Гибралтара) в качестве колонистов с латинским правом. Прежнее местное население Картеи включалось в состав колонии, с новыми (т. е., видимо, значительно уменьшенными) наделами земли подобно тому, как это практиковалось и в Италии в более древнее время, судя по примеру анциатов. Колония Картея, добавляет Ливий, именовалась в просторечии «колонией либертинов» (Latinam earn coloniam esse — в рукописи fuisse–libertinorumque appelari) (Liv., XLIII, 3, 4).
[38] Здесь же следует упомянуть о двух категориях зависимого от древнейшего Рима сельскохозяйственого населения, именовавшихся forcti (или forctes) и sanates. Было известно, что они жили «выше и ниже» Рима (qui supra infraique Romaim habitaverunt. — F est us, p. 348). Forctis из того же Феста (p. 84 и 102) разъясняется как синоним для bonus. Наименование же sanates он выводит из того факта, что–де названные так люди (некогда, видимо, завоеванные римлянами) «отложились было от Рима, но вскоре снова вернулись в дружественное состояние, как бы придя в разум». В древности высказывались и разные другие истолкования этих имен, показывающие, что значение их было непонятно самим римлянам. М. Фойгт (M. Fоigt. Das ius naturale, IV. Leipzig, 1875, стр. 266 сл.) сопоставлял форктов и санатов с клиентами, полагая, что они то же самое, что и dedititii. Близкое к этому толкование было предложено и Моммзеном (Th. Mommsen. История Рима, I. М., 1936, стр. 97). Следует полагать, что наименования forcti и sanates возникли как эпитеты для определения их носителей — людей, отличных в каком–то положительном значении от прочих завоеванных и подчиненных соседей в то время, когда не были выработаны более общие и определенные политические и юридические термины. Прежде всего эти наименования должны быть вероятно, сопоставлены с германскими летами и с теми наименованиями полусвободных потомков завоеванных и порабощенных соседей, какие знает африканская и североамериканская историческая этнография [ср. H. Н. Залесский. К вопросу о происхождении плебса (форкты и санаты законов XII таблиц). — «Уч. зап. Ленинградского государственного педагогического ин–та им. Герцена», т. 68. Л., 1948, стр. 87 сл.]
[39] Dion. Hal., II, 9 сл.
[40] Dion. Hal., II, 9 сл.
[41] Colum. De r. r., I, Praef., 17.
[42] Сatо. De agric., 136. О зависимом положении древнейших римских земледельцев, не обозначенных в источниках в качестве рабов или клиентов, которых Плиний (NH, VIII, 70) называет опять–таки колонами, свидетельствует его ссылка на некие древние (apud priores) юридические нормы, по которым пеня за убийство быка равнялась плате за убийство колона (tamquam colono suo interempto).
[43] К. J. Neumann. Kaiserrede über die Grundherrschaft der Römischen Republik. Strassburg, 1900, стр. 4 сл.
[44] См., например, М. Weber. Agrarverhältnisse im Altertum, стр. 197,
[45] В знаменитом письме колонов из Saltus Burunitanus в провинции Африке императору Коммоду (см. E. М. Штаерман. Избранные латинские надписи. — ВДИ, 1955, № 3, стр. 2ι27 сл., № 116; ср. Th. Mоmmsеn. Dekret des Kommodus für den Salitus Burunitanus. — »Hermes» XV, 1880, стр. 385) упоминаются среди жалобщиков также и некие римские граждане, подвергшиеся вместе с прочим зависимым населением сальтуса телесному наказанию за неповиновение администрации императорского имения. Надо полагать, что в древнереспубликанские времена получавшие гражданство перегрины и либертины были еще менее гарантированы от подобного обращения, поскольку их фактическое положение определялось отнюдь не их юридическим, а экономическим и социальным состоянием. Моммзен замечает, что в автоматизме, с которым вольноотпущенники получали гражданские права, начиная, быть может, уже с царской эпохи (при Сервии Туллии) и во всяком случае со времен ранней республики, заключается презрение патрициата к общинной гражданственности, поскольку новоявленный гражданин продолжал оставаться клиентом своего прежнего владельца со всеми вытекающими из этих отношений последствиями, вплоть до возвращения в рабское состояние (reductio in servitutem). (Th. M о m m s e n. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 131, прим. 1: ср. он же. Römische Forschungen, I, стр. 364). Отмечается также, что в юридических и эпиграфических источниках либертины нередко сохраняют обозначение servi (или pro servo. Th. Mоmmsen. Dais Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 59, прим. 1; стр. 421).
[46] Ρоlуb., XX, 9 сл.
[47] Ср. L. Harmand. Le patronat sur les collectivités publiques chez les Romains. Paris, 1957, стр. 92 сл. В дополнение к этой картине может быть привлечена из арсенала того же Полибия еще и другая. Она тоже, вероятно, должна быть истолкована как результат известного искажения и преувеличения реальных обстоятельств, основанного на некоторых исторических реминисценциях, но произведенного на сей раз уже не по инициативе римлян. Имеется в виду рассказ о том, как царь Вифинии Прусий II передавал Риму in fidem свою страну (Ρоlуb., XXX, 19, 3 сл.): Прусий «вышел навстречу римским послам с бритой головой, в пилосе, в тоге и башмаках, словом, в таком одеянии, какое у римлян носят недавно освобожденные рабы, именуемые вольноотпущенниками. Поздоровавшись с ними, он сказал: «Глядите на меня, вашего вольноотпущенника, который желает во всем угодить вам и подражать вашим порядкам»». Позднее в Риме при входе в сенат Прусий, «стоя в дверях перед собранием сенаторов с опущенными руками, распростерся перед заседающими, облобызал порог и воскликнул: «Привет вам, боги–спасители…‟».
[48] Сic., Ер., LIII, V, 16. (Ad Qu. fr., 1, 2); см. «Письма Цицерона», I. M., 1949, стр. 146.
[49] Известен характерный случай с Марием, когда сенатор К. Геренний пытался отказаться от свидетельства на суде против Мария на том основании, что плебейский род Мариев находился в отношениях клиентелы к роду Геренниев и, стало быть, представители последнего не должны были выступать на суде против своих клиентов (Plut. Mar., 5).
[50] Сolum. De r. r., I. Praef., 17. На вероятное широкое бытование этого термина в древнейшее время указывает, в частности, обозначение колониями создававшихся вне Рима общин римских или латинских безземельных граждан, определенной целью которых была обработка надельной земли.
[51] Catо. De agric., 1, 2.
[52] Jul. Сар. Marc., 22.
[53] Τreb. Poll. Claud., 9.
[54] Сaes., В. G., I, 4. Цезарь различает фамилию (в составе около 10 тыс. человек), клиентов и должников (omnem suam familiam ad hominem milia decern, undique coegit et omnes clientes oberatosque suos). Возможно, что эти обозначения соответствовали реальным отношениям зависимых гельветов Оргеторига к своему владыке.
[55] Amm. Marc., XX, 8, 13; XXI, 13, 16.
[56] Tac. Germ., 25.
[57] О. Seeсk. Geschichte des Untergangs des antiken Welt, I4. Stuttgart, 1921, стр. 393 сл.; ср. он же, in: PW, RE, IV, стб. 495.
[58] Cod. Theod., XIII, 11, 10; Schönfeld, in: PW, RE, XXIII, стб. 446.
[59] Lex Manciana. I, 30 (ср. PW, RE, IV, стб. 496).
[60] F. R. Rodd. People of the Veil. London, 1926, стр. 134 сл.
[61] Там же, стр. 135.
[62] Там же, стр. 136.
[63] Там же, стр. 134 сл.
[64] Там же, стр. 136.
[65] Там же, стр. 138.
[66] Там же, стр. 142.
[67] Там же.
[68] J. Chapelle. Nomades noirs du Sahara. Paris, 1957, стр. 6 сл.
[69] Там же, стр. 122 сл.
[70] Там же, стр. 343.
[71] L. G. Briggs. Tribes of the Sahara. Cambridge, 1960, стр. 93 сл.
[72] «Las Mekhadma. Etude sur l'évolution d'un groupe humain dans le Sahara moderne». Paris, 1960, стр. 19.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Ранние Римские государственные установления в свете социальной эволюции общины

Вполне допустимо думать, что первоначальные отношения между этрусками и латинянами так же были отношениями господства и подчинения, как и отношения этрусков с умбрами или же с завоеванным ими кампанским населением. В легендарном рассказе Дионисия Галикарнасского о поведении царя тирренов Мезенция в отношении покоренного им сына Энея и царя латинян Аскания содержатся черты, имеющие несомненную историческую ценность, поскольку они, по-видимому, соответствуют реальным отношениям этрусков и латинян в те отдаленные времена, когда последние находились в подчинении у первых. Такое положение вещей, хотя, быть может, и не очень прочно, все же должно было иметь место в VII-VI вв. до н. э. Без допущения этого непонятно наличие богатейших этрусских гробниц второй половины VII в. до н. э. в Палестрине и Тиволи, равно как и утверждение этрусской династии в Риме.
Дионисий Галикарнасский [1] сообщает, что царь тирренов среди других тяжелых и позорных условий, наложенных на латинян Аскания, как на народ им порабощенный, отдал распоряжение о сдаче латинянами тирренам всего вина, производимого в Лации. Этот акт весьма напоминает отношения между племенами-победителями и порабощенными племенами, о чем шла речь несколькими страницами выше.
В этом же смысле должно быть истолковано сообщение традиции о запрещении клузинским царем Порсеной по завоевании им Рима употребления железа, за исключением лишь одних сельскохозяйственных орудий [2]. В этой форме, видимо, традиция сохранила известие о порабощенном состоянии Рима по отношению к КЛУЗИЮ, царь которого стремился свести римлян к положению своих сельскохозяйственных клиентов-пенестов, лишив их возможности пользоваться собственным оружием. В результате выработавшейся при исполнении этого договора (foedus) привычки, римляне, по словам Плиния, пользовались в древности для письма не металлическими, а костяными стилями. В этих полуанекдотических сообщениях следует видеть иносказания, построенные римскими анналистами на материале этрусской исторической традиции, сообщавшей об отношениях Рима и Клузия в эпоху царя Порсены [3].
Таковыми же следует предполагать отношения римлян со своими соплеменниками латинянами и ближайшими родственниками сабинянами, вольсками и другими соседними племенами, из числа которых рекрутировалось население самого Рима и его сельскохозяйственной территории по мере ее расширения посредством завоевания и ликвидации соседних общин.
Уже указывалось, что таково было и происхождение римского плебса, точнее той чужеродной части общины, которая получила известные политические права, но оставалась фактически в весьма тесной и тяжелой зависимости от патрициев, делавшей ее положение мало в чем отличным от рабства, а переход в это последнее состояние весьма легким и неуловимым.
Борьба, ведшаяся политически активными элементами низших общественных слоев Рима: вольноотпущенниками, получившими гражданские права и добившимися определенной экономической самостоятельности, и представителями римского плебса, по тем или иным причинам свободными от отношений клиентелы, - как известно, нашла свое выражение в целом ряде конституционных перемен, постепенно определивших лицо республиканского Рима. Перемены эти начались, собственно, еще в царскую эпоху и ими отмечается весь путь римской общины от родового строя к государству. Они дают себя чувствовать уже в тех мерах, посредством которых первые римские цари-вожди племенных дружин, утвердившиеся на римских холмах, содействовали увеличению населения будущего города и усилению его хозяйственной мощи за счет пришлых, безродных и беглых элементов, во многих случаях вчерашних рабов. Меры эти римские цари принимали, вероятно, не без влияния примера великогреческих и сицилийских полисов, тираны которых, опиравшиеся на демократические элементы вооружали иногда рабов и зависимых земледельцев из числа местного населения [4], о чем речь уже была подробнее выше. Легенда, пересказанная Титом Ливием, о создании Ромулом asylum'a (убежища для рабов и беглецов) близ римского Капитолия inter duos lucos [5] отражает, несомненно, именно эту сторону деятельности римских царей по укреплению своей власти за счет привлечения пришлых демократических элементов. Легенда эта переплетается отчасти с легендами, связанными с основанием великогреческих Локр и Тарента - полисов, основанных выходцами из Пелопоннеса, являвшимися в большинстве своем беглыми, женившимися на свободных женщинах, рабами [6].
Использование римскими и в особенности этрусскими царями демократических элементов в политических и военных целях выясняется из закона, приписываемого царю Сервию Туллию [7], соответственно которому освобождаемые на волю рабы должны были присоединяться к одной из четырех триб, т. е. войти в число римских граждан. Хотя такого закона в действительности, быть может, никогда и не было, а сообщение Дионисия основывается на позднейшей интерпретации древних преданий [8], однако предания эти, вероятно, отражают явления, соответствующие более поздним мероприятиям подобного же рода, вроде известного акта цензора Аппия Клавдия, приписавшего в конце IV в. до н. э. без разбора к сельским и городским трибам всех освобожденных на волю рабов[9]. Подобные акты, вследствие того, что количество либертинов в Риме, судя по специальному налогу на манумиссии, приносившему государству изрядный доход, должно было быть значительным, имели не маловажный политический эффект [10].
В отношении освобождения на волю рабов, приобретенных Римом в качестве военнопленных в результате победоносных войн со своими соседями, включения вольноотпущенников в состав гражданства и положительного значения этих мероприятий для государства, Дионисий Галикарнасский предлагает целую теорию, влагаемую им в уста царя Сервия Туллия для оправдания его политики перед недовольными патрициями. Соответственно этой теории, люди различаются между собой не по природе, а лишь по социальной и племенной принадлежности. Ни то, ни другое обстоятельство не должно служить препятствием для умножения числа граждан, если государство испытывает в этом нужду. Рим же постоянно испытывает нужду в здоровых и преданных воинах, которых легче приобрести из числа освобожденных и благодарных за это освобождение рабов. Приводятся и другие причины (внутреннего порядка), призывающие к освобождению рабов и включению в состав гражданства по испытании соответствующих их качеств: рабы, имеющие надежду на освобождение и приобщение к общественной жизни их новой родины, легче переносят тяготы рабства и заранее преданы тому государству, которое обещает им в будущем такие блага. Теорию эту Дионисий считает весьма разумной и здравой, противопоставляя ей практику своих современников, предпочитающих давать свободу лишь тем рабам, которые содействовали разными ловкими и нечестными способами обогащению своих господ или прямо участвовали в их преступлениях[11].
Хотя подобные рассуждения вовсе не противоречат политике римских царей предреспубликанской эпохи, следует, однако, думать, что изложенная выше риторика и ее фразеология более соответствует политике демагогов типа Аппия Клавдия цензора или еще более позднего времени. Так или иначе, она отображает реальную политику, к которой демократически настроенные правители Рима обращались неоднократно и результаты которой документируются многочисленными свидетельствами. Вербовка новых граждан за счет вольноотпущенников и перегринов, диктовавшаяся главным образом военными соображениями, увеличивавшая контингенты низших слоев плебса, волей-неволей должна была влиять на состав и характер государственных учреждений. Это особенно остро ощущается в связи с деятельностью децемвиров, введением цензуры, военных трибунов с консульской властью и плебейских трибунов, а также в связи с признанием за плебисцитами силы закона.
Не так легко разобраться в эпизоде, связанном с воцарением Сервия Туллия, известного также через императора Клавдия [12] под этрусским именем Маcтарны (Mcstarna). Это имя сближается в какой-то мере с латинским словом magistratus, из чего следует сделать вывод, что Mcstarna по-этрусски было не личное имя, а обозначение некоей выборной должности. Легенда утверждала за ним рабское происхождение. Скептические умы древности [13] подвергали многое сомнению в этом легендарном рассказе, но им не казалась почему-то неправдоподобной самая возможность появления раба в Риме в качестве магистрата и царя. Фреска в знаменитой могиле Франсуа в Вульчи [14] изображает сцену освобождения Мастарной (Mcstarna) Целия Вибенны (Caile Vipinas) из оков. При этом, оказывается, убит некий Гней Тарквиний Романус (Gneve Tarchun... Rumach). Небезынтересно отметить, что в эпоху республики эпитет Romanus в качестве родового имени принимали отпущенные на волю государственные рабы [15] (рабы же частновладельческие-родовое имя господина). Это позволяет, может быть, видеть в персонаже, носящем имя Гнея Тарквиния Романа, не представителя самого царского рода Тарквиниев, а кого-либо из его клиентов, тогда как освобождаемый из оков Целий Вибенна символизирует лицо (или категорию лиц), освобождаемое из рабства. Эти соображения позволяют представить себе воцарение Маcтарны в Риме не в качестве дворцового переворота, а как результат социальной борьбы. Они, вероятно, подкрепляются некоторыми другими сообщениями о попытках захвата власти в Риме отдельными лицами с помощью рабов и клиентов [16], которые иногда считаются легендарными. Однако при сопоставлении всех тех общих черт, какие нам удалось наблюдать, изучая происхождение и положение древнейших римских рабов и плебеев-клиентов, подобные рассказы вполне могут претендовать на известную историчность, и речь о них поэтому будет вестись еще ниже в несколько другой связи.
Имеются, кроме того, факты, относящиеся к позднереспубликанскому времени, свидетельствующие случаи проникновения к магистратурам рабов, которым, видимо, удавалось скрыть свое истинное социальное положение[17].
Вероятно, еще более важным обстоятельством, являющимся результатом политической борьбы между патрициатом и низшими слоями римского общества, тесно связанными с порабощенной частью населения Рима и едва лишь из нее вышедшими (в результате или освобождения рабов или включения в число римских граждан латинян, переселенных из завоеванных полисов), было возникновение некоторых республиканских учреждений и магистратур. К числу последних должны быть отнесены трибуны - военные трибуны с консульской властью, засвидетельствованные фастами на протяжении второй половины V и первой половины IV в. до н. э. [18], а также народные трибуны в качестве высших плебейских магистратов, отмечаемые источниками, начиная с 471 г. до н. э. в количестве двух или четырех и функционировавшие на основании сакрального права [19].
Мы не станем прослеживать эволюцию трибуната, ни военного, ни плебейского, не будем вдаваться в характеристику его функций. Важно лишь указать на то, что само наименование трибунов не позволяет оторвать их от триб-древних внутриплеменных образований, соответствующих более всего греческим филам, которые в Риме еще в царскую эпоху приобрели территориальное значение и объединили в себе также и те плебейские элементы, которые находились вне патрицианских курий. Это были именно те гражданские слои, какие или недавно и лишь формально освободились от рабской зависимости (ибо либертины, как мы убедились, фактически не порывали связи со своими бывшими владельцами), или лица, постоянно имевшие перед собой перспективу рабского состояния, угрожавшего им в силу их экономической неполноценности и юридического бесправия. При этом, однако, они, видимо, достаточно определенно ощущали свою племенную принадлежность и трибальную организацию, поскольку именно трибуны были для них естественными и традиционными руководителями. Магистратура эта (или близкие ей выборные должности) имела довольно широкое распространение у италийских племен, так как трибы встречаются у осков (trifu) и у этрусков как весьма стародавнее племенное деление[20].
Появление военных трибунов связано было, вероятно, с возникновением территориальной организации римских легионов, которую цари стремились противопоставить гентильной военной организации, не утратившей впрочем своего значения окончательно еще и в раннереспубликанское время, если судить по знаменитому предприятию Фабиев против вейентов. Стремление же к территориальному принципу охвата боеспособного населения породило так называемую Сервиеву центуриатную организацию римского войска, начало которой относится, видимо, еще к царскому периоду, а завершение произведено было не ранее конца V в. до н. э.[21]
Поскольку среди военных трибунов с консульской властью засвидетельствованы самые древние представители плебса, в возникновении этой магистратуры приходится усматривать первый результат влияния на политику римской общины той борьбы, которая происходила между аристократической и плебейской частями римского войска. Во всяком случае уже само название этой магистратуры свидетельствует о политической активности низших социальных слоев Рима, во время войны находившихся в строю, а в мирное время занимавшихся трудом - преимущественно в сельском хозяйстве, - ставившим их в прямую политическую и экономическую зависимость от землевладельцев- патрициев.
Противоречивая традиция, относящаяся к древнейшим плебейским сецессиям, хотя и не может в целом претендовать на какую-либо достоверность, ввиду несомненного редактирования и подновления относящихся к ним рассказов в позднереспубликанское время, тем не менее содержит в себе определенное историческое зерно и свидетельствует о реальных попытках плебса в V в. до н. э. отделиться от римской общины и оформиться политически за ее пределами - на Авентинском холме, с древнейших времен служившем средоточием пришлого или насильственно переведенного населения.
В особенности отчетливо прослеживаются корни народного трибуната в той общеиталийской родо-племенной традиции, с которой были тесно связаны и за которую, видимо, весьма цеплялись в области идеологии угнетенные и близкие к рабскому состоянию элементы римского общества. Это явствует прежде всего из того, что трибунское право было правом не римским, а латинско-италийским и зиждилось на традиционных сакральных установлениях. Соответственно этому сакральному праву, нашедшему отражение применительно к отношениям патроната и клиентелы также и в нормах XII таблиц, sacer становился каждый человек, посягавший на трибуна или действовавший против его распоряжений. Самые плебейские сецессии (494 и 473 гг. до н. э.) традиция изображает в виде церемонии произнесения соответствующих клятв, предполагающих определенную сакральную организацию, служившую для ее участников как бы круговой порукой. Она напоминает древнейшие церемонии, связанные с италийским обычаем ver sacrum ("священная весна"), также, что будет показано далее, использовавшиеся низшими слоями древнеиталийского общества в их борьбе с рабовладельческими и крупнособственническими элементами в качестве организационно-идеологического средства.
Предки мамертинцев, совершившие в 80-е годы III в. до н. э. демократический государственный переворот в Мессане, действовали, по свидетельству их историка Альфия (см. об этом подробнее ниже), соответственно древнему обряду "священной весны". Утвердившись в Мессане, мамертинцы избрали правителя (или правителей), которого Диодор [22] именует демархом, употребляя греческий термин, применяющийся также для перевода латинского слова трибун. На оскском языке, на котором говорили мамертинцы, эта должность именовалась меддикс. Все эти наименования имеют ввиду древнюю выборную магистратуру, призванную осуществлять демократическое верховодство внутри (племенной) общины. И деятельность мамертинских демархов- меддиксов, и связанные с их действиями социальные идеи до какой-то степени, может быть, должны помочь пониманию значения древнейшего трибуната в истории римской плебейской организации[23]. Кое-что к этому прибавляют данные касательно выборных должностей у колонов (государственных рабов) германо-сарматского происхождения, также сохранявших до какой-то степени древнюю родоплеменную организацию, и выборных должностей профессиональных и религиозных коллегий, состоявших из вольноотпущенников и рабов.
В связи с наличием военного трибуната с функциями не только военного, но и гражданского характера, а также в связи с тем, что само это учреждение связывалось с именем царя Сервия Туллия, центуриатные комиции рассматривались некоторыми историками в качестве демократического института, возникшего в результате политической активности низших слоев плебейства и его победы над патрицианской реакцией [24]. Здесь не место вдаваться в полемику по этому поводу, однако необходимо указать все же, что центуриатные комиции правильнее рассматривать как результат победы древнеримской государственности над гентильным политическим строем и гентильной военной организацией. Они возникли в результате широкого вовлечения в легион демократических элементов и установления в связи с этим тимократического принципа формирования центурий, но они не дали почти ничего положительного общественным низам ни в политическом, ни в экономическом отношении. Нельзя также сказать, что они восприняли что- либо от гентильной военной организации и от куриатных комиций, организованных по гентильному принципу. Они были их полной противоположностью и в отличие от родоплеменной организации выражали государственно-территориальный организационный принцип, поскольку трибы и городские и сельские, начиная с конца царской эпохи и независимо от их числа, не имели уже ничего общего с тремя древнейшими трибами рамнов, тациев и луцеров, хотя названия эти и сохранялись на протяжении долгого времени в наименованиях древнейших подразделений римской конницы.
С установлением центуриатных комиций и утверждением тимократического принципа в политических вопросах клиенты получили формальные политические права и приобрели известное государственно-правовое положение независимо от своих патронов, а зажиточные слои плебейства получили с середины IV в. до н. э. доступ к курульным магистратурам[25]. Умножившиеся войны и их ожесточенный характер увеличивали число военнопленных рабов; дешевая распродажа или дележ их между солдатами обращали бывших реальных или потенциальных рабов в рабовладельцев, а также в землевладельцев и давали им возможность использовать рабский или во всяком случае подневольный труд перегринов. Поскольку зажиточная и рабовладельческая часть плебса вскоре приобрела известную силу в обществе и плебейские магистратуры оказались в ее руках, они вскоре утратили черты крайнего демократизма и революционности, характеризовавшие эти должности при их возникновении. Элементы идеологии, с которыми связано было стремление угнетенного плебса к освобождению от кабалы и политического бесправия, в связи с этим также претерпели соответствующие изменения.
Примерно именно к этому времени (287 г. до н. э.) относится lex Hortensia, по которому плебесциты, т. е. постановления трибутных комиций, вынесенные по предложению народных трибунов, приобретали силу закона без утверждения их сенатом. Возможность введения в действие такого закона обусловливалась, видимо, тем, что трибутные комиции подчинялись воле нобилитета и вообще не были уже столь активны как раньше, так как основная цель зажиточных слоев плебса - доступ к высшим магистратурам - была уже задолго перед тем достигнута. Клиентела к этому времени также уже перестала быть прямым выражением внеэкономической зависимости клиента от патрона, все более приобретая и расширяя свое моральное и политическое значение, достигшее по мере распространения римского владычества над средиземноморскими странами к концу эпохи республики своего апогея. Полководцы-завоеватели, управители провинций и другие римские военные и административно-коммерческие деятели распространяли свой патронат на целые общины, иногда даже на целые племена и народы. И сколь ни незначительным стало реальное и в особенности материальное выражение клиентелы, все же каждый клиент помнил о том, что он связан со своим патроном определенными традиционными отношениями. В моменты обострения политического положения они могли достигать вновь значительного напряжения и определять собой целые политические течения с активной деятельностью и значительными последствиями в общегосударственном масштабе.
Известно, что в эпоху гражданских войн крупные политические деятели-Цезарь, Помпей и др. - находили широкую поддержку среди своих многочисленных, десятками и сотнями тысяч исчислявшихся клиентов, из числа которых они черпали политических сторонников, солдат и т. д. О клиентеле Аппия Клавдия Светоний говорит, что ее узами он опутал чуть ли не все римское государство[26].
Не менее интересно и то, что отношения между Римом и союзными ему общинами, статус которых определялся как foedus aequum, а также общинами завоеванными, но признававшимися официально civitates liberae, связывались не только в моральном смысле, но и в юридическом с представлением о клиентеле. Так, юрист Прокул [27], рассуждая об отношении Рима к свободным общинам, замечает, что они должны быть признаны за клиентов римского государства, поскольку клиенты признаются, хотя и не полноценными, но все же свободными подданными[28].
Моммзен в указанном месте[29], комментируя Прокула, замечает, что Рим редко стеснял себя в навязывании своей воли общинам, именовавшимся официально свободными, но не любил называть вещи своими именами, прибегая к разного рода фальшивой или завуалированной фразеологии.
В данной связи необходимо указать еще и на то, что культы и легенды, связанные с освободительной и антиаристократической борьбой - сказания о царях и героях Ромуле, Сервии Туллии, Спурии Кассии, Кориолане - стали приобретать смягченные формы национально-исторического эпоса, в которых социальная подоплека обобщена и завуалирована. То же произошло и с культовыми легендами, под знаком которых угнетенные римские слои вели освободительную борьбу, прежде всего с легендой о "золотом веке" и о блаженном царствовании Сатурна. Они приобрели двойственное значение: с одной стороны, ими продолжали пользоваться порабощенные элементы, в острые минуты используя их в качестве знамени и пароля. Однако, с другой, - среди строго нравственной аристократии и зажиточных слоев плебса, стремившихся к установлению сословного равенства, эти легенды использовались в реакционных целях для укреп ения бытовых связей между домовладыкой и его фамилией [30]. Сатурналии - празднества урожая и солнцеворота, насыщенные столь дорогими сердцу угнетенного человека воспоминаниями о родовом строе с его равенством, без эксплуатации и суда, постепенно обратились в праздник примирения между рабом и рабовладельцем, когда последний ублажает и угощает первого, как бы заступая на праздничные дни его место в возмещение за все тяготы и невзгоды, испытываемые рабами в будние дни. Первобытно-родовой строй, воспевавшийся в этих легендах, превращался в сказку о гражданском мире, призванную сгладить социальные противоречия и успокоить недовольство низов. Подобные свойства этих легенд, популярность которых в демократических слоях была весьма широка, особенно настойчиво использовались в эпоху гражданской войны, во второй половине I в. до н. э., что нашло свое отражение в творениях величайших поэтов того времени - Вергилия, Горация и Овидия.


[1] Dion. Hal., I, 65. В подтверждение историчности этой черты переданного Дионисием легендарного рассказа об Аскании и Мезенции может быть привлечено сообщение Диодора (V, 13, 4) о дани, налагавшейся этрусками на порабощенных ими жителей о–ва Кирн (Корсика). Корсиканцы обязаны были этрускам смолой, воском и медом. Непосредственно вслед за этим Диодор упоминает о корсиканских рабах, видимо, также являвшихся предметом дани этрускам.
[2]
Ρlin., NH, XXXIV, 139; Tacit. Hist., III, 72.
[3] Ср. E. Pais. Histoire romaine. Paris, 1926, стр. 83; G. D e Sanctis. Storia dei Romani, I. Firenze, 1956, стр. 434.
[4] Ρоlуaen. Strat., I, 28; Diod., XI, 25, 2; Aristоt., fr. 544 Rose².
[5] Liv., I, 8, 2; II, 1, 4; Tacit. Hist., III, 71; Plut. Rom., 9.
[6] Polyb., XII, 9—10.
[7] Dion. Hal., IV, 22.
[8] F. Cornelius. Untersuchungen zur früheren römischen Geschichte. München, 1940, стр. 83, прим. 56.
[9] Там же, стр. 83.
[10] W. L. Westermann, in: PW, RE, Suppl. VI, 1935, s. v. Sklaverei, стб. 968. Закон, устанавливающий налог на манумиссии, равный 5 % стоимости раба, был принят в 357 г. до н. э. (Liv., VII, 16, 7). То обстоятельство, что он был принят войском, не уменьшает его реакционного значения, поскольку закон этот следует считать мерой, направленной на сокращение числа манумиссий и, следовательно, на уменьшение притока новых граждан. Позднее (в 177 г. до н. э.) упоминается закон, заставлявший выкупающихся на волю рабов давать клятвенное обещание, что они добиваются свободы не для того, чтобы вступить в число граждан. Все это реакционное законодательство знаменует собой тенденцию нобилитета к сдерживанию вольноотпущенничества и к регулированию притока новых граждан, которых в Риме предпочитали приобретать не за счет городского плебса и не из числа людей, испытавших участь не только потенциального, но вполне реального рабства, а за счет сельского плебса и перегринов. Тенденции эти сквозят в соответствующих и цитированных выше рассуждениях Катона, Цицерона и Дионисия Галикарнасского об испорченности и развращенности городских низов и о бесчестной подоплеке манумиссий в эпоху поздней республики.
В связи с законом о налоге на манумиссии может быть упомянута попытка ограничения использования труда рабов в сельском хозяйстве, (содержавшаяся в плебисците Лициния — Секстия. Однако число манумиссий, а соответственно и число рабов в IV–II вв. до н. э. было все же достаточно велико, если судить по расчетам, произведенным Ю. Белохом (С. J. Вelосh. Die Bevölkerung der griechisch–römischen Welt. Leipzig, 1884, стр. 404) и Дюро де ла Малль (J. Durеаu de la Malle. Économie politique des Romains, I. Paris, 1840, стр. 209). Ввиду того, что в 209 г. до н. э. священная казна (aerarium sanctius), в которую поступал доход от налога на манумиссии, составляла 16 млн. сестерциев, за истекшее с момента введения налога время должно было быть освобождено, по расчету первого из названных авторов, 160 тыс. рабов, а по расчету второго — даже 200 тыс., из их числа 50 тыс. падали на эпоху войны с Ганнибалом. Ср. расчеты Т. Франка (Т. Frank. An Economic Survey of Ancient Rome. Baltimore, 1933, стр. 101 сл.), который на основании приведенных выше данных и исходя из средней цены на раба в III в. до н. э., равной 400 денариев, допускает возможность ежегодного освобождения 1350 рабов (в среднем) — цифра, которую он сопоставляет с 16 тыс. рабов, освобождавшихся за год в конце республиканского периода.
[11] Dion. Hal., IV, 23 сл.
[12] Imp. Claudius. Oratio. CIL, XIII, 1668. По рассказу Клавдия, Мастарна воцаряется в Риме при поддержке Целия Вибенны.
[13] Dion. Hal., IV, 2, 1.
[14] R. Bloch. The Origin of Rome. London., 1960, табл. 54 (ср. Ε. Pais. Histoire romaine, стр. 44; H. H. 3aлeсский. К социальной истории этрусков. — «Уч. зап. ЛГУ», сер. истор. наук, вып. 17, 1950, стр. 174).
[15] Vario, De I. J., VIII, 83: a Roma Romanus (ср. Th. Mommsen. Dais Römische Staatsrecht, I. Leipzig, 1887, стр. 321).
[16] Liv., III, 15, 5: об Аппии Гердонии.
[17] Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, I, стр. 484, прим. 2.
[18] Впервые в 444 г. (Liv., IV, 7, 2; ср. F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, I. Napoli, 1958, стр. 262 сл.).
[19] Liv., II, 93, 2; Diod., XI, 68, 7; F. De Martino. Указ. соч., стр. 278 сл.
[20] Не связанное поэтому, может быть, своим происхождением с троичностью, засвидетельствованной для древнейших триб Рима. Народные трибуны как раннереспубликанская магистратура могли скорее происходить от четырех древних городских триб, поскольку число их, приводимое Диодором (XI, 68), совпадает с числом триб в Риме на рубеже VI–V вв. до н. э. Имена первых трибунов, упомянутые Диодором, повторяет и Ливий (II, 58 через Пизона) с прибавлением, однако, еще одного — пятого имени (см. Э. Р. Штерн. Вопрос о происхождении народного трибуната в Риме. — »Летопись Историко–филологич. об–ва при Новороссийском университете», VIII. Одесса, 1900. Протоколы заседаний, стр. 29 сл.).
[21] К 406 г. относится введение оплаты военной службы — стипендия (Liv., IV, 59, 11; V, 4, 5).
[22] Diod., XXI, 18, 2.
[23] О том, что первоначально народный трибунат в представлении о нем как об общенародной магистратуре, не связанной с сословным делением и представительством, мыслился гораздо более широким по своим функциям, чем если бы это была чисто плебейская представительная должность, свидетельствуют факты апелляции к трибунам как некоторых патрициев, так и рабов в случаях явно несправедливых действий государственных магистратов. К трибунам апеллирует, например, отец начальника конницы 321 г. до н. э. Квинта Фабия Максима Руллиана, действовавшего против воли диктатора Л. Папирия Курсора, добившегося победы, но по требованию диктатора обреченного было на казнь (Liv., VIII, 29 сл.). К трибунам же апеллируют в подобных случаях и рабы, свидетельства о чем находим у риторов, рекомендующих в своих примерных речах подобную апелляцию рабу, отпускаемому на волю, при условии, если он отравит своего бывшего владельца, в случае же отказа от этого действия обрекаемому на смерть (Qintill. Declam., CCCLXXX). Кальпурний Флакк (Declam., XVII) рекомендует эту же меру педагогу–рабу, обвиненному за преступление, совершенное его учеником. Исключительность этих случаев не умаляет значения их как примеров, подтверждающих правомочность народных трибунов в отношении рабов или даже патрициев в подобных чрезвычайных обстоятельствах. Следует представить себе, что по древнетрадиционным воспоминаниям о трибунате как о магистратуре, связанной по своему происхождению с временем до разделения италийского общества на сословно–социальные категории, подобная всеобщность была ему свойственна по преимуществу.
[24] G. De Sanctis. Storia dei Romani, II. Firenze, 1960, стр. 198 сл.
[25] О центуриатной реформе и ее результатах ср. работу А. И. Немцовского (А. И. Немировский. К вопросу о времени и значении центуриатной реформы Сервия Туллия. — ВДИ, 1959, № 2, стр. 153 сл.).
[26] Suet. Tib., II, 2.
[27] Dig., 49, 15, 7, 1: et quem ad moduim clientes nostros im teilegimus Iiberos esse neque auctoritate neque dignitate neque viribus nobis pares sunt, sic eos qui maiestatem nostram comiter conservare debent Iiberos esse intellegendum est (cp. Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 664, прим. 1).
[28] Цицерон также (De off., II, 8, 27) именует власть Рима над народами patrocinium orbis terrae.
[29] Τh. Μοmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 665.
[30] Соответственно этой тенденции, боги не терпели наказаний рабов во время празднеств. Легенду о разгневанном Юпитере при виде наказуемого раба перед играми в его честь сообщает Ливий (Liv., II, 36, 1: servum quidam pater familiae non dum comisso spectaculo sub furca caesum medio egerat circo).

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Отражение социальной борьбы в древнеримских правовых нормах

Правовое положение не принадлежащих к древнейшей римской общине захваченных ею в плен или отдавшихся под ее покровительство лиц определялось в наиболее общей форме, нигде в виде закона не зафиксированным, но общепонятным и общепринятым установлением. Оно предполагало, что всякий чужестранец оставался для нее потенциальным рабом. Косвенным образом это выражено в одном из постановлений XII таблиц (VI, 4): adversus hostem aeterna auctoritas (esto).
Однако представление о чужестранце в древнейшем Риме содержало в себе известное противоречие, выражавшееся в том, что понятие hostis - враг - неотделимо от родственного ему hospes - гость. В более позднее время термин hostis применительно к чужестранцу был заменен выражением peregrinus[1], правовое положение которого, однако, не слишком отличалось от положения hostis. По отношению к перегринам, оказавшимся на римской территории и не обращенным в рабство, не существовало каких- либо специальных правовых норм, чем подчеркивается непрочность предоставленной им свободы и неопределенность связаных с нею юридических прав.
Из связи понятий hostis и hospes, видимо, вытекает и юридическое представление о клиентеле как о праве убежища для чужестранцев и о покровительстве им со стороны правомочных представителей римской общины, т. е. со стороны глав родовых (или большесемейных) общин.
Древнейшее римское право, которое традиция именует священными или же царскими законами, кодифицированное в конце царского периода понтификом Папирием и носящее поэтому также имя "Папириевых законов", до нас в подлинном виде не дошло и судить о его сколько-нибудь общих формулировках в отношении рабов или других неполноправных групп населения не представляется возможным. Из Дионисия, однако, известно [2], что царь Сервий Туллий, учредив манумиссию и приравняв вольноотпущенников к свободным, присоединил их к учрежденным им четырем городским трибам или районам (quattuor regiones). Хотя в той форме, как о нем сообщает Дионисий, свидетельство это вряд ли обладает исторической точностью (скорее всего оно испытало на себе влияние событий, имевших место в IV в. до н. э. во время цензорства Аппия Клавдия Цека, приписавшего большое число вольноотпущенников и других юридически неполноценных граждан к трибам), оно все же не должно считаться чистым вымыслом и, вероятно, соответствует каким-либо актам в отношении неполноправного населения при последних царях и в особенности именно при Сервии, в деятельности которого, очевидно, следует видеть стремление опереться на широкие демократические слои.
Существенной чертой этого древнего сакрально-царского права в отношении рабов была его близость к праву "свободных" (liberi). Моммзен подчеркивает, что обозначение этим словом родичей и домочадцев как бы лишь еще более удостоверяет их зависимое положение[3]. И действительно, в предварение закона XII таблиц, устанавливающего троекратное право для pater familias на продажу filius familias, после чего последний мог получить эманципацию и выйти из рода, мы находим традиционное сообщение о том, что царь Нума Помпилий ввел закон, запрещающий продажу женатых сыновей фамилий [4].
Эти аналогии в правовом положении зависимых и свободных членов фамилии утверждают единый источник права для лиц тон и другой категории и показывают его предпосылки в обычаях разлагающегося патриархального рода. Подобный параллелизм в правовом положении раба и свободного домочадца может быть прослежен и далее: emancipacio - единственный способ освобождения для filius familias от власти домовладыки - совершалась тем же порядком, что и manumissio - единственный легальный способ освобождения на волю раба. Оба акта предусматривали одинаковую гражданскую процедуру с участием соответствующих магистратов. Политическое положение освобожденного раба (libertus) [5] и эманципированного домочадца (liberus) во многих чертах было сходно в эпоху разложения родового правопорядка: и тот и другой в общественном отношении был связан известными ограничениями, поскольку находился в отрыве от рода и курии; практически он мог найти поддержку лишь у какого-либо патрона [6].
Выше уже отмечалось, что царское право в его желании обеспечить известную гражданскую поддержку лицам, стоящим вне рода, ради привлечения их на сторону царя в его антагонистических отношениях с патрициатом, вступало в противоречие с нравом гентильным и в вопросах, касающихся положения зависимых членов общины (в древнейшее время, как мы знаем, и рабы в определенном смысле принадлежали роду и общине). Эту же противоречивость обнаруживают законы XII таблиц, сохранившие многие черты древнего гентильного права и в то же время зафиксировавшие первые успехи плебса, означавшие победу нового республиканского строя. К таким победам относится прежде всего признание юридической правомочности пролетариев, т. е. лишенных недвижимости граждан (1,4), политическая правомочность которых выражена в центуриатном строе, предусматривающем дополнительные центурии пролетариев.
Однако применительно к основным социальным категориям и их взаимоотношениям децемвиры - составители законов XII таблиц - выступают как охранители древних консервативных норм. В этих законах подтверждены отношения патроната и клиентелы (VIII, 21). При этом закон оговаривает лишь сакрально-юридическую сторону этих отношений, диктуя патрону его обязанности в отношении клиента и предполагая обязанности клиента по отношению к патрону ясными без каких-либо оговорок и не подлежащими каким-либо правовым ограничениям[7]. К тому же в связи с преступлениями патрона в отношении клиента Таблицы не предусматривают судебного преследования, а лишь подтверждают установленную обычным правом религиозную ответственность (patronus si clientem fraudem tecerit sacer esto). Этим в законах XII таблиц утверждается древнейшая форма патроната и клиентелы, ставящая клиента в полную зависимость от патрона, который в своих действиях обязан был исходить лишь из моральных установлений сакрального права. Ко времени составления XII таблиц реальные отношения патроната-клиентелы уже должны были претерпеть известные изменения, связанные с введением центуриатного строя, в результате чего любой гражданин рассматривался в правовом отношении вне зависимости от его социального состояния, а лишь по имущественному признаку. Различая терминологически свободного, но подчиненного власти домовладыки общинника, клиента и раба, законы XII таблиц ставят их во многих отношениях в равные или близкие к таковым юридические условия.
Налагая за членовредительство, причиненное рабу, сумму штрафа, равную половине штрафа, предусмотренного за членовредительство свободного (VIII, 3 : 300 и 150 ассов), законы XII таблиц приравнивают в какой-то мере раба к свободному, не устанавливая между ними принципиального различия. Обстоятельство это также должно быть отнесено за счет архаичности права XII таблиц, рассматривающего раба с точки зрения патриархально-рабовладельческих норм, весьма неотчетливых и неопределенных в разграничении лиц зависимого состояния. Увеличение численности чужеземных рабов, широко продававшихся и покупавшихся на рынке, изменяло ранее существовавшие представления и способствовало распространению взгляда на раба как на вещь, взгляда, который, несомненно, в какой-то мере существовал уже и в эпоху создания XII таблиц, если судить по современным им древнегреческим правовым нормам. В Риме же юридическое оформление подобные представления получают лишь в III в. до н. э., к началу Пирровой и Пунических войн, весьма способствовавших расширению италийского рабского рынка [8]. Относимый к 286 г. до н. э. lex Aquilia исходит уже из принципиально новых представлений, объединяя в одно понятие раба и скот, он устанавливает штраф за убийство или членовредительство раба или домашнего животного в соответствии с рыночными ценами на них. В этом дает себя отчетливо почувствовать эволюция, происшедшая в римских рабовладельческих отношениях и связанных с ними правовых нормах на протяжении первых двух столетий существования республики.
По этому же закону за ущерб, нанесенный рабом, возмещение взыскивалось с его владельца, тогда как по законам XII таблиц в некоторых, по крайней мере, случаях (поxales actiones) ответственность возлагалась на самого раба (XII, 2а-в). Это опять-таки свидетельствует об определенной эволюции правовых норм в сторону ограничения правоспособности раба и приравнения его к вещи [9].
Законы XII таблиц подтверждают со всей неуклонностью условия должничества: долговое рабство и право кредитора продать своего должника за границу общины в Этрурию (trans Tiberim). Судя по той остроте, с которой в Риме велась борьба из-за долговой кабалы в первом веке республики, должничество было весьма распространенным средством окончательного закабаления плебса с правом продажи своих соплеменников и даже сообщинников. Это право должно было представляться тем более жестоким, что право pater familias в отношении filius familias - его троекратной продажи - должно было вероятней всего толковаться ограничительно не в смысле продажи в буквальном значении, подобно продаже раба trans Tiberim, но отдачи его в залог, или внаймы, по истечении срока которых filius familias получал возможность возвращения в свой род. Продажа же производилась окончательно и навсегда обрекала несостоятельного должника на чужеземное рабство и на безвозвратную утрату всех своих прежних связей и прав [10]. Поскольку долговое рабство ни в Греции, ни в Риме не было никогда отменено окончательно (в эллинистическом Египте, например, оно процветало в самой жестокой форме, с продажей должника на сторону), борьба в Риме велась не против долгового рабства как такового, а лишь против права продажи заимодавцем своего должника. Именно в таком смысле, видимо, следует понимать значение принятого в 326 г. до н. э. закона Петелия[11], якобы запрещавшего долговую кабалу. Поскольку же рабство-должничество встречается и в более позднее время, речь в законе могла идти лишь о запрещении права продажи в рабство единоплеменников, что, кстати сказать, прекрасно согласуется с соответствующей статьей второго договора Карфагена с Римом, запрещавшей именно этот вид работорговли в отношениях между обоими государствами[12].
Нужды нарушить этот закон в III в. до н. э. становилось все меньше и меньше в связи с участившимися войнами за пределами не только Лация, но и Италии вообще, приводившими на рабский рынок огромное число чужестранцев, в отношении которых не только обычаи и законы общины, но и само человеческое отношение с легкостью переставали приниматься во внимание. Как бы то ни было, эти вышеназванные юридические памятники - lex Poetelia и договор Рима с Карфагеном - при сопоставлении их с формулой касательно nexi, зафиксированной в законах XII таблиц, отмечают определенную эволюцию, соответственную той, какую ранее удалось проследить в отношении общих юридических представлений о рабстве в связи с переменами в римском законодательстве о наказании за членовредительство, причиненное рабу.
В отношении уголовного преследования раба законы XII таблиц устанавливают ответственность, которая не могла быть, однако, практически осуществлена помимо домовладыки, так же точно как ответственность свободных, но подчиненных ему членов рода. К этому необходимо добавить, что границы правомочности зависимых лиц, равно как и их прямой ответственности, вообще, видимо, ни в начале республики, ни в более позднее время не были достаточно четки. Принципиально не только рабы, но и клиенты, как и вообще перегрины, не обладали самостоятельными юридическими правами, а могли действовать лишь через своих владык или патронов. Однако известно, что не только перегрины, но и форменные рабы пользовались иногда практически юридической самостоятельностью и активностью, иной раз даже не меньшей, чем подвластный pater familias рядовой сородич, юридически вполне от него зависевший и действовавший лишь от его имени[13].
Peculium такого сородича, с одной стороны, - трещина в структуре гентильного права, с другой, - прообраз пекулия раба, которым последний мог распоряжаться с известной степенью самостоятельности иногда вплоть до официальной его передачи по завещанию. Во всяком случае довольно широкой правоспособностью обладали, как было показано выше, государственные рабы. Что касается вольноотпущенников и свободных перегринов, то они, будучи по родовому праву лишены всякой юридической активности, по мере разрушения его в известных случаях приобретали некоторые возможности для ведения коммерческих дел, владения и распоряжения собственностью и т. п. Судя по тому, что сообщения об отпускаемых на волю рабах с последующим их включением в трибальные списки и представлением им, таким образом, политических прав восходят к царскому периоду [14] и повторяются на протяжении истории республики, этим подчеркивается значительный вес вольноотпущенничества в политической жизни Рима. А далее мы узнаем из Ливия о том, что цензор Аппий Клавдий, вписав в 312 г. до н. э. вольноотпущенников в трибы, изменил соотношение голосов в центуриатных и трибутных комициях (campum et forum corrumpit. - Liv., IX, 46, 11).
До этого, равно как и непосредственно после цензорства Аппия Клавдия, в порядке отмены его преемником Кв. Фабием Максимом Руллианом произведенных им нововведений, вольноотпущенники приписывались лишь к городским трибам и именно к одной из них - четвертой. Разрешение приписки вольноотпущенников и вообще безземельных лиц к сельским трибам означает, что прежние capite сепsi были приравнены к категории tributum ex censu, а движимая собственность - к недвижимой с распределением ее владельцев по центуриям соответственно их имущественному состоянию. Диодор квалифицирует это мероприятие как разрешение для всякого гражданина быть записанным в ту трибу, в какую он захочет, и по тому классу ценза, какой он для себя предпочтет (Diod., XX, 36, 4). Аппий Клавдий, видимо, хотел идти и далее в том же направлении, сделав из этого· нововведения необходимые политические выводы. Судя по тому же сообщению Диодора, он изменил состав сената, включив в него плебеев и детей вольноотпущенников (πολλοὺς καί τῶν ἀπελευθέρων υίοὺς ἀνέμιξε; после πολλοὺς Райзке добавляет τοῦ πλήθους). Он провел на курульную должность (в эдилы) своего секретаря Гнея Флавия, отец которого был рабом (Liv., IX, 46, 1, 10 сл.).
Хотя все эти мероприятия были совершенно необычны, вызвали резкий отпор со стороны патрициата и сохранили по себе в среде реакционного нобилитета недобрую память на очень долгие времена, следует думать, что деятельность Аппия Клавдия все же не находилась в очень резком противоречии с политической программой активных и прогрессивных слоев патрициата. И нужно предполагать, что они оказывали ему поддержку и содействие как при проведении описанных нововведений, так и в дальнейшей его политической карьере (Аппий Клавдий после цензорства был дважды консулом в 307 и 296 гг. до н. э.). Ибо ничего не известно о его сколько-нибудь резких столкновениях с правящей верхушкой Рима, которые могли бы ему стоить не только карьеры, но и жизни. К тому же Ливий сообщает о некоторых политических шагах Аппия Клавдия (Liv., IX, 33 сл.), характеризующих его как истого патриция. Моммзен [15] отвергает эту версию Ливия как надуманно- тенденциозную, хотя она, может быть, как раз и в состоянии объяснить нам истинные обстоятельства политической карьеры Аппия Клавдия Цека. В этом именно смысле ею и пользуется А. Гренье [16], представляющий себе Аппия Клавдия аристократом, пытавшимся приспособить патрицианскую политику, к условиям своего времени, обращая ее в конечном счете на пользу аристократии.
Если Нибур видел в Аппии Клавдии подражателя греческим политикам-демократам типа Клисфена и Перикла, а Моммзен считал, что от него веет духом царей Тарквиниев или позднейших Цезарей [17], точка зрения А. Гренье тем более правомерна и исторична, что и в характеристике деятельности Аппия Клавдия Красеа-децемвира, ярого врага и ненавистника плебса, проступают черты, роднящие его с Аппием Клавдием - цензором[18].
Как бы то ни было, в данной связи важно подчеркнуть, что факт привлечения к политической жизни до того бесправных общественных элементов находится в связи с увеличением хозяйственной активности римского правительства, предпринимавшего в эпоху цензорства Аппия Клавдия крупные государственные работы, стоившие Риму значительного финансового напряжения и связанные с необходимостью мобилизации огромного числа рабочих рук. Имеются также сведения, что именно в эпоху Аппия Клавдия Цека низшие категории цензовых граждан стали привлекаться к службе в военном флоте (Dion. Hal., VII, 19; ср. Liv., I, 43, 7; VIII, 8, 8; ср. Polyb., VI, 19, 3). Известные мероприятия политического и идеологического характера, о которых речь идет в другом месте (см. ниже, стр. 243 сл.), связываемые с именем Аппия Клавдия, должны рассматриваться как естественный и необходимый результат расширения общественных контингентов, вовлекавшихся в деловую жизнь Рима, что требовало известной демократизации некоторых политических учреждений или по крайней мере их функций.
В 80-х и 70-х годах II в. до н. э. государство предпринимает шаги к ограничению гражданства, требуя клятвенного обещания не вводить вольноотпущенного в число граждан [19](177 г. до н. э.). Десятилетием позже принимается порядок, соответственно которому либертины могли быть приписаны лишь к одной определенной трибе [20]. В этом стремлении к ограничению политической правоспособности и активности вольноотпущенников, помимо определенной реакционной тенденции, которая прослеживается также и в эволюции правовых нору в отношении рабов, может быть выведено заключение о росте количества вольноотпущенников в Риме. Так же точно и соответствующие изменения в положении рабов свидетельствуют о росте количества чужеземных, легко приобретаемых и отчуждаемых рабов.
Следует думать, что отпуск раба на волю, поскольку этот акт не прекращал фактической зависимости либертина от его бывшего владельца, являлся во многих отношениях выгодным предприятием, повышавшим деловую активность а, следовательно, и доходность раба для его владельца. Отпущенный на волю раб мог не только действовать как агент своего хозяина - в таком качестве он нередко выступал и на положении раба, о чем сохранилось большое количество разнообразных свидетельств в латинских и греческих источниках [21], - но также в качестве самостоятельного предпринимателя и владельца, связанного, однако, со своим прежним хозяином и нынешним патроном многочисленными нитями как государственно-правового, так и частноправового характера [22]. Последние были настолько прочны, что либертин был ими фактически связан по рукам и по ногам. Он был обязан своему патрону не только obsequium и reverentia, но подлежал его iudicium domesticum и мог быть принуждаем к уплате определенных сумм (beneficium competentiae) и совершению каких-либо работ (operae) для своего патрона. В случае неисполнения вольноотпущенником подобного рода обязательств, как и неоправдания возложенных на него бывшим владельцем надежд, он мог быть снова возвращен в рабское состояние[23]. Обязательства либертина в отношении своего патрона являлись наследственными и переходили на его детей, равно как и права, вытекавшие из патроната. Следовательно, отношения зависимости и подчинения со стороны вольноотпущенника, несмотря на приобретение им римского гражданства и связанных с этим политических прав, могли продолжаться между потомством патрона и либертина на протяжении поколений.
Естественно поэтому, что как вольноотпущенники, так и другие категории неполноправных лиц, связанных частноправовыми обязательствами, вытекавшими из deditio и возникавших из него отношений патроната и клиентелы, стремились всячески утвердить свою независимость посредством укрепления юридической и материальной самостоятельности, которой они добивались путем получения земельного надела (heredium) и приписки к какой-либо из сельских или городских триб.
Поскольку именно этими стремлениями неполноправных римских граждан, пытавшихся освободиться от рабской или близкой к ней личной зависимости, объясняется напряженность борьбы римского плебса за получение от государства надельной земли, необходимо прибавить еще несколько слов о римско-республиканском аграрном законодательстве, эволюция которого несет в себе те же тенденции, какие были прослежены выше на примере эволюции государственно-правовых и уголовно-правовых законов, касающихся рабов и неполноправных граждан.
Хотя трибальное устройство было территориальным и римские граждане, начиная уже с царской эпохи, приписывались к той трибе, где находились их земельные участки и места их постоянного жительства (по свидетельству Варрона, уже и три первоначальные трибы соответствовав ли разделению ager Romanus на три части [24]), - несомненно, что к трибам приписывались и лица, не имевшие земельного надела или недвижимости и фактически вследствие этого лишенные постоянного места жительства. Это нашло свое выражение в законах XII таблиц, и именно в сентенции, утверждающей за пролетарием право искать суда не по месту его трибальной приписки, а там, где он фактически находился (I, 4). Однако, видимо, даже для лиц, не связанных с земледелием, лишь владение heredium'ом обеспечивало в какой-то мере необходимое гражданское положение в римской общине, поскольку нахождение гражданина на территории чьего-либо владения не избавляло его фактически от произвола владетеля и даже от телесного наказания, как это явствует хотя бы из упомянутой выше известной петиции зависимых крестьян Saltus Burunitanus в Северной Африке, относящейся к тому же к концу II в. н. э.
Поэтому древнее аграрное законодательство Рима связано непосредственно с борьбой наиболее бедных и бесправных слоев гражданства, бывших рабов или перегринов, искавших прежде всего прочной оседлости, обеспечивавшей им элементарные политические права. Об этом свидетельствует также совпадение (или близкое соседство во времени) актов аграрного законодательства и народных движений - восстаний рабов или набранных из числа беднейших плебеев легионеров. Наиболее древнее из сохранившихся свидетельств подобного рода относится к так называемому аграрному закону Спурия Кассия и закону (плебисциту) Ицилия de Aventino publicando[25], об историчности которых, может быть, не следовало вести и речи, если бы к тому же примерно времени традиция не относила сообщение о восстании рабов, упоминание о чем содержится у Дионисия Галикарнасского и у Зонары[26]. Восстание это представлено как спровоцированное Тарквиниями, что следует признать вполне допустимым, поскольку вообще вероятны какие-либо волнения в плебейской среде в связи с изгнанием Тарквиниев, несомненно опиравшихся на плебейские круги и пользовавшихся с их стороны поддержкой. Оба названных закона, и в особенности первый из них, судя по изложению его обстоятельств у Ливия, давно уже считаются продуктом позднереспубликанской плебейской публицистики, искавшей в прошлом прецедентов и оправданий для гракханских аграрно-политических мероприятий. Более чем вероятная правомерность этой точки зрения не уничтожает, однако, и той возможности, что некоторые факты, подвергшиеся модернизации и искажению, все же могли иметь место в действительности именно в то время, с которым их связывает традиция.
И если в отношении деятельности Спурия Кассия трудно сказать, какие именно обстоятельства послужили причиной для позднейшего использования и расцвечивания относящегося к ней летописного рассказа[27], то в отношении закона, или вернее плебисцита, Ицилия эта историческая основа представляется довольно прозрачной. Как явствует из краткого сообщения Ливия и в особенности из пересказа Дионисием Галикарнасским самого содержания закона, который он якобы читал собственными глазами в виде надписи на бронзовой пластине в храме Дианы на Авентине, речь в нем шла об адсигнации (т. е. распределении) участков земли на Авентинском холме для селившихся там плебеев. Позднейшая интерпретация этого закона имеет в виду передел оккупированных участков на Авентине. Однако именно эта деталь вызывает подозрение в ее аутентичности. Следует думать, что надпись, содержавшая текст закона Ицилия, была не вполне понятна в I в. н. э., когда ее видел Дионисий, и толкование ее текста в духе гракханских мероприятий - результат позднейшего домысла.
Не менее сложно обстоит дело и со знаменитым законом (плебисцитом) Лициния и Секстия, предусматривающим в своей аграрной части предел для размеров оккупированных земель. По мнению ряда исследователей[28], максимум в 500 югеров земли в качестве оккупационного владения не соответствует реальным условиям середины IV в. до н. э., хотя это мнение и оспаривается в науке[29].
Не входя в детали вопроса, в данной связи не очень существенного, напомним лишь о том, что Секстиевы законы совпадают по времени с обострением латино-римских противоречий, нашедших выражение в войне Рима с Латинским союзом и в волнениях римского войска, бедноты и рабов, происшедших после I Самнитской войны в Кампании и Лации. Волнения эти происходили в значительной степени именно на аграрной почве: римские легионеры, набранные отчасти из неполноправных граждан, стремились к захвату кампанских земель - к тому же, к чему стремились и союзные латиняне. Однако в связи с расширением круга участников восстания всплыл и был поднят на щит весь круг социально-политических вопросов, волновавших низы италийского общества. Насколько это все приняло конкретную форму, судить, впрочем, не очень легко из-за фрагментарности и противоречивости данных, которые более детально подвергнутся рассмотрению ниже. В данном же случае следует подчеркнуть лишь совместность аграрного движения римского плебса с социальными движениями угнетенных слоев римского общества, в частности рабов, равно как и сцепление идей, под флагом которых это законодательство осуществлялось или хотя бы прокламировалось, - с уравнительно-ограничительными идеями, господствовавшими в умах не только лишенных имущества низов, но и демократически настроенной части более зажиточных слоев римского общества.
Нельзя сказать, чтобы аристократически настроенный Рим вовсе не шел навстречу аграрным требованиям беднейшего плебса. Известная активность в организации колоний с латинским правом и раздел вновь завоеванных земель в Этрурии, Самнии и других местах говорит скорее об обратном. Но, во-первых, подобные меры не были достаточно последовательны и широки по охвату нуждающихся в земле, во-вторых, они были обречены на неуспех всем характером римской экономики той эпохи: новоявленное малоимущее крестьянство быстро попадало в долговую кабалу земельной аристократии, в лучшем же случае пауперизировалось и, таким образом, все равно не могло избегнуть рабства в той или иной его форме.
Социальная борьба, происходившая в римском обществе, следы проявления которой отмечались нами уже и в конце царского периода, находила свое отражение также и в тех правовых нормах, какие определяли существование профессиональных и религиозных ассоциаций. Видимо, в связи с волнениями плебса, имевшими место в царствование последнего Тарквиния (Liv., I, 49, 9), [предпринято было запрещение коллегий, о чем традиция сохранила определенное известие (Dion. Hal., IV, 43, 2). Подобные же запреты повторялись и в начале эпохи республики (Liv. II, 28, 3), хотя Дионисий Галикарнасский и отмечает, что переход от тирании Тарквиниев к республиканской свободе знаменовался разрешением всякого рода частных ассоциаций, не нарушавших общественного порядка. В этом же смысле очевидно приходится понимать и ссылку Гая на законы XII таблиц, регламентирующие частные ассоциации (XII, 8, 2; Dig., XLVII, 22, 4: his (sodalibus) potestatem facit lex (sc. XII tab.) pactionem quam vellint sibi ferre dum ne quid ex publica lege corrumpant). И хотя с этих пор и до эпохи Пунических войн, когда в 186 г. до н. э. в силу ceнатусконсульта de Bacchanalibus были подвергнуты политическому преследованию религиозные ассоциации участников культа Вакха за их явно демократические тенденции (об этом подробнее ниже), ничего не слышно о запрещении коллегий, следует все же думать, что и в другие моменты обострения политического положения республики коллегии подвергались политическому преследованию или правовому ущемлению. По крайней мере отрывочное свидетельство Ливия (IX, 30, 5) позволяет предположить нечто подобное в отношении коллегии тибицинов (музыкантов), удалившейся из Рима в Тибур, ввиду отнятия у нее в цензорство Аппия Клавдия (312 г. до н. э.) неких древних привилегий.
Особенно же широкие преследования, касавшиеся как профессиональных коллегий, так и религиозных ассоциаций (в частности компитальных коллегий), производившиеся в напряженную эпоху средних десятилетий I в. до н. э., получили отражение в правовых актах запретительного характера, изданных постановлением сената в 64 г. до н. э. и вторично несколько позднее по распоряжению Юлия Цезаря, в 56 г. до н. э., когда он, по словам Светония (Suet. Caes., 42): cuncta collegia praeter antiquitus constituta distraxit.


[1]
Fest., 102; hostis apud antiquos peregrinus dicitur. О том, насколько вообще перегрины были бесправны, свидетельствуют даже поздние факты определения юридического положения низшей категории вольноотпущенников при Августе, исходя из статуса перегринов (peregirini dedititii ex lege Aelia Sentia). В наказание за какие–либо провинности они продавались в рабство, а если впоследствии и манумиттировались, т. е. освобождались, то не на свободу, а обращались в государственных рабов (Inst. Gai, I, 27; ср. H. Siber. Das Römische Verfassungsrecht. Lahr, 1952, стр. 179).
[2] Dion. Hal., IV, 22, 4.
[3] Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1. Leipzig, 1887, стр. 62 сл.
[4] Dion. Hal., II, 27, 4.
[5] В эпоху ранней республики словом libertinus обозначалось второе поколение вольноотпущенников (Suet. Claud., 24), так же как словом deditii — второе поколение от dediti (ср., впрочем, Steinwenter, in: PW, RE, XXV, 1926, стб. 106; Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsresht, III, 1, стр. 422, прим. 2).
[6] Согласно Дейбу (D. Daуbe. Two Early Patterns of Manumission. — JRSt, XXXVI, 1946, стр. 57 сл.), необходимо различать вопреки Моммзену, не видевшему существенной разницы между различными способами манумиссий (vindicta, testamento), две их основные категории — манумиссии по инициативе владельца и манумиссии censu по инициативе государства. Опираясь на Гая (Inst. Gai, I, 140), Дейб показывает, что освобождение по инициативе государства могло иметь место в отсутствие и даже помимо воли владельца. Разумеется, речь о подобном освобождении может идти лишь применительно к клиенту или рабу, находившемуся в коллективном владении. С манумиссией censu должна быть сопоставлена эманципация censu, относительно которой в Институциях Гая (I, 131) говорится, что в те времена, когда Рим выводил колонии с латинским правом, получавшие гражданство в этих колониях римляне автоматически освобождались от отцовской власти. С манумиссией censu должно быть сопоставлено также правило автоматического освобождения filius familias после третьей продажи. Акт манумиссии censu имеет в виду включение освобожденного раба в состав гражданства. Следует предполагать вопреки мнению Дейба, что эта форма манумиссии является древнейшим установлением такого рода, поскольку в основе ее заключается обряд принятия в члены общины рабов и клиентов, находившихся во владении у общины.
[7] М. Фойгт (M. Fоigt. Leges iregiaie. — »Abb. d. Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaft. Phil. — hist. Classe», VII, Leipzig, 1876, стр. 573 сл.) находит у Дионисия Галикарнасского (II, 9, 3) подтверждение своего предположения о существовании древнего царского (приписывавшегося Ромулу) закона, регулировавшего отношения патроната и клиентелы в их первоначальной форме. Закон этот предполагал, по его мнению, взаимную священную ответственность сторон при его нарушении перед Зевсом Катахтонием (Aug. De siv. dei, VII, 23: Telluimoni sacer esto). Закон же XII таблиц, знающий лишь одностороннюю ответственность патрона при нанесении им материального ущерба клиенту (fraudem facere), представляется ему результатом деградации более справедливых и патриархальных отношений царской эпохи.
Однако использованный Фойгтом и приведенный нами выше текст Дионисия Галикарнасского, вероятней всего, надо понимать только как идеализацию социальных отношений при Ромуле, противопоставляемую Дионисием грубой жизненной прозе, известной ему из истории греческих и римских отношений эпохи республики между землевладельцами и закрепощенными земледельцами–клиентами.
[8] Это не мешало, впрочем, уже, видимо, в достаточно раннее время возникновению судебных споров об определении юридического положения того или иного лица в качестве свободного или раба (causa liberalis). На это указывает наличие в законах XII таблиц (II,1 Gai, 4, 14) фиксированной минимальной суммы в 50 ассов для sacramentum'a — отходившего в казну залога, уплачиваемого при возникновении подобного судебного спора. Само наименование этого залога свидетельствует о глубокой древности процедуры, коренящейся в священном праве. Наличие этой статьи в законах XII таблиц свидетельствует также, с одной стороны, о достаточном распространении бытового рабства (по крайней мере уже в V в. до н. э., когда какое–то количество людей теряло свободу на основе частноправовых отношений), с другой же — о частоте таких случаев пребывания в рабстве, когда юридическая сторона вопроса могла оставаться недостаточно ясной.
[9] Необходимо указать также и другие признаки того, что в древности рабы обладали известными гражданскими правами: Варрон (De 1. 1., VI, 74) сообщает о древнем законе, запрещающем рабам быть поручителями в суде, из чего следует, что до введения этого закона рабы имели право выступать в суде в качестве поручителей (vades). Авл Геллий (V, 19, 11 сл.), ссылаясь на юриста Мазурия Сабина (fr. 60 Br.), упоминает о том, что в древности господин имел право усыновить отпущенника или даже раба.
[10] В пространном, но испорченном тексте Феста, посвященном форктам и санатам (р. 321), те и другие выступают в некоей связи с nexi. Текст этот, однако, настолько поврежден, что из него невозможно извлечь что–либо для выяснения характера этой связи. Наличные конъектуры [см. H. Н. Залесский. К вопросу о происхождении плебса (форкты и санаты законов XII таблиц). — «Уч. зап. Ленинградского государственного педагогического ин–та им. Герцена», т. 68. Л., 1948, стр. 88] строятся на разного рода косвенных соображениях. Исходя, однако, из того, что было сказано об этих социальных категориях выше, следует скорее допустить, что форкты и санаты ставились в законах XII таблиц в каком–то смысле на одну доску с nexi, чем вслед за H. Н. Залесским понимать испорченное место у Феста в том смысле, что закон предоставлял форктам и санатам ius commercii, устанавливая за ними право nexi mancipiique (по конъектуре Гушке; H. Н. Залесский. К вопросу о происхождении плебса, стр. 99).
[11] Liv., VIII, 28, 1; ср. PW, RE, XXI, 1, стб. 1166.
[12] Polyb« III, 24,
[13] О распространении в раннереспубликанскую эпоху самостоятельной хозяйственной активности рабов и о существовании большого числа рабов — обладателей материальных средств говорит статья XII таблиц (XII, 12), посвященная положению statu liberi — рабов, условно отпускаемых на волю с уплатой выкупа наследнику владельца. О том же говорят и некоторые, приведенные выше надписи III–II вв. до н. э., упоминающие рабов, выступающих не только от имени владельцев, но и от своего собственного имени в качестве предпринимателей.
[14] Dion. Hal., IV, 22 (ср. выше).
[15] Th. Mоmmsen. Das Römische Gastrecht und die Römische Klientel. Römische Forschungen, I. Berlin, 1864, стр. 310 сл.
[16] A. Grenier. Le génie romain. Paris, 1925, стр. 94.
[17] T. Моммзен. История Рима, 1. M., 1936, стр. 429 сл.
[18] Dion. Hal., VI, 63, 3. Первый, как помним, советовал освобождать конкретных лиц из числа недовольных своим положением плебеев от долговых обязательств для обеспечения большей боеспособности войска и для увеличения его численности.
[19] Liv., XLI, 9, 11.
[20] Там же, XLV, 15, 5.
[21] W. L. Westermann. The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia, 1955, стр. 83.
[22] Dion. Hal., IV, 24, 26; IV, 23, 6; Liv., XL11, 16, 4; PW. RE, Xlll, 1, стб. 109 сл.
[23] Steinwenter, in: PW, RE, XIII, 1, стб. 109.
[24] Varro. De 1. 1., V, 55.
[25] Liv., II, 41; III, 32; Dion. Hal., V, 75; X, 32.
[26] Dion. Hal., V, 51, 53; Ζοnar., VII, 13.
[27] Мюнцер (Münzer, in: PW, RE, III, 1899, стб. 1752 сл.) допускает, что поводом для позднейших переработок сообщения о Спурии Кассии в духе аграрной деятельности Гракхов послужило известие о его насильственной смерти.
Смерть эта, однако, связана, по одной из версий, переданной Валерием Максимом (VI, 3, 2) и Зонарой (VII, 18), с рассказом о сожжении девяти народных трибунов, в числе которых фигурирует и Спурий Кассий, из–за их попытки помешать избранию новых трибунов. Хотя Фест разъясняет этот факт таким образом, что будто бы речь идет о военных трибунах, павших в сражении с вольсками, но версия Феста, видимо, пытается лишь разъяснить (или изменить) маловероятный случай с преданием смерти через сожжение народных трибунов. Однако Моммзен (Th. Mоmmsen. Römische Forschungen, II. Berlin, 1879, стр. 172) напоминает, что версия Валерия Максима и Зонары согласуется с неким древнейшим законом, упомянутым у Диодора (XII, 25), о наказании смертью через сожжение тех трибунов, которые препятствуют избранию своих преемников. Таким образом, именно это сообщение может претендовать на историчность, в связи с чем может быть высказано предположение о том, что Спурий Кассий был, по первоначальному рассказу, не консулом, а трибуном, в консулы же он был произведен позднейшими анналистами с целью аристократизации имен Кассиев, видимо, пытавшихся связать свое происхождение с детьми Спурия Кассия (Dion. Hal., VIII, 78, 80). В свете этой версии становится более понятна роль Спурия Кассия в качестве аграрного реформатора. Хотя реальный смысл тех изменений в аграрных отношениях Рима, какие он пытался произвести, видимо, затемнен позднейшими поправками и толкованиями, но дело шло, вероятно, о наделении землей не только римских граждан, но и союзных латинян (Th. Mоmmsen. Römische Forschungen, II, стр. 160 сл.). При этом, быть может, речь шла о наделении землей латинян, находившихся у римлян на положении клиентов. И во всяком случае не следует забывать о том, что хронологически деятельность Спурия Кассия совпадает с I сецессией плебса. Имеются, однако, и другие легенды о кончине Спурия Кассия, в частности легенда о предании его смерти собственным отцом (Рlin., NH, XXXIV, 15; Val. Max., V, 8, 2). Де Санктис из разнообразия легенд, относящихся к Спурию Кассию, выводит небезосновательное заключение о их позднейшем происхождении (G. De Sanctis. Storia dei Romani, II. Finenze, 1960, стр. 10 сл.).
[28] С. J. Вelосh. Römische Geschichte. Leipzig, 1926, стр. 343 сл. (ср. В. Niesе, in: «Hermes» XXII, 1888, стр. 410 сл.).
[29] М. Weber. Agrarverhältnisse im Altertum. Gesammelte Aufsätze zur Sozial–und Wirtschaftsgeschichte. Tübingen, 1924, стр. 232. По расчету Д. H. Парфентьева (Д. H. Парфентьев. К теории и истории аграрного законодательства Лициния — Секстия. — «Доклады АН СССР», серия В, № 1, 1930, стр. 9), в IV в. до н. э. 500 югеров составляли минимум для дохода в 100 тыс. ассов, необходимого для принадлежности к 1–му классу по центуриатному цензу (ср. F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, I. Napoli, 1958, стр. 137; R. Besnier. L'état économique de Rome de 509 à 264 av. J. C. — «Revue Historique de droit français let étranger», 1955, № 2, стр. 240 сл.).

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Традиционные данные о сословной борьбе и восстаниях рабов в Риме VI-V вв. до н. э.

Этрусские цари в Риме, будучи вождями военных дружин, использовали для утверждения своей власти в полисе противоречия между родовой аристократией и не связанными с гентильной организацией слоями городского плебса. В царскую эпоху предпринято было немало для утверждения территориального (трибунального) принципа организации плебса в противовес его гентильной (куриатной) организации, которая охватывала, главным образом, сельское население. Создание четырех городских триб произошло еще в царское время. Их, как и многие другие установления государственно-демократического порядка, традиция связывала с деятельностью царя Сервия Туллия. Ему приписывалось также и распределение неполноправного и стоявшего юридически вне общины плебса по трибам и введение его, таким образом, в состав гражданства. Поскольку гентильная организация знала лишь рабов и клиентов (familia) рода, находившихся в беспрекословном подчинении у его главы, следует допустить, что внегентильные элементы юридически являли собой в какой-то части клиентелу и фамилию царя[1]. Появление ее должно было представлять определенную ступень в развитии государственного и муниципального рабовладения.
Надо думать, что государственные (царские) клиенты и рабы находились в более свободном и материально более выгодном положении, нежели рабы и клиенты гентильные. Так что для городского плебса в условиях преобладания гентильного порядка царская власть была единственной защитой и надеждой, и мы почти ничего не знаем о каких- либо противоречиях между низшими общественными слоями и царской властью. Это не означает, однако, что для подобных противоречий вовсе не было почвы: царь обладал по отношению к городским клиентам и рабам властью патрона и владыки, которая ограничивалась только теми же сакрально-правовыми традициями и еще, пожалуй, чувством политической меры. И когда под влиянием каких-либо обстоятельств эта мера преступалась, возникала почва для противоречий и недовольства. Римская историческая традиция сохранила некоторые факты этого рода, относящиеся к царствованию последнего и наиболее историчного из всех царей этрусской династии - Тарквиния Гордого. И Ливий [2], и Дионисий Галикарнасский [3] сообщают согласно о том, что простой народ был раздражен на царя Тарквиния за то, что тот требовал от него весьма деятельного участия в строительных работах, предпринимавшихся в городе. "Римские люди, победители всех окрестных племен, были из воинов обращены в строителей и каменщиков", - восклицает Ливий [4]. Нетрудно догадаться, что в этом случае из его уст звучит критика царских мероприятий, исходящая вероятней всего не из плебейского, а из аристократического лагеря. Дионисий добавляет к этому в более конкретном и существенном для плебса смысле, что оплата труда была мизерной и заключалась в раздаче небольших порций зерна. Оба автора перечисляют и объекты строительства, предпринятого Тарквинием Гордым: это были - цирк и дренажные каналы, постройка которых была начата еще при его деде - Тарквинии Древнем. Правда, при этом Дионисий в противоречие Ливию разъясняет, будто к таким работам привлекались лишь те из плебеев, которых царь не считал годными для военного дела. Поскольку Тарквиний не делал, видимо, разницы между рабами и теми плебеями, кто уже вышел из рабского состояния и мог бы рассчитывать в связи с этим на более легкие условия существования, недовольство могли испытывать люди, до этого по своему положению не занятые тяжелым физическим трудом.
О формах выражений этого недовольства низших слоев населения действиями последнего этрусского царя мы ничего, однако, не знаем. До нас дошло через Тита Ливия лишь сообщение о выступлении членов фамилии Турна Гердония, арицийского аристократа[5] (Дионисий Галикарнасский называет его жителем Кориол [6]), поднявшего голос на собрании латинской лиги против посягательств Тарквиния Гордого на независимость латинян. На защиту Турна, по словам Ливия, выступили его рабы, в числе которых необходимо предполагать и его клиентов. Поскольку этот противник Тарквиния Гордого именем своим связан с Аппием Гердонием, примерно лет через 50 после описанного события (т. е. в 460 г. до н. э.) возглавившим восстание низших слоев населения Рима с целью захвата Капитолия и установления тирании, встает вопрос о пределах реальности и историчности связи Турна Гердония с движением сопротивления латинской аристократии царю Тарквинию Гордому. Не было бы ничего удивительного, если бы это имя было приплетено к истории Тарквиния Гордого на основании более поздних реминисценций, тем более что и имя Аппия Гердония не у всех авторов звучит одинаково [7].
Римская историческая традиция знает несколько случаев восстаний (или, как говорит Ливий, заговоров) с участием рабов и относит их последовательно к 501, 460 и 419 гг. до н. э. Все они в основных чертах довольно стереотипны: это не были восстания рабов в собственном смысле слова, подобно тем большим восстаниям, о которых мы знаем применительно к более позднему времени, когда рабы восставали под предводительством вождей, вышедших из их же среды, и иногда стремились даже к ниспровержению рабовладельческих порядков. Восстания первого века республики были выступлениями отдельных аристократов, стимулировавших к восстанию своих рабов и клиентов обещаниями им определенных благ в будущем. Для владельцев же речь шла о захвате Капитолийской крепости (в царское время находившейся в руках военной дружины) с целью ниспровержения власти республиканского сената и патрицианских магистратов.
Весьма вероятно, что во всех случаях подобных движений инициаторами их производилась попытка привлечения на свою сторону возможно более широких слоев городского плебса и рабов. Движения эти, таким образом, очень напоминают те, с которыми мы познакомились из истории древнего Карфагена и греческих полисов Сицилии, где инициаторами народных восстаний бывали лица, стремившиеся к тирании, ведшие за собой порабощенные городские и сельские элементы, которым в случае победы, бывала обещана свобода и полноправное гражданство. Некоторые историки рабства и рабских движений вообще не признают историчности упомянутых революционных выступлений начала эпохи республики, в которые вовлечены были и рабы, ввиду того, что описания их содержат позднейшие штрихи, связывающиеся с событиями эпохи Гракхов или даже более позднего времени. Так, Вестерман склонен их отрицать на том основании, что, по его мнению, в V в. до н. э. в Риме было вообще еще слишком мало рабов для того, чтобы можно было ожидать с их стороны восстаний [8]. Мюнцер замечает, что программа Аппия Гердония, историчности которого он впрочем не отвергает, напоминает социальную программу движения Катилины [9]. Нельзя не заметить следов известных искажений древних фактов, привнесенных в эти рассказы позднереспубликанской историографией под влиянием событий эпохи Гракхов или эпохи гражданских войн. Но самые факты, описание которых у Ливия, Дионисия Галикарнасского и других еще более поздних историков страдает подобными неточностями, все же должны быть признаны исторически подлинными, тем более, что они перекликаются иногда с попытками каких-либо законодательных реформ, предпринимавшихся плебейскими трибунами в близкие данным революционным событиям годы (сообщения о коих основаны на другой самостоятельной традиции). Совпадая по времени с сообщениями о выступлениях низших слоев населения, они подтверждают наличие соответствующей политической ситуации. Так, движение 501 - 498 гг., о котором имеются отрывочные сведения у Дионисия Галикарнасского [10], связывается, с одной стороны, с происками изгнанного Тарквиния, искавшего приспешников в Риме среди плебеев и рабов. С другой, - оно близко по времени к событиям, сопряженным с законом Спурия Кассия о наделении землей беднейших плебеев и латинян, сообщения о чем у Ливия и Дионисия [11] довольно противоречивы и, несомненно, основываются на искаженных реконструкциях позднереспубликанской анналистики, навеянных борьбой римских сословий на аграрной почве. Существенно, однако, что определенные социальные тенденции, действовавшие в самом начале существования республики, реальность которых не приходится отрицать, породили события, получившие соответствующее отражение в указанных сообщениях позднейших историков Рима.
Движение, относимое к 419 г. до н. э. [12] также совпадает по времени с несколькими плебисцитами касательно земельных наделов, свидетельствующими об определенной напряженности внутриполитической обстановки в Риме в указанные годы.
Аппий Гердоний был, по свидетельству сообщающих о нем авторов, аристократом сабинского происхождения, обладавшим богатством и политическим влиянием в Риме. Дионисий Галикарнасский [13] говорит определенно, что Капитолий был им захвачен с помощью его собственных клиентов и рабов, число которых составляло 4 тыс. человек. Тит Ливии насчитывает всего 2500 человек его активных сторонников, упоминает о рабах без указания их принадлежности и об изгнанниках (exules) [14]. Оба автора подробно характеризуют обстановку, создавшуюся в Риме в результате весьма острых отношений между патрициями и плебсом. Плебейские трибуны выступали против поддержки консулов, стремившихся помешать Гердонию совершить затеянный им политический переворот. Де Санктис [15], основываясь на словах Дионисия о том, что Гердоний хотел, призвать на помощь в случае невозможности осуществить предприятие собственными средствами врагов Рима - сабинян, этруссков и эквов, - полагает, что попытку предпринятого Гердонием государственного переворота следует рассматривать в плане сабинских поползновений к освобождению от римского владычества и занятию руководящего положения в общине. Так или иначе, Гердоний хотел воспользоваться замешательством и слабостью сената для ниспровержения недавно установившегося режима. Нелегко, а в данной связи и нет нужды, выяснять истинные причины затеянного им переворота. Сообщения о его ходе и конце полны романтических подробностей, вплоть до гибели одного из консулов во время борьбы за Капитолий [16]. Подробности эти могут не соответствовать действительности, так же как, вероятно, несколько изменилась и политическая окраска этого движения в римской анналистике под действием позднейших исторических обстоятельств, оказавших влияние на римских историков. Важно установить характер связи этого движения с общественными низами, в частности с рабами. Существенно, что, быть может, не все рабы и клиенты, принявшие участие в движении, действовали, подчиняясь зову своего владыки; некоторые, вероятно (если верить Ливию), явились со стороны и выказывали самостоятельное и по собственному почину выраженное стремление к революционному выступлению.
Не менее существенно и то, что движение это, видимо, сочеталось с обострением напряженной борьбы плебса за свои интересы, встречавшей не менее острое сопротивление со стороны аристократии. Близ того времени, к которому традиция относит этот заговор, Умещается также и плебисцит Ицилия de Aventino publicando, т. е. попытка проведения закона о предоставлении земли на Авентинском холме для жительства не имевшим своих жилищ плебеям (456 г. до н. э.) и плебисцит (468 г. до н. э.), принятый по предложению трибуна С. Терентилия Гарсы [17], об учреждении коллегии из пяти человек для записи законов. Lex Terentilla послужил первым толчком к тому движению, которое окончилось учреждением децемвирата в 451 г. до н. э.
Об остром характере столкновения, связанного с именем Аппия Гердония, свидетельствует сообщение анналистов о гибели консула Публия Валерия Попликолы в сражении, происшедшем между сторонниками власти, шедшими под его предводительством на штурм крепости, и приспешниками Гердония. Даже если считать, как это делает Мюнцер [18], что смерть консула фигурирует в рассказе об Аппии Гердонии лишь потому, что анналисты нашли упоминание о ней под соответствующим годом в Капитолийских фастах, если даже она и придумана, то сделано это было, видимо, вследствие наличия более древних сообщений о жестокой кровопролитной схватке, происшедшей при освобождении Капитолия от утвердившихся на нем сторонников Гердония.
Таким образом, попытка Гердония захватить Капитолий предстает в нескольких аспектах: во-первых, она, как указывают некоторые историки и среди них Э. Пайс[19], представляется, на основании подчеркивания источниками сабинского происхождения Гердония и его стремления привлечь себе на помощь соседние угнетенные или враждебные Риму общины, движением сабинян, пытавшихся захватить верховенство в государственных делах Рима. Поскольку сабинский этнический элемент был представлен в Риме с древнейших времен достаточно сильно, такой взгляд кажется вполне правомерным. Во-вторых, это было движение плебеев разного общественного и экономического состояния, объединенных стремлением добиться гражданства и равноправия с патрициями и закрепить достигнутые успехи законодательным порядком. Наконец, это было движение клиентов и рабов, в первую голову, вероятно, клиентов и рабов самого Гердония, шедших за ним (по принадлежности к возглавляемому им роду) вследствие необходимости подчиниться своему патрону и владыке. Однако необходимо думать, что ими двигала, помимо отмеченных причин, также и вера в победу предприятия Гердония и надежда на то, что в случае его успеха, и они смогут воспользоваться плодами тех перемен, какие произойдут в римском государственном управлении и в положении сословий. Если считать, что обещания Гердония дать свободу рабам и гражданство клиентам являются лишь позднейшей интерпретацией, анахроническим искажением древнего факта, то было бы естественней предположить, что рабы и клиенты Гердония должны были бы скорей всего воспользоваться создавшимися критическими обстоятельствами для того, чтобы разбежаться и избавиться одновременно и от подневольного положения и от ответственности, какая им угрожала за участие в мятеже в случае его неудачи. Кроме того, ввиду несогласия источников в отношении состава участников [20] движения допустимо предположить, что в нем приняли участие также различные категории подневольных контингентов Рима, а не только клиенты и рабы самого Гердония, и это предположение может быть справедливым ввиду достаточно большого числа участников движения.
Попытка Гердония захватить в свои руки власть в Риме с помощью демократических элементов и движение 419 г. до н. э. перекликаются не только с аналогичной попыткой Спурия Кассия, о которой выше уже была речь, но также и с двумя более поздними попытками того же рода, предпринятыми согласно традиции Спурием Мелием [21] в 439 г. до н. э. и Марком Манлием Капитолином в 384 г. до н. э. [22] Первый из названных - богатый римский всадник, организовавший средствами своей клиентелы закупки и раздачи зерна народу в голодный год, был обвинен патрициями в стремлении к царской власти и убит при попытке оказать сопротивление явившимся для его ареста властям. Манлий же погиб в результате попытки захвата Капитолия (или попытки поднять восстание, руководя им из своего дома, находившегося на Капитолии [23]).
В традиционных рассказах о событиях, связанных с именами Мелия и Манлия, нет прямых упоминаний об участии в них рабов. О том, однако, что обе попытки государственного переворота имели в виду определенный расчет на поддержку со стороны угнетенных и порабощенных элементов, позволяют судить приписываемые им широкие демагогические мероприятия, с целью привлечения на свою сторону общественных низов: бесплатная раздача продовольствия, приобретенного Мелием на собственный счет, могла иметь в виду наиболее неимущих и обездоленных жителей города и его сельскохозяйственной территории, поскольку хлеба не было также и у плебеев-земледельцев [24].
Манлий представлен в качестве борца за освобождение nexi, т. е. плебеев-должников, обреченных на долговое рабство. Он, по традиционным данным, выразил даже готовность отказаться от собственного земельного владения, расположенного на завоеванной вейентской земле, ради избавления должников от тяготевшего над ними рабства [25].
При этом традиционный рассказ, при всей несомненности его модернизации, навеянной соответствующими политическими тенденциями эпохи Цинны и даже Катилины, когда выдвигались проекты полной или частичной отмены долгов неимущего гражданства[26], в общем не лишен внутренней логики и даже некоторых" довольно индивидуальных черт, свидетельствующих в пользу его хотя бы частичного правдоподобия и подлинного историзма: Марк Манлий почитался спасителем Рима от галльского нашествия и мужественным защитником Капитолия, на котором находился его дом, что обеспечило ему славу и популярность по миновании галльской опасности. Об этом согласно рассказывают Ливий, Дионисий Галикарнасский и Аврелий Виктор [27]. Ливий говорит к тому же, что общественное внимание обратило его как первого из патрициев к крайней демагогии [28]. И Ливий, и Аврелий Виктор указывают на то, что плебеи приветствовали его в качестве своего патрона[29]. Оба автора свидетельствуют также и о том, что дом на Капитолии был подарен Манлию государством. Будучи заподозрен в стремлении к царской власти и заключен в тюрьму, Манлий был освобожден из нее толпой народа [30]. Поскольку его окончательное осуждение было совершено центуриатными комициями, следует полагать, что поддержку ему оказывали лишь беднейшие элементы гражданства, лишенные веса в комициях. Манлий рассчитывал, видимо, также и на поддержку со стороны рабов. Зонара сохранил рассказ о том, что он был выдан властям именно неким рабом при обстоятельствах, сообщение о которых также, быть может, сохраняет индивидуальные и исторически точные черты: "плебс помог ему (т. е. М. Манлию) взойти на Капитолий и они захватили его... Некий раб пришел к Камиллу и обещал ему взять (Марка Манлия) Капитолина живьем. Получив для этого вооруженных воинов и спрятав их близ Капитолия, он сам под видом перебежчика приблизился к (Марку Манлию) Капитолину и обещал ему поддержку своих товарищей (όμοδούλων). Так, говоря с ним, он увел его от его сторонников под предлогом сообщения ему неких секретов и приблизился (с ним) к засаде, где тот был схвачен и приведен в суд (δικαστήριον)" (Ζonar., VII, 23, 10).
Весьма вероятно, что рассказы об этих событиях испытали на себе влияние социальных тенденций более позднего периода и претерпели известные изменения под пером историков позднереспубликанского времени. Однако не вызывает сомнения, что и в этих движениях участие "порабощенных элементов могло сводиться преимущественно к использованию их потенциальных революционных возможностей для достижения целей, продиктованных интересами других социальных категорий. Оба предприятия, видимо, не получили широкой поддержки в плебейской и рабской среде: Анналисты ничего не сообщают хотя бы о таких формах их активности, какая была проявлена во время восстания Аппия Гердония.
Более широкие народные движения с участием порабощенных элементов и с проявлением их собственной инициативы стали возникать несколько позднее, под влиянием изменения социально-экономических факторов, крупных политических событий и, наконец, вследствие войн более широкого международного значения, приведших в движение значительные массы народа, оказывавшегося способным к проявлению свойственных ему революционных тенденций.
Следует, однако, сказать, что выступления рабов, инспирированные представителями высших слоев общества в целях, с социальными интересами рабов ничего общего не имеющими, происходили в Италии также и в более позднее время. Ливий сообщает, например, о двух подобных выступлениях в период II Пунической войны и через несколько лет по ее окончании, связанных с антиримской деятельностью содержавшихся в плену пунических аристократов, подстрекавших к диверсионно-заговорщической деятельности находившихся с ними в плену рабов. Первый случай имел место в 217 г. до н. э. в Риме, вследствие чего было казнено (распято на крестах) 25 рабов[31]. Позднее, в 198 г. до н. э., жившие в Сетии (Лаций) карфагенские заложники возмутили находившихся там же рабов из числа карфагенских военнопленных к восстанию, целью которого намечался захват Сетии, Норбы, Цирцей и Пренесте [32]. После подавления этого восстания, на что потребовалось продолжительное время, так как часть восставших рабов разбежалась и укрылась в различных местах, было казнено 500 человек. Исследователь этих движений O. O. Крюгер полагает, что, несмотря на отмеченный только что провокационный характер обоих восстаний, впечатление, произведенное ими на римское общество, было весьма значительно и повлекло за собой ряд существенных административных мер охранного характера [33].


[1] А. Premerstein, in: PW, RE, IV, стр. 48.
[2] Liv., I, 56, 1 сл.
[3] Diоn. Hаl., IV, 44.
[4] Liv., I, 59, 9. В другом месте он подчеркивает, что плебеи недовольны тем, что Тарквиний обрек их на рабский труд (Liv., I, 57, 2)
[5] Liv., I, 50, 3.
[6] Dion. Hal., IV, 45, 4.
[7] Σερδώνιος у Иоанна Антиохийского (FHG, IV, 556, 47).
[8] W. L. Westermann. The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia, 1955, стр. 59.
[9] Münzer, in: PW, RE, VIII, стб. 618.
[10] Dion. Hal., V, 51, 53.
[11] Liv., II, 41; Dion. Hal., V, 75.
[12] Liv., IV, 45, 2; Dion. Hal., XII, 6, 6.
[13] Dion. Hal., X, 14 сл.
[14] Liv., III, 15, 3 сл.
[15] G. De Sanctis. Storia dei Romani, II. Firenze, 1960, стр. 36.
[16] Liv., III, 17, 18 (ср. F. Cornelius. Untersuchungen zur früheren römischen Geschichte. München, 1940, стр. 123).
[17] Liv., III, 9, 2.
[18] PW, RE, VIII, стб. 618 сл.
[19] Е. Pais. Storia di Roma dall'età Regia. Torino, 1934, стр. 164.
[20] Liv., III, 15 (ср. Dion. Hal., IV, 51).
[21] Liv., IV, 13 сл.; Dion. Hal., XII, 1. Уже одно то обстоятельство, что имя Мелия пишется у латинских и греческих авторов с вариантами( в рукописях Ливия—IV, 13 — Maelius и Melius, у Диодора —XII, 37— Σπόρίος Μάλλιος Или Μαίνιος; только Дионисий Галикарнасский знает и его когномен — XII, 1 – Ευδαίμον–Felix), свидетельствует о несогласованности различных традиций. Подобного же рода несоответствия содержатся и в рассказе о его политической деятельности, имеющем, впрочем, как и рассказы о Спурии Кассии и Марке Манлии, отдельные весьма индивидуальные черты. По Дионисию (Dion. Hal., XIII, 1), Мелий созывал народ на сходки, изгнал со своего поста Л. Минуция — префекта анноны, приняв на себя его функции. По Ливию (Liv., IV, 13), он создавал в своем доме запасы оружия и собирал в нем тайные совещания своих сторонников. Моммзен показал, однако (Th. Mоmmsen. Römische Forschungen, II. Berlin, 1879, стр. 199 сл.), что традиционный рассказ о Спурии Мелии переплетается, с одной стороны, с легендами о Aequimelium'e — месте близ Капитолия, наименование которого было уже в древности непонятно и толковалось в связи с известием о том, что по сенатскому постановлению дом Спурия Мелия был сравнен с землей за его посягательство на царский венец (Varro. De I. I., V, 157), и с колонной, стоявшей у Порта Тригемина и связанной с именем Минуциев (Ρlin. NH, XVIII, 3, 15)—с другой. Подчеркивая анахронизмы в рассказе о Спурии Мелии, заключающиеся в трактовке его в качестве представителя всаднического сословия, а Л. Минуция в качестве префекта анноны, Моммзен считает анахроничным и самое представление о плебее V в. до н. э. как о возможном претенденте на царскую власть (Th. Mommsen. Römische Forschungen, II, стр. 215 сл.).
[22] Liv., VI, 11, 3; Dion. Hal., XIV, 4.
[23] Liv., VI, 19, 1.
[24] Zonar., VII, 20.
[25] Liv., VI, 14, 10.
[26] Th. Mоmmsen. Römische Forschungen, II, стр. 198.
[27] Liv., VI, 11 сл.; Dion. Hal., XIII, 8 сл.; XIV, 6; Aur. Vict., XXIII, 9 сл.
[28] Liv., VI, 11, 7: primus omnium patribus popularis factus, cum plebeis maigietiratibus coneilia communicare.
[29] Liv., VI, 18, 14; Aur. Vict., XXIV, 3, 4.
[30] Liv., VI, 17, 6; Aur. Vict., XXIV, 5, 1.
[31] Liv., XXII, 33, 1 сл.
[32] Там же, 26, 5 сл.
[33] Там же, 26, 17 сл.; O. O. Крюге. Рабские восстания II–I вв. до н. э. как начальный этап революции рабов. — Сб. «Карл Маркс и проблемы докапиталистических формаций.». М. — Л., 1934, стр. 378 сл.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. События 343-340 гг. до н. э. в Средней Италии и народное движение 342 г. до н. э. в Риме

Между I Самнитской войной 343 г. до н. э. и Латинской войной 340 г. до н. э., в 342 г. (по хронологии Ливия) [1]в Риме произошли волнения низших слоев населения, в которых приняли участие и рабы [2]. Об этих событиях, о коих в новой исторической литературе преимущественно известно как о волнениях в римских войсках, расквартированных в Кампании [3] и выведенных оттуда благодаря хитроумию консула К. Марция Рутила (у Аппиана - Мамерка[4]), трудно извлечь из источников что-либо достоверное, настолько сообщения Ливия, Дионисия и Аппиана представляются надуманными и искаженными. Ливий при этом предупреждает сам о недостоверности его сообщений относительно событии 342 г. и замечает, что в различных источниках он находит разные и противоречащие друг другу данные [5].
К тому же и вся письменная традиция, относящаяся к I Самнитской войне, отзвуком которой должны были быть революционные события 342 г., полна противоречий и потому воспринята новой наукой с большими сомнениями. После же того, как Моммзен подверг эту традицию весьма суровой и проницательной критике [6], Низе, например, отрицал историчность I Самнитской войны вовсе[7]. Так же точно поступали Э. Пайс [8] и Бургер [9]. Суждение это неминуемо распространилось и на сообщения о других событиях, связанных преданием хронологически и логически с I Самнитской войной.
Среди этих сообщений явно искаженным и сильно фальсифицированным представляется рассказ о восстании, имевшем место в 342 г. до н. э. среди войск расквартированных в Кампании и отозванных с целью их демобилизации [10] в Рим, при участии рабов, а также, вероятно, и низших слоев свободного римского населения. Уже Моммзен назвал повествование Ливия, описывающего весьма сбивчиво и противоречиво относящиеся к этому восстанию факты, сентиментальным[11]. Беглого взгляда на соответствующее место Ливия [12] достаточно, чтобы убедиться в том, насколько эта "сентиментальность" политически тенденциозна.
Однако прежде чем дать место критике Ливиева рассказа о восстании 342 г., необходимо коротко остановиться на событиях I Самнитской войны, приурочиваемых традицией к предшествующему году, в отношении которых, с тех пор как были высказаны наиболее глубокие и резкие сомнения в их историчности, наука располагает некоторыми новыми данными, учтенными более поздними исследователями, занимающими в отношении I Самнитской войны гораздо менее пессимистическую позицию. Если одним из наиболее существенных аргументов в пользу неисторичности I Самнитской войны признавалось умолчание о ней Диодора, то после опубликования "Оксиринхской хроники" [13] - сочинения, датируемого его издателями II в. до н. э. и относящегося, таким образом, ко времени старшей анналистики, вряд ли это соображение может сохранять силу. "Оксиринхская хроника" упоминает о I Самнитской войне под 340-339 гг. и при этом в непосредственной связи с Латинскои войной, помещаемой ею под 339-338 гг. до н. э.[14]
Столкновения римлян с самнитами на кампанской территории начались еще задолго до событий, приведших к I Самнитской войне, и одно из наиболее ранних проявлений этой враждебности следует усматривать в тех препятствиях, которые чинились самнитами римлянам при закупке последними в Кампании хлеба в 411 г. до н. э. [15] Кампания представляла лакомый кусок и предмет спора не только между самнитами и римлянами. Хотя, по словам Ливия, Латинская война велась из-за требований об уравнении союзных латинян в правах с римлянами[16], то обстоятельство, что военные действия происходили преимущественно на территории Кампании, не может не заставить насторожиться и заподозрить в этом указание на непосредственный предмет латино-римского соперничества. Из Ливия явствует при этом [17], что латиняне начали в 340 г. эту войну как войну с кампанскими самнитами и переманили на свою сторону поспешивших отложиться от римлян кампанцев.
Отложение Капуи от Рима в начале Латинской войны свидетельствует о том, что рассказ о ходатайстве капуанцев перед римским сенатом в 343 г. до н. э. [18] является вымыслом анналистики, в действительности же присоединение Капуи к Риму в качестве civitas sine suffragio сопровождалось для капуанцев, равно как и для других камнанских общин, политическим и экономическим гнетом. Всеми же выгодами от этого присоединения поспешили воспользоваться римские правящие круги на зависть не только союзных латинян, но и собственных граждан из низших слоев населения. Ливий, Дионисий Галикарнасский и Аппиан согласно рассказывают о том, что в римских войсках, расквартированных в 342 г. до н. э. в Кампании, брожение началось именно вследствие зависти нищих, обремененных долгами римлян к живущим райской жизнью изнеженным кампанцам, утопающим в изобилии и не имеющим достаточно храбрости для того, чтобы защитить от посягательств чужеземцев накопленное добро. Дионисий, оживляющий свое изложение речами заговорщиков, призывавших к захвату и дележу кампанских земель и прочего имущества, заставляет их аргументировать свои призывы доводами в стиле плебейской фразеологии эпохи Гракхов, что и выдает, в первую очередь, руку позднего анналиста, заимствовавшего краски для изображения событий середины IV в. до н. э. из описаний, сходных по содержанию, но значительно более поздних, а потому и более ярких и понятных народных движений конца II в. до н. э.
Однако в описании революционных брожений среди римских солдат в Кампании (особенно у более многословного Дионисия Галикарнасского) сквозит также и нечто несомненно подлинное, отражающее истинные обстоятельства событий и истинные намерения некоторых легионеров- римлян, не желавших возвращаться из богатой Кампании на свои мизерные, истощенные и обремененные долгами земельные участки. В особенности примечательно в этом отношении, что римские солдаты ссылаются на пример caj мих же кампанцев (т. е. кампанских самнитов), примерно за сотню лет перед тем захвативших у перебитых ими греческих и тирренских колонистов города, имущество и жен. Кроме того, эти же завистливые легионеры намеревались в случае сопротивления со стороны властей освободить сельских и домашних рабов (δεσμότας ἐκ τῶν ἀγρῶν... καί θεράποντας) [19] ,и заключить союз с врагами римлян. Таким образом, римские повстанцы готовы были принять ту самую программу, которую в порядке исполнения древнеиталийского обычая "священной весны" осуществили столетием позже мессинские мамертинцы - кампано-самнитские наемники Агафокла, захватившие власть в Мессане и произведшие в ней социальный переворот. Существенно, что готовые к возмущению римские легионеры настаивали на тождестве своих планов с действиями кампанских самнитов по отношению к грекам и этрускам. Несомненно и сходство их намерений с действиями позднейших мамертинцев, совершавшимися, как свидетельствует их соплеменник и историк Альфий у Феста [20], именно в порядке осуществления обычая "священной весны". А это заставляет предположить, что "амтанские самниты, спустившиеся с Апеннина в V в. до н. э. и захватившие кампанские города, были стимулируемы тем же, облеченным в религиозную форму обычаем ver sacrum (являвшимся идеологическим выражением стремлений италийских племен к разделению и распространению), что и почти два столетия спустя их мамертииские единоплеменники. Разумеется, необходимо иметь в виду, что социальный смысл совершавшихся в "порядке осуществления этого обряда действий во всех трех случаях мог быть неодинаков. Мы не знаем, отпускали ли захватившие в V в. Кампанию самниты на волю рабов, как это намеревались сделать в середине следующего столетия римские плебеи, но если они и делали это, то не столько из социальной солидарности, сколько лишь потому, главным образом, что сами они находились еще на достаточно низкой ступени общественного развития, не предполагавшей регулярного употребления рабского труда в хозяйстве. Рав, но как, и грабеж имущества кампанских рабовладельцев, который намеревались произвести по примеру самнитов римляне, с захватом их хозяйства и их жен, вряд ли походил на ту организованную экспроприацию с разделом земельных участков, какую, видимо, произвели в Мессане мамертинцы.
И Ливий, и Дионисий сообщают согласно о столь широком распространении революционного брожения в кампанских гарнизонах, что конусулу 342 г. Марцию Рутилу, прибывшему в Кампанию с новыми пополнениями, предназначенными для продолжения Самнитской войны, пришлось действовать хитростью, с тем чтобы удалить наиболее разложившиеся элементы и заставить их возвратиться в Рим. Оба автора согласно говорят далее, что накопление сил удаленных таким образом из Кампании заговорщиков, не желавших из боязни жестокой расправы со стороны сената возвращаться в Рим, происходило близ Таррацины, где они заняли крепкое в отношении обороны место. Ливий при этом называет Лаутулы - пункт у горного прохода на Аппиевой дороге, к югу от Таррацины, связанный с событиями II Самнитской войны [21], и оттуда мятежники двинулись к Альбе Лонге и разбили свой лагерь у подножия Альбанских гор. Дионисий же помещает лагерь мятежников, в который они собирали пополнения из числа вновь прибывавших из Кампании, отсылаемых на родину войск, а также из окрестных рабов[22], именно у Таррацины. Несомненно, что рабы, о которых упоминал Дионисий как о присоединившихся к мятежникам у Таррацины были рабами не римлян, а союзных латинян. Грабежи, которыми, по словам Ливия [23], сопровождалось продвижение мятежников к Альбе Лонге, имели место также на латинской территории. Имеются и другие признаки того, что движение имело более широкий размах, чем можно представить себе на основании первого впечатления от рассказа Ливия и Дионисия Галикарнасского, выставлявших на передний план волнения в кампанских гарнизонах. Однако речь об этом будет идти ниже, в несколько другой связи.
Повстанцы, отказавшись подчиняться легионному командованию (легату и военным трибунам), ведшему их отряды в Рим, избрали, видимо, вождей из своей среды - из числа простых легионеров, как об этом позволяет заключить сообщение Дионисия[24]. Ливий же рассказывает по этому поводу легенду, политически-дидактический смысл которой достаточно прозрачен: повстанцы, спорившие об избрании вождя, пишет Ливий [25], прознали будто бы о том, что близ Тускула живет и занимается обработкой своего поля, отстранившись от политических дел, Тит Квинкций, которого они насильно привели в лагерь и поставили во главе восстания, приказав ему вести их на Рим. Встретившись у восьмого камня Аппиевой дороги с высланным навстречу повстанцам римским войском под командованием диктатора Марка Валерия Корва, консула 343 г. до н. э., Квинкций вступил с последним в переговоры, закончившиеся ввиду обоюдного нежелания полководцев, равно как и стоявших за ними солдат, сражаться полным согласием. Достижение этого соглашения Ливий склонен объяснять не только миролюбием и демократическими принципами обоих патрициев, но также патриархальностью гражданских нравов тогдашнего Рима вообще, недопускавших якобы и мысли о возможности кровопролития между согражданами [26]. Легендарность этого рассказа о гражданском мире, которым якобы закончилось поднявшееся в римских войсках и поддержанное латинскими и рабскими элементами восстание, обусловливается нарочито дидактическим характером повествования, особенно заметным в речах, вкладываемых Ливием в уста Квинкция и Валерия Корва; он сам поясняет это заявлением, что в других источниках он находит другие имена и другие факты. Так, вместо Т. Квинкция в качестве вождя повстанцев, говорит он, называют Г. Манлия, под водительством которого повстанцы дошли будто бы до четвертого камня Аппиевой дороги, где и произошла их встреча с высланными из Рима войсками. Примирение же между ними произошло, по этой версии, не по воле вождей, а вследствие перехода римлян на сторону повстанцев, ввиду чего консулы принуждены были просить у сената разрешения на мирное урегулирование конфликта [27].
Имена Квинкция и Манлия, несмотря на то, что в середине IV в. до н. э. известны в качестве видных политических деятелей реальные представители этих патрицианских родов [28], вероятно, фигурируют в традиции потому, что составлявшие эти рассказы на основании фамильных и других преданий анналисты имели перед глазами в качестве образцов военных и народных вождей Т. Квинкция Капитолина, Л. Квинкция Цинцинната и М. Манлия Капитолина[29]. Ливий сообщает далее[30], что восставший народ принял по предложению диктатора два закона: чтобы не ставить никому из воинов в вину их дезертирства; чтобы никто из внесенных в военные списки не мог быть из них вычеркнут против его собственного желания, за неисполнение чего назначалась якобы смертная казнь. Этот плебисцит мог бы быть сочтен за вымышленный и представленный по более позднему образцу, но нельзя, однако, не отметить, что оба народных постановления вполне соответствуют характеру событий 343-342 гг. до н. э. в Кампании и логически из них вытекают. Будь они приукрашены по каким-либо более отчетливым и определенным образцам или даже (для данного случая) придуманы, тем не менее они весьма верно отражают реальное положение вещей, поскольку оно может быть реконструировано на основании произведенных выше сопоставлений.
Круг этих общих соображений очерчивает далее само же древнее предание. Ливий [31] ссылается на известие, соответственно которому к этому же году относятся плебисциты, принятые по предложению трибуна Л. Генуция, - о запрещении ростовщичества и о правомочности выбора обоих консулов из числа плебеев. Ливий замечает при этом, что если подобные уступки были действительно сделаны, то это свидетельствует о большом размахе восстания.
Были они сделаны в действительности или нет, в конце концов не так уж и важно, поскольку они не получили практического осуществления. Гораздо существенней, что народные устремления, выраженные ими, прочно зафиксированы в целом ряде выступлений на протяжении IV- III вв. до н. э., свидетельствующих об упорной и длительной борьбе за политические и экономические интересы плебса, в которую нередко, как и в данном случае, вовлекались его низшие, беднейшие слои, а также рабы, поскольку фактически ввиду широкого распространения долгового рабства нельзя было, видимо, строго провести границы между теми и другими: многие из сегодняшних рабов вчера еще были свободны и надеялись снова обрести эту свободу в случае своей победы в борьбе за отмену долгового рабства и ростовщичества.
Дионисий Галикарнасский, объясняя, почему у римских легионеров, стоявших в Кампании, появлялось желание проделать с кампанцами то же, что те в свое время проделали с греко-этрусскими жителями Вольтурна, замечает, что эти легионеры были набраны из числа беднейших римлян, которых по возвращении домой ожидали нищета и долговое рабство [32]. Именно поэтому они так сопротивлялись возвращению на родину, когда наиболее революционно и агрессивно настроенные среди них были отобраны и под различными предлогами [33] выведены из Кампании. Поэтому какая-то часть их, отправляемая в Рим, засела у Лаутул близ Анксура и задерживала другие, возвращавшиеся из Кампании контингенты, вместе с которыми, собравшись в значительном числе, они якобы и двинулись, грабя и освобождая по пути рабов, к Альбе Лонге и Риму. Наши авторы, сообщающие эти сведения, совершенно не удивляются тому, что эти грабежи и другие революционные действия должны были, как уже указывалось, происходить на территории не Рима, а Лация и что освобождаемые рабы, работавшие на полях, были по крайней мере в какой-то части рабами латинян, а не римлян. Не удивляет же это их вероятней всего потому, что низшие слои римского плебса и в более позднее время рекрутировались в значительной степени из окрестных латинских общин и, таким образом, освобождаемые ими рабы были для них братьями не только по близкой и вероятной судьбе, но и по крови.
Как увидим ниже, одни и те же интересы влекли восставших римлян или союзных латинян в Кампанию - интересы безземельных и обремененных долгами низших слоев населения римской и латинских общин во многих отношениях должны были быть одинаковы. Во всяком случае именно эти, кажущиеся теперь нелогичными, обстоятельства восстания римских легионеров в Кампании должны убеждать в их исторической подлинности, так как будь они выдуманы - выдумка эта столь же была бы нелогична и с точки зрения самих ее авторов и их древних читателей.
Совершенно несомненно, что упоминание в связи с событиями 342 г. до н. э. таких имен, как Квинкций, Манлий, Валерий, может быть и Генуций, связано с тенденциями плебейской анналистики. Зато имя Публия Салония, военного трибуна, а позднее центуриона примипилария, которого восставшие солдаты ненавидели за сопротивление, оказанное им этим командиром в Лаутулах, и по поводу которого восставшие солдаты требовали специального закона о запрещении военным трибунам занимать впоследствии должности центурионов [34] - это имя, не фигурирующее в источниках ни в какой другой связи, должно принадлежать действительной истории и восходить к первоначальным свидетельствам о восстании 342 г. до н. э.
Восстановить более полно и точно картину солдатского и народного движения в 342 г. до н. э. на основании совершенно недостаточных и противоречивых данных Ливия, Дионисия Галикарнасского и Аппиана не представляется возможным. Источники Ливия были настолько разноречивы, что соответственно одним из них восставшие явились не из Кампании, а вышли из самого Рима, покинув его наподобие предшествующих плебейских сецессий [35].
Не имея возможности более детально характеризовать само событие, мы, однако, в состоянии проследить его более глубокие и общие причины. Середина IV в. до н. э. была для Рима, да и для всего Лация, трудным и беспокойным временем. По Средней Италии бродили галльские орды, грабившие города, уничтожавшие посевы и обрекавшие на голод окрестное население. Описанию мер для отражения галльских набегов, которые принимала римская община, еще далеко не полностью оправившаяся от погрома 389 г. до н. э., посвящена не одна страница VI и VII книг Ливия. Немало сил отнимала борьба с вольсками, герниками и этрусками. Рим в союзе с самнитами, незадолго перед тем политически между собою объединившимися, искал поддержки и политического равновесия в своих военных предприятиях. Недостаток собственного продовольствия толкал его к укреплению связей с богатой и хлебородной Кампанией, представлявшей собой лакомый кусок не только для римлян, но и для остальных латинян, а также и для самнитов. Пока римский сенат стремился к поддержанию дружественных отношений с капуанцами и укреплению политических позиций Капуи среди соседних племен, в Кампанию просачивались самниты и, возможно, еще в большем числе латины. Что самниты туда проникали более или менее неорганизованно, об этом свидетельствует, как уже было указано, то обстоятельство, что, сообщая о I Самнитской войне, наши источники говорят о ней не как о войне с Самнитским союзом, а лишь как о столкновениях с теми самнитами, которые пытались захватить Капую [36].
Что касается латинян, то об их устремлениях и проникновении в Кампанию свидетельствует, как уже было показано, прежде всего то, что военные столкновения римлян, союзных латинян и сидицинов в Латинской войне 340 г. до н. э. происходили именно в Кампании, близ Капуи, находившейся на стороне латинян - обстоятельство, прямо указывающее на кампанские дела как на причину раздора между Римом и латинами. Кроме того, принятие Капуи и кампанских общин в состав римского государства и наличие основанных частично еще во второй половине IV в. до н. э. в пограничных ее областях латинских колоний также указывает на далеко зашедший процесс латинизации Кампании. Калес, Сатикула, Суэссула и Интерамна - расположенные вокруг Капуи общины - по окончании враждебных отношений с латинами получили от Рима права латинских колоний[37], что устанавливает, несомненно, их не только политическое, но и культурно-этническое тяготение к Риму.
В начале главы уже говорилось о том, что драматизированный рассказ Ливия о капуанском посольстве и последующем deditio этого города не более как искажение и приукрашение действительного факта римско-капуанского foedus'a, заключенного в 343 г. до н. э. [38] Объяснение его следует искать в том, что верхушка римского общества, так же как и латинских общин, искавших союза с Капуей, была привлечена в Кампанию соображениями коммерческого и политического характера, которые она, однако, стремилась облагородить и замаскировать. Беднейших же представителей римского и латинского плебса, входивших в состав римских гарнизонов, которые должны были охранять Кампанию от просачивавшихся в нее самнитов да и тех же латинян, составлявших гражданство кампанских общин и вышеупомянутых латинских колоний, привлекала туда надежда на добычу, возможность пограбить, а, может быть, и осесть на плодородной, не обремененной еще никакими налогами и долгами земле.
Таким образом, события 343-340 гг. в Кампании, известные традиции под именем I Самнитской и Латинской войны, должны рассматриваться в их непрерывной связи. Напоминаем, что "Оксиринхская хроника" помещает обе войны под двумя смежными датами и трактует их как связанные между собою события. Существенно также и прямое свидетельство Дионисия Галикарнасского о том, что направлявшиеся консулом Марцием Рутилом обратно в Рим ненадежные контингенты отказывались возвращаться на свои разоренные и обремененные долгами земельные участки [39]. О малоземелии и остроте аграрного вопроса в Риме в средние десятилетия IV в. до н. э. позволяют судить, с одной стороны, разделы земельных участков в Лации (ager Pomptinus) и в Южной Этрурии между римскими гражданами и создание новых сельских триб на латинской и кампанской территории; с другой стороны, об этом же свидетельствуют попытки аграрного законодательства, стремившегося ограничить крупные земельные захваты и ввести более справедливое распределение ager publiais, соединенные традицией с именами народных трибунов Лициния и Секстия, о чем речь уже была выше.
Из всего изложенного следует, что так называемое восстание римских легионеров 342 г. до н. э., самый факт которого ставился некоторыми историками под сомнение ввиду запутанности, разноречивости и скудости традиционных данных, касающихся как самого восстания, так и связанных с ним событий I Самнитской войны, является, по-видимому, одним из актов длительной социальной борьбы низших слоев населения Рима (и Лация) с их рабовладельческой верхушкой, представленной в то время еще преимущественно патрициатом. В это движение вовлечены были и кабальные рабы, судя по словам Дионисия Галикарнасского [40] и Аппиана[41]. Прямая связь, в которую поставлено анналистикой движение кампанских легионеров с плебисцитом Л. Генуция, определенно свидетельствует о том, что дело не ограничилось волнениями в войсках, находившихся "не Рима, а соединилось с движением низших слоев городских жителей, быть может, вышедших навстречу и в поддержку восставшим войскам, как об этом позволяет догадываться один из упомянутых Ливием вариантов повествования о восстании, где речь идет о том, что народ оказался в момент прихода восставших войск в Петелинской роще, за стенами города[42] .
Остается также догадываться, что движение 342 г. до н. э., может быть, лишь потому и не получило в древней анналистике такого же помпезного и изукрашенного изображения, как первая сецессия плебса, что в нем было слишком много реального драматизма и демократизма. Это и принудило анналистов скомкать и затушевать истинную картину движения и превратить по возможности ее описание в отвлеченный панегирик реальным или вымышленным вождям, имена которых позволили сообщить всему рассказу черты, заимствованные из laudationes знаменитых патрицианских и плебейских родов, прославившихся своим участием в сословной борьбе во времена как предшествовавшие, так и следовавшие за рассмотренными событиями.


[1] Liv., VII, 38 сл.
[2] Diоn. Hаl., XV, 3, 13; App. Samn., t.
[3] С. J. Вelосh. Römische Geschichte. Berlin, 1926, стр. 371.
[4] App. Samn., 1.
[5] Liv., VII, 42, 3,
[6] Т. Моммзен. История Рима, I, М., 1936, стр. 335.
[7] Б. Низе. Очерк римской истории. СПб., 1910, стр. 89 сл.
[8] Е. Pais. Storia di Roma, II. Roma, 1899, стр. 249 сл.
[9] С. P. Burger. Kampf zwischen Rom und Samnium. Amsterdam, 1898, стр. 3 сл.
[10] Стараниями консула Марция Рутила или, по версии Аппиана, Мамерка. Люций Эмилий Мамерк назван Ливием в качестве magister equilum при диктаторе 342 г. Валерии Корве (Liv., VII, 39, 17).
[11] Т. Моммзен. История Рима, I, стр. 338 (прим.).
[12] Liv., VII, 38 сл.
[13] Pap. Oxyrhinchi, I. London, 1899, стр. XII.
[14] Там же, I, стб. 23 сл.
[15] Liv., IV, 52, 6.
[16] Там же, VIII, 5, 5 (ср. Dion. Hal., VI, 2, 1 сл.).
[17] Liv., VIII, 2, 10 сл.
[18] Там же, VII, 30.
[19] Dion. Hal., XV, 3, 9, 15.
[20] Fest, 150 L.
[21] Liv., VII, 29, 7.
[22] Dion. Hal., XV, 3, 3; 14.
[23] Liv., VII, 39, 8.
[24] Dion. Hal., XV, 3, 3; 15.
[25] Liv., VII, 39, 5 сл.
[26] Там же, VII, 40, 1 сл.
[27] Liv., VII, 42, 3 сл.
[28] Ср. для Квинкциев — Liv., VI, 42, 4; VII, 9, 3; для Манлиев —Liv., VI, 30, 2; VII, 12, 1.
[29] Ср. W. Sоltau. Anfänge der römischen Geschichtsschreibung. Berlin, 1909, стр. 140.
[30] Liv., VII, 41, 3 сл.
[31] Там же, VII, 42 сл.
[32] Dion. Hаl., XV, 3, 3,
[33] Liv., VII, 39, 1; Dion. Hal, XV, 3, 12 сл.
[34] Liv., VII, 41, 3 сл. (ср. VII, 25).
[35] Там же, VII, 42, 3 сл.
[36] Liv., VII, 32, 1 сл.
[37] Ср. С. J. Вelосh. Campanien. Berlin, 1899, стр. 12.
[38] С. J. Вelосh. Römische Geschichte, стр. 382 сл.; Ε. Pais. Storia di Roma dall'origini all'inizio delle guerre Puniche, IV, Roma, 1928, стр. 167 сл.
[39] Dion. Hal., XV, 3, 6.
[40] Dion. Hal., XV, 3, 9; 15.
[41] App. Samn., 1.
[42] Liv., VII, 41, 3. Ввиду того, что в 342 г. до и. э. в связи с восстанием легионеров и присоединением к нему римского городского плебса всплыли многие политические вопросы, в частности вопрос о доступе плебеев к высшим магистратурам, названные события именуются иногда сецессией 342 г. (см. F. Аllheim. Italien und Rom, II. Amsterdam — Leipzig, 1947, стр. 383).

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Революционные выступления мамертинцев в Мессане и кампанцев в Регии в 80-е годы III в. до н. э.

К значительно более позднему времени относятся сведения о двух событиях революционного характера, происшедших в греческих городах - Мессане на о-ве Сицилии и в Регии на юге Италии - в 80-е годы III в. до н. э. В обоих случаях зачинщиками этих событий были кампанские солдаты - в Мессане это были сиракузские наемники, отпущенные домой после смерти тирана Агафокла (в 289 г. до н. э.), в Регии - находившиеся на римской военной службе кампанцы и сидицины, составившие так называемый legio Campana[1], поставленный по просьбе регийцев [2] в качестве римского гарнизона в названном городе, для защиты его от соседних бруттиев и луканов.
Социальные выступления мамертинцев, а также связанных с ними регийских кампанцев происходили в весьма тревожные в политическом отношении времена. Сицилия и Южная Италия являлись тогда ареной резких противоречий и открытой борьбы между греками, карфагенянами и римлянами. В эту борьбу были вовлечены и южноиталийские племена, отсталые в культурном отношении по сравнению с греками и римлянами и потому испытывавшие особенно сильно политическое и социальное угнетение со стороны могущественных рабовладельческих общин, которые захватывали их территории, черпали из их среды контингенты рабов и наемников и вовлекали их в качестве вынужденных союзников в свои войны. В III в. до н. э. политическая и социальная борьба в Сицилии и на юге Италии особенно обострилась во время войны Рима с Пирром и в период I Пунической войны, когда значительные массы кампанского, луканского и апулийского населения были приведены в движение. Это находило свое выражение, в частности, в том, что ранее приведенные к покорности и частично порабощенные греками племена луканов и бруттиев, пользуясь их ослаблением и противоречиями с Римом, нападали на прибрежные греческие города и подвергали их разграблению.
Мамертинцы, как единодушно сообщают древние источники, были μισθόφοροι - наемниками сиракузского тирана Агафокла. О кампанских, луканских и других южноиталийских наемниках на греческой и карфагенской службе известно из разных источников. Судя по поведению кампанцев в Регии, а также по той роли, которую играли италийские и кельтские наемники в Ливийской войне (о чем речь будет идти ниже), это были оторванные от хозяйства контингенты, лишенные привычных средств к существованию, питавшиеся надеждами на военную добычу, полные зависти и ненависти по отношению к богатым чужеземцам, к которым они, несомненно, испытывали уже чисто классовую вражду. В их положении и психологии было много общего с теми римско-латинскими контингентами, революционные выступления которых в Кампании и Лации в эпоху I Самнитской войны описаны были выше.
Полибий [3] называет мамертинцев кампанцами. Известно, однако, что наемники Агафокла состояли из представителей различных, преимущественно же южноиталийских племен [4], а поэтому выражение Полибия следует принимать в более широком смысле и в этих кампанцах видеть вообще людей, говорящих на оскском диалекте. Об этом сообщают следующие факты: прежде всего Альфий у Феста[5] называет мамертинцев выходцами из Самния, каковыми, впрочем, и были многие кампанцы. Но из Самния Альфий приводит их не в Кампанию, а в Бруттий, так как тот пункт, где он их поселяет - Таурикана, должен быть сопоставлен с Таурианой, помещаемой Помпонием Мелой и Птолемеем близ Локр [6]. Там же был расположен и Мамерций, по имени которого, быть может, захватившие Мессану италийцы переименовали ее в Мамертину, а себя в мамертинцев. Об оскском языке и оскской культуре мамертинцев свидетельствуют убедительно мессинские монеты эпохи их владычества над городом с легендами не только на греческом, но и на оскском языке (Μαμερτίνουμ). Известны, кроме того, и оскские надписи из Мессаны, относящиеся также к начальной поре владычества мамертинцев [7].
Подробнее всего сообщающий о захвате мамертинцами Мессаны Полибий характеризует эти события как предательство со стороны мамертинцев по отношению к мессинским грекам, пригласившим их в свой город и надеявшимся использовать их в качестве наемников. О том, что мамертинцы были приняты в Мессане первоначально как друзья и союзники, сообщает и Диодор [8]. Некоторые данные позволяют к тому же думать, что мамертинцы вообще не были в Мессане столь чуждыми людьми, как это могло бы показаться с первого взгляда. Южноиталийский элемент был весьма силен в Северо-восточной Сицилии с самой глубокой древности[9]. Следует поэтому думать, что пришедшие в Мессану мамертинцы могли быть там приняты не только как друзья, но и как кровные родственники. Будучи же допущены на этих основаниях в город, мамертинцы взяли тотчас же власть в свои руки; граждан частью перебили, частью изгнали, а их жен и детей, равно как и имущество, поделили между собой. Однако подробности произведенного мамертинцами переворота неизвестны. Даже самый его характер не так-то легко определить на основании отрывочных, тенденциозных и противоречивых данных источников. Полибий говорит лишь о том, что мамертинцы, прельстившись богатством мессинских граждан, ночью расправились с ними и их имуществом. Уже из подобного краткого сообщения явствует, что речь идет не о тривиальном разбойничьем акте, как это хотел бы внушить своему читателю Полибий [10]. Из его же слов следует, что перед нами попытка организованной экспроприации имущих слоев населения Мессаны, поскольку имущество (дома и земельные участки, как уточняет Полибий) было, по-видимому, на основании специального акта разделено и обращено в собственность новых владельцев[11]. Следует к тому же предположить, что мамертинцы обратили отнятую у мессинских греков землю не в частную, а в общегосударственную собственность, поскольку Альфий у Феста [12] говорит об установлении communio agrorum у мессинцев в эпоху мамертинского владычества. Это свидетельство Альфия можно примирить с сообщениями других авторов о разделе мамертинцами земли, в том смысле, что этот раздел был временным с последующими регулярными переделами, наподобие общинной практики, засвидетельствованной, например на Липарских островах, о чем речь была уже выше. И communio agrorum в этом смысле может быть сопоставлено с Диодоровым выражением ἐγεώρχουν κοινῆ, которое он применяет к жителям Липарских островов.
Однако в источниках, в особенности у Полибия, сообщения об организованном разделе имущества затушевываются и отодвигаются на задний план перед известиями об избиении граждан и об овладении их женами. Имеется к тому же основание думать, что и "избиение" богатых граждан было не актом одностороннего насилия, а результатом происшедшей в Мессане гражданской войны, так как из слов Полибия, наиболее враждебно относящегося к мамертинцам автора, следует заключить, что убиты были только те богатые греческие граждане, которые оказали прямое сопротивление мамертинцам, прочие же были изгнаны из города.
У Диодора, повторяющего утверждения об избиении граждан и о захвате их жен, находим, однако, еще более ценное указание, подтверждающее предположение о государственном характере произведенного мамертинцами переворота, с одной стороны, и ограничивающее смысл рассказов об избиении граждан, - с другой. Диодор сообщает [13] о том, что мессинские граждане, несогласные с новой народной властью, не были включены в новые гражданские списки (ψῆφος), утвержденные правителем-демархом мамертинцев.
Эта новая народная власть обозначена у Диодора словам δημαρχία, выражавшим первоначально понятие власти главы аттического дема (рода), которое восходит, таким образом, к представлению о родовом старейшине и перенесено затем на понятие римского трибуната. Мамертинский демарх, о котором упоминает Диодор в указанном месте, на оскском языке назывался meddix или, по словам Ливия[14], meddix tuticus, что служило обозначением высшей магистратуры у осков. Существование демархов как высших магистратов засвидетельствовано также в кампанском Неаполе [15]. Упоминание meddices в многочисленных оскских надписях свидетельствует о сакральном и военном значении их власти, по своему характеру и происхождению приближавшейся к власти племенного вождя или царя. Одна из отмеченных выше оскских надписей из Месеаны [16] называет двух мамертинских meddices, тогда как у Диодора речь идет о демархе в единственном числе.
Таким образом, следует представить себе, что передел имущества в Мессане был произведен под руководством демарха или демархов, которые внесли в гражданские списки и наделили землей лишь тех из мессинских граждан, которые выразили свое подчинение и сочувствие новым порядкам. Что касается захвата мамертинцами жен убитых и изгнанных мессинцев - факт, на котором настаивают источники, - то независимо от того, насколько он был реален в данном случае, его следует признать характерным сопровождением социальных движений древности: о захвате жен рабовладельцев повествует легенда о восстании рабов в Скифии [17] и в финикийском Тире [18]; на подобные же поползновения указывают сообщения и о захвате кампанскими наемниками Энтеллы в Сицилии в 404 г. до н. э. [19], и о попытках восстания римских гарнизонов в Кампании в эпоху I Самнитской войны, описанных в предшествующей главе, и о поведении кампанского гарнизона в Регии во время войны Рима с эпирским царем Пирром[20], побужденного в своих действиях, по словам Полибия[21], примером мамертинцев и их поддержкой, о чем речь более подробно будет идти несколькими строками далее.
Выше уже говорилось, что Фест сохранил совершенно отличную от всех прочих версию истории захвата Мессаны мамертинцами, восходящую к некоему Альфию, автору "Карфагенской войны". Этот Альфий, как показал К. Цихориус [22], жил не позднее времени Августа, а произведение его является скорее всего не историческим трудом, а эпосом, намек на что содержится, быть может, у Овидия [23]. Действительно, название Bellum Carthageniense представляется совершенно необычным для латинской исторической литературы, именовавшей войны с Карфагеном "пуническими". Что касается имени Альфия, то оно, будучи оскским, встречается в оскских надписях и в греческих надписях Восточной Сицилии, где, как уже отмечалось, был силен оскский элемент. Мы вправе, таким образом, видеть в Альфии человека кампано-самнитского происхождения, может быть даже мамертинца, излагавшего в своем произведении ту именно версию истории возникновения мамертинцев, которую он слышал в самой мамертинской среде, Мамертинской версию Альфия считал уже и Моммзен[24], а также Белох, называвший ее мамертинским сказанием о своем происхождении[25].
Имя мамертинцев удерживалось в Сицилии весьма долго. Мамертинцами называет мессинцев еще Цицерон [26]. Но за два с лишним столетия, истекшие со времени мамертинского переворота в Мессане до эпохи Августа, исторические сказания, устные или письменные, передававшиеся в мамертинской среде, должны были подвергнуться изменениям, поскольку и сами мамертинцы в социальном отношении за это время переменились.
Произведя описанный выше переворот, мамертинцы первоначально продолжали захватывать и грабить богатые греческие города Сицйлии: они захватили Камарину и Гелу, объединив вокруг Мессаны значительную территорию на северо-востоке Сицилии, вплоть до Кентурипы. Эта территория включала города Милу, Алезу, Тиндариду, Абакен, Амезел [27]. Такое расширение владений мамертинцев не могло не вызвать резкого противодействия со стороны сицилийских греков и более всего со стороны сиракузского тирана Гиерона Младшего, воевавшего с мамертинцами с переменным успехом около пяти лет, вплоть до победы при Лонгане (или Летане) [28] в 265 г. до н. э. Местное сицилийское население в некоторых городах, занятых мамертинцами, частично сочувствовало последним. Это явствует из указания Диодора, свидетельствующего, что жите^ ли Амезела защищались от Гиерона весьма храбро; после взятия города Гиерон принял в свое войско лишь "невиновных" (τοὺς δὲ φρουροῦντας ἀπολὺσας τῶν ἐγκλημάτων ἔταξεν είς τας ἰδίας τἀξεις), а земли, принадлежавшие амезельцам, поделил между кентурипинцами и агиринейцами [29]. Мамертинцев, однако, как и во время войны с Пирром, спасли от окончательного поражения карфагеняне, а в начале I Пунической войны, их, скрепя сердце, по настоянию народа и при противодействии сената, поддержали римляне против соединенных сиракузско-карфагенских сил [30].
Потерявшие в борьбе с сицилийскими греками все свои территориальные приобретения, лишенные поддержки Регия, где к этому времени восстание кампанского гарнизона было уже подавлено, вступая в союз с Карфагеном, а затем и с Римом мамертинцы были уже, конечно, не такими, как 20 лет перед тем, когда они произвели социальный переворот в Мессане. У ближайшего поколения мамертинцев те идеи, под знаком которых их отцами был совершен этот переворот, неминуемо должны были утратить свою остроту точно так же, как подчинившаяся карфагенским и римским порядкам мамертинская община неминуемо должна была обратиться в обычную рабовладельческую общину. Естественно, что в этих условиях рассказ о происхождении мамертинцев должен был постепенно принять такую форму, в которой он уже не шокировал бы мамертинское потомство. В таком измененном виде и должна была попасть в руки Альфия история происхождения мамертинцев, в интересы которого вряд ли входила забота о восстановлении исторической истины.
О восстании римско-кампанского гарнизона Регия около 280 г. до н. э. сохранились тоже скудные и отрывочные известия, при том не во всем между собою согласные. Так, например, Полибий [31] и Диодор [32], сообщения которого восходят к Фабию Пиктору, относят посылку римлянами гарнизона в Регий к началу войны с Пирром, в то время как Дионисий Галикарнасский, пользуясь другими (как показал Белох, более точными [33]) данными, имеет в виду несколько более раннее время - 282 г. до н. э., когда Фурии подверглись нападению бруттиев и луканов, грабивших их земли. Это свидетельство косвенно подтверждает и Полибий [34], сообщающий, подобно Дионисию, будто регийцы сами просили римлян о помощи. Это было бы мало вероятно, если бы это событие относилось ко времени войны с Пирром, у которого регийским грекам и было бы естественней всего искать защиту, что они, впрочем, как будто и пытались сделать, уже имея в стенах своего города римский гарнизон[35]. Это последнее обстоятельство и послужило, вероятней всего, ближайшим поводом для совершенного Децием Юбеллином (родом из кампанцев, военным трибуном, командовавшим римским гарнизоном Регия) государственного переворота в городе. Гарнизон этот, по словам Дионисия Галикарнасского, состоял из кампанцев и отчасти из сидицинов - жителей области на границе Кампании и Лация [36], составлявших, очевидно, вместе один легион, о котором и говорит, как о legio Campana, Ливий [37].
Истинной причиной переворота Дионисий выставляет все ту же зависть, развившуюся в кампанцах при виде богатой жизни регийских граждан, на пирах которых в их просторных и роскошно обставленных жилищах они присутствовали в качестве гостей. Большую роль в создании соответствующих настроений среди кампанцев играл, по словам Дионисия, писец Деция, которого он, не скупясь, наделяет всяческими скверными качествами (πανοὔργον ἄνδρα καί πάσης πονηρίας ἀρχιτέκτονα). В этом человеке, представителе интеллигентного труда, не чуждого, быть может, весьма распространенных стоических идей, следует видеть вдохновителя и идеолога этого восстания, так как именно он, по свидетельству Дионисия [38], приводил кампанцам в пример успех предприятия мамертинцев в Мессане и советовал, перебив регийских граждан, поделить между собою их имущество.
О том, что мессинские мамертинцы служили для регийских кампанцев не только примером, но и оказывали им прямую поддержку, свидетельствуют единодушно все сохранившиеся источники. Дионисий же прямо говорит о военном союзе (συμμαχία), заключенном между Децием и мамертинцами[39]. Представляется достаточно правдоподобным, что предательство регийцев по отношению к римлянам и их попытка открыть ворота города для войск Пирра послужила лишь поводом для революционных действий кампанцев. Во всяком случае это обстоятельство не явилось оправданием для них в глазах римского сената, предпринявшего против Деция в 278 г. до н. э. по окончании войны с Пирром [40] карательную экспедицию под командованием консула Г. Фабриция Лусцина. Дионисий Галикарнасский сохранил, однако, параллельный рассказ, соответственно которому восстание регийского гарнизона было подавлено лишь в 270 г. до н. э. консулом Г. Генуцием. Для согласования со своим же предшествующим изложением Дионисий относит это сообщение ко второму якобы восстанию в Регии (δευτέρα έπανάστασις ). Однако как из рассказа о ходе и об исходе этого восстания, так и из сообщения Полибия [41] явствует, что речь идет все о том же восстании под руководством Деция Юбеллина и его писца, конец которого, таким образом, быть может, имел место лишь в 270 г. до н. э.
Римляне жестоко расправились с регийскими кампанцами. Заговорщики (а по версии Диодора, изложенной в кн. XX, 16, весь гарнизон) были казнены в Риме на форуме после жестокой и позорной экзекуции. Деций и его писец покончили жизнь самоубийством [42].
О ходе событий в Регии после переворота, произведенного Децием с согласия остальных командиров и лучших из воинов, созванных им на собрание [43], не известно ничего, кроме того, что регийские кампанцы поступали совершенно так же, как и мамертинцы [44], с которыми Деций, осуществлявший в Регии верховную власть (᾿εγεγόνει τύραννος) поддерживал тесные отношения. Из Дионисия Галикарнасского следует, что кампанцы, подобно мамертинцам, часть регийских граждан принудили к изгнанию. Военный союз с мамертинцами, о котором уже упоминалось, предполагал, вероятно, некоторые совместные действия, ибо регийцы, подобно мессинцам, нападали на соседние города и захватили, в частности, Кротон [45] и Каулонию [46], причем в первом из названных пунктов ими был уничтожен римский гарнизон. Следует предполагать и другие, мирные, отношения регийцев и мамертинцев, о которых впрочем ничего не известно, за исключением анекдота, явно римского происхождения, о том, как мессинский врач Дексикрат (по происхождению региец) в отместку за убийство своих соотечественников ослепил посредством некоего ядовитого средства страдавшего болезнью глаз Деция[47]. Мы приводим этот анекдот потому, что возникновение его предполагает, как нечто само собой разумеющееся, связи и сообщения между регийцами и мамертинцами.


[1] Liv. Perioch. 1. XV.
[2] Dion. Hal., XX, 4, 10; Polyb., I, 7, 6 (ср. C. J. Beloch Griechische Geschichte, IV, 2. Leipzig, 1927, стр. 480).
[3] Ρоlуb., I, 7, 1.
[4] Diоd., XX, 3.
[5] Fest., 150, 31 L.
[6] Mela, III, 19; Ρtоlem. Geogr., III, 19.
[7] Th. Mommsen. Unteritalische Dialekte. Leipzig, 1850, стр. 196,
[8] Diod., XXI, 18, 1 сл.
[9] Имеются многочисленные археологические и традиционные данные о переселении сикулов из Италии в Сицилию (Thucyd., VI, 2, 4), относящиеся к эпохе бронзы. Для времен более поздних Платон на основании многих наблюдений (Epist., 8) сообщает о том, что сицилийским грекам угрожает забвение родного языка, меняющегося под весьма сильным воздействием языка пунийцев и осков.
[10] Polyb., I, 7, 4.
[11] Polyb., Ι, 7, 5.
[12] Fest, 150, 31 L.
[13] Diod., XXI, 18, 2.
[14] Liv., XXII, 6, 13.
[15] Strab. Geogr., V, 7, 47.
[16] Th. Mоmmsen. Unteritalieehe Dialekte, стр. 193.
[17] Herod., IV, 2.
[18] Just., VIII, 3.
[19] Diod., XVI, 9; 9.
[20] Dion. Hal., XX, 4, 10.
[21] Polyb., I, 7, 6.
[22] С. Сiсhоrius. Römische Studien. Leipzig, 1922, стр. 58 сл.
[23] Οvid. Ер. ex Ponto, IV, 6, 23.
[24] Th. Mоmmsen. Unteritalische Dialekte, стр. 196.
[25] С. J. Вelосh. Griechische Geschichte, iV, 1. Leipzig, 1927, стр 543, прим. 1.
[26] Сiсer. Ер. ad Balb., 52.
[27] Diоd., XXII, 13, 1 сл.
[28] Polyb« I, 9, 7; Diod., XXII, 13, 2.
[29] Diod., XXII, 13, 1.
[30] Polyb« I, 11, 1 сл.
[31] Polyb., I, 7, 6.
[32] Diod., XXII, 1, 2.
[33] С. J. Вelосh. Griechische Geschichte, IV, 2, стр. 480.
[34] Ρоlyb., I, 7, 6.
[35] Dion. Hal., XX, 4, 5; App. Samn., IX, 1.
[36] Diоn. Ηal., XX, 4, 2,
[37] Liv. Perioch. 1. XV.
[38] Diоn. Hаl., XX, 4, 4.
[39] Там же, XX, 4, 11.
[40] Там же, XX, 5, 4 (ср. PW, RE, VI, 2, стб. 1937).
[41] Polyb., I, 7, 10 сл. (ср. I, 6, 8).
[42] Dion. Hаl., XX, 5, 8.
[43] Diоn. Hаl., XX, 4, 4.
[44] Polyb., I, 7 (ср. Diod., XXII, 2 сл.).
[45] Ζоnar., VIII, 6.
[46] Paus., VI, 3, 12.
[47] Dion. Hal., XX, 5, 2 сл. (ср. App. Samn., IX, 2).

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Ливийская война

241 - 238 гг. до н. э.
В эпоху Пирровых и Пунических войн политические судьбы стран, расположенных в западной части Средиземноморья, переплетаются между собой настолько тесно, что становится уже невозможно раздельно изучать их историю. Войны и работорговля были причиной значительных перемещений этнических элементов из одного района Западного Средиземноморья в другой. В частности, италики, преимущественно представители южноиталийских племен, стали играть значительную роль в политической и социальной истории Сицилии и даже Северной Африки. Вспыхнувшее там в результате I Пунической войны восстание местного угнетенного населения - ливийцев, побужденных к активным действиям революционно настроенными разноплеменными наемниками, в числе которых было немало италиков и греков, достигло такого размаха, что поставило под угрозу само существование карфагенского государства. И тогда-то враждебный Карфагену Рим из чисто классовых побуждений пришел к нему на помощь, без чего Карфаген, вероятно, пал бы под ударами повстанцев. Более всего именно эта тесная связь событий, разыгравшихся в Северной Африке, с судьбами Рима и Италии вообще заставляет нас рассмотреть обстоятельства Ливийской войны, тем более, что они никогда еще не были предметом специального внимания со стороны историков древности.
Политическим группировкам рабовладельческого Карфагена противостояли угнетенные массы ливийского и нумидийского населения и разноплеменные контингенты рабов, занятых преимущественно в сельском хозяйстве. Эти слои подчиненного Карфагену населения находились в такой степени угнетения, что они восставали против него всякий раз, как только у них появлялась надежда на успех, стимулируемая каким-либо внешним толчком. Такими толчками бывали усиливавшие налоговый гнет неудачные войны[1], в особенности, если они приводили к высадке вражеских войск в Африке. Ливийцы неукоснительно восставали после. неудач карфагенян в борьбе с Дионисием, Агафоклом, Регулом и по окончании I Пунической войны в связи с восстанием наемников.
К сожалению, однако, сообщения греческих и римских историков о Карфагене касаются более всего внешних событий карфагенской истории, а именно его столкновений с Сиракузами и с Римом, его завоеваний в Сардинии и Испании и т. п. О внутренней истории Карфагена, в частности об упомянутых кризисах, имеются лишь скупые и отрывочные свидетельства, не позволяющие набросать сколько-нибудь связную картину истории социальной борьбы в Карфагене.
Существует все же одно счастливое исключение - это подробный рассказ Полибия [2] о так называемой Ливийской войне (в новой литературе чаще фигурирующей под названием Войны с наемниками), представляющий собой повествование о гражданской войне в Северной Африке, которая произошла по окончании I Пунической войны. Значение этого раздела книги I Полибия для социальной истории древности столь же велико, как и Диодорово описание восстания Спартака или сочинение Саллюстия о заговоре Катилины. Рассказ Полибия является в сущности единственным источником для изучения Ливийской войны, так как отрывочные сообщения о ее событиях, содержащиеся в эксцерптах из книги XXV Диодора и в еще более кратких упоминаниях о них у Непота, у Аппиана или у Диона Кассия (Зонара), восходят в конечном счете во всех своих фактических данных к Полибию. Однако не следует думать, как это делают многие вслед за Моммзеном [3], будто Полибий послужил непосредственным источником для Диодора и других упоминающих о Ливийской войне авторов.
Этому противоречат некоторые мелкие расхождения между Полибием, Диодором (так, например, Полибий[4] в числе восставших наемников упоминает иберов, кельтов, лигистинов (лигуров), балеарян и миксэллинов-рабов, Диодор же [5] - иберов, кельтов, балеарян, ливийцев, финикийцев, лигистинов и миксэллинов-рабов) и Аппианом. Для объяснения же столь тесной близости между ними должно быть принято во внимание то обстоятельство, что Полибий руководствовался для своего описания Ливийской войны одним определенным источником, а именно - историческим трудом Филина из Акраганта[6], использованным им также наряду с анналами Фабия Пиктора для изложения событий I Пунической войны. При этом Полибий подчеркивает, что Филин написал свою историю с целью оправдания и возвеличения действий карфагенян, Фабий же поступал наоборот и проводил подчеркнуто римскую точку зрения. И хотя в изложении событий I Пунической войны сам Полибий занимает проримскую позицию, Ливийская война изложена им с точки зрения человека, не только безусловно сочувствующего Карфагену, но и последовательно стоящего на стороне партии баркидов. Поэтому следует полагать, что Филин в данном случае послужил единственным источником Полибия, использованным в свою очередь и Диодором. Зависимость же Диодора от Филина ощущается в равной степени и при изложении событий I Пунической войны, о чем свидетельствуют эксцерпты из книг XXIII и XXIV.
Сицилийский грек Филин, сочувствовавший, как и все сицилийские греки, Карфагену, держался баркидской ориентации не только потому, что сикелиоты имели дело преимущественно с баркидами, но также, вероятно, и потому, что он обязан был баркидским источникам своей информацией об африканских событиях этой эпохи. Что же касается Полибия, то он, видимо, преподнес своему читателю Филина в более чистом виде при изложении Ливийской войны, чем при изложении войны Пунической, потому что те слои римского общества, на которые он ориентировался и интересы которых отражал, хотя и были в стороне от происходившей в Африке гражданской войны, но сочувствовали, несомненно, карфагенянам, а не наемникам и не ливийцам[7].
По - видимому, значительно сокращенный Полибием, пересказ событий Ливийской войны, продолжавшейся более чем три года [8], по сравнению с тем, как она описана была у Филина[9], делает невозможным восстановление ее внутренней хронологии. Последовательное воспроизведение ее событий также невозможно в данной работе, ставящей своей задачей не столько прагматическое изложение хода этой войны, сколько выяснение ее ближайших причин и расшифровку ее социального смысла, сильно затуманенного тенденциозным описанием Филина и его пересказчика Полибия.
Поводом к Ливийской войне, которая вылилась во всеобщее восстание ливийского и нумидийского населения Северной Африки и союзных финикийских городов против Карфагена, послужило возмущение наемных войск, участвовавших в военных операциях на о-ве Сицилии и переправленных по окончании I Пунической войны карфагенянами в Африку. Наемники были, видимо, вообще весьма легко воспламеняющимся социальным элементом, так как о их восстаниях, в частности на о-ве Сицилии, мы слышим не в первый раз. Захват кампанскими наемниками Энтеллы около 404 г. до н. э. [10] и попытка сиракузских наемников произвести переворот в Акраганте во времена недалекие от I Пунической войны [11] были, видимо, явлениями такого же порядка, как и движение мамертинцев.
Непосредственными командирами карфагенских наемников были их военные вожди из числа единоплеменников (ἡγεμόνες), которые оставались на своих постах также и в период восстания. Однако ни Матос, ни тем более Спендий, возглавлявшие борьбу с Карфагеном в Ливийскую войну, не были из числа таких командиров и обязаны были выдвижением на высшие командные посты своей революционной активности и личному влиянию на массы повстанцев.
Филин обвиняет в недальновидности карфагенское правительство, т. е. антибаркидскую партию, усилившуюся в результате неудачного хода I Пунической войны и передавшую власть над ливийцами в руки Ганнона, прозванного Великим и прославившегося своим жестоким отношением к местному населению, в особенности во время взыскания повышенных военных сборов [12]. Вторую большую ошибку карфагенского правительства Филин усматривает в том, что готовые к возмущению наемники были собраны все в одном городе - в Сикке-римской (Sicca Vereria), значительном пункте на дороге Карфаген - Цирта (современный Эль Кеф). Они были переброшены туда из Карфагена вместе со своими пожитками и семьями ввиду того, что в столице причиняли жителям значительные неудобства и беспокойства. Филин указывает на то, что если бы наемники были рассрёдоточены, а их семьи и имущество оставались бы в качестве своего рода залога в Карфагене, дело вряд ли дошло бы до открытого возмущения [13]. Предоставленные же самим себе, наемники предавались разгулу и грабежам, непомерно росли будто бы и те требования, которые они склонны были предъявлять карфагенскому правительству: речь шла, помимо жалованья, также об оплате продовольствия и павших лошадей.
Еще одну ошибку карфагенского правительства Филин видит в том, что явившийся к наемникам Ганнон пытался, ссылаясь на послевоенные затруднения, уговорить их отказаться от некоторой доли причитавшегося им и обещанного к уплате Гамилькаром жалования [14], чем и вызвано было их первое открытое выступление. Наемников, в значительной части состоявших из ливийцев, поддержало тотчас же местное население, а также ливифиникийцы (Λιβυφοίνικες), т. е. жители союзных карфагенянам финикийских городов, расположенных на ливийском побережье. Мы уже упоминали о том, что, по свидетельству Филина, сельское население Ливии во время I Пунической войны обязано было отдавать половину своего дохода, с городов же налогу взимались в двойном против обычного размере [15]. При этом подать взималась настолько жестокими средствами, что ливийцы, по словам Филина, не нуждались в подстрекательстве к возмущению - они ждали лишь вести о его начале [16]. Возмутителями наемников и соединившегося с ними ливийского населения были люди, о гражданских качествах которых и о их политической роли повествование Полибия позволяет лишь догадываться. Возможно, впрочем, что и в рассказе Филина не содержалось ничего примечательного в отношении их личностей.
Мы знаем уже, однако, что два наиболее выдающихся из них - ливиец Матос и кампанец Спендий (Спондий у Диодора [17]), не принадлежали к числу военных предводителей во время I Пунической войны, каковым был, несомненно, вождь галлов Автарит [18], в результате своей долголетней военной службы, говоривший по-финикийски. Спендий, приобретший большое влияние на разноплеменных наемников, был беглым римским рабом[19]. Угроза смертной казни в случае возвращения его в руки своего господина заставляла его быть особенно непримиримым и побуждала агитировать за крайние действия. Филин упоминает о его атлетическом телосложении и выдающейся боевой храбрости [20]. Все это, несомненно, должно было импонировать повстанцам и содействовать популярности Спендия в качестве революционного вождя. В том, что он мог быть носителем и пропагандистом определенной революционной идеологии, убеждает наличие доступных изучению идеологических форм движения кампанских мамертинцев в Мессане и кампанского гарнизона в Регии в эпоху войны Рима с Пирром, которые, как показано будет ниже, связывались с популярными в древности утопическими идеями "золотого века". Это тем более вероятно, что Спендий был, должно быть, далеко не единственным кампанцем среди повстанцев, равно как он был и не единственным лицом рабского происхождения в их составе. И тех и других следует подозревать в числе упомянутых Филином миксэллинов, т. е. огреченных в культурном отношении сицилийцев и италийцев, чаще всего, очевидно, самнито-луканского (сабелльского) происхождения, которых он характеризует по большей части как перебежчиков и беглых рабов [21].
В свете того, что известно о революционной роли кампанских наемников в Сицилии в IV-III вв. до н. э., весьма характерно, что именно кампанский раб возглавил и повел по революционному пути возмутившихся карфагенских наемников. Однако довольно быстро на первое место среди объединявших этих наемников вождей выступил ливиец Матос. Первенствующее положение Матоса обеспечивалось, вероятно, и тем, что он возглавлял наиболее многочисленную часть повстанцев - своих единоплеменников ливийцев, к которым очень быстро стало присоединяться местное гражданское население. Матос, подобно Спендию, ревностно агитировал против всяких попыток примирения с Карфагеном, из страха, как полагал Филин [22], что, если иноземные наемники покинут Африку, ответственность за оказанное неповиновение ляжет на одних ливийцев. И, хотя Филин всячески старается подчеркнуть слабую организованность повстанцев, их взаимное непонимание и недоверие, он прямо говорит о том, что Спендий и Матос были избраны вождями ливийцев, к которым, очевидно, присоединились и остальные наемники на их общих собраниях, где велись обсуждения событий и вырабатывались общие планы действий [23]. При этом наемники весьма дружно побивали камнями всех тех, кто пытался противоречить Спендию и Матосу. Так поступали не только с рядовыми наемниками, но и с военачальниками[24], вследствие чего следует думать, что известная часть наемников, особенно некоторые из их вождей, не разделяли революционных настроений массы повстанцев и искали путей примирения с карфагенянами. Организованность действий повстанцев характеризуется, однако, не только тем, что они чрезвычайно единодушно, с криками "бей" ( βάλλε) устремлялись на своих политических противников, но и главным образом тем, что в случае нужды умели умерять свой гнев и подчиняться распоряжениям вождей. Одним из наиболее острых моментов начального периода восстания было столкновение повстанцев с посланным карфагенским правительством для умиротворения наемников и для окончательной расплаты с ними Гесконом, который вызвал всеобщее возмущение повстанцев издевательским отношением к их вождю Матосу[25].
Это привело к разграблению привезенных карфагенянами для выдачи жалования денег и окончательно определило судьбу восстания, отрезав пути к примирению. Однако ни Гескон, ни другие прибывшие с ним люди не были убиты, а лишь закованы в цепи и отданы под стражу[26]. Описывая эти события, Филин прямо говорит о действиях "соумышленников" Матоса и Спендия (οἱ περί τόν Μαθω καὶ τόν Σπένδιον), имея в виду, очевидно, наиболее революционную и организованную часть повстанцев, осуществлявшую распоряжения своих вождей.
Не менее организованно проявило себя в начале восстания также и местное население, поскольку в этом смысле должно быть истолковано сообщение Филина о том, что ливийские женщины связали себя круговой порукой (συνομνύουσαι κατὰ πόλεις) ничего не скрывать из своего имущества и отдавали свои украшения на оплату жалования иноземным наемникам[27]. Из этого сообщения следует сделать и то заключение, что иностранные наемники: иберы, сарды и др. - считались как бы принятыми на службу в войне ливийцев против Карфагена, и Матос выдавал им из собранных среди населения средств положенную оплату. В деле мобилизации средств, а также организации вспомогательных отрядов (τὰς βοηθείας) Матос и его последователи проявили большую активность: они разослали послов в ливийские и нумидийские города с призывами к свободе и с просьбами о помощи [28]. Матосу, таким образом, удалось собрать около 70 тыс. человек, очевидно дополнительно к тем 20 тыс. наемников, которые были вывезены из Сицилии и составляли первоначальное ядро восставших [29]. Аппиан добавляет, что в числе восставших было много нумидийцев, а кроме того большое количество беглых рабов[30] (δούλων πολὺ πλῆθος ἀποδίδρασκόντων). Широкое участие местного населения в этом движении свидетельствует о его народном характере.
Первым шагом повстанцев было их движение к городу Тунету (современный Тунис) - укрепленному пункту, расположенному у основания того мыса, на котором находился Карфаген. Раскинув близ Тунета свой лагерь, повстанцы тем самым отрезали Карфаген от сухопутного сообщения с внутренними областями Ливии. Этот стратегический прием не представлял собой, однако ничего нового: так же поступали ливийцы во время предшествующих восстаний против Карфагена (именно так поступили они во всяком случае в 396 г. до н. э., когда после поражения Гимилькона под Сиракузами произошло большое восстание ливийцев, в котором равным образом приняли участие рабы). Повстанцы и тогда блокировали Карфаген, захватив в своих руки Тунет. В этом восстании, о котором кратко сообщает Диодор [31], принимало участие до 200 тыс. человек. Даже если эта цифра и преувеличена [32], она свидетельствует все же о значительности ливийской территории, находившейся в эксплуатации Карфагена в IV в. до н. э.
Захватив Тунет, Матос разделил свое войско на три части и, оставив одну из них под Карфагеном, две другие направил для осады ливифиникийских городов Утики и Гиппакрита (Hippo Diarrhytus), единственных из числа союзных городов, остававшихся продолжительное время верными Карфагену. Эти военные действия повстанцев, вызвавшие определенные контрмеры со стороны карфагенского правительства, снова дают повод Филину для упреков в адрес командовавшего карфагенскими силами Ганнона [33]. Одержав было победу над осаждавшими Утику повстанцами, он не дал себе труда ее закрепить, рассчитывая, что обращенные в бегство ливийцы и нумидийцы не возвратятся обратно. Однако обученные под командованием Гамилькара наемники, имевшие дело с римлянами и привыкшие не раз отступать и наступать на протяжении дня, воспользовались его беспечностью и отняли у него все плоды победы и даже захватили вынесенные Ганноном из Утики осадные машины и катапульты - технические средства, которыми они в свою очередь, видимо, готовы были воспользоваться [34]. Ганнон упустил также якобы и некоторые другие возможности одержать победу над восставшими, расположившимися лагерем близ города Горзы, который находился, вероятно, неподалеку от Утики [35].
Как бы то ни было, неудачи карфагенян в борьбе с повстанцами имели тот ближайший политический эффект, что сторонники Гамилькара Барки, дискредитировавшего себя в результате I Пунической войны и принужденного тотчас по ее окончании сложить с себя командование [36], вновь приобрели силу в городе, в результате чего руководство военными действиями против наемников было возложено на Гамилькара. Последний, обнаружив способности не только опытного полководца, но и ловкого демагога, прибег к средствам не очень лояльным, с точки зрения карфагенской конституции и политической морали. Наряду с контрмерами военного характера он посредством широкой агитации стал переманивать повстанцев на свою сторону, обещая им полное прощение, а для желающих и службу в рядах своих войск[37], не скупясь в то же время на угрозы по отношению к упорствующим и стремившимся продолжать борьбу. Ближайшим результатом этой политики следует считать переход на сторону Гамилькара нумидийского царька Наравы с двухтысячным отрядом конницы, которому Гамилькар в качестве приза за его будущую верную службу обещал в жены свою дочь [38]. Успех Гамилькара в этом случае нужно расценивать тем выше, что нумидийские племена пользовались вообще всякой возможностью, для того чтобы выразить свое неповиновение Карфагену. В последний раз это произошло во время высадки Регула в 256 г. до н. э. и осады им Карфагена. Нумидийцы не преминули перейти на сторону римлян [39] и причинить карфагенянам, по словам Полибия, больший вред, нежели им причинили римляне. Из числа боевых успехов Гамилькара наиболее существенным было уничтожение блокады Карфагена со стороны, суши, осуществленной Матосом с самого начала военных действий. Гамилькар предпринявший обходное движение через устье реки Макоры (Баграды у Плиния [40], современной Меджерды) и вышедший в тыл неприятелю, разбил выступившего против него Спендия [41]. Перед лицом этих неудач, более же всего под угрозой распада своих военных сил, вождя восстания принуждены были принять действенные и резкие контрмеры. К их числу относится прежде всего новое обращение Матоса к нумидийцам и ливийцам с призывами о свободе и посольства к ним с просьбами о поддержке[42]. К этому же времени должно быть отнесено восстание наемников в Сардинии, составлявших гарнизон острова, которые уничтожили всех находившихся на нем карфагенян [43]. Восстания в Сардинии вспыхивали не раз за время карфагенского владычества[44], однако это последнее восстание, в результате которого Карфаген потерял остров навсегда, и по времени своему и потому, что это было восстание наемного гарнизона, не оставляет сомнения в том, что оно непосредственно связано с Ливийской войной и спровоцировано вероятней всего призывами сторонников Матоса и Спендия.
Потеря Сардинии была тяжелым ударом для Карфагена, так как остров этот был одной из важных баз снабжения города во время Ливийской войны[45]. Об успехе агитации Гамилькара, обещавшего полное прощение перебежчикам, позволяют отчасти судить те ответные мероприятия агитационного характера, к которым должны были прибегнуть вожди повстанцев. Матос, Спендий и Автарит выступали перед своими сторонниками с речами, убеждая их в том, что Гамилькар помышляет не о прощении, а о предательстве и что спасти свое положение повстанцы могут лишь посредством полного отказа от каких-либо надежд на примирение с Карфагеном[46]. Вожди ливийского восстания считали, что на ловкие и предательские ухищрения со стороны Гамилькара они должны ответить самыми крайними действиями, исключающими всякую возможность мирного исхода восстания, на который они до тех пор, видимо, не теряли окончательно надежды, ибо содержали у себя в качестве пленников-заложников Гескона и захваченных вместе с ним карфагенских чиновников и солдат, всего в количестве около 700 человек [47].
Спендий и Автарит агитировали за то, чтобы пытать и казнить Гескона и его товарищей. По словам Филина [48], они даже фальсифицировали предостерегающие сообщения, исходившие будто бы от единомышленников из Сицилии и из Тунета и сообщавшие о подготовлявшемся якобы побеге Гескона. Среди повстанцев имелись люди, выступившие против подобных крайних мер. Однако влияние вождей среди основного ядра повстанцев было так велико, что и в этот раз, как и в начале восстания, оппозиция была подавлена тем, что ревностные сторонники ее были побиты камнями и Гескон был казнен [49]. Об активности революционной агитации последователей Матоса свидетельствует еще и то, что именно в этот период борьбы им удалось привлечь на свою сторону остававшиеся до сих пор верными Карфагену города Утику и Гиппакрит. Города эти оставались верными Карфагену во время экспедиций Агафокла и Регула, из чего явствует, что карфагенская партия в них была достаточно сильна. И если теперь эти города перешли на сторону ливийцев, обнаружив непримиримую злобу к Карфагену, и уничтожили, побросав с городских стен присланное Карфагеном подкрепление числом около 500 человек, то из этого следует, что сторонникам Матоса удалось настолько усилить и сплотить революционные элементы в низших слоях населения этих городов, что они в конце концов одержали верх.
После всех этих событий, а также после того, как в ответ на просьбы карфагенян о выдаче трупов Гескона и бывших с ним людей, равно как и трупов карфагенян, погибших в Утике и Гиппакрите, повстанцы ответили категорическим отказом и заявлениями, что послы и глашатаи карфагенян впредь будут ими тоже уничтожаться, борьба приняла самый жестокий оборот и велась с обеих сторон с расчетом на полное истребление врага. Повстанцы приняли решение я, по словам Филина, неукоснительно его исполняли: всех захваченных в плен карфагенян они предавали мучительной смерти, а пленников из числа карфагенских союзников по отсечении им рук отсылали обратно [50]. Гамилькар со своей стороны отныне убивал на месте всех встречавшихся ему в бою неприятелей, а доставленных живыми бросал на растерзание диким зверям, придя к заключению, по словам Полибия, что истребление врагов является единственным средством для окончания борьбы [51]. Вследствие этого Ливийская война получила наименование "безжалостной" и "непримиримой" войны (ἄσπονδος πόλεμος). И описание ее Полибий приводит в назидание государствам, пользующимся наемными войсками [52]. Несмотря на то, что стараниями революционной верхушки повстанческих масс борьба углублялась и ожесточалась, движение, видимо, уже клонилось к упадку. Для этого было несколько причин, и самая главная заключалась в том, что так как война сильно затянулась, наиболее активные и боеспособные отряды повстанческого войска - ряды наемников, принимавших участие в I Пунической войне, за три года должны были сильно утомиться и поредеть. С другой стороны, чувствуя всю меру угрожавшей ему опасности Карфаген прибег к самым решительным средствам и мобилизовал последние ресурсы. Прежде всего перед лицом смертельной опасности утихомирилась внутренняя вражда баркидов и олигархов и Гамилькар объединил свои усилия с Г анионом, вновь принявшим участие в командовании[53]. В помощь им были назначены 30 членов герусии (совета). Карфагенские граждане были мобилизованы на военную службу, что почиталось в Карфагене наиболее крайним средством. Наконец, карфагеняне обратились за помощью к сицилийским грекам и римлянам. И если сиракузский тиран Гиерон, помогая карфагенянам в этой войне, мог быть движим соображениями собственной выгоды - ему не хотелось видеть римлян слишком усилившимися за счет терпящих поражение в гражданской войне карфагенян, - то римляне, несмотря на некоторые трения, имевшие место в начале Ливийской войны между ними и Карфагеном, охотно пришли ему на помощь, побуждаемые в первую очередь чувствами классовой солидарности.
Первоначально италийские торговцы позволяли себе торговать с повстанцами и снабжать их провиантом. Около 500 таких купцов были перехвачены карфагенянами и содержались у них под стражей, что вызывало недовольство римского правительства. Однако эти недоразумения были урегулированы дипломатическим путем, италийские торговцы были отпущены, в ответ на что римляне освободили пленных, остававшихся у них еще со времен I Пунической войны. После этого соглашения римляне запретили своим торговцам снабжать ливийских повстанцев и рекомендовали им торговать с карфагенянами[54]. Римляне, быть может, временно отменив несомненно оговоренное в договоре 241 г. до н. э. запрещение вербовать наемников, на италийской почве, дали карфагенянам разрешение произвести подобный набор [55], чем последние, однако, вряд ли воспользовались ввиду крайней ненадежности кампанцев и других италийцев. Еще позднее римляне отвергли предложение жителей Утики отдаться под их покровительство, не желая нарушать заключенного с Карфагеном договора.
Подобными политическими, дипломатическими, а также чисто военными мероприятиями, позволившими карфагенянам после освобождения города от блокады господствовать благодаря наличию слонов и кавалерии (виды оружия, отсутствовавшие у повстанцев) над равнинными местностями и коммуникациями, повстанцы были приведены в весьма стесненное положение. Оттеснив значительные силы повстанцев в неудобные и труднопроходимые местности, Гамилькар лишил их возможности подвоза продовольствия и получения подкреплений из Тунета, где находился Матос. Повстанцы, по словам Филина[56], принуждены были поедать пленных и рабов; под последними вероятней всего следует понимать пленных карфагенян или ливийцев, использовавшихся в качестве рабочей и тягловой силы.
Доведенные голодом до отчаяния, повстанцы решились наконец на переговоры, вести которые отправились виднейшие вожди, в том числе Спендий, Автарит и выдвинувшийся уже в последний период восстания ливиец Зарза[57]. Однако Гамилькар, пустившись на хитрость и заявив, что он принимает мирные предложения повстанцев при условии выдачи десяти заложников, тут же захватил виднейших из повстанческих вождей, в том числе и трех названных выше. Войско же повстанцев, ответившее на это предательство наступлением на его лагерь, он окружил слонами и уничтожил около 40 тыс. человек[58].
Лишенные своих боевых вождей, повстанцы не могли долго сопротивляться. Засевший в Тунете Матос совершал еще смелые вылазки и отомстил за казненных у него на глазах перед стенами города Спендия и его товарищей. Он распял на кресте, сняв с него предварительно труп Спендия, захваченного им в плен карфагенского военачальника Ганнибала, активного помощника Гамилькара, приданного ему сначала вместо отставленного было Ганнона[59]. А затем он приказал убить над трупом Спендия 30 знатнейших карфагенян из числа захваченных в плен вместе с Ганнибалом. Однако это уже были предсмертные конвульсии восстания. Побежденный в нескольких стычках под Лептисом[60] при попытках открыть себе дорогу в восточном направлении Матос вынужден был отважиться на решительное сражение, которое было им проиграно. Значительная часть бывших под его командой ливийцев погибла в бою, сам же Матос захвачен в плен и подвергнут мучительной казни во время триумфального шествия войск Гамилькара через Карфаген. Дольше всех упорствовали ливифиникийские города Утика и Гиппакрит, но и они принуждены были к сдаче на условиях, продиктованных победителем [61].
Так закончилась эта "беспощадная" Ливийская война, уже в древней литературе описанная в качестве примера жесточайшей гражданской войны. Впрочем, как мы видели, в истории Карфагена известна далеко не одна такая война, и из них война 241-238 гг. до н. э. была, быть может, еще и не самая жестокая и не самая кровопролитная. Можно лишь предположить, что восстание 396 г. до н. э. не уступало Ливийской войне ни по своим размерам, ни по напряжению.
Сопротивление повстанцев прекратилось и после поражения Матоса, видимо, далеко не сразу. Если ливийцы были усмирены в 238 г. до н. э., то нумидийцы, менее досягаемые для Карфагена, продолжали сопротивляться и в последующем году [62], а быть может, и еще дольше, так как Диодор сообщает о посылке Гамилькаром, в 237 г. до н. э. находившимся в Испании, своего зятя Гасдрубала в Африку для подавления восстания нумидийцев[63]. Эти же события, очевидно, имеет в виду и Фронтин [64], сообщающий о тактических приемах некоего Гасдрубала в военных действиях против нумидийцев. Как бы то ни было сроки продолжительности Ливийской войны указываются разные: по Полибию она продолжалась три года и четыре месяца [65], по Диодору - четыре года и четыре месяца[66], по Титу Ливию - даже пять лет [67].
Ближайшими последствиями Ливийской войны было подавление на долгий срок активности национально-революционных сил в Северной Африке. Эта победа далась Карфагену, однако, весьма дорогой ценой. Его международное положение и колониальное могущество было очень поколеблено и ослаблено. Карфаген не только был принужден отказаться от Сардинии, но и должен был уплатить Риму, объявившему ему войну при попытке карфагенян снарядить в Сардинию карательную экспедицию, денежный штраф в сумме 1 200 талантов [68]. Ливийское восстание разорило и ослабило карфагенскую земельную аристократию. В то же время победа над ливийцами укрепила положение баркидов и активизировала демократические элементы карфагенской общины, на которые широко опирался в своих восстановительных и завоевательных планах Гамилькар[69]. Поэтому проницательный Полибий склонен усматривать в обстоятельствах и результатах Ливийской войны скрытые причины тех событий, которые привели в конце концов к началу II Пунической войны[70].
Ливийская война является весьма ярким примером тех стихийных социальных кризисов, которые не раз нависали смертельной угрозой над рабовладельческим Карфагеном в качестве наиболее острых проявлений социальных противоречий, определявших его исторический путь. Будучи стихийным выражением протеста ливийско-нумидийского населения Северной Африки, сохранившего в своем быту многие черты общинно-родового уклада, против жестокого политического угнетения и хозяйственной эксплуатации со стороны несравненно более высокоразвитого в культурном отношении рабовладельческого Карфагена, это движение, подобно другим революционно-освободительным движениям, происходившим в Карфагене и в других античных государствах, возглавлялось рабами как наиболее угнетенной и наиболее революционной частью низших слоев общества. Через этих, возглавлявших и направлявших ее, беглых греческих и римских рабов, а также через разноплеменных наемников, давших первый толчок к ее началу, Ливийская война связывается с другими революционными движениями III в. до н. э. в области Западного Средиземноморья, в частности, с движениями кампанских наемников, происходившими в Сицилии и Южной Италии в эпоху Пирровой войны. Эллинизированные кампанские и сицилийские рабы (Полибиевы миксэллины) не только активизировали повстанческие устремления ливийцев и нумидийцев, но и сообщили им, вероятно, в какой-то степени те организационные и идеологические формы, которые характеризуют движение мессинских мамертинцев и связываются с определенными революционно-утопическими идеями, особенно широко распространившимися в эллинистическую эпоху.


[1] Ρоlуb., I, 72, 2. Полибий сообщает, что в I Пуническую войну ливийцы принуждены были отдавать Карфагену половину своего дохода вместо обычной четверти.
[2] Polyb., I, 65 сл.
[3] Th. Mоmmsen. Römische Forschungen, II. Berlin, 1879, стр. 273.
[4] Polyb., I, 67, 7.
[5] Diоd., XXV, 2.
[6] Polyb., I, 14.
[7] Ρоlуb., I, 83, 9 сл.
[8] Там же, I, 88, 7.
[9] Там же, I, 65, 5.
[10] Diod., XIV, 9, 9.
[11] Polyb., I, 43, 8.
[12] Polyb., I, 71, 1.
[13] Там же, I, 68, 1 сл.
[14] Там же, I, 68, 1.
[15] Там же, I, 72, 2 сл.
[16] Ρоlуb., I, 72, 4.
[17] Diod., XXV, 3.
[18] Polyb« I, 80, 5.
[19] Там же, I, 69, 4.
[20] Там же, I, 69, 5.
[21] Там же, I, 67, 7.
[22] Polyb., I, 79, 6.
[23] Там же, I, 69, 14.
[24] Там же, I, 69, 11.
[25] Там же, I, 70, 3.
[26] Ρоlуb. I, 70, 5.
[27] Там же, 1, 72, 5. Гзелль усмотрел в наличии драгоценных украшений у ливийцев признак их известной зажиточности. Но речь, видимо, идет лишь об определенной социальной прослойке, если для выявления этих ценностей пришлось прибегать к круговой поруке (St. Gsell. Histoire ancienne de l'Afrique du Nord, II. Pairis, 1928, стр. 303 сл.).
[28] Ρolyb., I, 70, 8 СЛ.
[29] Там же, I, 67, 13; 73, 3.
[30] App. Sic., II, 3.
[31] Diod., XIV, 77.
[32] Ср. С. J. Вelосh. Die Bevölkerung der griechisch–römischen Welt. Leipzig, 1886, стр. 469.
[33] Polyb., I, 74, 1.
[34] Там же, I, 74, 7.
[35] Ср. St. Gsell. Histoire ancienne de l'Afrique du Nord, II, стр. 108.
[36] Polyb., I, 66, 1.
[37] Там же, I, 78, 13 сл.
[38] Там же, I, 78, 8.
[39] 9 Там же, I, 31. 2.
[40] Ρlin.. NH, V, 24.
[41] Polyb., 1, 76, 1.
[42] Там же, 1, 77, 3.
[43] Там же, 1, 79, 1 сл.
[44] Diod., XV, 24 (ср. Paus., X, 17, 9).
[45] Polyb., 1, 82, 7.
[46] Там же, 1, 79, 8 сл.; 80, 1 сл.
[47] Там же, 1, 80, 11.
[48] Ρоlуb. I, 79, 9.
[49] Там же, I, 80, 9.
[50] Там же, I, 81, 4.
[51] Polyb., I, 82, 2 сл.
[52] Там же, I, 65, 6.
[53] Там же, I, 82, 1.
[54] Polyb., I, 80, 6 сл.
[55] О. Meltzer. Geschichte der Karthager, IL Berlin, 1896, стр. 130 и 514.
[56] Polyb., I, 85, 1.
[57] Там же, I, 85, 2 сл.
[58] Там же, I, 85, 5 сл.
[59] Polyb., I, 86, 6; 82, 12.
[60] Там же, I, 87, 7.
[61] Там же, I, 88, 4.
[62] App. Iber., 4.
[63] Diod., XXV, 10, 3.
[64] Front. Stret., IV, 7; 18.
[65] Ρоlyb., I, 88, 7.
[66] Diоd., XXV, 6.
[67] Liv., XXI, 2, 1.
[68] Polyb., I, 88, 12.
[69] Diоd., XXV, 8.
[70] Ρоlyb., I, 65, 8.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Низшие классы и древнеримская идеология

Многие историки, в частности Фюстель де Куланж, а до него русский исследователь Д. Л. Крюков[1], придавали большое значение обособленности плебеев от патрициев в области религии. Плебеи, по их мнению, как не принадлежавшие к римским родам, не принимали участия в гентильных культах, что и обусловило их отчужденное положение в римской общине. Однако в действительности о религиозной обособленности плебса речь может идти только в том смысле, что в стороне от гентильных культов оказывались лишь те плебеи, которые не были клиентами какого-либо римского рода.
Таких плебеев, видимо, было немало уже и в царскую эпоху, судя по тому, что вместе с упорядочением и увеличением числа городских триб в Риме стали распространяться и культы божеств, образовавших капитолийскую триаду, и культы локальные, отправлявшиеся жителями определенных городских участков, так же как некоторые гентильные культы стали еще в царское время приобретать общегосударственное значение. Гентильного происхождения могли быть такие впоследствии общераспространенные культы, как культ Марса, Сатурна, Опс и других древнеиталийских божеств. Культы, отправлявшиеся некоторыми древнейшими жреческими коллегиями, такими, как салии, луперки, арвальские братья и др., тоже могли иметь гентильное происхождение.
Лица низших общественных состояний, поскольку они были связаны с родами, отнюдь не отстранялись от гентильных культов. Более того, по определенным причинам в отправлении некоторых из этих культов им предоставлялась первенствующая роль. Так, в частности, по сообщениям древних авторов и по данным эпиграфики, культ ларов находился в руках рабов и руководился виликом или магистром - главой рабской фамилии или коллегии[2]. Объясняется это, вероятно, скорее всего тем, что лары как божества-прародители, связанные с определенным культовым местом, могли претендовать на внимание потомков наиболее древних обитателей данного места, как бы являвшихся прямыми потомками самих ларов. Таковыми на сельских территориях Рима и оказывались их древние и порабощенные обитатели. Поэтому, вероятно, в позднереспубликанское время культ фамильных ларов и был сосредоточен в руках вилика и его жены, а празднества, связанные с культом ларов и гениев места - Компиталии, учреждение и регламентация которых приписывается царю Сервию Туллию[3], с самого начала были одним из наиболее демократических празднеств. В их исполнении принимали участие рабы и близкие по своему положению к рабам мелкие земледельцы (а в Риме беднейшие горожане). Дионисий указывает при этом, что жреческие обязанности исполнялись рабами, а не свободными по той причине, что усердие первых было более приятно духам предков ("героям"), в честь которых совершались эти празднества. Приверженность низших общественных элементов к культу ларов и, в частности, к празднованию Компиталий была настолько велика, что мы находим следы этого культа даже в чуждой ему обстановке на о-ве Делосе, где на рубеже II и I вв. до н. э. италийские рабы и отпущенники, занимавшиеся торговыми операциями, составляли коллегию компиталиастов (κομπεταλιασταί ), от которой сохранилось большое количество посвятительных надписей на греческом языке [4]. Эта коллегия, видимо, вполне соответствовала тем коллегиям для празднования Компиталий (collegia compitalicia), которые в это же время, а, может быть, уже и значительно раньше существовали на римской почве[5].
Участие рабов и других чужеродных, но подчиненных роду людей (клиентов) в родовом культе и прежде всего в культе ларов, как сказано, должно в первую очередь объясняться тем, что в древнейшие времена рабы рекрутировались в ближайшем соседстве, на латинской же территории из числа вполне родственных в отношении языка и религии этнических элементов [6].
Римляне, захватывая территории и их население, стремились в силу сохранившейся и в более поздние времена практики к поддержанию аборигенных культов. Лары, как в свое время убедительно показал Г. Виссова[7], не были духами-блюстителями потомства, подобно пенатам или духам-прародителям вообще. Но они являлись духами предков-вождей, защитников и охранителей племени, рода и его территории. Поэтому средоточием культа ларов были прежде всего компитумы (lares compitales) - святилища, помещавшиеся на перекрестках дорог, т. е. в центре определенной территории (вика, пага, рода). И лишь позднее, вероятно, культ этот стал совершаться также у домашнего очага (lares familiares), т. е. опять-таки в центре выделившейся из рода большой семьи и принадлежавшей ей фамилии.
Одновременно вполне правомочно видеть в декларировании древними писателями преимущественного участия рабов в качестве ревнителей культа компитальных и фамильных- ларов [8] одну из древнейших попыток идеологического воздействия на угнетенных в социальном отношении лиц посредством уравнения (или даже помещения в предпочтительное положение, как и во время празднования Сатурналий) их с владельцами на религиозной почве.
Празднование Компиталий, связанное, подобно Сатурналиям, с концом хозяйственного года, имеет с последними и другие общие черты. Во-первых, как то, так и другое празднество имело оргиастический характер, сопровождалось коллективным пиршеством на равных для свободных и для рабов началах и процессиями с песнями и танцами, во время которых служители компитальных коллегий, на чьем попечении лежала организация этих празднеств, несли культовые статуэтки ларов. Изображения подобных процессий, относящиеся к позднереспубликанскому или раннеимператорскому времени, сохранились на фрагментах мраморных вотивных рельефов из Латеранского музея в Риме[9] и из Виллы Медичи [10], на которых изображены ministri, держащие в руках фигурки компитальных ларов. В Помпеях сохранились домашние ларарии со скульптурными и живописными изображениями фамильных ларов. Последние представлены в виде танцующих юношей с длинными волосами, ношение которых было свойственно людям зависимых состояний, и одетых в короткие перепоясанные туники. Изображения эти соответствовали облику и поведению участников шумных и веселых празднеств в честь ларов.
Так же как и Сатурналии, Компиталии знают и обычай принесения к алтарю и вывешивания на дверях домов человеческих изображений в виде кукол, изготовленных из шерсти (Fest., р. 121, 17). Некоторые из этих кукол составляли предмет ночных жертвоприношений, вследствие чего в этом обычае справедливо видели [11] замещение обряда человеческих жертвоприношений, сохранившегося хотя бы формально в Сатурналиях, когда в конце празднества раба, изображавшего царя Сатурналий, разоблачали и убивали. Хотя и считалось, что убийство это было лишь символическим, однако в начале IV в. н. э. в Дуросторуме (Силистрии), в Нижней Мезии, зафиксирован случай реального убийства царя Сатурналий; роль эту исполнял некий молодой христианин, по имени Дазий, которого праздновавшие легионеры убили, руководствуясь при этом, видимо, двумя ритуалами - христианской Пасхи и грекоримских Кроний-Сатурналий [12]. Рудименты обряда человеческих жертвоприношений в римском культе связаны с религиозной церемонией "Аргеи" (т. е. "греки"), соответственно которой с pons Sublicius [13] в Риме бросались в воду Тибра соломенные куклы, долженствовавшие замещать греческих мужчин и женщин, некогда, видимо, совершенно реально приносимых в жертву божеству [14].
Разумеется, все это могло лишь напоминать о реальных обычаях, относившихся к той же эпохе, что и ритуальные захоронения на форуме, о которых шла речь в первой главе. Та№ же указаны и этнографические параллели подобных обрядов, к которым можно еще присовокупить обычай, засвидетельствованный у американских тлинкитов, приносить в жертву рабов на прибрежных камнях, имевших священное значение и служивших местом совершения ритуальных действий [15].
Описанные культовые факты заставляют предположить участие рабов в почитании родовых божеств с начала патриархального рабства, когда посредством этих обрядов чужеродный пленник приобщался к жизни завладевшего им родового коллектива. Культ этот на той стадии, на которой нам сообщают о нем Катон и Дионисий Галикарнасский претерпел уже весьма значительные трансформации, утратил многие архаические черты (в частности обряд человеческих жертвоприношений принял в нем чисто символическую форму) и приспособился к новым историческим условиям, выступая в качестве средства для поддержания социального равновесия и сглаживания остроты социальных противоречий. В этом смысле эволюция его продолжалась и далее, когда в эпоху Августа компитальные коллегии наряду с почитанием ларов приняли на себя также и отправление культа гения императора.
К позднереспубликанскому времени относится большое количество посвятительных надписей, исполненных магистрами и министрами различных религиозных коллегий из разных пунктов Италии (Рима, Минтурн, Капуи и др.), в составе которых находились рабы, вольноотпущенники, а также, видимо, и свободные (ingenui) лица, относящиеся, однако, по своему социальному положению скорее к рабам, чем к рабовладельцам [16]. Обычно во главе таких коллегий (в качестве magistri) находятся свободные и вольноотпущенники, а министрами (т. е. прислужниками, младшими чинами) являются рабы. Но имеются коллегии, где рабы фигурируют и в качестве магистров [17] наряду с вольноотпущенниками. Посвящения в упомянутых надписях относятся к различным божествам как официальным, служившим объектами государственного культа, так и к божествам неофициальным, пользующимся особенным почитанием среди рабов и низших слоев гражданства. Такими божествами были, помимо ларов, Сильван, Юпитер Либер, Кастор и Поллукс, Диана, Церера. Перечисленные божества неоднократно упоминаются в посвятительных надписях религиозных коллегий, имеющих в своем составе рабов и вольноотпущенников. Но в них же встречаются спорадически также и другие божества. Кроме того, известны божества (как, например, Сатурн), имена которых, связанные с весьма демократическими празднествами и представлениями, встречаются на вртивах коллегий и отдельных лиц не столь часто, как, например, имя Сильвана, потому, вероятно, что Сатурн пользовался официальным культом в Риме [18]. Вообще же следует сказать, что несмотря на определенное предпочтение со стороны рабов и других низших слоев древнеиталийского общества в отношении перечисленных выше божеств, которых иногда в новой литературе называют "рабскими" [19], в действительности вряд ли может идти речь о каких-либо специфически "рабских" божествах или культах, поскольку рабы в Италии, в особенности, в более позднее время, отнюдь не представляли из себя устойчивого в этническом и культурном отношении элемента.
В качестве охранителей храмов (aeditui) и вспомогательного жреческого персонала (ministri) рабы засвидетельствованы эпиграфически при храмах весьма многих божеств. Можно, вероятно, считать, что они наличествовали при всех без исключения храмах. Находим мы их также и при жреческих коллегиях, таких, например, как коллегия Арвальских братьев, отправлявшая древнейший сельскохозяйственный культ, который состоял в ряде церемоний очистительного значения и был связан тесным образом с культом Цереры - древнейшего италийского божества явно демократического характера[20]. Некоторые исследователи настаивают на том, что роль этих рабов-прислужников была чисто техническая и вспомогательная, так что строго говоря они не должны бы считаться участниками культа [21]. Этому, однако, противоречит упоминание рабских имен в вотивных надписях, являющихся результатом и протоколом ритуального акта, в определенном отношении к которому должны находиться и все упоминаемые в этих надписях лица. В греческой эпиграфике римского времени известны случаи, когда рабы, находившиеся на должностях помощников и исполнителей решений административных коллегий, упоминаются в вотивных надписях этих коллегий с такими подробностями, которые заставляют подозревать в них истинных составителей текста этих вотивов [22]. Весьма возможно, что и роль храмовых служителей и служителей религиозных коллегий из числа рабов была обусловлена правилами культа и присутствие их в храме в числе обслуживающего персонала было не менее угодно богам, чем участие рабов в исполнении культа ларов. Древнейшими культами этого рода являлись культы Сатурна и Диоскуров [23], храмы которых начаты были строительством на Палатине еще в царское время. Затруднения с продовольствием, в которые попал Рим в связи с поражением этрусков в войне с Кумами в 20-е годы VI в. до н. э. и с Латинскои войной 80-х годов V в., разорившей собственное земледелие Рима и затруднившей подвоз хлеба из Сицилии[24], не могли не отразиться на положении низших слоев населения. В прямой связи с этими затруднениями в качестве попытки снискания помощи соответствующих богов и в порядке истолкования Сивиллиных книг в Риме на Авентинском холме был учрежден культ Цереры, Либера и Либеры, храм которых стал одним из центров плебейской культурной и политической активности. Он служил архивом постановлений плебейских собраний (плебисцитов) и документов коллегии народных трибунов. Культ, совершавшийся в этом храме, был не только выражением упований официальных представителей римской общины в отношении сельскохозяйственного преуспевания, но и отражением идеологии беднейших слоев сельского населения, в частности рабов. Имя Цереры встречается неоднократно в числе божеств, которым совершали посвящения коллегии отпущенников и рабов в эпоху поздней республики[25].
Процедура отпуска раба на волю предусматривала определенные ритуальные действия, восходящие, вероятно, еще к тем временам, когда отпуск на волю, точнее, переход из состояния пленника-раба в состояние клиента или даже полноправного члена общины, был не столько правовым, сколько сакральным актом. Ритуальные действия связывались с культом богини Феронии (центром которого служил lucus Feroniae у горы Соракте близ Капены - Plin., NH, III, 51), засвидетельствованным, кроме того, в Риме (CIL, VI, 147), Таррацине (Verg. Aen., VII, 800), Амитерне (CIL, XI, 4180, 4321), в Пицене (CIL, XI, 5711 сл.) и в Умбрии (CIL, XI, 5686 а, 6299). Святилище Феронии близ Капены служило с глубокой древности местом ярма- ßöK, на которыё сходились прёдставитёли всех окрестных племен (Liv., I, 30, 5). Слава богини Феронии среди вольноотпущенников (libertorum dea - Serv. ad Aen., VII. 799), может быть, первоначально возникла именно потому, что торговые операции совершались в древней Италии преимущественно лицами зависимых состояний. Нельзя не учесть и того, что богиня, как это явствует из обозначения ее у Сервия (loc. cit.) в качестве nympha Campaniae и из вотивов в ее честь, совершенных от имени несомненно рабской collegium aquatorum в Аквилее (CIL, V, 776, 8218, 8307 сл.), члены которой именовали себя также Feroniênses, была италийским божеством вод и холмов, наподобие Кибёлы, и сопоставлялась то с Юноной (CIL, V, 412), то с Персефоной (Dion. Hal., III, 32, 1).
О святилище Феронии близ Таррацины мы узнаем у Сервия (ad Aen., VIII, 564), что в нем имелся алтарь-седалище с надписью bene meriti servi sedeant, surgunt liberi (стих этот Альтхейм склонен датировать догракханским временем[26]), на котором совершался обряд отпуска на волю, состоявший в острижении волос и надевании на голову бывшего раба pileus'а - головного убора, символизировавшего освобожденного человека. Упомянутый алтарь" седалище (sedile lapideum) по назначению своему связывается с алтарями в храмах-азилях, служивших прибежищем для рабов, искавших у божества защиты. Наименование святилища Феронии близ Капены iucus'ом говорит о том, что это было убежище точно такого же рода, как и другие храмовые азили на греческий образец.
С времен значительно более древних, чем культ Цереры на Авентинском холме, был популярен культ Дианы - также общеиталийского божества, засвидетельствованного с глубокой древности в Тифате, на границе Лация и Кампании (Диана Тифатина), и в Ариции, где находился центр союза латинских общин и где официальные жертвы были совершаемы латинским диктатором, т. е. выборным военным вождем всего латинского племени. Храм Дианы на Авентине обладал правом убежища и был связан, видимо, с тем убежищем inter duos lucos для всякого рода беглых и пришлых элементов, которое существовало в Риме в эпоху становления города и учреждение которого традиция приписывает Ромулу[27]. Культ Дианы в Лации и в Риме свидетельствует также и о том, что по крайней мере в архаическую эпоху в исполнении его самое непосредственное участие принимали рабы и, в частности, жрецом Арицийской Дианы являлся обязательно беглый раб, носивший при исполнении обязанностей жреца титул ритуального царя (rex nemorensis). Замещение его в этой должности могло быть произведено опять-таки лишь беглым рабом посредством единоборства и ритуального убийства своего предшественника [28].
Культ Дианы на Авентине связан, с другой стороны, с культом италийской (латинской) богини Эгерии, с которой Диана иногда и отождествлялась [29]. Эгерия же, соответственно легенде, сохраненной у Дионисия Галикарнасского, была богиней покровительницей царя Нумы Помпилия, мыслящегося в качестве ее паредра и жреца, также как близкая ей по культовому значению Танаквиль была покровительницей Сервия Туллия - ее жреца, рожденного рабыней и убитого сменившим его на римском престоле царем Тарквинием Гордым. Легенда же о рабском происхождении Сервия Туллия (а также до известной степени и Ромула) имеет свою ближайшую параллель в легенде о происхождении мифического царя Пренесте Цекула[30], имя которого, подобно именам первых двух, также считалось божественным и включалось в число божеств Индигитаменты[31]. Изображения на стенах знаменитой могилы Франсуа в Вульчи, как мы уже знаем, частично связаны с легендой о Сервии Туллии (Мастарне), что свидетельствует о широком распространении этой легенды в Италии. Общеиталийское употребление соответствующей культовой практики с глубокой древности, видимо, и породило самоё легенду в ее римском, пренестинском и вульченском вариантах[32].
Все вышесказанное убеждает в том, что рабы были непременными участниками различных древнеиталийских культов. Если во многих случаях, как это показывают вотивы коллегий и отдельных лиц рабского происхождения, беднейшие и бесправные элементы стремились сами к участию в ряде культов и к почитанию определенных божеств, то в других случаях они были привлекаемы к культу своими владельцами и руководителями общинного культа с целью поддержания древнейших религиозных традиций.
Такого же рода явление наблюдаем мы в латинском Ларинуме, где при храме одного из наиболее широкопочитаемых общелатинских божеств плодородия и родоначалия - Марса (отождествлявшегося с другими божествами- прародителями, а в их числе и с древнейшими латинскими и римскими царями[33]) находим коллегию "марциалов", которых Цицерон[34] называет с древности учрежденными, публичными (т. е. муниципальными рабами) министрами Марса, или familia Марса. Он насчитывает их в довольно большом числе, сопоставляя их в этом отношении с сицилийскими иеродулами Афродиты Эрицины, которых именует "венериями". Возможно, что для сопоставления сицилийских иеродулов с мунициальными рабами Марса в Италии имелись и более глубокие основания, в том смысле, но подобные рабские жреческие Коллегии могли возникать не без влияния со стороны более древней практики культового храмового рабства в греческих центрах Сицилии. Нелишне также отметить, что связь коллегий рабов с Марсом тоже, вероятно, могла бы быть прочнее и шире, чем это прослеживается по наличествующим данным[35].
Что же касается самих этих культов, их объединяет то, что все они связаны с древнейшими солярными божествами плодородия и родоначалия и представляют собой религиозную традицию времен родового строя, окрасившуюся уже в эпоху становления классового общества в определенные социальные тона. Поклонение этим божествам вызывало воспоминания о родовом быте, когда не было неравенства, рабства, войн и других социальных несправедливостей. Картины этой древней жизни, представлявшейся столь спокойной и привольной по сравнению с невзгодами рабовладельческого быта, возникали при исполнении культовых церемоний, связанных с поклонением ларам [36], Диане, Церере [37], Сатурну [38] и другим божествам-прародителям и подателям элементарных жизненных благ. Они оформлялись в соответствующие легенды, подчеркивающие именно эти стороны культа и придававшие ему известную социальную остроту и осмысленность. Так возникла легенда о "золотом веке" - древнем счастливом времени, когда человечество управлялось царями-богами плодородия и не знало никаких тягот. Возникновение ее относится к самой начальной поре истории классового общества. Во всяком случае у Гесиода она предстает уже в достаточно законченном и философски осмысленном виде. Элементы же ее присутствуют в легендах и ритуальных текстах древневосточных религий, опять-таки в первую очередь, связанных с культами солярных божеств, таких, как Исида, Иштар, Кибела и др.
Принимая в лоно государственной религии соответствующие демократические культы, патрицианское государство всякий раз шло на известную уступку низшим слоям населения, открывая некоторую отдушину для выражения надежд на будущее, поскольку легенды о "золотом веке" содержали в себе пророческий элемент - предсказания о новом пришествии царя Сатурна с его блаженными общественными порядками. Празднества в честь ларов, Сатурна, Юпитера Либера имели одну общую черту - они восстанавливали на те дни, которые им отводились, древний общественный порядок: рабы и свободные пировали и забавлялись вместе на равных началах. Сатурналии, впрочем, предусматривали даже ритуал, соответственно которому рабы и господа во время празднества менялись местами: рабы сидели за столом, а господа им прислуживали[39]. В Риме на время празднования Сатурналий избирался из числа рабов "царь Сатурналий", обладавший неограниченными правами и являвшийся как бы воплощением самого Сатурна [40].
Учреждение официального культа Сатурна в Риме на основании изучения Сивиллиных пророчеств следует рассматривать еще и как результат великогреческого влияния. Влияние это осуществлялось не только в отношении определенных социально-религиозных идей, но и по линии чисто ритуальной: жертвоприношения Сатурну производились с древнейших времен capite aperta [41], т. е. с открытым лицом, в соответствие греческим и в противоречие латинским обычаям. Но зато согласно латинскому обычаю сенаторы, участвовавшие в жертвоприношении Сатурну, совершали церемонию в тогах, которые они снимали по окончании официальной части празднества, когда приступали к пиршеству, как это было принято и на церемониях Арвальских братьев [42]. Ритуал Сатурналий усложнялся, к нему присоединился древний обычай дарения подарков и украшения ими деревьев, т. е. действия, связанные с обрядами празднества солнцеворота, вошедшие в христианский ритуал Рождества и сохранившиеся в нем до нашего времени. К концу республиканского периода празднование Сатурналий продолжалось целую неделю. В 217 г. до н. э. в связи с очередной демократизацией и эллинизацией культа, обусловленной трагическими событиями II Пунической войны, в обряд были введены лектистернии[43] и публичные пиршества, видимо, на государственный счет.
Введение в Риме ряда греческих и восточных культов во время II Пунической войны следует рассматривать как явно демагогическую меру, принятую с целью привлечения на сторону Рима греческого и эллинизированного населения юга Италии и для успокоения и ублажения рабского и неполноправного населения города предоставлением ему возможности участия в оргиастических и широко демократических культах и празднествах. Вводя эти культы, нобилитет как бы приобщался к демократической идеологии и брал на себя пропаганду милых сердцу всякого угнетенного человека идей "золотого века". Особенно широкое распространение идеи эти получили во время интенсивных демократических движений конца эпохи республики - настолько, что они всецело были приняты Цезарем, Антонием и Августом для украшения их политических программ, под флагом и в честь которых они перепевались наиболее популярными поэтами эпохи: "золотой век" стал как бы официальной программой римского правительства, чем, однако, нимало не обесценивалось его значение для низших слоев общества, черпавших из тех же легенд элементы революционной идеологии в периоды обострения социальной борьбы.
Исходя из этого следует думать, что и в начальный период республики введение в Риме целого ряда италийских и греческих культов необходимо расценивать как соответственную уступку неполноправным общественным элементам - вольноотпущенникам, клиентам и рабам, как стремление олигархического сената хотя бы в духовной области удовлетворить нужды голодного плебса, лишившегося одновременно благ этрусской торговли, с ее широкими итало- греко-пуническими связями и прочного мирного положения собственной общины, столь необходимого для процветания сельского хозяйства.
Подобные новшества в области официальной религии, диктовавшиеся соображениями. политико-демагогического характера, предпринимались на протяжении истории Римской республики (как, впрочем, и в более позднее время) неоднократно.
В данной связи для установления характера и степени участия рабов в официальном культе небезынтересен факт передачи Аппием Клавдием Цеком, в период его знаменитого цензорства, культа Геркулеса из рук нерадивых представителей родов Потициев и Пинариев в руки государственных рабов[44]. Аппию Клавдию приписывается, как мы знаем, ряд весьма широких мероприятий демократического характера, значительно подрывавших авторитет олигархического сената. Обширные строительные предприятия Аппия Клавдия должны были объединить и привести в движение значительные плебейские и рабские контингенты, нуждавшиеся не только в гражданских правах, но и в поощрениях чисто идейного порядка.
Геркулес был демократическим божеством, олицетворявшим собой героику и этику труда. Имя его весьма нередко встречается на вотивах, исполненных рабами[45]. В Риме засвидетельствована collegium Herculis[46], что указывает на глубокое почтение к его имени в демократической среде [47]. Не удивительно поэтому, что в ряду других тенденциозно-политических мероприятий Аппия Клавдия мы сталкиваемся также и с демократизацией культа Геркулеса посредством передачи его исполнения в руки жрецов-рабов. Подобный акт, разумеется, вряд ли был бы возможен, если бы рабы в действительности бывали исключены из официального культа. До этого события, по единодушному показанию источников, культ Геракла в Риме, имевший древнейшее средоточие на Ara maxima - святилище, расположенном на Forum boarium, находился в руках двух патрицианских родов Потициев и Пинариев. Пинарии при этом, как свидетельствует, в частности, Вергилий[48], играли подчиненную роль "хранителей" культового места, выражаемую им словом custos, тогда как обычно в этом случае следовало бы сказать о ней - aedituus. Вергилий не делает этого, видимо, лишь потому, что aedituus - смотритель храма - обычно раб. Как бы то ни было, несомненно, что Пинарии исполняли в культе Геракла рабскую функцию. Это обстоятельство, быть может, и облегчило передачу культа Геракла в 312 г. до н. э. в руки государственных рабов, с тем чтобы официальные жертвы были приносимы городским претором [49], подобно тому как в храме Арицийской Дианы при содействии жреца-раба совершал их некогда латинский диктатор.
Как известно, демократическое значение культа Геракла в Риме увеличивалось на протяжении столетий и римские императоры охотно выступали с его эпитетами и под его личиной для придания себе популярности среди простого народа, а император Максимиан официально принял титул Геркулия [50].
Таким образом, есть все основания для того, чтобы акт передачи культа Геракла в руки государственных рабов рассматривался как политическое мероприятие, направленное к демократизации культа, с одной стороны, и к увеличению его государственного значения, - с другой [51]. Также и роль государственных рабов в жизни Рима, которую у нас нет никаких оснований преуменьшать, могла стать от этого еще более значительной и общественно весомой, распространяясь вследствие причастности государственных рабов к официальным культам из области экономической и на область политико-идеологическую [52].
Политическое значение демократических культов, в которых участвовали рабы, временами могло быть достаточно велико и действенно, обращаясь из фактора, умиротворяющего и сглаживающего социальные противоречия, в фактор, активизирующий и революционизирующий народные массы. Такого рода значение принадлежало, несомненно, в первую очередь Сатурналиям и другим культам и празднествам, провозглашающим социальное равенство и даже иногда перемену мест между рабами и господами. Подобного значения Сатурналий не приходится отрицать, несмотря на отсутствие прямых указаний в источниках на этот счет. Необходимо лишь внимательней отнестись к соответствующим косвенным данным. Известно, например, что царь Пирр в 283 г. до н. э. во время войны с Римом отпустил на празднование Сатурналий всех пленных [53]. Он совершил этот широкий демагогический жест с целью снискания себе популярности среди итало-римских общественных низов, с одной стороны, и с целью усиления в момент военной опасности внутренних подрывных элементов в Риме, - с другой. Пирр, видимо, хорошо учитывал создавшуюся обстановку, чреватую социальными взрывами, ибо как раз в это время среди римских вспомогательных войск произошло антиримское (как, впрочем, и антигреческое), антирабовладельческое восстание в Регии, речь о котором подробно велась выше.
Поскольку Полибий и Дионисий Галикарнасский подчеркивают связь и общность событий в Регии и в Мессане, следует предположить, что и мамертинцы и регийские кампанцы действовали под влиянием одних и тех же руководивших ими идей, о которых, по крайней мере в отношении мамертинцев, можно составить себе некоторое представление. Легенда о мамертинском происхождении, даже и в гаком виде, как мы находим ее у Феста, дает весьма немало для понимания идей, вдохновлявших первое поколение мамертинцев. Из рассказа Феста мы узнаем, например, что когда в Самнии вспыхнула чума, то Стенний Меттий, вождь того самнитского племени или рода, от которого происходят мамертинцы, испросив Аполлона, узнал, что исцеление может быть получено лишь по совершении обряда "священной весны", т. е. по высылке на новые места поколения, родившегося в данном году. Покинувшая в силу этого обычая Самний молодежь поселилась в Таурикане, откуда ее призвали на помощь мессинцы, воевавшие с соседями. В награду за эту помощь пришельцы были приняты в гражданство и наделены общинной землей (et in suum corpus Qommunionemque agrorum invitaverunt (sc. Messanenses) eos; Fest.; 150, 31 L). После чего все члены общины стали именоваться мамертинцами, от имени их избавителя - бога Мамерса, оскского Марса.
Упомянутые в этом рассказе имена собственные подтверждаются эпиграфическими и другими историческими данными. Прежде всего имя племенного вождя, выведшего мамертинцев из Самния, - Стенния находим в качестве имени одного из двух meddices, названных в уже упоминавшейся оскской надписи из Мессаны, относящейся к раннемамертинской эпохе. Этим свидетельствуется его подлинность в том смысле, что оно было в употреблении у мамертинских вождей эпохи захвата ими Мессаны. Таурикана, откуда выводили себя месоинские мамертинцы, как уже было сказано выше, должна быть отождествлена с южноиталийской Таурианой. Причастность же мамертинцев к культу Аполлона, волею которого, соответственно рассказу Альфия, произошло переселение самнитов, подтверждается все той же оскской надписью из Мессаны, представляющей собой вотив мамертинских правителей Аполлону. Это же божество изображается также на мамертинских монетах[54]с эпитетом Архегета, т. е. вождя или царя-основателя.
Обряд "священной весны" (ver sacrum) известен в качестве самнитского или сабелльского легендарного обычая, под знаком которого совершалось в глубокой древности расселение сабелльских племен. При этом божеством, в честь которого совершался обряд "священной весны" и которое руководило переселением и являлось основателем новых поселений, был общеиталийский бог плодородия и родоначалия Марс, чьим именем (или именами его священных животных, указывавших переселенцам дорогу) называли себя новые общины. Таким происхождением гордились марсы, марруцины, гирпины, луканы, пиценты. Самнитский Бовианум был основан по преданию указанием Марсова быка. Само имя Италия, прилагавшееся, как известно, первоначально лишь к южной части Апеннинского полуострова, возникло, соответственно весьма распространенной в древности легенде[55], от оскского наименования теленка (молодого быка) - vitulum. Подтверждением прочности этой этимологии в сознании италийских племен, а стало быть, и цепкости связанных с ней мифологических представлений являются монеты Корфиния, чеканенные в то время, когда пункт этот был центром средне- и южноиталийских повстанцев в эпоху союзнической войны (91-88 гг. до н. э.), с легендой Viteliu и с изображением Марсова быка, растаптывающего (Марсову же) римскую волчицу, что символизировало борьбу италийцев за освобождение от власти Рима. Из этого следует, что представления об общеиталийском Марсе, как о боге расселяющихся и утверждающих свое существование племен, объединяли еще и в I в. до н. э. боровшихся за свою независимость марсов, самнитов и других италиков [56]. А из рассмотренного выше повествования Альфия о происхождении мамертинцев явствует, что совершенно аналогичные представления составляли идеологический арсенал последних в эпоху их утверждения и революционной активности в Сицилии.
Возникновение обряда "священной весны" и распространение культа Марса как солнечного божества плодородия, под эгидой которого происходит приумножение, разделение и расселение племен, должно быть отнесено ко времени этногенеза сабелльских племен и их распространения по Средней H Южной Италии, происходившего особенно бурно в VII-V вв. до н. э. Следует полагать несомненным, что легенды о распространении сабеллов под водительством Марса были связаны с теми же представлениями о счастливой и благодатной жизни, которые связывались с легендарными царствованиями Сатурна, Фаунуса, Пикуса (т. е. того же Марса) и других богов-царей, основателей латинского племени и его общин. Эти идеи, как известно, легли в основу легенды о "золотом веке", весьма распространенной в древности и связанной с наиболее популярными празднествами (Сатурналиями, Дионисиями и др.). Они питали политические надежды общественных низов и использовались в общественных верхах для прикрытия классовых противоречий и поддержания социального равновесия[57]. Весьма вероятно, что подобные же "сатурнические идеи" присутствовали и в умах регийских кампанцев.
(По свидетельству Аппиана[58], переворот в Регии произошел во время общегородского празднества, сопровождавшегося общественным пиршеством. Такие праздничные пиршества, как известно, имели всегда более или менее ярко выраженный сатурнический характер и сопровождались льготами и свободами для рабов и простонародья, что в трудные времена должно было лишь подчеркивать их бесправие и подогревать их революционные настроения.
Нет ничего удивительного поэтому, что мамертинцы связали свои стремления, приведшие их к захвату и социальному переустройству мессинской общины, с представлениями об обряде "священной весны", во исполнение которого их предки-соплеменники уходили с насиженных мест под водительством бога-родоначальника в поисках более счастливой и богатой жизни.
В знак того, что их предприятие освящено божественной волей, племенной традицией и стремлением к воплощению в жизнь идей "золотого века", они приняли наименование "мамертинцев", т. е. детей или людей Марса, по-оскски Мамерса [59]. Имя свое они распространили также и на мессинцев, оставленных ими в общине, равно как и на самый город, удерживавший его наряду с прежним наименованием весьма продолжительное время[60].
Революционные действия мамертинцев, а также тесно связанных с ними регийских кампанцев, имели место в весьма тревожные в политическом отношении времена, когда Сицилия и Южная Италия служили ареной жестоких противоречий и открытой борьбы между греками, карфагенянами и римлянами. В III в. до н. э. политическая и социальная борьба в Сицилии и на юге Италии особенно обострилась после смерти Агафокла, в годы войны Рима с Пирром и во время I Пунической войны, когда значительные массы кампанского и южноиталийского населения были приведены в движение, когда, пользуясь противоречиями этих могущественных политических сил, луканы и бруттии нападали на прибрежные греческие города и подвергали их разграблению [61].
В связи с указанными событиями рассматривает революционный переворот в Мессане и Регии уже Полибий [62]. С ними должны быть сопоставлены также и те революционные движения, которые произошли в Африке во время политического кризиса, причиненного поражением карфагенян в I Пунической войне и известного под именем Ливиискои воины 241-238 гг. до н. э., обстоятельства которой рассмотрены нами подробно выше. В этой войне, ведшейся иноземными наемниками и угнетенными местными племенами против Карфагена, значительную роль играли, также как в революционных событиях, происшедших в Мессане и Регии, южноиталийские контингенты.
Из описания Диодором великого сицилийского восстания рабов и, в частности, фигуры его вождя - сирийца Эвна следует, во-первых, что восстание было в немалой степени связано с идеями социального равенства и справедливости, выраженными в легенде о "золотом веке" и в ритуале сатурнических культов и празднеств; во-вторых же, явно, что источник Диодора представлял себе Эвна, вольно или не вольно, в образе классического царя Сатурналий [63].
Культ Вакха, введенный в Риме в его наиболее откровенном виде в период II Пунической войны, имел на его родине, в Греции, ярко выраженный демократический и сатурнический характер. В аттических Дионисиях принимали участие рабы и другие угнетенные общественные элементы и вели себя во время празднества вольно и разнузданно. Эти же явления, видимо, повторились и в Риме во время Вакханалий. Оргиастический характер вакхических шествий, в которых наряду с простонародьем принимали участие и представители высших слоев общества, поразил воображение нобилитета и вызвал в нем весьма резкую и враждебную реакцию, получившую воплощение в знаменитом сенатусконсульте de Bacchanalibus. Сообщающие об этом авторы (подробнее всего Ливий [64]) ничего не говорят о политической стороне дела. Ливий, однако, связывает участников вакхических оргий в Риме с coniuratio clandestina [65] - "тайным заговором", что было бы непонятно при отсутствии соответствующего политического акцента. То, что он, несомненно, наличествовал, подтверждает прежде всего жестокость мер, принятых в отношении участников Вакханалий в 186 г. до н. э. Многие сотни римлян были казнены по обвинению в coniuratio, многие при неудачной попытке к бегству кончили жизнь самоубийством [66]. Известная часть участников движения все же избежала расправы и ускользнула из Рима. О их враждебной официальному Риму политической активности свидетельствуют события, развернувшиеся два года спустя на юге Италии в районе Тарента, где претор Л. Постумий подавлял восстания рабов-пастухов, действовавших под руководством бежавших из Рима участников Вакханалий[67]. Это движение, опиравшееся на широкие слои угнетенного апулийского пастушеского крестьянства, было подавлено с трудом и далеко не сразу [68]. Во всяком случае прееледования и экзекуций со стороны римской администрации производились еще и в 181 г. до н. э.
Эти события, упоминанием о которых мы заканчиваем наше изложение, являются одним из наиболее ярких примеров революционизирующего действия "сатурнических" и "дионисийских" идей. Мы видим, как эти идеи, достигнув определенного накала, распространялись через их более активных и интеллигентных носителей, увлеченных греческим оргиастическим мистицизмом, который был связан с проявлениями крайнего демократизма и свободомыслия. Они будили в слоях находившегося на положении рабов южноиталийского крестьянства потенциальные революционные силы. На этом примере мы убеждаемся лишний раз в том, что революционизирующие идеи в древности, как впрочем, и в более позднее время, нередко окрашивались в религиозные и мифологические тона, поскольку религиозные представления низших слоев общества были пропитаны социально-утопическими стремлениями [69]. Идеи эти, как мы видели, были теснейшим образом связаны с живыми в народной психологии представлениями об общинно-родовом правопорядке, представлявшемся угнетенному люду по сравнению с рабовладельческим строем образцом справедливости. Широкая популярность и глубокая жизненность дтих идей выразилась в том, что они на протяжении столетий находили для себя почву и подвергались настойчивой разработке как в художественной, так и в политико- философской литературе древности. На них же в несколько более позднюю эпоху, отмеченную более широкими народно-революционными движениями, которые были вызваны событиями времен поздней республики, выросли идеи и символы эллинистического и раннехристианского мессианизма [70].


[1]
Фюстель де Куланж. Гражданская община древнего мира. СПб., 1906; Д. Л. Крюков. Мысли о начальном различии патрициев и плебеев.— «Пропилеи», IV. М., 1856, стр. 5 сл.
[2] Dion. Hal., IV, 14, 3.
[3] Dion. Hal., IV, 14, 3; Plin., NH, XXXIV, 204. Этот интересный в социально–историческом и в историко–религиозном отношении текст Дионисия Галикарнасского звучит в переводе так: «Он (т. е. Сервий Туллий) учредил также, чтобы лицами, присутствующими и ассистировавшими при служении на этих празднествах были не свободные, но рабы, ввиду того, что служители из рабов (θεράποντες) были приятны героям. Эти празднества римляне продолжают праздновать весьма торжественно и в мое время, вскоре после Сатурналий, называя их Компиталиями, по перекресткам. И они поддерживают древний обычай, соответственно которому служители из рабов угождают героям, и на дни праздников убираются всякие признаки их рабского состояния, так чтобы рабы в эти дни исполнились гуманными и добрыми чувствами к своим господам и не ощущали тяжести своего положения».
[4] ВСН, 23, 1899, стр. 60 сл.
[5] CIL, VI, 1324; см. также J. Marquart, G. Wissоwa. Römische Staatsverwaltung, III. Darmstadt, 1957, стр. 204 сл.; Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1. Leipzig, 1887, стр. 115 сл.
[6] Подобным же образом объяснял участие рабов в культе ларов Вард Фаулер (W. Ward Fowler. A Note on the Controversy as to the Origin oif the Lares. — «Archiv für Religionswissenschaft», XI, 1906, стр. 529).
[7] G. Wissоwa. Die Anfänge der römischen Larenkultus, — «Archiv für Religionswissenschaft», VII, 1904, стр. 42 сл.
[8] Катон (De agric., 143) возлагает на вилику обязанность украшения венками домашнего очага и произнесения молитв в честь фамильных ларов в каждые календы, ноны и иды, а также по праздничным дням.
[9] W. Roscher. Ausfiirliches Lexikon der griechischen und römischen Mythologie, II. Leipzig, 1890, стр. 1896, рис. Ε.
[10] Там же, рис. Д.
[11] E. Samter. Familienfeste der Griechen und Römer. Berlin, 1901, стр. 111 сл.
[12] Л. Α. Εльницкий. О социальных идеях Сатурналий. — ВДИ, 1946, № 4, стр. 61 сл.
[13] Ovid. Fast., V, 621.
[14] Весьма любопытная сцена человеческого жертвоприношения изображена на этрусской погребальной урне III–II вв. до н. э., изданной Г. Кёрте (G. Körte. I rilievi delle urne etrusche. Roma, 1890, табл. CXV, 1) и воспроизведенной в виде штрихового рисунка у Майяни (Z. Mауani. Les étrusques commence à parler. Vichy, 1961, стр. 95, рис. 13). Над коленопреклоненным длинноволосым человеком стоят два жреца в островерхих головных уборах с кинжалами в руках. По левую сторону от этих персонажей два служителя (с такими же прическами, как и у жертвы): один с топором в руке и с большим сосудом на плече, другой с лестницей (?) в руках. Справа одна фигура в тоге и флейтист (тоже с длинными волосами). Кёрте склонялся к тому, что изображение воспроизводит некую мифологическую сцену.
[15] F. De Laguna. The Story of a Tlingit Community. Washington, 1960, стр. 48, 134, 182 и табл. I.
[16] Формально в эпоху древней республики лицо рабского происхождения могло становиться ingenuus в третьем поколении (Suet. Claud., 24; ср. PW, RE, 25, 1926, стб. 106), а позднее уже и во втором. Однако нахождение «свободнорожденных» в одних коллегиях с рабами и на тех же самых должностях показывает, что это формальное различие раба и потомка рабов по своему социально–бытовому эквиваленту сводилось к нулю.
[17] Ср. F. Börner. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, I, Wiesbaden, 1957, стр. 43.
[18] Было бы неверно вообще отрицать популярность Сатурна и связанных с его культом социальных идей в приватной религиозной практике низших классов (см. E. М. Штаерман. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи. М., 1960, стр. 138). Именно от древнего времени (не позднее III в. до н. э.) сохранилась надпись на глиняном сосуде, происходящем из Лация (точнее не известно): Saturni pocolom — вотив, адресованный, видимо, как раз из среды непривилегированного населения. Этот вотив свидетельствует о живости культа Сатурна также и за пределами Рима в достаточно древнюю пору. Время же поздней республики и империи знает многочисленные, вотивы Сатурну (в том числе и от коллегии cultores Saturni), происходившие как из Италии, так и из провинций (CIL, X, 1555, 6027; III, 1796, 2225, 2382; V, 2382, 3991—3993, 3916, 4013, 5000, 5021—5024 и др.), где он нередко отождествлялся с местными божествами родоначалия и плодородия.
[19] Ср. F. Bömer. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, I, стр. 29, 32 сл.
[20] Там же, стр. 26; ср. H. Le Воniес. Le culte de Cérès à Rome, Paris, 1958, стр. 342 сл.
[21] J. Marquart, G. Wissowa. Römische Staatsverwaltung, III, стр. 224.
[22] IOSPE, I2, № 120, где после перечисления имен коллегии стратегов упомянуто имя гиперета с примечанием: ὑπερέτησενεὐαρέστωςη. О том, какого рода культовые действия могли возлагаться на служителей–рабов жреческих коллегий и, в частности, коллегии Арвальских братьев, позволяет, быть может, судить известие о том, что церемония lustratio agrorum производилась, как правило, магистрами пагов (Gram, lat., I. 164, 28). Они назначались обычно из числа вольноотпущенников. На обязанности этих магистров лежала, как известно, также и организация празднования Компиталий, осуществлявшаяся через их служителей (ministri), нередко объединенных вместе с магистрами в культовые коллегии (collegia compitalicia). Обряд очищения частновладельческой земли, культовая формула которого сохранена Катоном (De agric., 141, 1), производился по поручению владельца через «Мания» — нарицательное имя, в качестве praenomen'a, как мы помним, широко распространенное в древнейшую эпоху и засвидетельствованное также в качестве рабского имени для республиканской эпохи (Dio, fr. 87, 5). Катон не связывает эту молитвенную формулу и это имя с должностью вилика, вероятно, только потому, что молитва древнее эпохи латифундиального рабства и в лице «Мания» она имеет в виду порабощенного земледельца в широком смысле этого понятия (см. G. Wissowa. Die Anfänge der römischen Larencultus, стр. 52, прим. 2; ср. E. Samter. Familienfeste der Griechen unid Römer., стр. 31, прим. 4.
[23] H. Le Bonieic. Le cuilte de Cérès à Rome, стр. 220 сл.; ср. F. Bömer. Untersuchungen über die Religion des Sklaven, I, стр. 99. Вотивы коллегий рабов, адресованные Диоскурам, достаточно многочисленны в эпоху поздней республики и империи. Опубликованный в JRSt (L, 1960, стр. 112 сл.) С. Вейнштоком вотив: castoreipodlovq–veicvrois, происходящей из Лавиния и относящийся к V в. до н. э., показывает, что эта культовая практика была в ходу также и в достаточно раннее время. По аналогии с более поздними памятниками вотив этот может быть равным образом атрибутирован представителям низших слоев латинского населения, поскольку Диоскуры идентифицировались с народными пенатами (Penates publiici) и в качестве таковых фигурировали на древнеримских монетах.
[24] Le Воniес. Указ. соч., стр. 242 сл.
[25] CIL, I², 677, 679 (конец II в. до н. э.); J. Johnson. Excavations at Minturnae, II, 1. Rome, 1933, стр. 41, № 2 (ср. стр. 8 и 114).
[26] F. Аltheim. Römische Religionsgeschichte, II. Berlin — Leipzig, 1932, стр. 46.
[27] См. выше. День основания храма (13 августа) считался праздником рабов (Fest., р. 343; Plut. Qu. Rom., 100). Храм был выстроен Сервием Туллием на средства латинян и римлян (Dion. Hal., IV, 26, 4; Liv., 1, 45; Varro. De 1. 1., V, 43). С именем Юпитера (Зевса) Ликория или Аполлона Ликия («Волка») связана, вероятно, так или иначе и этиология легенды о «волчьем» происхождении близнецов Ромула и Рема. У многочисленных евразийских племен I тысячелетия до н. э. беглецы и изгнанники сопоставлялись с волками. Ромул и Рем, вскормленные волчицей, также были изгоями. И культ их как «волчьих» божеств необходимо связывать с капитолийским культовым убежищем для рабов «inter duos lucos» (ср. Μ. Ε1iadе. Les Daces et les loups. — «Numen», VI, 1959, fasc. 1, стр. 18).
[28] Ovid. Fast., III, 271 сл. Дж. Фрезер в обширном исследовании показал (J. Frazer. The Golden Bough, I. London, 1925, стр. 562 сл.), что этот обычай замещения жреца посредством ритуального единоборства и убийства связан историческими и этнографическими параллелями с культами солярных божеств плодородия и родоначалия.
[29] CIL, X, 1493 (ср. PW, RE, V, 1905, стб. 333, 9).
[30] Verg. Aen., VII, 678 сл. (ср. PW, RE, III, 1899, стб 1244 сл.).
[31] Tertull. Ad nat., II, 15.
[32] Вариант мифа о Тарквинии Древнем и рабыне Окризии — матери Сервия Туллия З. Майяни (Z. Mауani. Les étrusques commencent à parler. Vichy, 1961, стр. 84, рис. 1 на стр. 14) находит на этрусском бронзовом зеркале V–IV вв. до н. э. с изображением сцены гадания по печени и с надписью, упоминающей Тарквиния и Окризию (Ucresie). Это зеркало, подобно упомянутой только что фреске в могиле Франсуа в Вульчи, показывает лишний раз, что легенды, связанные с Сервием Туллием и его рабским происхождением, были распространены при этом в различных версиях, не только в римской, но и в этрусской среде.
[33] См. G. Hermansen. Studien über den italischen und den römischen Mars. Copenhagen, 1940, стр. 20 сл.
[34] Сiсer. Pro Cluent., 43.
[35] CIL, XIV, 32 упоминает о пожертвовании для какого–то культового места изображения Марса (signum Martis), совершенном А. Остиензием Асклепиадом, принадлежавшим к корпорации государственных или муниципальных рабов Остии (Corpus familiae publicae libertorum et servorum).
[36] Найденное в 8 км близ Лавиния архаическое посвящение Лару Энея (или Лару Энею) (см. S. Wienstoсk. Two archaic Ineciriptione fmm Latium. —JRSt, L, 1960, стр. 114 сл); LARE ΑΙΝΕΙΑ D[ONOM] на cippus'e из известняка, датирующемся V–IV вв. до н. э. Lar Aineas этой надписи должен быть отождествлен с Aeneas Indigee или Indigee Pater (Verg., Aen., XII, 794), а поскольку позднейшие вотивы ларам в огромном большинстве происходят из низшей социальной среды, то и этот вотив может быть истолкован как древнейшее свидетельство культа ларов среди зависимого от Рима и угнетенного им латинского населения.
[37] В качестве древнейшего свидетельства о простонародном культе Цереры в Италии может служить вотивная надпись: Keri pocolom — на глиняном сосуде из Вульчи в Этрурии IV–III вв. до н. э. (CIL, I², 445).
[38] См. выше, стр. 234, прим. 18.
[39] Л. Α. Εльницкий. О социальных идеях Сатурналий, стр. 60.
[40] Там же, стр. 61.
[41] Mаcrob. Sat., III, 6, 17.
[42] W. Fowler. Roman Festivals. London, 1908, стр. 271. Все участники Сатурналий, и свободные и рабы, носили pilei — остроконечные шапки фригийско–скифского образца, также указывающие на восточногреческое влияние в установлениях этого культа (Dion. Hal., IV, 24, 6).
[43] Liv., XXII, 1, 19: leotisterniuim imiperatum et convivium publicum. Грецизация Сатурналий, как сказано, впервые была произведена на основании указаний, почерпнутых из Сивиллиных книг. В результате подобных же консультаций в Риме неоднократно вводились греческие демократические культы. Следует полагать, судя по более поздним греко–иудейским Сивиллиным пророчествам (испытавшим на себе влияние древневосточной пророческой литературы, которое начало проникать в Грецию уже со времен Гесиода), что и в римских Сивиллиных книгах уже с глубокой древности присутствовал известный демократический элемент, обусловленный, быть может, политическими тенденциями куманской Сивиллы, с деятельностью которой необходимо связывать содержание соответствующих записей, сохранявшихся в храме Юпитера. Кроме того, при дуумвирах (позднее децемвирах), наблюдавших за сохранением и интерпретацией Сивиллиных книг, уже при Тарквиниях состояли два государственных раба- переводчика (δημόσιοι, θεράποντε —Dion. Hal., IV, 62, 4), деятельность которых, по всей вероятности, влияла на характер интерпретации Сивиллиных пророчеств.
[44] Dion. Hal., I, 40. 5: ῾η τοῦ δαίμονος επιφἄνεια περὶ τῆν ᾿αλλαγήν τῶν ίεροποιῶν ἐγένετο (указание божества о замене его жрецов).
[45] Например, CIL, VI, 307; III, 5657; ВСН, 23, стр. 70, № 15 сл.
[46] CIL, XIV, 956.
[47] В этой связи тоже небезынтересна надпись (CIL, VI, 277), где посвящение Геркулесу исполняет некий P. Decimius Lucrio — номен и когномен которого образованы от decuma — десятина и lucrum — выгода. Моммзен в примечании к этой надписи полагает, что речь может идти о вольноотпущеннике или иеродуле, посвященном в качестве десятой доли некоего дохода в храм Геркулеса.
[48] Verg. Aen., VIII, 269. Есть основания полагать, что первоначальное введение культа Геракла в Риме было связано с обстоятельствами, в какой–то мере аналогичными тем, какие сопутствовали его возобновлению и трансформации при Аппии Клавдии. Некоторые черты древнейшего культа Геркулеса на Ara maxima обнаруживают определенное греческое и пуническое влияние, заставляющее подозревать, что он был заимствован из Сицилии, где на него повлиял и карфагено–финикийский Мелькарт. Об этом свидетельствует обычай недопущения женщин к культу римского Геркулеса, чуждый италийским обычаям. Кроме того, имя Potitius, воспринятое позднее как родовое имя наследственных жрецов, отправлявших культ Геркулеса, в действительности является скорее всего лишь переводом греческого κάτοχος — наименование жреца–иеродула, засвидетельствованного в греко–сицилийском культе Зевса Урания (см. D. Van Berchem. Hercule Melquart à l'Ara maxima. — »Atti délia pontificia Academia di archeologia. Rindiconti», XXXII, 1960, стр. 61 сл.). Таким образом, и со стороны Потициев обнаруживается древнее рабское начало в жречестве этого культа, позволяющее нам тем легче понять, почему Аппий Клавдий передал культ Геркулеса на Aria maximal в руки государственных рабов: он уже был в их руках, но на протяжении столетий эти рабы превратились в патрициев–аристократов.
[49] CIL, VI, 312—319 (ср. Haug, in: PW, RE, VIII, 1913, стб. 562 сл.).
[50] Aurel. Vict. Caes., 39, 18 M (ср. Oros., VII, 25, 5).
[51] Любопытно, что и в императорское время рабы, как и другие неполноценные социальные элементы, выступают, и при этом частным порядком, в качестве основателей и исполнителей культа Геракла. Найденный в Риме и опубликованный в 1924 г. вотив, относящийся к царствованию Траяна, имеет следующее содержание («Notizie degli scavi di Antichilà», XXI, 1924, стр. 67): Hierus et Asylus Ti(berii) Jullii Aquilini Caetricii Saturnin (i) Claudii Liviani pr(aefecti) pr(aetorio) str(vi) villici aedcm Herculi Invicto Esychiano d(e) s(ua) fecerunt. Искусственно–культовый характер имен этих рабов–виликов, видимо, отправлявших культ Геракла от имени фамилии Клавдия Ливиана — префекта претория императора Траяна, заставляет сопоставить их с именами древних блюстителей официального куньта Геракла в Риме — Потициев и Пинариев. Эпитет же Геракла — Эзихиан — выясняется из другого вотива, найденного в Риме еще в XVIII в. (CIL, VI, 322): Herculi Invicto sacrum M(arcus) Claudius Esychus d(onum) d(edit). Этот M. Клавдий Эзих был, вероятно, отпущенником Клавдия Ливиана. В качестве имени основателя культа когномен его был присоединен как эпитет к имени Геракла.
[52] В эпоху Аппия Клавдия Цека, введшего, как известно, вольноотпущенников в сенат и открывшего им доступ к курульным должностям (эдилитету), может быть отмечен и случай использования вольноотпущенника для государственно–идеологических целей. Спурий Карвилий, вольноотпущенник Спурия Карвилия Максима Руга, консула 293 г. до н. э., содержавший в период между 254—234 гг. до н. э., по свидетельству Плутарха (Plut. Qu. Rom., 59), грамматическую школу (γραμματοδιδασκαλεῖον), имел, может быть, отношение к предпринятой Аппием Клавдием в 312 г. до н. э. в период его цензорства реформе латинского алфавита, поскольку на основании того же свидетельства известно, что Спурий Карвилий впервые применил букву G в написании имени своего патрона RUGA вместо RUCA (см. В. Μ. Линдсей. Краткая историческая грамматика латинского языка. Пер. Ф. А. Петровского. М., 1948, стр. 16; ср. Goetz, in: PW, RE, 111, 1899, стб. 1629, № 5).
[53] Plut. Pyrrh., XX, 5.
[54] А. Holm. Geschichte Siciliens im Altertum, II. Leipzig, 1874, стр. 487.
[55] Dion. Hal., I, 35.
[56] Ср. G. Hermansen. Studien über den italischen und den römischen Mars, стр. 99 сл.
[57] Ср. Л. А. Ельницкий. О социальных идеях Сатурналий, стр. 54 сл.
[58] App. Samn., IX, 1.
[59] Fest., 150 L, ср. 117 L.
[60] Может быть прослежена определенная эволюция обряда ver sacrum и связанных с ним представлений, изменявшихся в связи с модификацией и усложнением социальной структуры италийского общества. Из упомянутого ранее рассказа Альфия у Феста о происхождении мамертинцев следует, что обычай изгнания или выведения на новое место жительства посвященного Марсу (Аполлону) поколения через 20 лет после совершения votum'a является смягчением более древнего обычая принесения этого поколения в жертву названному божеству во избавление от голода или эпидемии (…cum crudele videretur pueros ас puellas innocentes interficere, perductos in adultum aetatem velabant atque ita extra fines suos exigebant. Fest., p. 519 L.). Это же самое обстоятельство подтверждается рассказом Дионисия Галикарнасского о расселении италийских аборигинов (Dion. Hal., 1, 16, 1 сл.:.. κτείνειν γάρ οὺδένα τῶν ἐκγόνων ὰξίουν ): Тот же Фест (p. 424 sq. L) называет применительно к переселенцам из сабинской Реаты, занявшим место лигуров и сикулов на Септимонтии, таких посвященных Марсу людей »священными (рабами)»: sacrani… naim vere sacro nati erant. Посвящение божеству мыслится названным древним автором в качестве замены жертвоприношения определенного поколения людей ради избавления от какого–либо бедствия, (ср. G. Wissowa. Rel igion und Kultus der Römer. München, 1912, стр. 420, прим. 5). Практика подобных жертвоприношений неоднократно засвидетельствована этнографически в различных частях света.
О том, что позднее при возникновении рабовладения посвящение живых людей Марсу рассматривалось как отдача посвящаемых в ритуальное рабство, свидетельствует, как наличие коллегий иеродулов Марса (»марциалов». — Cicer., Piro Cluemt., 43), так, в особенности, параллели между легендарными версиями возникновения некоторых италийских поселений (в частности Рима) и способом выведения греческих колоний посредством выселения на новое место посвященных Аполлону в качестве »десятины» (δεκατευθέντες ) священных рабов. Таково было возникновение соседнего с мамертинской Мессаной Регия, согласно рассказу Страбона, ссылающегося на Антиоха Сиракузского (Strab. Geogr., VI, 1, 6): десятая часть халкидской молодежи была посвящена Аполлону и вследствие недородов (δι᾽ ἀφορίαν выселена в Регий при содействии занклейцев, назначивших им ойкиста.
Происхождение многих греческих колоний традиция связывает подобным же образом с культовым рабством Аполлона (F. Bömer. Untersuchungen über die Religion der Sklaven, III. Wiesbaden, 1961, стр. 8 сл.). Отголоски этой же традиции следует видеть в сообщениях о рабском происхождении и других греко–италийских центров (Локр, Метапонта, Тарента, Пренесте и др.). Нужно полагать, что выселившиеся из Самния мамертинцы тоже могли рассматриваться в качестве священных рабов Марса.
Значительно позднее в Риме ритуал »священной весны» применялся в качестве чрезвычайной очистительной или благодарственной церемонии для спасения города и государства. Подобный случай совершения церемонии ver sacrum описывает Ливий (ХХХ111, 44, 1 сл.) применительно к 194 г. до н. э. (во исполнение обета, принесенного консулами после битвы при Тразименском озере в 217 г. до н. э.). Однако в этом случае речь идет лишь о принесении в жертву рожденного в определенный отрезок времени скота (между мартовскими и майскими календами). Жертвоприношение это, хотя и связанное с культом Марса по времени рождения жертвенных животных, совершалось, видимо, в честь Юпитера. Все это может рассматриваться в качестве свидетельства полнейшего вырождения первоначального содержания обычая «священной весны», наблюдаемого уже при полном свете истории и в пределах римского государства.
[61] Dion. Hal., XX, 4.
[62] Polyb., I, 6 сл.
[63] См. Л. А. Ельницкий. Из истории революционной идеологии эллинизма. Эвн как царь Сатурналий. — «Вестник истории мировой культуры», 1957, № 6, стр. 58 сл.
[64] Liv., XXXIX, 8, 3 сл.
[65] Там же, 8, 3.
[66] Там же, 19, 2.
[67] Там же, 41, 6.
[68] Там же, XI, 19, 9.
[69] Л. А. Ельницкий. Из истории революционной идеологии эллинизма, стр. 58 сл.
[70] Там же, стр. 62.

Указатель источников

В этом указателе приведены ссылки на свидетельства о рабстве и клиентеле, содержащиеся у главных четырех авторов, на данных которых основывается изложение книги: Тита Ливия, Дионисия Галикарнасского, Полибия и Диодора Сицилийского. Отмечены и более ранние италийские надписи, упоминающие о рабах и вольноотпущенниках, а также о ремесленниках и ремесленных коллегиях.
Т. ЛИВИЙ
Рабы и вольноотпущенники
I, 4, 6. Фаустул, царский раб-пастух и его жена Ларенция (lupa).
I, 5, 9. Рабско-пастушеское воспитание Ромула и Рема.
I, 5, 6. Нумитор опознает Рема по несходству с рабами.
I, 8, 5. Открытие Ромулом азиля для рабов.
I, 23, 9. Слова Меттия Фуфетия об игре в господство и рабство.
I, 25, 3, Суверенитет или рабство общины.
I, 39, 1 сл. Рабское происхождение Сервия Туллия.
I, 40, 5. Убийство Тарквиния Древнего рабами-пастухами.
I, 47, 11. Сервий Туллий как покровитель низших слоев общества (рабов).
I, 49, 9. Использование плебеев при Тарквинии Гордом на рабских работах.
I, 51, 8. Рабы Турна Гердония вступаются за своего господина.
I, 59, 9. Тарквиний обратил римских воинов в ремесленников и каменщиков (слова Брута).
II, 1, 4, Защита чужестранцев по религиозному праву.
II, 11, 5. При осаде Рима Порсеной голодные рабы перебирались через р. Тибр.
II, 22, 5. Возврат латинянам 6000 пленников, находившихся в рабстве у римлян.
II, 23, 2 сл. Отдача в рабство за долги.
II, 28, 3. Запреты частных ассоциаций среди низших слоев общества в Риме.
II, 34, 3. Голод угрожает гибелью рабам и плебеям.
II, 36, 1 сл. Легенда об осквернении "Великих игр" жестоким обращением с рабами.
II, 45, 5. Этруски попрекают римлян их низким (рабским) происхождением.
III, 8, 10. Римлянами захвачено в плен 1750 вольсков.
III, 15, 5. Участниками заговора Аппия Гердония являлись 2500 изгнанников и рабов.
III, 16, 3. Рабы внушают римлянам ужас (в связи с восстанием Аппия Гердония).
III, 17, 2. Рабы в числе ближайших приспешников Аппия Гердония.
III, 18, 10. Наказание свободных и рабов соответственно их социальному состоянию.
III, 19, 6. Аппий Гердоний как вождь изгоев и рабов.
III, 44 сл. Рассказ о несправедливом объявлении плебейской девушки рабыней.
IV, 3, 12. Трибун Канулей вспоминает о рабском происхождении Сервия Туллия.
IV, 12, 10. Уменьшение по случаю голода рабского рациона.
IV, 29, 4. Продажа в рабство пленных вольсков.
IV, 30, 8. От болезни пострадали в первую очередь сельские жители (agrestes) и рабы.
IV, 34, 4. По взятии Фиден римлянами воины получили по одному пленнику, а более храбрые - по два.
IV, 45, 1. Попытка восстания рабов в Риме.
IV, 49, 13. Угроза наказания римских воинов, как рабов.
IV, 57, 3. На Фуцинском озере взято в плен 3000 вольсков.
IV, 59, 8. В Анксуре взято в плен 2500 вольсков.
IV, 61, 10. Рабу, предавшему римлянам вольсский город Артену, дана свобода, имущество двух фамилий и имя Сервий Романус.
V, 1, 4. Рабы-артисты в Вейях.
V, 3, 8. Владельцы запрещают посторонним лицам общаться с их рабами.
V, 13, 8. По консультации Сивиллиных книг раскованы узники.
V, 21, 10. Вейентские рабы принимают участие в защите города.
V, 22, 1. Продажа в рабство свободных (libera corpora) вейентов.
V, 27, 5 сл. Камилл третирует вейентского педагога-предателя, как раба.
V, 32, 8. Сдача в плен 8000 вольсинийцев.
V, 53, 8. В сельских хижинах живут земледельцы и пастухи (из речи Камилла).
V, 53, 9. Предки римлян беглецы и пастухи (из речи Камилла).
VI, 4, 2. Продажа Камиллом в рабство этрусских пленников из Сутрия.
VI, 12, 5. Запустение территории вольсков, где остались лишь одни римские рабы.
VII, 15, 10. Победоносные тарквинийцы принесли в жертву 307 римских воинов.
VII, 16, 7. Закон об уплате 5 % за манумиссию.
VII, 17, 9. Римляне взяли в плен 8000 этрусков.
VII, 27, 8 сл. Продажа римлянами в рабство dediti из Сатрикума.
VII, 38, 5 сл. Движение римских легионеров (и рабов) в Кампании.
VIII, 28. Рассказ о Гае Публилии и запрещении рабства-должничества.
IX, 37, 10. Во время войны с этрусками убито и взято в плен до 60 000 человек.
IX, 42, 8. Продажа римлянами в рабство 7000 пленных союзников самнитов.
IX, 44, 6. Римляне взяли в плен 20 000 самнитов и их союзников.
IX, 46, 10. Введение детей вольноотпущенников в сенат.
Χ, 9, 5. Валериев закон ö наказании розГамй й обезглавлёнии (рабов), прибегающих к праву провокации.
X, 17, 8. При взятии Ромулеи захвачено в плен 7000 самнитов.
X, 18, 8. Волнения в Лукании среди низших слоев населения.
X, 21, 4. Призыв на военную службу вольноотпущенников.
X, 29, 17. Римлянами захвачено в плен 80.00 галлов и самнитов.
X, 31, 4. Выкуп этрусками у римлян 1740 пленников по 310 ассов за каждого.
X, 34, 3. В Милионии взято в плен 4700 самнитов.
X, 35, 10. Рабство - удел побежденных (слова консула М. Атилия).
X, 36, 14. Римляне взяли в Апулии в плен 7800 самнитов.
X, 36, 17. Самнитская добыча из-под Интерамны (скот и люди, среди которых римские колонисты).
X, 37, 3. В Рузеллах римляне взяли в плен 2000 этрусков.
X, 38-41. Человеческие жертвоприношения у самнитов в Аквилонии (в соответствии с древними обычаями).
X, 39, 3 сл. Под Амитерном римляне взяли в плен 4270 самнитов и несколько менее в Дурионии.
X, 42, 5. Под Аквилонией взято в плен 3870 самнитов.
X, 43, 8. В Коминии сдалось в плен 11 400 самнитов.
X, 45, 9 сл. У Велии, Палумбина и Геркуланума убито и взято в плен около 11 000 человек.
X, 45, 14. В Сепинуме взято в плен около 3000 человек.
X, 46, 5. От продажи самнитских пленников в рабство римляне выручили 2 533 000 ассов.
X, 46, 12. В Троиле взято в плен около 2000 этрусков.
XI, 46, 1. Проведение в курульные эдилы Гнея Фабия, сына раба.
XI, 46, 11. Внесение Аппием Клавдием вольноотпущенников в трибальные списки.
XXII, 1, 18. Богиня Ферония - заступница вольноотпущенных.
XXII, 11, 8. Зачисление в войско либертинов, имеющих детей.
XXII, 17, 11 сл. Выкуп рабов и зачисление их в ряды войска.
XXII, 33, 1 сл. Движение рабов в Риме.
XXIII, 22, 2. Добровольцы из рабов (volones) под командой Т. Семпрония Гракха.
XXIV, 11, 3. Volones получают за свою службу свободу и гражданство.
XXIV, 11, 7 сл. Использование частновладельческих рабов для службы во флоте с экипировкой соответственно цензу их владельцев.
XXVI, 35, 2. Использование рабов для службы во флоте.
XXVII, 2, 2-й договор Карфагена с Римом имеет в виду ограничение пиратской работорговли.
XXVII, 16, 7. Продажа в рабство римлянами 30 000 восставших тарентинцев.
XXVII, 38, 11. Из числа волонов составлены два легиона (XIX и XX).
XXVIII, 11, 9. Недостаток в Лации земледельческих рабов.
XXXII, 26, 5. Восстание рабов, поднятое карфагенскими заложниками.
XXXIII, 36, 1 сл. Восстание рабов в Этрурии, подавленное претором М. Ацилием.
XXXIV, 4, 9. Lex Cincia de donis et muneribus вольноотпущенников и клиентов.
XXXIV, 31, 11 сл. Рассказ о тирании Набиса, опиравшегося на освобожденных рабов.
XXXVI, 2, 15. Использование вольноотпущенников в качестве матросов.
XXXIX, 8 сл. Преследование участников Вакханалий.
XXXIX, 29, 8 сл. Восстание рабов-пастухов в Апулии.
XL, 18, 7. Матросы из числа вольноотпущенных.
XL, 19, 9. Подавление восстания рабов-пастухов в районе Тарента.
XLI, 9, 11. Запрет введения вольноотпущенных в трибы.
XLII, 27, 3. Вольноотпущенные служат во флоте.
XLIII, 16, 3. Использование рабов в качестве писцов.
XLIV, 16, 4. Сохранение отпущенниками обязательств в отношении хозяев.
XLV, 15, 1 сл. Положение вольноотпущенных.
XLV, 15, 5. О приписке вольноотпущенных к четвертой городской трибе.
Клиентела
I, 38, 1 сл. Формула deditio, произнесенная коллатинцами.
II, 27, 1 сл. Борьба за отмену долговых обязательств.
II, 33, 1 сл. Рассказ о возникновении народного трибуната.
II, 35, 4. Патриции используют своих клиентов против плебса.
II, 41, 1. Изъятие у герников по договору 2/3 сельскохозяйственных угодий.
II, 56, 3. Голосование клиентов в пользу патрициев при избрании трибунов. '
II, 64, 2. Клиенты голосуют вместе с патрициями (при отказе от голосования плебеев) в консульских комициях.
III, 14, 4. Патриции со своими клиентами нападают на народных трибунов.
III, 15, 5. Клиентела Аппия Гердония.
III, 16, 5. Патрицианские клиенты на Капитолии.
IV, 13, 2. Спурий Мелий через своих клиентов скупает хлеб в Этрурии.
IV, 59, 11. Введение жалования для солдат
V, 32, 8. Камилл совещается со своими клиентами, составлявшими значительную часть плебса.
VI, 9, 4. Клиентела в Ардее.
VI, 11, 3 сл. Движение М. Манлия.
VI, 18, 6. Сколько у патрона клиентов, столько же у него и потенциальных врагов (слова М. Манлия).
VI, 31, 2. Борьба с долговой кабалой.
VIII, 4, 1. У привернатов отнято 2/3 сельскохозяйственных угодий.
VIII, 4, 3. Римские колонисты предпочитают латинское владычество римскому.
VIII, 28, 1. Борьба с долговой кабалой. Закон Петелия.
IX, 36, 12. Использование этрусками сельскохозяйственных клиентов с военными целями.
X, 11, 10. Приписка Аппием Клавдием клиентов к сельским трибам. Perioch. 1. XX. Вольноотпущенники сведены в четыре (городские) трибы.
XXI, 22, 2. Подвластное карфагенянам население Северной Африки.
XXXVIII, 60, 9. Клиентела Л. Корнелия Сципиона Азиатика.
XLIII, 16, 4. Клиент либертин.

ДИОНИСИЙ ГАЛИКАРНАССКИЙ
Рабы и вольноотпущенники
I, 38, 2 сл. Принесение в жертву человеческих изображений (Аргеи).
I, 40, 5. Передача культа Геракла в Риме в руки государственных рабов.
II, 3, 6. Колонисты нередко обращаются из свободных в рабов (слова Ромула).
II, 14, 3. Открытие Ромулом азиля для гикетов (рабов).
III, 32, 2 сл. Убежище для беглецов в святилище Феронии.
III, 32, 4. Учреждения празднества Сатурналий в Риме.
IV, 9, 11. Борьба с долговым рабством.
IV, 14, 3, О предпочтительном жречестве рабов в культе ларов и на празднествах Компиталий.
IV, 22, 4 сл. Об отпуске рабов на волю и о принятии их в число граждан (Сервий Туллий).
IV, 23, 6. Сохранение клиентных отношений отпущенниками со своими бывшими владельцами.
IV, 23 сл. Теория Сервия Туллия об увеличении боеспособных контингентов общины за счет отпускаемых на волю рабов.
IV, 24, 1. Способы приобретения рабов (δούλοι, θεράποντες).
IV, 24, 4. Освобождение рабов за верную службу в глубокой древности и в позднейшее время.
IV, 24, 6. Головной убор (πίλος) вольноотпущенников.
IV, 43. Запреты частных ассоциаций в низшей общественной среде.
IV, 62, 4. Государственные рабы - хранители изречений оракула.
V, 51, 3. Попытка восстания рабов в Риме.
V, 53, 2 сл. Борьба с долговым рабством.
V, 53, 4. Попытка сторонников Тарквиниев в Риме поднять восстание рабов.
VI, 62, 2. О военной сноровке рабов (из речи Аппия Клавдия децемвира).
VII, 4 сл. Рабы на стороне тиранна Аристодема в Кумах. VII, 8, 2. Обращение в рабство детей аристократов в Кумах.
X, 14, 3. Аппий Гердоний захватывает Капитолий и призывает рабов к свободе.
X, 15, 1. Рабы не идут к Аппию Гердонию.
XII, 6, 6. Попытка рабов захватить Капитолий и другие укрепления. XV, 3, 1 сл. Движение римских легионеров и рабов в Кампании. XV, 3, 9, 15. Римские легионеры освобождают рабов в Кампании и Лации.
XX, 4, 1 сл. Восстание кампанского гарнизона в Регии.
XX, 4, 5. Союз между повстанцами Регия и мамертинцами.
Клиентела
I, 65, 2. Клиентела латинян Аскания у этрусков.
I, 83, 3. Клиенты (пелаты) царя Нумитора.
II, 9, 2. Наличие клиентов (пелатов) в Риме.
II, 9, 3. Учреждение Ромулом патроната и сопоставление клиентов с аттическими фетами и фессалийскими пенестами.
II, 10, 1. Обязанности патрона по отношению к клиенту (пелату).
II 10, 2 сл. Обязанности клиентов по отношению к патронам,
II, 46, 3. Сабинские аристократы остаются в Риме со своими клиентами.
II, 55. Римляне берут в плен большое количество вейентов после победы при Фиденах.
IV, 22, 4. Клиенты не могли обладать древним (патрицианским) гражданством,
V, 40, 3. Переселение Атта Кауза с клиентами в Рим.
VI, 47, 1. Использование патрициями клиентов-пелатов с военными целями против плебса.
VI, 62, 1. Сиракузские землевладельцы (геоморы) изгнаны своими клиентами (пелатами).
VI, 62, 3. О клиентах, сопровождающих патрициев на войну (из речи Аппия Клавдия).
VI, 64, 3. Возражения Аппия Клавдия против отмены долговых обязательств восставшего плебса.
VI, 63, 3. Рекомендации освобождения от долговых обязательств послушных клиентов и плебеев (из речи Аппия Клавдия).
VII, 3, 1. Военная клиентела у этрусков (умбры и даунии).
VII, 5. Передел земли и отмена долговых обязат